О недугах сильных мира сего (Властелины мира глазами невролога)

Однако самая важная информация этого источника -- это приведенный в нем факт, что до Веспасиана еще в Иудее дошли слухи о поведении Домициана, "что он перешагивает якобы границы своего возраста и того, что было позволено ему как сыну".

Итак, Веспасиан оставил часть войска Титу, чтобы тот сам закончил Иудейскую войну, и поспешил в Рим. И тут мы снова встречаемся с доказательством добросердечия Тита.

Согласно Тациту, "Тит перед своим уходом в долгой беседе просил отца, чтобы тот не позволил клеветникам без повода вводить себя в гнев, и чтобы к сыну показал себя непредвзятым и примирительным. Ни легии, ни флот, -сказал якобы Тит, -- не такие сильные защитники правителя, как хорошие дети. Дружеские отношения в зависимости от времени и удачи, а часто и от просьб да ошибок ослабевают, переносятся на других и обрываются; зато своя кровь для каждого неразлучна, а особенно для императоров, удачей которых пользуются и чужие, зато их несчастья постигают только ближайших родственников. Если отец не покажет хороший пример, и меж братьями не будет ладу, Веспасиан не столько смирился с Домицианом, сколько рад был братской любви Тита".

Может Сыть, определенную роль у Домициана сыграло и некоторое чувство неполноценности, хотя он никогда не признал бы этого. Скорее наоборот: он хотел не только сравняться с отцом и братом, но и превзойти их, что еще раз доканывает наше подозрение. Кроме того, его преследовала часто болезненная жажда власти. С самого начала он стремится осуществлять режим неограниченного самодержавия, не обращая внимания даже на формальные полномочия сената. Поэтому он, разумеется, быстро вступает в конфликт с сенаторской аристократией, с которой его отец и брат поддерживали хорошие отношения.

И тут уместно вспомнить остроумный вздох Веспасиана перед смертью ("Горе мне, я, кажется, становлюсь богом!)", который означает, что римских императоров объявляли богами только после их смерти. Обожествление же правящих еще монархов было обычаем исключительно восточным, ограниченным крайними территориями римских провинций. Домициан, однако, требовал, чтобы ему сразу присвоили титул Dominus et Deus -- Господин и Бог. Участие сената в делах он совершенно отвергал, считая, что сумеет править сам, без всяких советов и вмешательств. Сколько диктаторов и самодержцев впадало в тот же грех!

Домициан значительно усилил бюрократический аппарат -- разумеется, за счет преданных ему людей. Впрочем, число обычных государственных чиновников, отнюдь не возросло -- большую часть аппарата составляли теперь так называемые доносчики. Через них и осуществлялась вся связь Домициана с общественностью, точнее, с рядовыми гражданами, его подданными.

Его самодержавие опиралось не на метрополию, а, наоборот, на широкую внеиталийскую базу.

В частности, утверждают (хотя с уверенностью этого сказать нельзя), что Домициан издал специальный закон в пользу италийского земледелия, точнее виноградарства, который запрещал выращивать виноград всюду, кроме метрополии. К счастью, предки сегодняшних винодельцев во Франции, Испании, Греции, Алжире и на Балканах так никогда и не послушались императора, иначе сегодня мы не знали бы ни волшебного вкуса "божоле", ни знаменитых французских коньяков, ни греческого или испанского бренди...

Домициан заботился и о соответственном украшении Рима -- своими статуями и дворцами. Но надо отдать ему должное -- в его правление были вымощены камнем многие римские улицы.

Домициан считал себя замечательным философом (впрочем, какой диктатор или самодержец не считал себя великим мыслителем?). В этом качестве, впрочем, по Светонию, он проявлял себя так, что каждый день "на несколько часов уединялся и не делал ничего другого, как только ловил мух". Взгляды других философов Домициан опровергал их арестами и изгнанием из Рима. Вообще же, по источникам, с момента вступления в должность император не читал ничего, кроме самых необходимых государственных бумаг. Тем не менее считал себя непревзойденным знатоком литературы, хотя, как говорит Светоний, "он никогда не дал себе труда познакомиться с историей и поэзией или освоить хотя бы минимальную беглость слога". Это не мешало ему запрещать писать иначе, чем в соответствии с его представлениями. Утверждают, что Домициан даже написал трактат "Об уходе за волосами". Когда же его собственные волосы стали выпадать, и он сильно облысел, труд был им уничтожен. От него осталась в веках одна фраза: "Разве ты не видишь, как красив и велик я собой?".

Домициан выбрасывал из библиотек и сжигал книги, руководствуясь не их содержанием, а той информацией, которую он получал от своих доносчиков об их авторах. Сами авторы преследовались, причем такая же участь постигала зачастую и их друзей.

Терроризм самодержавия Домициана постоянно возрастал. По применению закона об "оскорблении Величества" он превзошел всех своих предшественников, не исключая Нерона.

Хотел он прославиться и в качестве полководца. И хотя битву с даками он в конце концов проиграл, это не помешало ему отпраздновать над ними триумф. Вместе с тем не соответствует действительности утверждение некоторых историков, что Домициан проиграл якобы все военные сражения. Во время его правления укрепилась, в частности, рейнская граница. В 83--85 годах были разбиты германские племена хатов, и территория между Рейном и Дунаем присоединена к империи. Около 90 года были созданы самостоятельные провинции (на верхнем и нижнем Рейне). На римских границах сооружались крепости и воздвигались защитные валы.

В боях с хатами Домициан участвовал лично, и по его приказу в глубоких болотистых лесах на границе вырубались широкие просеки, чтобы восставшим негде было скрываться. С побежденными император обращался хорошо.

И здесь источники снова подтверждают, что Домициан в большей степени опирался на провинции, чем на метрополию, следствием чего было растущее сопротивление римлян ему. Начиная с восьмидесятых годов, организуются многочисленные антидомициановские заговоры. В 88 году легат Верхней Германии Антоний Сатурний даже объявил себя императором, подняв мятеж в двух легиях в Могонтиаке (Мангейме) и объединившись с германскими племенами, включая побежденных хатов. Восставшие собирались пойти на Рим. Домициан послал на Рейн войска из Испании и лично возглавил подавление мятежа. И снова удача оказалась на его стороне: неожиданный ледоход на Рейне помешал Сатурнию объединиться с германцами. После трудной кровопролитной битвы он потерпел поражение и был убит.

Последовали кровавые репрессии как против истинных, так и против воображаемых союзников Сатурния. С этого момента и до самого конца правления Домициана не обрывается цепочка антидомициановских заговоров и террор императора. Организуются массовые процессы, жертвами которых становятся много невинных. Снова преследуются евреи и христиане. В преследовании иноверцев Домициан превзошел даже Нерона: при нем христиан заживо сбрасывали в кипящее масло.

Атмосферу этого террора и вытекающего из него всеобщего страха отражает в одной из своих сатир Ювенал. Он рассказывает о рыбаке, поймавшем необычайно крупную и красивую камбалу. Продать ее он не отваживался, потому что боялся доносчиков: а вдруг да обвинят его, что рыба из императорских прудов! И решил рыбак пойти к императору во дворец и подарить камбалу Домициану. Тот принял дар и велел созвать сенаторов. Перепуганные, пришли они во дворец: а ну как открыли новый "заговор", и всем им грозит смерть! Однако император обращается к ним за советом: что делать с такой огромной рыбой? Наконец принято решение, что императорские гончары сделают для камбалы специальную посуду, в которой ее можно было бы сварить... Счастливые сенаторы возвращаются домой...

В последние два года жизни Домициана террор приобретает огромные размеры, как, впрочем, и страх императора. По его приказу во всех комнатах, где они жил, вставляют зеркальные стены и потолки, чтобы ничто не ушло от взора императора.

Однако и это оказывается наивным и бессмысленным. Террор -- плохое оружие, палка о двух концах. Обращенный против врагов Домициана, он становится причиной гибели его самого.

В конце концов он становится жертвой заговора, созревшего в его ближайшем окружении -- в нем участвовала даже жена Домициана, императрица Домиция Лонгина.

В сентябре 96 года Домициан был убит в своей спальне.

Возникает вопрос:

БЫЛ ДОМИЦИАН ФИЗИЧЕСКИ И ПСИХИЧЕСКИ ЗДОРОВЫМ ЧЕЛОВЕКОМ? Светоний изображает его так: "Телосложения был высокого... В более поздние годы его уродовали худые ноги и толстый живот, впрочем, ноги стали слабеть у него после долгой болезни".

После какой болезни?

Вне сомнения, речь шла об атрофии, то есть уменьшении мышц на нижних конечностях.

Светоний пишет далее: "Не перенося физического напряжения, Домициан никогда почти не ходил по городу пешком; в походах и боях изредка ездил верхом, обычно же его носили на носилках. Упражнениями в латах не занимался вообще".

Таким образом, поражение нижних конечностей мешало Домициану свободно передвигаться. Давайте исключим паралич, о котором историки, несомненно, оставили бы нам свои свидетельства, и рассмотрим поближе атрофию.

Причиной атрофии мышц бывает, как правило, повреждение самой мышцы, поражение периферического нерва или передних рогов спинного мозга, откуда выходят периферические нервы. Поражение мышц, так называемую миопатию, или мышечную дистрофию, мы может со всей вероятностью исключить. Мышечная дистрофия (существует несколько ее разновидностей) является, в основном, наследственным заболеванием, развивающимся в детстве или ранней юности и быстро прогрессирующим. Есть, однако, и вторичные миопатии (очень редкие), которые возникают во взрослом возрасте, в частности, при нарушении внутренней секреции. В пользу подобного заболевания может свидетельствовать необычайное потолстение Домициана.

Поражение периферических нервов тоже представляется маловероятным. Любое воспаление нервов -- явление внезапное и часто временное; дегенеративные заболевания нервов поражают почти всегда не только нижние, но и верхние конечности, и начинаются относительно рано.

Остается, таким образом, поражение передних рогов спинного мозга, которое представляется наиболее вероятным. Спинальная мышечная атрофия, относящаяся к большой группе спинальных амиотоний -- амиотрофий, не является редким заболеванием. Часто она локализируется только на верхних или только на нижних конечностях. Причем поражает, как правило, взрослых в возрасте от 40 до 50 лет. В период, когда Домициан был убит, ему было 45 лет. В детстве эта болезнь протекает совершенно иначе, причем приносит только нарушение мышечного напряжения.

Таким образом, если предположить, что Домициан, на котором заканчивается династия Флавиев, страдал спинальной мышечной атрофией, это заболевание нервной системы (хотя и всего лишь периферической) могло быть частично связано с его подозрительностью и жестокостью. Тем более что эта жестокость все возрастала -- видимо, по мере того, как болезнь прогрессировала. Прогрессирующая ограниченность подвижности и потолстение, которые, по Светонию, уродовали внешность императора (которой он очень гордился), оказывали аффектирующее влияние на Домициана, раня его гордость и неизменно высокое самомнение.

Все это, разумеется, далеко не все объясняет в характере этой странной, жестокой и все еще несколько загадочной фигуры римской истории.

Пятнадцать лет правления Домициана мало кто поминал добром. Недобрым словом отозвался о нем и историк Тацит, который два года спустя после смерти Домициана в похвальной речи Юлию Агриколе написал:

"Мы читали, что хвала, которой Арулен Рустик чествовал Паэта Фрасею, а Геренний Сенецио Гельвидия, стала причиной смертного приговора для обоих, причем гнев пал не только на головы авторов, но и на их сочинения. Трехглавая судебная коллегия получила задание сжечь произведения высочайших духом на комиции и на форуме; без сомнения, те, кто приказал сделать это, полагали, что огнем можно заставить умолкнуть глас римского народа, подавить свободу сената и совесть человечества. Кроме того, они изгнали учителей философии, а с ними послали в изгнание и распространителей просвещения, чтобы человек нигде не мог встретить ничего честного. Воистину, мы подали большое доказательство своей терпеливости, и как старое время вкусило крайней свободы, так мы отведали крайнего рабства, когда слежка отняла у нас даже возможность обмена мыслями. Вместе с речью мы могли бы утратить и память, если бы в нашей власти было забывать также, как и молчать".

КАРЛ IV

"Пришел я в Чехию и не нашел ни отца и ни матери, и ни братьев, ни сестер, и никаких знакомых. И по-чешски говорить я разучился, и только позднее снова выучил я родной язык и стал говорить и понимать, как любой чех. Королевство я нашел в таком жалком состоянии, что не было в нем ни крепости, ни поместья незаложенного.

Большинство чешских панов занималось насилием из жадности и спеси, не зная ни страха, ни поклона перед королем.

Славный некогда Отакаров град лежал в руинах, и мне пришлось пребывать как мещанину". Карл ЧЕТВЕРТЫЙ. ЖИЗНЕОПИСАНИЕ.

Сей жалкий вид разрушенной резиденции последних Пржемысловичей и состояния чешских земель вообще открылся взору старшего сына короля Яна Люксембургского 30 октября 1333 года, когда после десятилетнего пребывания во Франции он вернулся в родную Прагу, чтобы в должности маркграфа моравского взять, в отсутствие отца, в свои руки правление Чехией и Моравией. Маркграфу было в ту пору семнадцать лет.

