Нищие духом

Пауки-крестовики

Я себя советским чувствую заводом, вырабатывающим счастье, — написал в одном из своих стихотворений В. Маяковский. В этих словах выражена мысль о высоком назначении человека служить народу.

Ныне это гордое призвание стало уделом многих. Миллионы советских людей испытывают ни с чем не сравнимую радость коллективного созидания и чувствуют себя «заводом, вырабатывающим счастье» для всех. И в этом они находят высший смысл жизни, неиссякаемый источник счастья для себя…

«Для себя? Хе-хе… Так, так, мил-человек, именно для себя. В этом он и заключается, смысл-то жития нашего. А все остальное — от лукавого. Зачем тебе заботиться о других, твое ли это дело? Всяк про себя, один бог за всех. Не забывай, что ты всего лишь червь земной, и укроти гордыню свою бесовскую…»

Что это? Чей это слащаво-вкрадчивый шепоток доносится к нам, откуда? Одни, слишком занятые своим делом, вовсе не слышат его, другие только пожимают плечами да отмахиваются от него как от жужжания надоедливой мухи; третьи… Вот им-то, этим третьим, и адресуется въедливый шепоток из-за угла. Услышав его, они останавливаются в нерешительности, словно завороженные, топчутся некоторое время на месте, а затем, преодолев искушение, или продолжают путь, или, вконец зачарованные шептунами, сворачивают в темный угол.

Обычно эти темные, никогда не проветриваемые уголки затянуты паутиной.

Есть такие безобидные на вид, но на самом деле очень коварные и прожорливые хищники — пауки-крестовики. У них по четыре пары глаз и множество ного-рук с острыми и ядовитыми когтями. Опутав жертву тенетами, они набрасываются на нее и пожирают.

Таким же, примерно, образом действуют и двуногие крестовики-шептуны, с той лишь разницей, что не пожирают, а одурманивают свою жертву, затемняют ее сознание.

Недавно мне рассказали про Лиду, молодую работницу.

— Такая была девчушка-хохотушка, что и другим побыть около нее — в радость. Всем интересовалась, до всего своим умом дойти хотела, везде успевала: и на работе, и в школе вечерней, и на танцах. Ребята подумывать стали: не избрать ли ее комсоргом — уж больно молодежь льнет к ней. И никто не заметил, когда и как подменили Лиду. Куда только девалось все! Лицо посерело, губы обесцветились и поджались в ниточку, взор потупился; улыбки, как у царевны Несмеяны, ни за какие деньги не купишь. Работать работает, но радости прежней уж и в помине нет. Учиться бросила, от коллектива отвернулась. Вы, говорит, как хотите, а мне как бог велел.

— Что же все-таки, произошло с ней?

— Поговаривают, будто Иван Трифонович прибрал ее к своим рукам. В «христовы невесты», значит…

Иван Трифонович Попов — молодящийся старичок, невысокого роста, с черненькими подстриженными усиками и полным ртом золотых зубов. Голосок у него скрипучий, вкрадчивый, усики то и дело топорщатся: Иван Трифонович не скупится на улыбку. «В миру» он подчеркнуто общителен, а в обращении с дамами и галантности не лишен.

В наших краях Иван Трифонович появился недавно, имея предназначение сменить «старшего брата» Павла Ивановича Яворского на посту баптистского проповедника. Самого Павла Ивановича бес попутал: собрав с «братьев» и «сестер» несколько тысяч рублей на нужды общины, он (не бес, а Павел Иванович) отбыл с оным капиталом в места, достаточно отдаленные для того, чтобы не слышать ропота неблагодарной паствы.

Иван же Трифонович прибыл, наоборот, из «мест не столь отдаленных» и, разыграв роль «пострадавшего за веру», быстро снискал популярность среди баптистских кумушек-бездельниц, скучающих в своих аккуратненьких индивидуальных домиках, разбежавшихся во все стороны по косогору на северной окраине города.

