О Льве Толстом отрывочные мысли

IV

Пушкин в известном стихотворении сравнил Байрона с океаном:

Толстого можно бы сравнить с лесом. Громадный, девственный лес! В нем растут могучие деревья, вековыми корнями глубоко взрывающие грудь матери-земли. Здесь царствует торжественная тишина. Но вдруг прерывает ее мощное королевское рычание льва. Среди роскошной и густой листвы стремительно проносится свежий здоровый порыв ветра. Встречаются чащи, сквозь которые пробираться можно лишь медленно, с огромным трудом, исцарапавши руки и лицо о колючие тернии. Иногда упрешься в чащу, которая стоит стеной и не пускает вперед. Напрасно нас привели сюда: лесная глубь влечет неудержимо, но не туда дорога человеку. Быть может, там лежит сокрытый клад, растет чудодейственный папоротник: мысль предчувствует их, но человек не доберется туда. Только руки и ноги в напрасных попытках изранятся и истекут кровью. А там... смотрите, трясина: в ней и погибнуть не мудрено. Да! легко заблудиться в этом лесу. К счастью, на повороте раздвигаются деревья, на вид сплоченные; в ином месте идешь свободно и на мягкой моховой постели находишь блаженный отдых. А там, смотри, сквозь просветы зеленой листвы взор замечает величественный купол неба с золотыми глазами звезд. Они ярко светят в вышине, укрепляют надежду и указывают дорогу путнику.

Описать этот лес со всеми фантастическими подробностями нет сил. Найти основное направление, по которому стремится вести нас уклоняющаяся иногда в непроходимую чащу мысль Толстого — даже и это трудно. Не забудем об одном знаменательном противоречии богатой натуры Толстого: удивительная, иногда раздражающая, бешенная односторонность его аргументации соединяется в нем с поразительною разносторонностью мысли. Прямолинейный моралист стремится убить данную ему природою способность шириться во все стороны. Это насилие над самим собою все же ему не удается. Могучий дух мечется, ширится, путается — и заметает след той линии, которую ум начертал себе своим логическим упорством. Пожалуй, отчасти неудача эта объясняется сложностью огромных социальных и этических вопросов, которые захотелось распутать Толстому. Но каковы бы ни были его комментарии и разгадки, факт, что его упругая и плодовитая мысль побуждает к работе чужие умы, с целью ли углубить его систему, или же ниспровергнуть ее, найти новые доказательства pro или contra. Потому писать о Толстом — это значит разбирать высшие загадки духа, жизни, смерти, глубоко задумываться над вопросами этики, эстетики, политики, социологии... Вот почему так трудно дать синтез души Толстого. Но если когда-нибудь найдется художник-критик, который сумеет отбросить идейный балласт и представить нам полную и живую индивидуальность Толстого, тогда, быть может, люди услышат чудную арабскую сказку о том величественном заколдованном лесе, с которым мы сравнили великого писателя русской земли.