В Прагу прибыла и его первая супруга -- ровесница Карла Бланш Валуа, сестра французского короля Филиппа VI (брак между ними был заключен в семилетнем возрасте, что не было в то время при дворе никакой редкостью). А поскольку король Ян заложил в свое тремя Пражский Град вместе со всеми сокровищами короны -- еще до того, как его разрушил пожар, а собственного дома в городе у него не было, то молодой маркграф поселился в Старом Городе -- по всей видимости, в доме "У Штупарту", о котором известно, что он служил прибежищем и его отцу, когда тот возвращался с поля брани или с рыцарских турниров в Прагу (впрочем, обычно он здесь долго не задерживался, ограничиваясь взиманием денег за наем земель Чешской короны и новоприобретенных территорий). Однако новый правитель чешских земель намеревался осесть в Праге постоянно, чтобы лучше выполнять свои обязанности монарха. Для этого у него имелись все предпосылки: врожденные добрые качества, достаток смелости и юношеского энтузиазма, а также прекрасное для того времени образование и культурный уровень, приобретенные во Франции. Оттуда же он привез и свое новое имя: 16 мая 1316 года -- в День своего рождения -- его нарекли при крещении Вацлавом -- в честь великого князя, теперь он возвращался домой Карлом. Это новое имя он принял при конфирмации и именно под ним вошел позднее в историю.

Другое, символическое имя "Отец своей страны", которое впервые пало над его гробом, определило устоявшиеся представления о роли Карла IV в чешской истории. Согласно этим представлениям, это неизменно величественный государь в торжественной мантии с золотой короной на голове: то он подписывает учредительную грамоту университета -- самого старинного в Центральной Европе, чтобы жаждущим знаний обитателям милого его сердцу королевства Чешского "не пришлось ходить к чужим престолам"; то он возглавляет на высоком троне блестящее собрание имперских князей и курфюрстов; то, преклонив колена, стоит в тихой задумчивости в часовне Карлштейна - в том прекрасном замке, что он сам построил наряду с другими многочисленными великолепными сооружениями.

Следы, которые оставил Карл IV в одной только нашей столице, поистине нестираемы. Мы встречаемся с ними на каждом шагу, сами того не сознавая. Достаточно пройти по Карловой площади, относящейся к числу самых крупных площадей Европы; достаточно прогуляться по чудесному каменному мосту, перекинутому через Влтаву, в котором и сегодня чувствуется дух Франции, откуда Карл IV привез с собой знаменитого зодчего Матвея из Арраса; достаточно полюбоваться панорамой Градчан со стройной башней собора св. Вита...

Неотъемлемой частью готической Праги -- этой "поэмы из камня" -является университетское здание Каролинум, монастыри Карлов и Эмаузы, возвышающиеся своими башнями над окружающими их кварталами, и много других строений, обязанных своей сегодняшней красой Карлу IV. Его печать стоит и на учредительной грамоте Нового Пражского города. Карл собственноручно положил первый камень в фундамент его крепостных стен, а также освободил его жителей на некоторое время от всяких налогов -- в свою очередь каждый, кто покупал участок в Новом Пражском городе, обязан был до полутора лет построить на нем дом...

Впрочем, с именем Карла IV связан не только знаменитый мост, университет, Карлштейн, Новый Пражский город, собор св. Вита, Карловы Вары и прочее, и прочее. По приказу мудрого государя в Чехию из прославленной вином и виноградом французской области Бургундия была привезена и привилась здесь виноградная лоза. Карл IV поддерживал устройство прудов и заботился о расцвете городов, которые он даровал многими правами и привилегиями; когда интересы королевства и короны попадали под угрозу, не колебался выступить против произвола помещиков не только с позиций закона, но в случае необходимости и с позиций силы...

Если бы мы задались целью подменить собой учебник истории, что отнюдь не входит в наши задачи, в перечислении заслуг Карла не обошлось бы без упоминания Золотой буллы, без повышения пражского епископства в архиепископство или без расширения территорий Чешской короны за счет новых больших держав. Во всех этих и ДРУГИХ делах государственного, дипломатического и законодательного характера Карл IV проявил себя монархом, действующим во имя размаха и славы древнего королевства, унаследованного им от своих предков Пржемысловичей.

НИЧТО ЧЕЛОВЕЧЕСКОЕ ЕМУ НЕ БЫЛО ЧУЖДО. Давайте отложим в сторону почтение и посмотрим на личность Карла немного иначе. Вспомним, например, как, согласно романсу Неруды, уселся он с Бушеком из Велгартиц "к дубовому столу", за которым - почему бы не поверить поэту? -- выпили они вдвоем "много кубков и напелись во всю глотку". Или как в королевском одеянии прогуливался государь среди каменщиков, возводивших стены Нового Города, и вел с ними беседы -- с пониманием да со знанием дела. Да еще на чешском языке!

К чешскому -- своему родному языку -- Карл IV вообще питал слабость. Хотя все изданные им важные грамоты и его жизнеописание написаны по-латински, он настаивал на том, чтобы в обычном общении и делопроизводстве в учреждениях писали и говорили по-чешски. В Золотой Сулле, этом основополагающем законе "Священной Римской империи", действовавшем на протяжении всей ее истории, говорилось, что все чиновники в империи, и даже сыновья германских князей и курфюрстов должны учиться чешскому языку. И хотя все жены Карла были по происхождению иностранки, чешский язык преобладал и при дворе. Особенно красноречивым свидетельством национального сознания Карла является введение славянских литургий в построенном им Эмаузском монастыре. Известно, что монастырю "На Славянах" Карл IV подарил, в частности, уникальное евангелие, авторство которого приписывается опату сазавского монастыря Прокопу, которое позднее попало в Реймс, где стало традиционным реквизитом при коронационных обрядах французских королей.

Впрочем, это уже о другой слабости Карла, или скорее, о его страсти. Известно, что он собирал реликвии, то есть мощи святых, которые хранил в драгоценных шкатулках -- произведениях искусства работы лучших золотых дел мастеров того времени. Менее известно, что Карл обладал многочисленным собранием редких рукописей и вручную написанных книг религиозного и светского характера (ими он снабдил позднее новую университетскую библиотеку), а также, что свою страсть коллекционера он распространил и на античные монеты, камеи и природные минералы. О размерах всех его коллекций, содержавших, согласно инвентаризации 1379 года, более 3 900 единиц, "свидетельствует сообщение, которое приводит итог грабежа Сигизмунда: когда в 1422 году он увозил из страны коллекции своего отца и брата, ему понадобилось 500 повозок. "Однако ему недолго довелось радоваться добыче, -узнаем мы из книги издательства "Свобода", посвященной коллекционированию, -- так как уже у Немецкого Брода (ныне Гавличкув Брод) повозки захватили гуситы".

Карл IV был также человеком, наверняка унаследовавшим несколько капель беспокойной крови своего отца -- рыцаря и искателя приключений. Что же касается его матери -- Элишки Пржемысловны, то, по дошедшим до нас историческим документам, она тоже отнюдь не была флегматичной. Таким образом, государственная, дипломатическая и человеческая мудрость чешского короля и римского императора Карла IV должна была постепенно созреть, как зреет она с возрастом у каждого человека. В молодости он отнюдь не был монахом, о чем свидетельствуют не только современники (в достоверности их высказываний иногда можно сомневаться, потому что, как известно, немцы недолюбливали Карла IV, говоря, что он был отцом чехам, зато отчимом немцам), но и, в частности, сон, о котором упоминает в своем жизнеописании сам монарх. Вот что привиделось ему 15 августа 1332 г. в селении Торенцо неподалеку от Пармы в Италии:

"Когда мы вместе с нашим отцом ехали из Лукки в Парму, остановились мы в селении, имя которому Тарент. Было это в воскресенье, в день Вознесения богоматери. И в ночь ту, когда мы спали, привиделось нам, будто ангел божий стоит от нас с левой стороны, где мы лежим, и в бок нас подтолкнувши, говорит: Встань и иди с нами. А мы ему в духе отвечаем: Господин, мы не знаем, как пойти с вами. И поднял он нас за волосы и вознес нас высоко над великим войском, что стояло у крепости, готовое к бою. И держал нас ангел в воздухе над этим войском и обратился к нам: Взгляни и смотри! И смотрим, другой ангел сошел с неба, размахивая огненным мечом в руке, и ваял одного посреди войска и отсек ему мечом мужской сосуд. И умер тот, смертельно раненный, сидя на коне. Тогда ангел, державший нас за волосы, изрек: Знаете ли вы того, что ранен ангелом до смерти? И ответили мы: Не знаем, господин, и места тоже не знаем. И говорит он: Да будет тебе известно, что это есть дельфин вьеннский, который за грех прелюбодеяния так Богом наказан. Поэтому блюдите себя и отцу своему передайте, дабы избегал он таких грехов, иначе худшие вещи постигнут вас".

Сей "дельфин вьеннский" был дофин из Вьенн, кузен Карла. Описывая свой сон, Карл сообщает далее, что этот кузен был действительно в то же самое время ранен и вскоре умер. Можно было бы сказать -- обыкновенный сон и вера в сны. Но причем здесь "мужской сосуд", "грех прелюбодеяния" и серьезное предупреждение Карла и его отца? По меньшей мере, это свидетельствует о не слишком-то спокойной совести.

Фактом остается то, что Карлу 1332 года (да и более позднего периода, когда его -- молодого еще императора римского -- римский папа Климент VII порицает за слишком "вольную, недостойную и неподходящую для императора" одежду) далеко до рассудительного короля пятидесятых -- семидесятых годов -короля периода его наивысших политических и дипломатических успехов и мудрого правителя Чехии и всей "Священной Римской империи". Он далеко не так еще религиозен -- порой до ханжества: позднее его фанатическое отношение к религиозным обязанностям удивляло даже его современников и приписывалось его религиозной психопатии, унаследованной от деда Вацлава II. Впрочем, видимо, это не единственное и не достаточное объяснение.

Религиозность Карла могла объясняться частично его положением императора "Священной Римской империи", наделенного им "божьей милостью", ощущением себя "рукой Бога на земле" и защитником церкви. А церковь в то время, когда феодализм достиг в наших землях наивысшего расцвета, присваивала себе право не только вмешиваться в европейскую политику, но и без ограничений контролировать мышление и взгляды всех членов общества, не исключая коронованных особ. Так и Карл IV, как бы ни превосходил он своих современников по своей государственной мудрости, величию духа, образованию и культурному уровню, все же оставался сыном своего времени, в котором религия играла доминирующую роль во всей духовной сфере.

С одной стороны, Карл IV всячески поддерживал церковь, увеличивал ее владения, основывал монастыри и костелы, доверял представителям церкви высокие государственные посты ( в Чехии иерархи принадлежали к крупнейшим вельможам - феодалам), включая пост чешского канцлера, которым был, в частности, литомышльский епископ Ян из Стршеды. Однако, с другой стороны, поражает его религиозная терпимость. (Так, например, проповедника Яна Милича из Кромнержижа -- предшественника Гуса и критика всеобщего нравственного упадка церкви и священнослужителей, продажи индульгенции -- не постигло никакое наказание, хотя он и назвал своего короля антихристом).

Эти кажущиеся противоречия, дополняющие образ Карла IV, тем не менее только подтверждают то, что уже было сказано, а именно: что даже он не мог, в сущности, перешагнуть рамки эпохи, которая его сформировала и которую он представлял на высшей ступени общественной лестницы. В то же время эти противоречивые стороны служат предзнаменованием кризиса феодального общества -- кризиса, который пока еще робко проявляется в проповедях Яна Милича, Конрада Вальдхаузера и других критиков злоупотреблений церкви, подобный подземному течению. Время, когда оно с полной силой выплеснется на поверхность, уже недалеко: его первый взрыв постигнет правление сыновей Карла Вацлава и, прежде всего, Сигизмунда.

СЫН ТОЖЕ НЕ БЕЖИТ ИЗ БОЯ. Карл IV вошел в историю как король мира и спокойствия. Он умел государственным и дипломатическим искусств и добиваться большего, чем оружием. И отнюдь не потому, чтобы боялся боя. Битв и схваток -- больших или меньших -- он пережил рядом со своим отцом более чем достаточно. В рядах французской рыцарской конницы Карл принял участие и в последней битве отца у Креси, хотя вел себя там и не так отважно, как его слепой отец. Однако то, что он умел противостоять врагам и с мечом в руке, Карл доказал задолго до этой битвы. Например, в Италии, с которой король Ян связывал фантастические планы, в конце концов рухнувшие. И, может быть, именно потому, что он на собственном опыте убедился, как преходящи завоевания, добытые мечом, его сын стал столь убежденным сторонником мира. Благодаря умелым переговорам и продуманной брачной политике, ему удалось присоединить к землям Чешской короны Бранденбург (к сожалению, его сын Сигизмунд продал его на сейме в Констанце нюрнбергскому бургграфу Фридриху Гогенцоллерну, предшественнику основателя династии прусских королей и германских императоров), Свидник, обширные территории в Саксонии, Пфальце и др. И все это без кровопролития, без страданий, которые несет с собой населению каждая война.