Сколотив вокруг себя актив из десятка старушек и досужих кумушек, больших любительниц «божественного писания», и используя их связи по родству-знакомству да по соседству, Иван Трифонович запускает щупальцы в рабочие семьи.

Вот послушайте, что рассказывает молодой рабочий автотранспортной конторы Александр Д. Случай в своем роде типичный для характеристики методов диверсионно-психологической работы пауков-крестовиков.

— Нас у матери было трое, жили на одну пенсию за отца, погибшего на фронте в Отечественную войну. Трудновато приходилось. В шестнадцать лет, не закончив школы, я пошел на завод. А мать прибрали к рукам баптисты. Им не составляло особого труда обмануть пожилую, малограмотную женщину. Посочувствовали, утешили («бог милостив!»), даже помочь обещали. Стала мать ходить на моленья. И Иван Трифонович уже насчет сынка закидывает удочку: «Что же ты, сестра, дитя свое оставляешь в пагубном неверии? Кто тебе будет евангелие читать? Приводи сына».

Мать уговаривает меня идти на моленье, доказывает, какие хорошие люди в секте баптистов: водку не пьют, табак не курят, бранным словом уст не оскверняют, живут тихо и мирно. По крайней мере так они говорили о себе — и откуда нам было знать, что скрывается за этой рекламой.

Не мог я ослушаться матери. Раз и два побывал на моленье, а потом чувствую, будто глухая каменная стена отгородила меня от жизни, да и сама жизнь потеряла для меня смысл: она ведь, по учению баптистов, не настоящая, временная, одна только видимость. А настоящая жизнь начнется лишь после… смерти, в загробном царстве. К этому я и должен готовиться.

К счастью, вскоре меня призвали на службу в Советскую Армию. Там у меня открылись глаза, понял я, кто такие мои «братья во Христе» и чего они хотят; понял, что честному советскому человеку с ними не по пути. Но они-то вовсе не намерены были оставить меня в покое. Один из агентов «христова братства» разыскал меня в армии и начал укорять:

— Какой же ты верующий брат, если оружие взял в руки? Брось его!

— А кто же, — спрашиваю, — Родину будет защищать, если все мы бросим оружие?

— А зачем ее защищать? Наша родина — на том свете.

Вот куда они гнут!

Вернулся я домой комсомольцем. И не один, а вдвоем с женой, тоже комсомолкой. Не успели оглядеться, а баптисты как воронье закружились над нашими головами. Дали мы им от ворот поворот, да не тут-то было! Иван Трифонович со своими «сестрицами» натравил мать на невестку — и такая свара началась в доме, что пришлось нам уйти.

Вот какие они «хорошие люди», эти проповедники христовы!..

Что и говорить, не по душе современной молодежи моральные устои евангельского «братства». Другое дело — Николай Григорьевич Кривошеев, старый друг и приятель Ивана Трифоновича, его правая рука и надежная опора в делах сектантской общины.

Другим это знать не нужно, а Ивану Трифоновичу хорошо известно, что у Николая Григорьевича, по меньшей мере, три лица, которые он показывает в зависимости от обстоятельств. Вот что значит смиренномудрие!

Первое, открытое для всех, — это лицо скромного, незаметного труженика, прессовщика утильсырья. Смиреннейший, честнейший работник! Мухи не обидит, уст не осквернит, на чужое не позарится… Второе, открытое для немногих, — лицо проповедника, взыскующего града святого. В секте его выдают за «старшего брата», во всем подающего пример христианского благонравия. «Чист душой, яко ангел, и мудр, аки пророк». Евангелие от корки до корки наизусть знает. Все это, по мнению «христовых братьев», дает ему право поучать и наставлять других… Третье лицо мужа сего скрыто от всех. А между тем оно-то как раз и есть истинное, настоящее его лицо! Что же касается двух первых, то они всего лишь маски.

Но не может человек все время ходить в маске — сам не снимет, так сорвут при случае. Так оно и случилось. Стали окружающие замечать нечто странное за Николаем Григорьевичем: на работу он приходит тощий, с подтянутым животом, а с работы уходит таким располневшим и грузным, будто только и знал, что обедал весь день да пиво пил. Что за притча? Для выяснения тайны пришлось прибегнуть к оракулам из милиции.

