О Льве Толстом отрывочные мысли

I

Он учил нас долгие годы, как следует жить: скромный и простой, отрекающийся от удобств, хотя аристократическое происхождение и имущественное положение, казалось бы, предназначали ему роскошь и отличия; с любовью предающийся физическому труду и сохраняющий здоровье до поздних лет, без следов обычной в его возрасте старческой немощности, притом неутомимый деятель на ниве мысли, поражающий доныне неиссякаемым творчеством, трезвостью взгляда, зоркостью наблюдения, светом своеобразного гения; глубоко любящий ближнего, искренно сострадающий больному человечеству сердцем, незнающим утомления, все растущим, все более и более чутким и сильным; понимающий зло, раскрывающий ложь, топчущий ее беспощадно и при всем этом ясный, неисправимый мечтатель и оптимист, верующий глубоко в конечную победу идеала в истории человечества; смелый и правдивый, позволяющий себе открывать уста там, где заурядные люди привыкали лгать или молчать, и принуждающий даже могучих противников уважать свое слово; богач, рассыпающий содержимое кладовой своего духа в течение десятков лет, вызывающий восторг и почтение не только среди широких масс, но и в тех, кто не мог разделять его взглядов, стоя во многих отношениях на противоположном идейном полюсе, и вслушиваясь в иные мощные веяния своего времени; гигант, привлекающий чарами своего нравственного облика; пророк в эпоху, которая не верует в пророков; уважаемый и любимый больше, чем в свое время Вольтер и Гюго, эти двое, которые до него обращали также речь к правительствам и народам, к королям и к толпе, ко всей Европе — Толстой, повторяем, долгие годы своим примером и книгами учил нас, как следует жить.

Ныне, имея почти 75 лет, стоя над гробом, пораженный болезнью, которая, казалось, неминуемо в таком возрасте должна погасить этот светоч, Толстой учит нас, как следует умирать. С глазами, устремленными спокойно и почти дружелюбно навстречу приближающейся уверенными шагами фигуре всеуничтожающей смерти; приготовляясь к необходимому, как бы давно ожидаемому и вожделенному путешествию, заявляя, что болезнь вдохнула в него уверенность в существование другого идеального мира, как бы унося его мысль куда то в сладком томлении, шутя над усилиями и опасениями окружающих его докторов; в первый момент чудесного восстановления сил, возвращаясь к обычному порядку своей жизни, отправляясь верхом, вопреки советам осторожности, ради повседневной прогулки, хватаясь за перо с целью окончить, по необходимости, приостановленный дорогой ему труд, спеша на пользу человечеству высказать остаток мыслей о «современном рабстве» — Толстой на глазах изумленной Европы доказывает, что все написанное им о странности и неосновательности «страха в виду смерти» в сочинениях нравственного характера, все изображенное художественно в «смерти Ивана Ильича», где заклеймено ничтожество конца тех, кто жил лишь телом, — все это не было рисовкой или фразой: все вошло в кровь и душу великого писателя. И что бы ни говорил теоретический разум и пример тысячи других людей против его теоретических выводов — он совершил необычное: собственною жизнью до последнего дыхания подтверждает правоту своих идей. И пусть эта правда будет лишь индивидуальна, она, тем не менее, велика!