Тем не менее Карл IV умел принять и бой. Об этом мы можем прочесть в жизнеописании Карла, симпатичном своей скромностью. Вот что пишет он о битве за крепость Сан-Феличе, в которой он участвовал шестнадцатилетним юношей и где за отвагу был посвящен в рыцари:

"Тогда держали мы совет и вышли на поле и разбили там стан, а пришли туда в день святой Екатерины из города Пармы, и в день тот крепость должна была сдаться в руки неприятеля. И в полдень с двумя тысячами шлемов и шестью тысячами пеших начали мы бой с врагами, и их было столько же, или даже больше. И длилась битва с полудня до заката солнца. И с обеих сторон были побиты почти все кони, и были мы почти поражены, и наша лошадь, на которой мы сидели, тоже пала. И были мы оторваны от наших, и стоя, и оглядываясь вокруг себя, увидели, что мы почти побеждены и в отчаянном положении. Но глядь, в тот же час неприятель наш со своими знаменами начал убегать, и прежде всего мантийцы, а за ними и другие последовали. И так по милости божьей одержали мы победу над врагами своими и восемьсот шлемов, в бегство обратившихся, взяли в плен, а пять тысяч пеших побили. И с этой победой освобождена была крепость святого Феликса. И в этом бою посвятили нас, вместе с двумястами геройских мужей, в рыцарское достоинство".

Хотя это воспоминание и написано спустя много лет и с сознанием пройденного времени, все же в нем чувствуется гордость автора за то, что и в ранней молодости он показал себя хорошим бойцом и был достоин рыцарской репутации своего отца.

Свой боевой дух Карл доказал и в зрелом возрасте, когда его голову уже украшала королевская и императорская корона, а шею начала гнуть книзу болезнь, а может, последствия ранения позвоночника в юности. Вошло в легенду, например, как в июне 1356 года сорокалетний тогда чешский король сам отправился со своим войском в поход против крепости Жампах, чтобы наказать рыцаря-разбойника Яна из Смойна по кличке Панцирь, который грабил на дорогах проезжих купцов да мирных людей, и, несмотря на предупреждение короля, не бросал своего разбойничьего дела. Карл крепость взял, а Панциря присудил к смертной казни через повешение. Это решительное вмешательство снискало королю такую репутацию, что после него, как гласит хроника, установилось в Чехии и во всей империи такое спокойствие, как ни в одной другой стране.

Хроники, однако, донесли до нас и другие примеры -- как говорится, другую сторону медали, когда Карлу приходилось противостоять проискам и заговорам скрытых врагов. Когда в 1355 году Карл IV возвращался с коронации в Риме, он остановился в Пизе, чтобы принять почести от здешних горожан (Пиза относилась к Ломбардии, которая признавала Карла своим верховным правителем). Карл не догадывался, что в городе тайно готовится бунт против него. Заговорщики подожгли ночью ратушу, в которой остановился император вместе с императрицей (Анной Свидницкой). К счастью, обоим удалось бежать из горящего здания. Утром с бунтовщиками расправился остаток коронационной свиты императора (свита составляла вначале 4 000 чешских конников, однако большинство ее к этому моменту уже было распущено). Вожди мятежников лишились головы, а император -- ста пятидесяти своих рыцарей.

О попытке отравить Карла ядом пойдет речь позднее.

ПЕЧАЛИ КАРЛА IV. "Мы, Карл IV, император римский, король чешский, германский, ломбардский, арелатский, герцог бранденбургский, маркграф моравский...".

Приблизительно так начинались грамоты монарха в последний период его жизни. Может быть, эта начальная клаузула звучала немного иначе, не в этом дело: мы просто хотели подчеркнуть, как велика была власть Карла, какой обширной империей он владел. Разумеется, правил он не один, а с помощью советников, поверенных и высоких государственных чиновников. Зато выбирал их счастливой рукой. Даже Франческо Петрарка, итальянский поэт и гуманист, большой поклонник Карла, с признанием высказывался, что император окружает себя людьми столь высокого духа, как если бы их родиной были античные Афины. В отсутствии короля или во время его болезни они управляли доверенными им землями практически сами.

Итак, в период болезни.

Ибо чешского короля и римского императора тоже мучили различные недуги и болезни, семейные заботы, внутренние раздоры. И он был Человеком из мяса и костей.

Первое большое разочарование Карл IV пережил в молодости, будучи маркграфом моравским, через несколько месяцев после своего возвращения из Франции в Прагу. Тогда он с энтузиазмом, свойственным каждой молодости, взялся за нелегкую задачу: вернуть назад то, что легкомысленно растратил его склонный к приключениям отец -- доверие к трону, отданное в заклад имущество короны, порядок в чиновных делах и в управлении всей страной. Его усилия приносили свои плоды и воспринимались благожелательно до того момента, пока он не затронул интересы некоторых чешских феодалов, пользовавшихся частым отсутствием короля и наживавшихся за счет народа. Они позаботились о том, чтобы до короля дошли слухи, будто Карл хочет захватить его трон. Ян поверил и лишил сына должности управителя страны. С чувством несправедливости Карл уехал к своему брату в Тироль. В Чехию он вернулся только в 1338 году, на собственные средства откупив у отца должность управителя чешских земель -король Ян в то время где-то в Литве обращал язычников в христианскую веру.

За свою жизнь Карл IV трижды овдовел. О причинах смерти его жен -Бланш Валуа (ум. 1348 г.), Анны Пфальцской (ум. 1353 г.) и Анны Свидницкой (ум. 1362 г.) -- мы не располагаем достаточными материалами, позволяющими хотя бы приблизительно установить диагноз их смерти. Она могла наступить в результате самых обычных болезней, которые при том низком уровне, на котором находилась тогда медицина, были практически неизлечимы. Зато своего супруга пережила Элишка Поморжанска -- судя по источникам, женщина исключительно крепкого здоровья и мужской силы. Овдовев, она прожила остаток жизни в своем поместье в Градце Кралове.

Чешским королем и римским императором Карл IV стал в тридцатилетнем возрасте. Будучи мудрым и благоразумным монархом, он оказал большое влияние не только на чешскую, но и на германскую и итальянскую историю. Поэтому до нас дошли сведения о его жизни как из отечественных, так и из зарубежных источников. В наше время, преимущественно в XIX и XX веках, ему уделялось много внимания в монографиях чешских историков (Йозеф Шуста, Йозеф Клик, Йиржи Спевачек и др.), а также зарубежных (Константин Хефлер, Эмил Верунски, Джеральд Велш и др.).

Многие из них сходятся на том, что в жизни чешского короля и римского императора в определенный момент наступает видимый перелом, и констатируют существенную разницу между поведением молодого принца и зрелого короля. Дело здесь не в обычном противопоставлении юности и старости, существующем в жизни каждого человека, меняющегося с возрастом. Речь идет о более глубокой перемене -- перемене характера и всей личности короля, один полюс которой представляет жизнерадостный, веселый нрав молодого принца, а другой полюс -уже упоминавшееся религиозное ханжество и какая-то мрачная важность стареющего императора.

Согласно одному из ведущих исследователей биографии Карла IV, Йозефу Шусте, этот перелом относится к 1350 году. Все свидетельствует о том, что перелом был связан с событием, которое взбудоражило в свое время не только Прагу, но и всю Европу: серьезной и внезапной болезнью императора. К сожалению, о характере этой болезни современные Карлу летописцы отзываются по-разному. Немного говорится об этом и в литературе. И все же давайте попытаемся сейчас зайти

С ВИЗИТОМ К ЛОЖУ БОЛЬНОГО ИМПЕРАТОРА И КОРОЛЯ и установить диагноз, который не был до сих пор с точностью определен. Вместо анамнеза и обследования в нашем распоряжении всего лишь скупые сведения хроник современников пациента. Для простоты ориентации выберем из них все, что касается нашей темы.

Карл IV внезапно заболел в октябре 1350 года. В то время ему было тридцать четыре года. Болезнь была серьезной. Королю пришлось отказаться от намеченных поездок и пробыть безвыездно в Праге почти полгода. В январе 1351 года он, правда, заезжает в крепость Бездез и в Циттау, однако от поездки в Южную Германию вынужден воздержаться. В 1351 году король с трудом собирается в Будейовице на дипломатическую встречу с австрийским герцогом Альбрехтом. Болезнь императора вызвала беспокойство при дворе папы римского в Авиньоне, а также в Германии, где в феврале 1351 года архиепископ Герлах из Майнца даже советуется с рейнским пфальцграфом Рудольфом о мерах на случай смерти Карла. Подобные меры обсуждали и швабские города -- причем гораздо раньше, еще в ноябре 1350 года. Карл IV сам сознавал серьезность своего заболевания: он пишет своему двоюродному деду, трирскому епископу Балдуину и поручает ему управление некоторыми делами империи.

В чем же состояло угрожавшее его жизни заболевание? Это был паралич всех четырех конечностей, как можно узнать из хроники Генриха Тауба из Сельбаха. Другой летописец, вошедший в историю под условным обозначением Последователь Матвея Нойенбургского, определяет болезнь как "особо тяжелое и постоянное бессилие", причем авторы обоих источников выражают удивление по поводу того, что позднее произошло наконец полное исцеление. Паралич прошел окончательно где-то в августе 1351 года, то есть болезнь длилась в общей сложности около десяти месяцев.

Речь шла, таким образом, о внезапно возникшем тетрапарезе, или тетраплегии, что означает паралич всех четырех конечностей, течение которого было поначалу устрашающе стремительным, однако спустя неполных полгода дело пошло на поправку. Исходя из бытовавших тогда представлений о характере болезни, ее этиологии, летописцы судят, что ее причиной было отравление. Последователь Матвея Нойенбургского обвиняет в покушении на жизнь короля чешскую знать, у которой Карл IV изымал поместья, отданные прежде в заклад короной. Маттео Вилани выражает недоумение, что никто не понес наказания, а потому приходит к выводу, что в дело была замешана королева (Анна Пфальцская): чтобы удержать любовь короля, она дала ему якобы выпить снадобье, после которого король тяжело заболел. Исследователь Верунски, с другой стороны, утверждает, что в южной Германии в отравлении подозревали брата короля Яна Генриха.

Такое этиологическое толкование -- совершенно в духе того времени, когда отравительство было одним из самых популярных средств, как избавиться от неудобного противника. Кроме того. Карл IV за девятнадцать лет до этого в Павии действительно был отравлен. Вернувшись в первый день пасхи домой с богослужения, король, по его собственным воспоминаниям, увидел, что "челядь разнемоглась, особенно те, кто до обеда ел... Я же, -- пишет Карл, не завтракавший в то утро, -- сидел за столом и есть не хотел, и все мы были напуганы. И вот, глядя вокруг, увидел я человека красивого да крепкого, который был мне незнаком. И прохаживался этот человек перед столом, прикидываясь немым. И возымев на него подозрение, велел я его взять под стражу. И он после долгих пыток признался на третий день, что сам в кухне подмешал мне в пищу яд по наущению Ацца, наместника миланского графа".

Однако современные историки скептически относятся к идее отравления как причине болезни Карла IV. От этой мысли приходится отказаться и нам. Причем не только потому, что в Чехии не было причины для заговора против столь популярного здесь монарха: а главным образом, потому, что сам характер болезни свидетельствует против отравления. Невозможно представить яд, известный в четырнадцатом веке, который вызвал бы тетраплегию, длящуюся десять месяцев и заканчивающуюся наконец полным выздоровлением больного.

Поэтому Шуста предполагает подагрический полиартрит, для которого характерно одновременное воспаление нескольких суставов.

Это предположение приемлемо в той степени, что Карл IV действительно страдал подагрой. В Большой французской хронике, написанной приблизительно около 1380 г., содержится известие об официальном визите Карла во Францию в 1378 году. Событие описывается глазами очевидца в репортажной форме и дается в довольно полном изложении. В качестве автора описания указывается Пьер д'Агреман, канцлер французского короля Карла V. Отсюда мы узнаем, что император Карл IV, в то время шестидесяти двух лет (и всего за несколько месяцев до своей смерти), время от времени не мог от боли ходить, и его приходилось носить на специальных носилках. В парижском Лувре его носили в кресле. Однако когда боли утихали, император мог свободно передвигаться. О том, что причиной этих трудностей была подагра, свидетельствует ее прерывистый характер -- интермитенция. Палацкий также упоминает о том, что Карла IV "мучила подагра". Однако окончательным доказательством служит свидетельство антрополога Йндржиха Матейки, в 1928 году исследовавшего останки короля при вскрытии его гробницы. Антрополог обнаружил несомненные следы подагры на позвоночнике и длинных костях.

ПОПЫТКА ДИАГНОЗА. Доказывает ли это, однако, что заболевание 1350 года было подагрическим полиартритом? Единственное, что свидетельствует в пользу этого предположения, это тот факт, что с тех пор у императора начинается характерное сгибание шеи, описанное современниками и запечатленное художником в часовне св. Екатерины в замке Карлштейн. Маттео Вилани, видевший Карла IV через пять лет после болезни, утверждает, что король при ходьбе сгибается вперед. Не исключено, впрочем, что такая осанка выработалась у короля постепенно.