При обыске на квартире у «праведника» был изъят целый ворох вещей, в числе их двадцать три пары брюк, пятнадцать простыней, до двадцати гимнастерок, несколько матрацев, халатов, поясных ремней и прочего «барахлишка», искусно заготовленного под видом утильсырья и не успевшего перекочевать на базар. Застигнутый врасплох и пойманный с поличным, братец Николай ругался и сквернословил, поминая отнюдь не добрым словом и душу, и мать, и самого господа бога, не стесняясь сына — ученика пятого класса, в присутствии которого происходил обыск. Потом, на допросе, несколько поуспокоившись, Николай Григорьевич косил глаза и каялся во грехе:

— Такой завидущий глаз у меня…

Тут уж лицемерная святость проповедника уступила место откровенному плутовству мелкого воришки. Впрочем, это, пожалуй, одно и то же, в чем мы убеждаемся на целом ряде других примеров.

Руководитель секты так называемых христианских евангелистов-пятидесятников Евгений Могильников, свивший густую паутину в своем гнезде на Литейной, выдает себя чуть ли не за самого Иисуса Христа. И когда кликушествующие молельщицы говорят, подобострастно указывая на него пальцем: «В самом Иерусалиме был!..» — он не опровергает этой лжи. Зачем? В секте, как в частной лавочке, не обманешь — не продашь.

Полуграмотный, но не лишенный актерских способностей человек, Евгений замогильным голосом вещает на моленьях о мире «видимом» и «невидимом», объявляя первый насквозь греховным и недостойным внимания, а второй — «истинно-блаженным», но доступным лишь немногим «избранным». А эти избранные — те, кто по недомыслию увяз в липкой евангелической паутине.

Этих заблудших и доверчивых молельщиков нетрудно дурачить «невидимым». Но сытым от него не будешь. И лично для себя вице-Иисус предпочитает «видимое» и насущное. «Служители бога питаются от жертвенников», — смиренно вещает он.

Премудрость сию иерусалимский пилигрим имел возможность усвоить из многолетнего опыта сподвижника своего по секте, велелепного старца Петра Ивановича Кувшинова. У него же он может узнать и самую великую тайну всех и всяких «святых писаний» и сектантских уставов. Смысл ее выражается кратким изречением: «Большой грех прощается скорее малого». Или, иначе говоря, чем больше нагрешишь, тем скорее удостоишься святости.

Следуя этому правилу, старец Кувшинов прошел долгий и тернистый путь греха: спекулировал, сидел в тюрьме, потом был в церковном совете и построил новый дом для себя, но не поладил с попами из-за дележа подаяний и нашел успокоение у пятидесятников.

Случайно ли то, что у сектантского кормила оказываются так или иначе люди с нечистой совестью? Нет, не случайно. Людям с чистой совестью, здоровым духом, жизнедеятельным и общественно-активным в сектах делать нечего. Их не прельстит затхлая атмосфера паучьих углов.

Но…

Но не все еще у нас достаточно сознательны, чтобы противостоять тлетворному влиянию крестоносцев.

Нельзя недооценивать того, что церковь имеет за собой многовековую школу «искусства обольщения», улавливания человечьих душ в тенета религиозной мистики. Всячески изворачиваясь и приспосабливаясь к новым условиям, воинствующие мракобесы стараются привлечь в церковь или в секты побольше молодежи. И занимаются там не одним «стоянием с опусканием пояса ниже пупа», но и отъявленно реакционнейшей пропагандой. Человек, попадающий под влияние сектантов или церкви, отходит от общественных дел и интересов, выбывает из строя активных строителей коммунизма, замыкается в себя и явно глупеет. А это и на руку мракобесам, в этом видят они смысл своей темной, подрывной работы.

Вот почему нужно настойчиво и терпеливо разоблачать религиозных пауков-крестовиков, показывать верующим, как ядовиты они и зловредны.