В то же время подагра -- будь это одноразовый приступ или хроническая болезнь -- никогда не проявляется полной тетраплегией. параличом всех четырех конечностей. Изо всех форм подагры, описанных профессором Франтишеком Ленохом, ни одна не проявляется полным параличом. Кроме того, ни одна болезнь костей или суставов не заканчивается полным параличом, который целиком прошел бы впоследствии.

Внезапное возникновение и постепенное полное исцеление паралича свидетельствуют, напротив, в пользу явственного неврогенного нарушения. Паралич конечностей может быть вызван либо повреждением периферических двигательных нейронов (исходящих из спинного мозга), либо повреждением головного мозга, ствола мозга или верхних участков спинного мозга. При этом в первом случае возникает вялый паралич, ослабляющий мышцы, а во втором -спастический паралич, вызывающий затвердевание мышц. Однако спастический паралич всех четырех конечностей в результате поражения мозга связан со столь тяжелым заболеванием центральной нервной системы, что немыслимо, чтобы без современного лечения он мог бесследно пройти, как это произошло в случае Карла IV. Единственным исключением мог бы быть рассеянный склероз мозга. Однако это возвратное заболевание. А Карл IV жил еще 28 лет без того, чтобы у него проявились характерные признаки этого заболевания Летописцы наверняка не преминули бы оставить нам об этом соответствующие свидетельства.

Точно так же и повреждение спинного мозга на различных его участках приводит к различным видам паралича. В области шейных позвонков оно может вести, в результате давления опухоли или межпозвоночного диска, к спастическим параличам верхних и нижних конечностей, а повреждение в области нижней части шейных позвонков -- к слабому параличу верхних и спастическому, параличу нижних конечностей. Этот случай, однако, мог бы быть вероятным только тогда, если бы не произошло впоследствии полного исцеления. При повреждении сосудов спинного мозга (при размягчении спинного мозга) также невозможно представить себе полного исчезновения всех признаков болезни.

Итак, если исключить дегенеративные поражения, которые влекут за собой постоянные и усугубляющиеся со временем заболевания, остается воспаление нервов и корешков спинномозговых нервов, которое и может стать причиной полного временного Паралича. Речь идет о воспалении, причиненном различными ядами, бактериальными и инфекционными, которое может иметь целый ряд причин. Причем, это паралич слабый, симметричный, часто полный, и почти всегда временный. Именно этому диагнозу полнее всего отвечают свидетельства летописцев о болезни Карла IV.

Хотя полирадикулярный неврит -- болезнь, не влекущая за собой летального исхода, она тем не менее может стать угрозой для жизни вследствие поражения мышц дыхательных путей. В любом случае, это болезнь, которая может длиться и месяцами. Именно это заболевание могло повлечь за собой паралич всех четырех конечностей, с начальным агрессивным течением и полным конечным выздоровлением, или почти полным, потому что нельзя исключить, что искривление шеи могло быть неполным параличом (резидуальным парезом) шейных мышц. И хотя у нас нет подтверждения, что в 1350 году Карл IV перенес именно polyradikuloneuritis ни одна другая болезнь не объясняет с такой полнотой все признаки, проявившиеся у Карла IV, и его полное исцеление.

ЧТО ПОКАЗАЛА ЭКСГУМАЦИЯ? В наше время, в 1978 году останки Карла IV были вновь эксгумированы и снова изучены комиссией, возглавляемой научным сотрудником Национального музея Эммануэлем Влчеком. Членом этой комиссии был и автор этих строк. Оказалось, что на левой стороне шейных позвонков виден явный след кровоизлияния, давившего снаружи на уровне третьего-пятого шейных позвонков. Это наружное кровоизлияние могло вызвать, путем сосудистых изменений или прямого давления, паралич -- и в то же время могло никак не повлиять на здоровье короля.

В этой связи возникли догадки о похождениях Карла, не слишком-то отмеченных официальной историей. Речь идет об участии в турнирах под чужим именем, которые Карл IV предпринимал якобы, уже будучи чешским королем и римским императором. Упоминавшееся здесь замечание папы римского по поводу одежды молодого Карла также приводится иногда как аргумент легкомыслия и авантюризма короля в юности. В те времена подобное ранение могло причинить падение с лошади или -- что еще вероятнее -- удар древком копья.

Однако малоправдоподобно, чтобы в четырнадцатом веке кому-либо удалось не только выжить после повреждения шейного спинного мозга, но даже выздороветь. Само по себе повреждение позвоночника могло не повлечь за собой последствий или вызвать временный паралич, однако при параличе, продолжительность которого превышала бы полгода и который прошел бы впоследствии сам по себе, немыслимо, чтобы он мог явиться последствием травмы спинного мозга, особенно в области шейных позвонков. Не исключено, однако, что травма позвоночника Карла IV могла стать причиной возникновения места наименьшего сопротивления, на котором возникло потом воспаление стволов спинного мозга. Эту возможность увеличивает тот факт, что в 1371 году Карл IV снова заболел тяжелым, длившимся четыре месяца заболеванием, о котором нам известно только то, что "врачи, как и 21 год назад, сомневались в его выздоровлении". Известно, что полирадикулоневрит, воспаление ствола периферического нерва, дает иногда рецидивы. Не была ли это новая атака?

Давление же на спинной мозг опухоли или межпозвоночного диска не могло бы так быстро прийти в норму, как произошло в случае первого заболевания, либо непременно проявилось бы снова в течение дальнейших 27 лет жизни короля. В четырнадцатом веке могли уже быть и инфекционные или токсические причины воспаления, и если о них нет упоминаний в исторических источниках, так это, вероятно, потому, что они были редкостью; и сегодня это не такая уже частая болезнь. А при уровне средневековой медицины мы можем узнать о ней только в тех редких случаях, когда она постигла коронованную особу.

Карл IV скончался в ноябре 1378 года от "прыгающей горячки" -- скорее всего, от бронхопневмонии. Как установлено в 1978 году, ее причиной был перелом шейки бедренной кости.

Как бы то ни было, насколько нам удалось установить, "дело Карла IV" -один из первых -- если вообще не первый -- случай веского подозрения полирадикулоневрита.

На этом можно поставить точку за нашим скромным вкладом в историю болезни величайшего чешского короля. И хотя мы приоткрыли вам "некоролевскую" сторону его жизни, надеемся, вы все же согласитесь, что это нисколько не умалило той роли, которую Карл IV столь исключительным образом сыграл в нашей истории.

ВАЦЛАВ IV

"Ребенком он стал королем; по-детски, к сожалению, правил и во взрослом возрасте: благодушно и справедливо, пока страсти необузданные не сбили его с истинного пути, и стал он королевствовать не как муж, а по своему капризу и своенравно, как каждый слабый человек, который выглядеть сильным хочет". Франтишек ПАЛАЦКИЙ. ИСТОРИЯ НАРОДА ЧЕШСКОГО В ЧЕХИИ И МОРАВИИ

Вацлав IV наглядно опровергает пословицу о яблоке, падающем недалеко от яблони. Он стал яблоком, которое закатилось от Карлова древа изрядно далеко. Впрочем, будем справедливы: быть сыном великого отца всегда нелегко. От такого сына обычно ждут, что он не только сравняется величием с отцом, но и превзойдет его.

Прежде всего, Вацлав не унаследовал от своего отца упорства, рассудительности и дипломатического таланта. Вместе с тем его образ, донесенный до нас историей и традициями, во многом искажен. Дело в том, что его обуславливают, а иногда и затмевают, драматические события той эпохи, полной противоречий и поворотов, которые характерны прежде всего для второй половины правления Вацлава IV, длившегося сорок один год. Возникает вопрос: а сумел бы любой другой правитель, не исключая знаменитого отца Вацлава, достойно справиться со своей миссией в такую эпоху?

На проблематичность справедливой характеристики этого чешского короля объективно указывает тот же Палацкий, который пишет:

"О моральном облике и всей личности Вацлава IV, к сожалению, никто из его современников не оставил достаточно верного и с натуры написанного образа; до нас дошли отрывочные суждения и рассказы, по большей части предвзятые и принадлежащие людям, которые, лично общаясь с королем, отзывались о нем на основании собственного опыта и собственного взгляда. Те же страсти, которые в ходе его 41-летнего правления стали причиной того великого раздвоения, в котором до сих пор находится западное христианство, породили и противоречащие друг другу заключения о характере и поведении короля Вацлава как среди современников, так и среди потомков. Это привело к тому, что если, с одной стороны, большинство писателей изображало его низким пьяницей и бессмысленным буяном, то, с другой стороны, нашлись голоса, отмечавшие в нем весьма разумно мыслящего мученика, поддавшегося на свою беду ненависти злых людей..."

ДВА РИМСКИХ ПАПЫ И ТРИ ГОЛОСА. Период правления Вацлава IV (1378--1479) был чем угодно, но только не идиллией. Когда восемнадцатилетним юношей он вступил на чешский трон, положение чешского государства во многом было прекрасным. Его территории, благодаря Карлу IV, почти удвоились; чешский король считался одновременно королем римским (императором он становился только после коронации в Риме); увеличился международный престиж чешского королевства благодаря "брачной" политике отца Вацлава: младший сын Карла Сигизмунд получил в приданое жены венгерскую корону, а дочь Анна вышла замуж за английского короля Ричарда II. После вступления на престол правой рукой молодого чешского короля Вацлава IV был коронный совет во главе с князем Пршемыславом Тешинским, в который входил многие опытные земские и имперские чиновники, в частности Ян из Стршеды.

С другой стороны, здесь с самого начала имелись и неблагоприятные обстоятельства. Прежде всего, двойное папство, которое отравляло уже и последние дни жизни отца Вацлава. Во главе католиков стояли в то время два папы римских -- один в Риме, второй -- в Авиньоне, а почти вся церковь была охвачена глубоким нравственным разложением. Ее кульминацией можно назвать понтификат антипапы Урбана VI (1378--1389), на счет которого (или, скорее, на счет болезни которого) приписываются десятки преступлений против человечности, коварные убийства епископов и кардиналов, еще чаще -обвинение их в ереси и присуждение к сожжению, не говоря уж о продаже индульгенций, пребенд и других способов накопления церковных богатств. Об Урбане VI известно, что он страдал манией величия, усугубленной к тому же манией преследования, что гнало его от убийства к убийству. Он был болен паранойей -- хроническим заболеванием, не так уж часто встречающимся среди душевнобольных. Сегодня оно даже поддается лечению. Однако паранойя, постигшая человека, обладающего большой властью, может обернуться для других настоящей катастрофой, как это и произошло в случае Урбана VI.

Сначала Вацлав IV встал на сторону папы римского, что привело к разрыву с Францией, стоящей, разумеется, на позициях папы авиньонского. Одна за другой следовали войны и столкновения внутри "священной римско-германской империи", в которые то и дело вовлекался Вацлав. Кроме того, папа римский, которого признавал Вацлав, отказывался подтвердить его претензии на римский престол. Поэтому Вацлав IV требовал (будучи в этом не одинок), чтобы проблема двойного папства была решена отставкой обоих пап и избранием нового, единственного папы. Против этого выступил пражский университет, точнее, его немецкое большинство, которое продолжало оставаться на стороне папы римского. Следствием этого стало издание в январе 1409 года Вацлавом IV так называемого Декрета кутногорского, по которому у иностранцев отнимались, а чешскому народу давались голоса. Тем самым Вацлав завершил дело своего великого отца (при основании университета его академическое общество делилось на национальности: баварцев, саксонцев, поляков и чехов, то есть два славянских народа против двух германских. Однако в результате постепенного онемечивания Силезии "польский" голос превратился по существу в третий германский голос, и чешский народ оказался таким образом в своем собственном университете в меньшинстве).

Хотя мотивом такого решения Вацлава не был ни ярко выраженный патриотизм, ни национальное самосознание, как это истолковывалось иногда романтической и возрожденческой литературой, издание Декрета кутногорского, несомненно, явилось самым значимым актом его правления. Кто бы ни разработал этот документ, главным остается то, что Вацлав его подписал. Многие места этого "Декрета" не раз находили свое подтверждение в нашей истории. Например:

"Поскольку народ немецкий не имеет никакого права для проживания в королевстве Чешском, а притом в различных делах пражского обучения... присвоил себе три голоса в решениях, в то время как народ чешский, королевства истинный наследник, имеет единственный голос... приказываем вам этим декретом строго и властно... чтобы народ чешский во всех советах, судах, экзаменах, выборах и в любых других делах и разбирательствах... к трем голосам всегда допущен был и отныне и навсегда пользовался привилегией этих голосов..."

Издание декрета способствовало очехиванию Праги тех лет, так как вместе с профессорами и студентами из Праги в Лейпциг и Краков переселились и многие немецкие купцы, ремесленники и чиновники, так или иначе пользовавшиеся прежде льготой "трех голосов".

В отличие от своего отца, который состоял в лучших отношениях с католической церковью, в частности, с ее высшим клиром, и фактически опирался на нее, Вацлав с самого начала своего правления вступал с высшим клиром в споры. Причем было бы упрощением утверждать, что мотивы этих споров носили чисто экономический характер. Их кульминацией стало острое столкновение короля с пражским архиепископом и крупным феодалом Яном из Йенштейна по вопросу кладрубского монастыря, на поместьях которого Вацлав IV хотел основать новый епископат в Плзене. Когда архиепископ нарушил эти планы, король так разгорячился, что Яну пришлось бежать от его гнева из Праги.

Неудивительно потому, что взгляды церковных кругов на короля были сплошь негативными; не следует забывать к тому же, что за время его правления на сцену выходят две крупнейшие фигуры будущей гуситской революции -- Ян Гус и Ян Жижка. Поэтому в глазах римской церкви Вацлав выступает чуть ли не полуеретиком.

СНАЧАЛА -- ОДНА ХВАЛА... Мы уже говорили, что Вацлав IV не унаследовал от своего великого отца целый ряд нужных качеств. Зато он обладал качеством, которого Карлу IV явно не хватало. Еще юношей король окружил себя советниками из низших дворянских слоев. Его выбор был удачен: это были, как правило, способные, верные и преданные своему королю люди. Вацлав IV доверял им высокие государственные должности (в конце жизни он приблизил ко двору и Яна Жижку из Троцнова), что, разумеется, вызывало недовольство знатного дворянства, во главе которого стоял знатный род Рожмберков. В заговорах против Вацлава не отставал и архиепископ. Дело заходило так далеко, что король дважды был взят в плен и содержался под стражей на Граде, а позднее в Вене. Не раз его пытались отравить. Высшей знати всегда симпатизировал и вступал с нею в союз брат Вацлава Сигизмунд, а с ним и большинство других родственников короля.

Итак, давайте вернемся к оценке Франтишека Палацкого: исторические источники из церковных кругов не простили Вацлаву архиепископа Яна из Йенштейна и генерального викария Яна из Помука, а косвенно -- и Яна Гуса с Яном Жижкой; немцы, в свою очередь, не забывали Декрет кутногорский, ущемлявший их права, а высшая знать упрекала его в предпочтении низшего дворянства и рыцарства. Противоречивость этих взглядов оказывала, к сожалению, влияние и на чешскую историческую науку.

Нас, однако, личность короля Вацлава IV интересует прежде всего с точки зрения врача -- болезнь Вацлава, точнее, постепенное ухудшение его здоровья и в первую очередь его нервно-психического состояния и его поведение как человека и как правителя, безусловно, тесно взаимосвязаны.

Начало правления Вацлава отмечено в истории одними хвалебными отзывами. В "Хронике" брабантского дипломата Эдмунда де Динтера, лично знавшего Вацлава IV ("Хроника" написана в 1445-- 1447 годах), можно прочесть, что чешский король был "монархом, не только умеющим приятно говорить, но и образованным". Наряду с чешским языком, Вацлав свободно владел немецким, а в его библиотеке религиозные книги соседствовали с произведениями немецких миннезингеров. В период правления Вацлава в Чехии происходит большой культурный переворот. Чешские писатели уже не пишут исключительно по латыни, растет число авторов, пишущих на сочном, красивом чешском языке. Ян Гус изобретает так называемое диакритическое письмо, заменяющее неудобную при чтении вязь (до сих пор существующую, в частности , в польском языке) диакритическими знаками, употребляемыми над буквами.

Хорошо проявляет себя молодой король поначалу и в управлении страной, отстаивая право и справедливость. Хроникер упоминает, что "если бы в дни его правления кто-то золото на голове нес или шел своей дорогой, никто бы его не обидел". Такое можно было сказать в ту пору о редкой из европейских стран. Легендой стали прогулки Вацлава переодетым в простое платье по Праге, во время которых он якобы следил, не обманывают ли народ мясники да пекари. (Истинная причина королевского "маскарада" могла быть, конечно, намного прозаичнее: он престо не хотел быть узнанным, когда утром возвращался с ночных похождений в свою резиденцию в Старом Городе).

Вместе с тем он действительно защищал горожан от произвола знати, а торговцев - евреев -- от преследований.

Вскоре, однако, все изменилось. "Позднее, -- пишет исследователь Ф. М. Вартош, -- Вацлав ограничивался простыми набегами и Доброй волей. Этого было мало там, где чем дальше, тем больше ощущалась потребность в государственном муже такого масштаба и такой рабочей энергии, каким был скончавшийся император". И снова о Вацлаве: "Утром он говорил "да", а вечером -- "нет". Это о периоде, последовавшем после первого заточения Вацлава так называемым дворянским сообществом, и его свержения с римского трона, на котором его сменил Сигизмунд. О периоде, когда двоюродный брат Вацлава Йошт всюду провозглашает, что в Чехии скоро будет новый король. Со временем безучастность и апатия Вацлава возрастают; о" равнодушно относится к тому, что в Польше, Германии и Италии о Чехии говорят как о стране еретиков; не протестует энергично против тюремного заключения Гуса в Констанце (хотя это и было в первую очередь заботой Сигизмунда, который, будучи императором римским, выставил Гусу охранную грамоту), не делает никакой подготовки к обороне на случай крестового похода против "еретической" Чехии. Словом, последние годы правления Вацлава IV отмечены отсутствием всякого интереса к делам, которые должны были интересовать его больше всего.

Выразительной чертой характера Вацлава была его исключительная вспыльчивость. Впервые она проявилась в столкновении с архиепископом Яном из Йенштейна и его сторонниками. Агрессивность Вацлава, по утверждениям современных ему летописцев, в аффектах злости не знала границ, особенно когда он узнавал, что все его усилия кончились неудачей. В качестве "доказательства" его жестокости приводится факт возможно, вымышленный), что когда кто-то (вероятно, из кругов высшего клира) написал на стене: "Вацлав, второй Нерон", король приписал якобы: "Если не был до сих пор, то буду".

ЧТО СТАЛО ПРИЧИНОЙ ПЕРЕМЕНЫ? Итак, что, помимо обычных монарших забот и неудач, стало причиной того, что характер короля столь явственно изменился в худшую сторону, что Вацлав перестал владеть собой, часто поддавался гневу и -- в конце концов -- апатии? Хотя и трудно считать объективными суждения о том, что многообещающий правитель превратился вдруг в жестокого монарха, "уничижителя доверия, советующегося с демонами" (безымянный священнослужитель, близкий к собору св. Вита), или характеристику Вацлава как "человека дикого" и "ужасного вида" (монах-августинец из Регенсбурга Ондржей), все же существует и немало бесспорных доказательств. В частности, в 1400 году курфюрсты сочли Вацлава в Оберленштайне человеком "бесполезным и ленивым, совершенно не подходящим для римской империи" (Другой вопрос -насколько те же курфюрсты поправили дело Сигизмундом).

Формирование личности происходит, как известно, в детстве. Когда у Карла IV и его супруги Анны Свидницкой 26 февраля 1361 года родился в Нюрнберге желанный наследник, отец был, разумеется, безгранично счастлив. Он дал свободу заключенным и послал в Аахен - место своей коронации -- золото весом с новорожденного. Уже в двухлетнем возрасте Вацлав был коронован (против воли архиепископа Арношта из Пардубице) как чешский король, причем отец неразумно баловал его и в дальнейшем -- например, в 15 лет он был объявлен римским королем. С другой стороны, Вацлав был лишен материнской заботы -- его мать умерла, когда ребенку не исполнилось и двух лет.

После смерти отца Вацлав остался в семье Люксембургов в одиночестве. Его сводный брат Сигизмунд относился к нему неизменно недружелюбно. С небольшими исключениями подобным образом вели себя по отношению к Вацлаву и другие родственники.

Потом в жизнь Вацлава входит еще один недруг -- алкоголь. Поначалу, как обычно, увлечение им не выходит за рамки светских обычаев. Позднее, по свидетельству Энеа Сильвио Пикколомини (папы римского Пия II), чешский король как-то заявил, что, воюй он в Италии, он "взял бы за добычу только вино".

Взрывы гнева Вацлава тоже были связаны с алкоголем. В "Хронике" Эдмунда де Динтера который, как мы уже говорили, был лично знаком с королем и в начале его правления отмечал образованность Вацлава, можно прочесть следующее: "Когда он пил сверх меры, то становился свирепым и в этом состоянии был развращенным и опасным".

Трудно сказать, что представлял брабантский хроникер под понятием "развращенный". Однако возникает вопрос: что это было -- проявления неукротимого гнева или патологические аффекты злобы, присущие алкоголикам? Как известно, падение запретов и "аффект момента" -- наиболее частые симптомы алкоголизма.

Достоверен и факт, что алкоголизм Вацлава усиливался. Некоторые современники утверждают, что это было связано с двумя попытками отравления, после которых Вацлав жаловался на постоянное "жжение" в горле.

Следует, однако, отнести к области вымыслов рассказы о злых собаках, которыми Вацлав якобы любил травить людей, или о коже, на которой палач записывал якобы имена жертв королевского гнева. Все это утверждает уже цитировавшийся здесь монах-августинец. Снова повторяем, что хроникеры, большая часть которых была из священнослужителей, явно не отличались симпатиями к Вацлаву, восстановившему против себя высший клир. Все это, однако, ничего не меняет в том, что аффекты злости Вацлава носили патологический характер и вполне могли бы отвечать картине хронического алкоголизма, в пользу которого говорит много фактов.

Итак, были ли это простые аффекты злобы или таким образом проявлялось органическое заболевание мозга?

Свидетельство современника Вацлава, опата-августинца Рудольфа из Загани, не скупится на самые резкие слова в адрес Вацлава: согласно ему, тот был "не столько король, сколько людоед в королевстве чехов". Опат Рудольф, без сомнения, проявляет такой характеристикой ненависть к королю, который жестко выступил против церковной иерархии во Вроцлаве. Интересно, что опат Рудольф сравнивал Вацлава IV с его современником Карлом VI, французским королем, вошедшим в историю под прозвищем Безумный.

Наряду с аффектами злости, необходимо учитывать и апатию Вацлава, развившуюся в последние годы. "Он не мог решиться ни на какое действие и топил свою горечь в вине", -- пишет о поведении Вацлава после его низложения с римского трона немецкий историк Махилек. Эта неспособность к действиям со временем прогрессировала.

Даже не подпадая под влияние отрицательно настроенных к Вацлаву церковных, германских и великосветских источников, на основании бесспорных исторических фактов можно утверждать, что этот чешский король страдал алкогольной деменцией (слабоумием) -- обычным последствием хронического алкоголизма. Более того, у нас есть основания считать, что у Вацлава IV была нарушена нервная система.

БОЛЕЗНЬ И "БЕЛЫЕ МЫШКИ". Согласно данным, которыми мы располагаем, Вацлав IV был дважды тяжело болен. Впервые он заболел в 1393 году в Вене. Известно, что заболевание было опасным, однако его признаки нигде не описаны. Источники приводят только неопределенное "смертельно болен" и факт о выздоровлении. По всей вероятности, речь шла об отравлении. Одновременно с королем такая же болезнь постигла баварского герцога Фридриха, который 4 декабря того же года скончался, Вацлав IV еще 7 декабря борется со смертью. По общему мнению, оба правителя были отравлены. Об эпидемии не могло быть и речи, так как никто, кроме них, в это время и этом месте не заболел.

Более подробные сведения дошли до нас о втором серьезном заболевании Вацлава IV, происшедшем пятнадцать лет спустя, в 1408 году, в Праге. Тогда короля разбил паралич всех четырех конечностей (тетраплегия). Куриал Детржих так описывает болезнь короля: "Он не мог двигать ни руками, ни ногами, и его должны были возить или носить на спине". Итак, король передвигался в коляске или его переносили лакеи. Исцелил его наконец личный врач короля Албик из Уничова, который оставил нам об этом следующее свидетельство: "Я, Албик, предписал королю Вацлаву режим, и это ему очень помогло, так что он скоро смог ходить и ездить верхом". Итак, некоторое время спустя (неизвестно, как долго -- через недели или месяцы?), король мог ходить и ездить верхом.

Что же это был за "режим"? Албик сообщает, что именно король принимал. С точки зрения современной медицины трудно представить себе исцеление с помощью розовой воды и масляного бальзама, (скорее, произошло спонтанное облегчение), однако к чести Албика надо сказать, что он сумел удержать короля от обычных алхимических практик.

Примечательно, что Вацлав IV был поражен в 1408 году почти таким же образом, как и его отец в 1350-м. Однако этиология (происхождение и причины) болезни Вацлава совершенно иная. Заболевание Карла -- воспаление нервов и их корешков -- длилось десять месяцев, после чего произошло полное исцеление. В то же время при обследовании его скелета было установлено, что Карл IV перенес травму (в бою? на турнире?), ставшую причиной паравертебрального излияния, давившего снаружи на шейные позвонки. Это тоже могло привести у Карла к тетраплегии (параличу всех четырех конечностей). У Вацлава о такой этиологии не может быть и речи. В отличие от отца, он не получил военного воспитания и практически никогда (за единственным исключением, когда король возглавил войско, однако боя так и не произошло) не воевал. Таким образом, причиной тетраплегии Вацлава, наконец отступившей, могло быть воспаление нервов вследствие алкоголизма или так называемая болезнь Корсакова, при которой появляются, как говорят в народе, "белые мышки". Слово "contractus" в описании могло бы свидетельствовать в пользу спастической, центральной квадроплегии, однако оно означает не только "перетянутый", но и "вялый" (атрофия?), и кроме того, спастическая (судорожная) квадроплегия в столь короткий срок не пришла бы в норму настолько, чтобы пациент мог ходить и ездить верхом, в чем бы ни заключалась ее причина. Таким образом, почти наверняка можно утверждать, что речь шла о вялой квадроплегии, периферической, обусловленной, вероятнее всего, алкоголическим полиневритом. Позднее

МЕНЯЕТСЯ И ЛИЦО КОРОЛЯ. Примечательно, что миловидный молодой человек, каким мы знаем короля по бюсту в трифории храма св. Вита, холеный зрелый муж, каким предстает перед нами Вацлав на староместской Мостецкой башне, если верить современным хроникам, превращается, наконец, в человека "ужасного вида", со страшным лицом. Надо сказать, что и на его портрете в библии Мартина Ротлера (Вацлав IV с супругой) видна определенная перемена. Вполне возможно, что такой переменой, которую зарегистрировали современники короля, могла быть известная отечность и изменение цвета лица, характерные для хронических алкоголиков.

Остается упомянуть еще о смерти короля Вацлава IV. Ее исторический контекст достаточно известен: по настоянию папы римского, а также своего брата Сигизмунда, Вацлав принял наконец некоторые меры против гуситов, следствием чего были новые беспокойства, кульминировавшие так называемой первой пражской дефенестрацией: 30 июля 1419 года толпы пражан, ворвавшиеся в Новоместскую ратушу, сбросили из окон членов магистрата, посмеивавшихся с галереи над гуситской дарохранительницей, которую несла процессия, возглавляемая Яном Желивским.

Вацлав IV находился в то время в так называемом Новом градке в Кунратице, куда он все чаще удалялся из охваченной волнениями Праги. Узнав о дефенестрации, король разволновался и умер, -- считается, что от сердечного приступа. До нас дошло много изображений, на которых Вацлав держится за сердце. Того же мнения был и знаменитый чешский медик Томайер, который однозначно считал, что Вацлав IV скончался в результате инфаркта миокарда. Есть в этом, однако, одно обстоятельство, которое свидетельствует против этой теории: названный инцидент произошел 30 июля, а король скончался только 18 августа. При тогдашних медицинских возможностях представляется неправдоподобным, чтобы кто-нибудь прожил с инфарктом миокарда 3 недели. А если бы уж перенес эту болезнь, то скорее всего, жил бы дольше (иначе говоря, в случае легкого инфаркта попросту выздоровел бы). БЫЛ ЛИ ЭТО ДЕЙСТВИТЕЛЬНО ИНФАРКТ МИОКАРДА?

Древние чешские летописи описывают смерть короля так: "Умер в час вечерней молитвы, от внезапного удара от горя и с криком большим, и с ревом как будто львиным, в Новом граде, иначе Кундратице..." Почти тем же языком говорит об этом событии и Вавржинец из Брезовой в своей "Хронике гуситских войн": "От этого (от вести о членах магистрата, сброшенных с башни) король Вацлав сильно разгневался... И в то же лето в среду после Вознесения девы Марии, в день 16 (?) месяца августа король Вацлав в час вечерней молитвы получил удар и с великим криком и ревом львиным умер внезапно в Новом граде недалеко от Праги".

Ни "великий крик", ни "рев", как известно, не сопровождают инфаркт миокарда, зато они являются начальными симптомами большого эпилептического приступа, или так называемого эпилептического состояния -- угрожающего жизни явления, при котором эпилептический припадок не проходит, как обычно, а длится несколько часов. Известно, что эпилептическими приступами страдают, как правило, хронические алкоголики, и некоторые из них умирают в эпилептическом состоянии.

Мы уже упоминали о том, что воспитание Вацлава IV было неразумным, и на его базе, а также под влиянием семейных обстоятельств у него развился фрустрационный невроз, было нарушено психическое и эмоциональное равновесие. К этому добавилось неумеренное потребление алкоголя, которое привело к органическим изменениям мозга, обычных при хроническом алкоголизме, то есть к аффектам злобы, алкогольному полиневриту, алкогольной деменции и изменениям на лице. Привело это, по всей вероятности, и к эпилептическим припадкам и -- в конечном итоге -- к смерти Вацлава в эпилептическом состоянии...

Как видно, трудно дать объективную оценку не только жизни, но и смерти чешского короля Вацлава IV.

Поэтому в заключение мы снова обратимся к Палацкому, в максимальном стремлении к объективности которого не приходится сомневаться:

"История чешская до самого начала XV века развивалась под преимущественным монархическим влиянием, как и у всех народов: от трона короля и его приближенных зависело главное направление и успех всех дел общественной жизни. Но познали мы, в каком убогом состоянии очутилось это влияние во времена правления Вацлава IV, когда не только король, но и его противники от низменных страстей впадали в ничтожность. Это становилось причиной того, что потом история чешская брала свое начало и импульс не сверху, от Двора монаршего и высокопоставленных слоев народа, а снизу, из самого его лона, из стремлений и усилий, что, родившись в народе самом, чем далее, тем более решительно овладевали его жизнью и, как новая стихия, меняли ход истории не только чешской, но и в некотором отношении истории всеобщей".

ЛАДИСЛАВ ПОГРОБЕК

"Случилось в воскресенье после святой Алжбеты, что король Ладислав крестил ребенка на граде св. Вацлава пану Зденеку из Конопиште. И в воскресенье то к вечеру, когда ехал король в Прагу, разболелась у него вдруг голова. А назавтра в понедельник образовалось у него два узла, и он скрывал их из-за сраму места, а потом показал своим врачам. И один, осмотрев ему руку, сказал: это, король, безвредно, а второй, подержав его за руку, сказал: плохи твои дела, король. И дали ему лекарства, чтобы он пропотел, а потом другое лекарство, чтобы его проняло, а потом пустили ему кровь. И так лежа без чувств, этот прекрасный юноша выпустил душу в среду, в день святого Климента, в час XXIII...". ДРЕВНИЕ ЛЕТОПИСИ ЧЕШСКИЕ

Уже в семнадцать лет он был обладателем двух королевских корон -чешской и венгерской, а также правил в австрийских землях (за исключением Тироля) -- то есть на исторической сцене как будто появлялись очертания будущей монархии Габсбургов. Впрочем, по отцу, королю Альбрехту, Ладислав и был Габсбургом. Он родился 22 февраля 1440 года, через четыре месяца после смерти отца, почему и получил прозвище Погробек, (потомок родившийся после смерти отца. Прим. пер.). Зато по матери -- дочери императора Сигизмунда -он был Люксембургом. Таким образом, Карл IV был прадедом Ладислава, а Ян Люксембургский -- прапрадедом. Словом, люксембургских генов было у молодого короля гораздо больше. Однако если Ян Люксембургский был прапрадедом, значит, прапрабабушкой Ладислава была Элишка Пржемысловна... Итак, от Пржемысловичей к Габсбургам... В Ладиславе как будто переплелись причудливые пути и изломы чешской истории -- и стали предвестием его трагической судьбы.

Когда кто-нибудь умирает в полном расцвете молодости, это всегда вызывает повышенное внимание, так как противоречит естественному ходу событий. Тем большее волнение вызвала внезапная смерть юного короля, который всего около двух месяцев назад прибыл в Прагу -- столицу своих владений -- и в ближайшее время должен был заключить династический брак с французской принцессой Мадлен Валуа. Во Францию уже отбыло свадебное посольство, в котором, помимо чешских феодалов, были и представители венгерской и австрийской знати и которое возглавил Зденек Конопиштский из Штернберка. А в Праге заканчивались последние приготовления к предстоящей свадебной церемонии. На Староместской площади воздвигался на столбах деревянный настил, по которому могли бы ездить кареты и всадники... Столица жила ожиданием редких и знатных гостей... И посреди всего этого подъема и оживления Ладислав Погробек вдруг внезапно умирает. 25 ноября 1457 года.

ВОСПИТАНИЕ МОЛОДОГО ЛАДИСЛАВА велось, в основном, в Австрии, то есть было по преимуществу германским и католическим. Сначала его опекуном был император Фридрих III -- до двенадцатилетнего возраста будущего чешского короля. После восстания австрийских сословий он был лишен опекунства, и год спустя Ладислав сам вступил в права отцовского наследства как в австрийских землях, так и в Чехии с Венгрией. Разумеется, во всех этих владениях управление осуществляли так называемые земские наместники, места которых занимали, как правило, сильные личности. В Австрии таким наместником был дядя Ладислава со стороны матери Олдржих Целский, который имел на юного племянникам самое большое (и не всегда благодатное) влияние. Будучи большим бонвиваном, дядя по-своему заботился о развлечениях Ладислава, устраивая ему королевские забавы, где не последнее место отводилось женщинам. Олдржих Целский преследовал этим весьма прозрачную цель: взять в свои руки бразды правления всеми землями Ладислава. Его стремление к власти натолкнулось, однако, на сильное сопротивление во всех странах, и прежде всего в Венгрии.

ВЕНГРИЯ В ТО ВРЕМЯ НАХОДИЛАСЬ ПОД ПОСТОЯННОЙ УГРОЗОЙ турецких набегов. В 1437 году венгерскому полководцу Яну Гуниади удалось отбить нападение турков, однако через два года при возвращении из неудачного похода против турков умер зять Сигизмунда и его преемник на венгерском троне Альбрехт II. Учитывая турецкую угрозу, новым королем был избран польский монарх Владислав III. Однако в 1444 году в битве у Варны он тоже погиб. После этого право на венгерскую корону было признано сыну Альбрехта Ладиславу Погробеку. Это был более или менее формальный акт. У Венгрии был свой национальный герой -Гуниади (на самом деле это был по происхождению румынский дворянин). За победу над турками у Белграда в 1456 году его чествовали по всей Европе как "защитника веры" и "рыцаря-христианина". Гуниади стал земским венгерским наместником, а после его смерти (он умер в год своей победы у Белграда) этот пост занял сын Гуниади Ласло. Он-то, как и его младший брат Матиаш (Корвин), и ненавидел больше всех Целского.

Вскоре после смерти Яна Гуниади в завоеванный Белград были приглашены король Ладислав и его дядя. В белградском замке по приказу Ласло Гуниади Олдржих Целский был коварно убит. Ладислав со своей дружиной стал пленником Гуниади и был вынужден ездить с ним по венгерскому королевству. Ладислав притворялся смирившимся со смертью любимого дяди и вел себя дружелюбно по отношению к Гуниади. Трудно поверить, что, убедительно играя эту роль, шестнадцатилетний юноша лелеял мысль о мести.

Возможность осуществить ее представилась в марте 1457 года, когда в будапештской крепости собрались на пиру венгерские магнаты. Здесь присутствовал и верный сторонник короля Ладислава Ян Йискра из Брандыса.

В разгаре пиршества Ладислав вдруг начал что-то быстро говорить по-чешски. Настало замешательство -- большинство присутствующих не понимало чешского языка. Между тем приказы адресовались Яну Йискре. который со своим военным отрядом тут же занял крепость вместе со всеми собравшимися. Многие знатные феодалы были заключены в тюрьму, в том числе и Матиаш Корвин, который, впрочем, был вскоре отправлен в Прагу под присмотр Йиржи Подебрадского. Ласло Гуниади был на второй день казнен, несмотря на горе всего венгерского народа, чтившего в нем память о своем национальном герое.

ПОЛОЖЕНИЕ В ЧЕХИИ. Итак, королю Ладиславу приходилось нелегко. Если положение в Венгрии было сложным, то ситуация в Чехии была еще сложнее. Серьезную роль здесь играл религиозный момент. Утраквистскому (чашницкому) большинству противостояло католическое меньшинство знатных феодалов, так называемое Общество панское, во главе с Олдржихом из Рожмберка, Менгартом из Градца, Зденеком из Штернберка и другими дворянами - католиками. В других землях чешской короны (Моравии, Силезии, Нижней и Верхней Лужице) католическими были прежде всего города, в Силезии преимущественно с немецким населением (в частности, Бреславль -- сегодняшний Вроцлав).

Наступившее после смерти короля Альбрехта безвластие грозило вылиться во всеобщий хаос. Порядок, хотя бы частичный, поддерживали краевые гетманы. Один из них, Гинек Птачек из Пиркштейиа, объединил под своим управлением несколько областей в восточной Чехии (административное деление было тогда более раздробленным, чем сейчас), намереваясь в будущем объединить таким образом всю страну. После его смерти в 1444 году эту задачу завершил двадцатичетырехлетний Йиржи из Подебрад. Это был сын гуситского гетмана Виктора из Кунштата и Подебрад. В четырнадцать лет он участвовал в исторической битве у Липан; объединить королевство ему удалось после четырехлетних боев и завоевания Праги в 1448 году. В качестве противовеса Обществу панскому он создал утраквистское Общество подебрадское. Йиржи Подебрадский стал земским наместником, в должности которого его утвердил и Ладислав Погробек, признанный в 1452 году сословным собранием чешским королем.

Однако вернемся к более поздней истории -- к 1457 гору. После своей мести, которую с помощью Яна Йискры из Брандыса завершила в Будапеште казнь Ласло Гуниади. Ладислав Погробек вернулся в Вену. Начались сложные и долгие переговоры с чешским наместником Йиржи Подебрадским, который, по поручению сословного собрания, настаивал на возвращении короля в Прагу. Исходя из большого значения чешского королевства, он требовал, чтобы местом постоянного пребывания Ладислава стала Прага. Свою роль тут, вероятно, сыграли и опасения перед германо-католическим влиянием, которому подвергался в Вене Погробек.

Переговоры были примечательны и в другом отношении. Чешский земский наместник (который, несомненно, извлек урок из будапештских событий) прибыл в сопровождении многочисленного конного отряда, однако, не въезжая в укрепленную Вену, он остановился на другом берегу Дуная. Переговоры между Веной и чешским военным лагерем велись в первую неделю августа 1457 года. Заключительная встреча в Клостернойбурге прошла успешно: король пообещал вскоре приехать в Прагу и выполнил свое слово.

29 СЕНТЯБРЯ ЛАДИСЛАВ ВЪЕХАЛ В ПРАГУ, под горячие приветствия толп ее жителей, высшей знати, представителей городов и самого земского наместника. Все (и прежде всего католики) усматривали в нем потомка славных чешских королей Пржемысла Отакара II, Вацлава II, Карла IV...

Однако и здесь были свои сложности, причем проявились они с самого начала. Ладислав не скрывал своего ультра католического воспитания: он оказывал демонстративное внимание католическому дворянству и клиру и, наоборот, холодно и даже оскорбительно относился к главе чашницкой церкви Рокицану. Католическое меньшинство, разумеется, ожило, начали распространяться слухи о предполагаемом якобы погроме утраквистов...

Чужеродно выглядел и двор Ладислава: в Прагу он прибыл с огромной австрийской свитой. Зато быстро определялись отношения между королем и наместником -- устанавливалось взаимное доверие и дружбе. Казалось даже, что в сердце чуткого молодого человека Йиржи Подебрадский займет место, принадлежавшее раньше Целскому.

Все это, однако, были догадки, которые перечеркнула внезапная и неожиданная смерть Ладислава. По утверждению Франтишека Палацкого, умирающий Ладислав призвал к своему ложу Йиржи Подебрадского и говорил с ним о его будущем правлении в стране.

В духе лозунга: "Король умер, да здравствует король!" тут же возник целый ряд претендентов на чешскую корону. Самым серьезным и самым заманчивым было, бесспорно, предложение французского короля Карла VII, который выдвинул на осиротевший трон своего одиннадцатилетнего сына Карла. Он обещал "выкупить все имущество, отданное в заклад короной чешской, на собственные средства, а через четыре года отправить сына в Чехию с такой богатой казной, чтобы хватило ее на все нужды; между тем чтобы корона еще ближайшие четыре года оставалась под управлением пана наместника, как и до сих пор. И предложение это было не только заманчивым и блестящим, но и, не глядя уже на казну обещанную, самым выгодным, какое только могло быть; и в собрании оно было встречено такой поддержкой и радостью, что друзья пана Йиржи даже опасаться стали...", -- пишет Палацкий, добавляя далее: "И сам он, если бы только мог предвидеть судьбу свою и своей страны под собственным правлением, непременно первый бы с ним (с предложением французского короля -- прим. пер.) согласился".

Но это уже рассуждения, которые история так не любит: что было бы, если бы...

На следующий год Йиржи из Подебрад стал чешским королем и вошел в чешскую историю (и не только в нее) более чем достойно.

Нас интересует, однако, другое.

Вскоре, практически сразу после смерти Ладислава Погробека, стали распространяться слухи, порочащие честь Йиржи из Подебрад. Дошли они и до наших времен.

ИЗ "ДЕЛА" ЛАДИСЛАВА ПОГРОБЕКА -- "ДЕЛО" ЙИРЖИ ПОДЕБРАДСКОГО. По Праге поползли слухи об отравлении. В отравлении подозревали Йиржи Подебрадского и его жену Йогану из Рожмиталя. Авторами этого утверждения были, в основном, немцы, однако к сторонникам этой теории принадлежал и Энео Сильвио Пикколомини, позднее папа римский Пий II, написавший "Историю Чехии", полную яда и ненависти. От него перенимают такую точку зрения некоторые современные историки. Взгляд папы римского не удивляет: ненависть к Чехии чашников, символом которой был Йиржи из Подебрад, в католической Европе была в те времена великая. Чешский земский наместник, а позднее король, выдавался чуть ли не за профессионального отравителя. Ему приписывали все смерти феодалов-католиков, включая престарелого Менгарта из Градца и Йиндржиха из Рожмберка, заразившегося чумой во время эпидемии в Венгрии и скончавшегося в Вене.

Чешские историки и современники, напротив, с самого начала, утверждали, что Ладислав заразился чумой. Эту версию, впрочем, опровергал факт, что в Праге тогда не было ни одного случая чумы. Спор велся столетиями, и, пожалуй, только Палацкий в 1856 году в своей работе "Допрос свидетелей о смерти короля Ладислава" окончательно избавил гуситского короля от подозрения в отравительстве.

Несмотря на это, голоса о вине Подебрада не стихают до сих пор. Так, западногерманская энциклопедия истории чешских земель, изданная в 1967 году, оставляет подозрение в убийстве Ладислава Погробека на Йиржи Подебрадском. Брокгауз, двадцатитомная энциклопедия 1970 года издания, говорит о смерти Ладислава в результате отравления. В исторической работе "Felix Austria" утверждается, что речь шла о неуклюжем убийстве мышьяком. Даже польские историки уже в 1984 году писали, что нет сомнений в том, что Йиржи Подебрадский -- убийца Ладислава.

Впрочем, за примерами не приходится далеко ходить. В 1977 году в издательстве "Млада фронта" вышла фиктивная биография гуситского короля (В. Эрбен. Мемуары чешского короля Йиржи из Подебрад), в которой написано буквально следующее:

"Если бы жил король Ладислав -- умирало бы королевство. Ладислав Погробек был одной душой. Королевство -- души тысяч... Я оправдываюсь? Конечно. Перед своей совестью? Нет, только не перед совестью. Она не имеет ничего общего с короной и жезлом...".

Еще большее изумление вызывает у читателя дальнейшие "откровения" литературного Подебрада: "Было это, если мне не изменяет память, в то время, когда я договаривался в Бреславле о приезде короля Ладислава. Эти его королевские да молодеческие пирушки по публичным домам. Тогда Ладиславу повезло. Там, в Бреславле, у нас ничего не вышло... с какой-нибудь болезнью, которую можно подхватить у женщин. Поэтому позднее мне пришлось решить иначе...".

Что можно добавить к этому? Невероятно, до чего может дойти "литература факта" в погоне за оригинальностью любой ценой...

ОТ ЧЕГО ЖЕ УМЕР ЛАДИСЛАВ? Попробуем восстановить его последние дни. В воскресенье 20 ноября 1457 года король принял участие в крестинах ребенка отсутствующего отца Зденека Конопиштского из Штернберка. Вечером, когда он возвращался домой, ему нездоровилось. Однако на следующий день, 21 ноября, это не помешало Ладиславу заседать в земском суде, где разбирались дела лужицких и силезских городов. Король был одет в "легкую шубу", причем позднее утверждалось, что уже тогда "тело его опухло". На суде, по свидетельствам современников, король был грустен. К вечеру настроение его улучшилось, он поел овощей и запил их пивом. После молитвы стал жаловаться на боли в желудке, ночь провел, "маясь животом". Судя по всему, именно в эту ночь "образовалось у него два узла в паху", которые он скрывал "из-за сраму места".

Во вторник, 22 ноября, после временного облегчения, боли начались снова. Были вызваны врачи. Можно предположить, что речь шла об австрийских врачах из свиты Ладислава. Первый не нашел у него ничего серьезного, зато второй был обеспокоен. После этого король получил потогонные и слабительные лекарства, согласно медико-терапевтическим обычаям того времени. Состояние короля не улучшилось. Назавтра, 23 ноября, здоровье его ухудшилось настолько, что всякая надежда была потеряна. Ладислав слабел. Благодарил (в присутствии австрийских и чешских дворян) Йиржи Подебрада за верную службу ему, королю, и за то, что он установил в Чехии порядок и покой. Попросил его не чинить препятствий австрийским придворным, чтобы они могли вернуться домой. Потом занялся завещанием. Свои сокровища завещал собору святого Вита и прислуге. После обеда причастился и со свечой в руках читал по латыни "Отче наш". Произнеся "libera nos a malo", вдруг умолк. Минуту спустя врачи констатировали смерть.

Вся болезнь Ладислава -- от первых признаков до последнего вздоха -продолжалась не более семидесяти часов.

Тело покойного короля, небальзамирванное и -- из опасения заразы (узлы в паху) -- не омытое, было 24 ноября выставлено на погребальных носилках на королевском дворе (в местах, где сегодня находится универмаг "Котва"). Тело было покрыто златотканой парчой -- "чтобы не было видно вздувшегося живота". В пятницу, 25 ноября, состоялись торжественные похороны. Траурную речь, или. скорее, проповедь, произнес Рокицана в Тынском соборе, который был тогда кафедральным костелом чашников. Потом останки короля были уложены в усыпальнице чешских королей в соборе святого Вита, где они находятся и сегодня.

В похоронной процессии, в сопровождении чешского и австрийского дворянства, шел Йиржи Подебрадский. Короля несли на носилках, с которых падали его длинные золотые волосы, и люди оплакивали его молодость и громко жалели его.

Йиржи Подебрадский немедленно созвал чешский сейм и представителей ближайших стран короны, чтобы предотвратить беспорядки, которые обычно происходили после смерти королей, а также уволил австрийских дворян Ладислава. Несколько дней спустя от отпустил и молодого Гуниади -- Матиаша Корвина, который прибыл в день смерти короля. Позднее Йиржи выдал за него свою дочь. (Что, надо сказать, не было удачным ходом Подебрада).

В первые же дни после смерти короля началась полемика о ее причинах. Как уже было сказано, за границей, прежде всего в германских землях, пошли слухи о том, что Ладислав был отравлен Йиржи Подебрадским. Чешские историки и часть иностранных авторов утверждала -- и утверждает до сих пор, -- что смерть была естественной, от инфекции чумы.

ОТРАВЛЕНИЕ КАК ПРИЧИНА СМЕРТИ ЛАДИСЛАВА представляется совершенно неправдоподобным. Клиническая картина краткой болезни Ладислава не отвечает отравлению ни одним из известных в ту эпоху и использовавшихся в этих целях ядов. Отравление мышьяком носило бы более длительный характер. Кроме того, мышьяк, как правило, подавался в малых дозах, чтобы отравление не было столь явным, и его жертвы умирали от хронического отравления.

Другим открытым вопросом в случае отравления был бы сам факт подачи яда: король находился в постоянном окружении своих австро-немецких дворян, среди которых могли вращаться только самые верные ему чешские феодалы. Во время же штернберкских крестин собралось общество католического меньшинства, которому была чужда сама идея убийства короля, столь многообещающе державшего сторону этого меньшинства.

Ну, а версия чумы, в которую верило и верит большинство чешских историков? Мы уже упомянули о ее слабом месте: что в то время в Праге не было отмечено никаких вспышек чумы. Иногда утверждают, что чума появлялась тогда и спорадически, а значит, могли происходить и единичные случаи заражения ею. Что же касается Ладислава, возникло даже предположение, что он мог заразиться в бане. Бани в то время были одновременно публичными домами, а Ладислав, будучи учеником Олдржиха Целского, несмотря на свою молодость, имел большой эротический опыт и потребности. Трудно, однако, поверить в эту версию, особенно если учесть, что обслуживанию столь высокого гостя наверняка уделялось и в таких заведениях исключительное внимание.

Таким образом, диагноз чумы у Ладислава Погробка подкрепляется только сведением, что у него "образовалось два узла в паху". Их, однако, никто не видел, так как -- снова цитируем -- Ладислав никому не хотел показать их "из-за сраму места". Кроме того, в то время пациентов не принято было осматривать -- врачи ограничивались щупаньем пульса и видом мочи. Когда король скончался, его труп, из страха перед инфекцией, даже не был омыт. Словом, узлы в паху никто, кроме самого короля, не видел.

Как известно, чума -- острое инфекционное заболевание, вызываемое чумной бактерией с инкубационным периодом от шести до десяти дней. Чума имеет две формы: во-первых, заболевание желез, при котором происходит воспалительное опухание лимфатических узлов и повышается температура; продолжительность болезни -- 10--14 дней. Во-вторых, легочную форму с геморрагической пневмонией; пациент откашливает темную, венозную кровь ("черная смерть"); эта форма особенно острая.

Судя по бубонам, у Ладислава Погробека могла быть только первая форма чумы, однако слишком быстрое течение болезни свидетельствует против нее. Таким образом, от версии чумы приходится отказаться.

В последнее десятилетие возникла версия, что Ладислав Погробек мог скончаться от ботулизма (так называемого "отравления колбасным ядом").

Ботулизм -- инфекционное заболевание, вызываемое анаэробным (живущим без кислорода) микробом. Инфекция происходит в результате пищевого отравления "бомбированными" консервами (вспученными) или другими продуктами, которые долгое время находились в закрытом состоянии, без доступа воздуха. Болезнь начинается с болей в животе, однако скоро проявляются неврологические признаки, так как токсин этого микроба поднимается по нервным волокнам к самому мозгу, или к стволу мозга, где поражает ядра мозговых нервов, что приводит к двустороннему параличу лица, повреждению зрения и т. д. Если пациенту не ввести вовремя противоботулиническую сыворотку (которой, разумеется, не могло быть в пятнадцатом веке), он погибает от остановки дыхания. Инкубационный период при ботулизме крайне короток -- 24 часа. Что соответствует течению болезни у Ладислава. Король мог получить инфекцию на штернберкских крестинах, где ему могли подать специально для него приготовленное лакомое блюдо типа мозгов или других внутренностей, которые являются особенно благоприятной средой для инфекционных бактерий. Очень скоро после пиршества на крестинах проявляются первые признаки заболевания.

К сожалению, это -- столь заманчивое -- предположение не подкреплено никакими данными о поражении нервной системы у короля. В исторических источниках говорится только о головных болях. Ни следа о параличе лицевых или окологлазных мышц. А при этом такое явное поражение не могло пройти незамеченным. И все же представляется, что

ШТЕРНБЕРКСКИЕ КРЕСТИНЫ сыграли свою роль в болезни короля -- с них и начинается вся трагедия. Таким образом, вполне вероятно, что Ладислав мог принять здесь какую-то недоброкачественную пищу -- те же мозги или другое лакомство, берегшееся специально для редких гостей. При этом необязательно мог возникнуть именно относительно редкий ботулизм: скорее всего, произошла гораздо более частая алиментарная интоксикация (отравление пищей), вызванная инфекцией -- микробом из группы сальмонелл. Скорее всего, у Ладислава начался сальмонеллез -- клиническая картина достаточно точно отвечает инфекции сальмонеллой.

Непреложным фактом является то, что в Праге веками эндемическим заболеванием был брюшной тиф. Его случаи зарегистрированы здесь задолго до первой мировой войны. Причем сами пражане заболевали им крайне редко: у них были выработаны антивещества против этой болезни. Зато иностранцы были подвержены угрозе этого заболевания, а потому наиболее сведущие из них перед поездкой в Чехословакию делали себе прививки от брюшного тифа.

В пользу заболевания от сальмонеллы свидетельствует и короткий инкубационный период. У брюшного тифа он составляет 12--36 часов, то есть еще короче, чем при ботулизме. Таким образом, картина заболевания, которое включает и головные боли, говорит за тифозный сальмонеллез. Головные боли могли быть проявлением менинго-энцефалита, который не является редкостью при таком заболевании. Воли желудка и живота, о которых говорится в связи с болезнью Ладислава, -- наиболее банальные признаки брюшного тифа.

В апреле 1979 года районный врач из Хинова Войтех Стрнад высказал мнение, что у короля Ладислава была острая лимфатическая лейкемия (интересно, что подобную мысль еще в семнадцатом веке выразил поэт Микулаш Дачицкий).

Палеоантропологические исследования скелета короля Ладислава Погробека, проводившиеся профессором Эммануэлом Влчеком и его коллегами, однозначно подтвердили этот диагноз.

По всему скелету было рассеяно огромное число инфильтратов, ясно свидетельствующих о лейкемии. Остается, однако, спорным, была ли эта лейкемия острой. Такое количество инфильтратов, постигшее практически все кости, не могло развиться за три дня. Болезнь должна была длиться несколько лет, даже не причиняя больному больших затруднений. Итак, мы снова оказываемся у своего первоначального предположения.

Некоторые признаки (узлы в паху) явственно были связаны с заболеванием крови (лимфатической лейкемией), зато стремительное течение болезни вызывает подозрение в пищевом отравлении с менннго-энцефалитным, токсическим осложнением, которые на фоне лейкемии и развивавшегося вследствие нее иммунодефицита привели к столь быстрому смертельному исходу.

Нам кажется, что такая трактовка диагноза смерти чешского и венгерского короля Ладислава Погробека, дополненная антропологическими исследованиями, имеет свое обоснование и очень мало аргументов против. Может быть, ее примут те историки и врачи, для которых внезапная смерть правнука Карла IV более пятисот лет тому назад до сих пор остается загадкой.

И кроме того, точки над "и" в этой истории необходимы для того, чтобы смерть Ладислава Погробека перестала быть в истории "делом" Йиржи Подебрадского -- честнейшего, справедливейшего и гуманнейшего чешского короля.

ФИЛИПП IV КРАСИВЫЙ

"История Филиппа Красивого -- это цепь загадок, к первая из этих загадок называется Филипп Красивый..." Жан ФАВЬЕ.

Если посмотреть внимательно на парадный портрет французского короля Филиппа IV -- гравюру, изготовленную по печати, -- на первый взгляд станет понятно, почему он получил в истории эпитет Le Bel, Красивый. Тонкие правильные черты и нежное юношеское лицо (Филипп был коронован в Реймсе в семнадцать лет) ярко выделяются из невыразительного ряда портретов многочисленных монархов, оставленных нам эпохой высокого и позднего средневековья. Это визуальное наблюдение, однако, отнюдь не подтверждает мнение некоторых историков, что король Филипп был всего лишь "игрушкой в руках ловких советников" (Й. Шуста) или что в нем было что-то "холодное, неподвижное, как в статуе" (В. Кинаст). Скорее кажется, что это лицо излучает некую особую меланхолию, пожалуй, и замкнутость, тайну. И все это, вместе взятое, отвечает словам Фавье, что Филипп Красивый -- первая из загадок, которыми опутана история его почти тридцатилетнего правления.

Противоречивые взгляды на личность этого короля обусловлены политическим климатом эпохи, в которой он жил. Его стремление к независимости французского королевства и объединению романизированной Галлии расценивается иногда как французский империализм -- прежде всего историками, исходящими из фикции универсальной римской империи. Эта фикция, однако, была анахронизмом уже до Филиппа Красивого. В его же время она уже вызывала только антипатию европейских народов, усматривавших в ней опеку римской курии и довлеющее германское начало. Кроме того, сама корона этой фиктивной империи все чаще становилась яблоком раздора во всем христианском мире.

Правление Филиппа IV Красивого (1285--1314), одного из последних Капетов по прямой линии, приходится на период обострения столкновений между светской и церковной властью. Причем происходят они уже не только на уровне папский Рим -- римская империя, как это было во времена Штауфенов: попытки возродить светскую власть папства наталкиваются на отпор и растущее национальное и государственное самосознание всей Европы.

С притязаниями на верховенство над светскими властями выступает и папа римский Бонифаций VIII. В его лице на одной стороне и в лице Филиппа Красивого на стороне другой сталкиваются две крайне эгоцентрические личности, занимающие по отношению друг к другу непримиримые позиции. Это столкновение наложило свой отпечаток на всю эпоху. До сих пор противоречить папскому престолу (да и то в очень вежливой и осторожной форме) позволялось разве что римским императорам. И вдруг на это отважился какой-то французский король!

PHILIPP LE BEL -- ФИЛИПП КРАСИВЫЙ было коронован в Реймсе в возрасте семнадцати лет. Он пришел к власти после своего отца Филиппа III, который по приказу римской курии возглавил военный поход в Арагонию, чтобы наказать местного короля за то, что он осмелился отобрать у Карла Анжуйского (неаполитанского короля, вассала и любимца папы римского) Сицилию. Поход закончился тяжелым поражением французского войска, а сам король умер на обратном пути. Молодой Филипп (будущий Филипп IV Красивый) также принимал участие в походе, и уже тогда оказалось, что вместе с ним приходит новое поколение, с новым образом политического мышления и собственной системой ценностей. Молодой Филипп был против похода. Вероятно, он считал, что силы государства не следует ставить на службу чужим интересам и что они должны служить величию и мощи собственной страны.

Для средневекового традиционализма шокирующим было само начало его правления. Он создал так называемый Королевский совет, совершенно выходящий за рамки существовавших в то время представлений. Свои королевские советы были и у его предшественников - однако они складывались, в основном, из представителей дворянства и высшего клира, независимо от их способностей и знаний. Филипп Красивый при выборе своих советников не руководствовался благородством происхождения. Большинство их было родом из мелкого дворянства и зарождающегося сословия горожан. Они получили название легисты, так как были, как правило, хорошими знатоками права, зачастую обучавшимися в нескольких университетах (в то время в Париже, например, преподавалось только церковное право, зато в Орлеане и Монпелье -- общее право). Помимо этого, Королевский совет Филиппа Красивого был постоянной институцией, напоминающей современное правительство. Таким образом, был заложен фундамент исполнительной государственной бюрократии и последующего монархического абсолютизма.

Некоторые историки упрекают этот институт в том, что он состоял из людей "неблагородных", "парвеню". Это было не совсем так: наряду с ними, в совете было представлена и высшая знать. Членом совета был даже брат короля Карл Валуа, а позднее и королевские сыновья.

Вместе с тем ни один историк не может отказать этим "парвеню" в исключительных административных и организационных способностях и в успехе их усилий сделать королевство Капетов сильным государством. Более того, королевский совет, или попросту легисты, как чаще называли его членов, предвосхищает и такие институции, как в частности, Генеральные штаты. Например, в период обострения отношений между Филиппом Красивым и папой римским Бонифацием VIII, в 1302 году, легисты собрали в парижском соборе Нотр-Дам представителей светских и церковных феодалов вместе с представителями королевских городов, добившись от них не только полной поддержки действиям короля, но и пробудив в собравшихся "сословиях" должное национальное самосознание.

Усиление центральной королевской власти и увеличение значения королевского совета вызвало необходимость настоящей столицы -- главного города, где работали бы центральные органы, хранились государственные бумаги и проч. Хотя Капеты и раньше признавали Париж своей резиденцией, все же они не задерживались в нем надолго, проживая преимущественно в замках -- своих и своих вассалов. Только при Филиппе Красивом Париж становится столицей в полном смысле этого слова.

Одновременно в центре Парижа, а западной части острова Ситэ на Сене растет великолепный архитектурный комплекс, до сих пор вызывающий восхищение туристов. В него входит королевский дворец, место заседаний его совета, парижского парламента (так назывался тогда судебный двор), позднее -органов сословного представительства. Строительство этого комплекса велось многие годы и завершилось незадолго до смерти Филиппа Красивого.

В то время как до сих пор король был единственным -- да еще в значительной мере символическим - связующим звеном французского государства, раздробленного на самоуправляемые вассальные поместья, ныне формируется продуманная система государственного управления. Возникает институт королевских чиновников, возглавлявших судебно-административные округи: в северной Франции -- бальи, в южной -- сенешалы.

При этом парижские -- уже по-настоящему центральные -- учреждения руководят всей системой управления на территории Франции. В случае несогласия с их действиями можно было апеллировать к королю. Судя по всему, Филипп Красивый сознавал растущий вес своего могущества: его правление достигло почти абсолютистской степени. "Он и король, и император, и папа римский в своей стране", -- характеризовал Филиппа IV арагонский посол при французском дворе. (Что опять-таки не согласуется с утверждением, что Филипп был всего лишь "игрушкой в руках ловких советников").

Было, однако, необходимо решить целый ряд проблем, связанных как с огромными расстояниями, препятствовавшими в то время единому управлению, так и с различиями в традициях и способах местного управления. Например, в северной части государственные чиновники -- бальи -- могли быть и "неблагородного происхождения" и назначались на короткий срок, в то время как их коллеги-южане выбирались прежде всего из рыцарства, причем сенешаль мог занимать свой пост многие годы.

В южной Франции преобладало римское право (что было естественным, так как эта часть бывшей Галлии была романизирована раньше всего), а в северной действовало право обычное. В южной Франции, совсем недавно попавшей под прямое королевское управление, говорили по-провансальски, который значительно отличался от северофранцузского языка, ставшего позднее основой литературного французского. Наряду с этими, существовал и ряд других диалектов, с трудом понимаемых северными французами (в окрестностях Парижа, Орлеана и т. д.). Например, в Нормандии, совсем недавно присоединенной к Франции, местное население говорило на языке, так же отличавшемся от среднефранцузского, как литературный чешский отличается сегодня от литературного словацкого языка.

К тому времени относятся и некоторые законы, запрещавшие использование провансальского наречия в официальных бумагах, в суде и проч.

Благодаря всем этим реформам -- трудно поверить, что они были делом рук одних лишь легистов при полном бездействии короля -- Франция начинает занимать

ВАЖНУЮ ПОЗИЦИЮ НА ШАХМАТНОЙ ДОСКЕ ЕВРОПЫ. Хотя в то время она и не достигала еще своих сегодняшних границ (заканчиваясь на юге у реки Роны и далеко не доходя на севере до Рейна), тем не менее владела практически самой крупной территорией во всей Европе. Принадлежал ей европейский приоритет и по численности населения -- во Франции проживало пятнадцать миллионов человек. Причем франкоязычное население простиралось далеко на восток от римской империи. Англия в то время имела едва четыре миллиона жителей, Испания была раздробленной, римская империя являла собой конгломерат стран и земель. (Россия находилась под монгольским игом). Единственным государством, конкурировавшим в начале XIV века своей территорией Франции, был комплекс чешского, польского и венгерского королевства под единым правлением последних Пржемысловичей. Однако по численности населения, в виду его редкой плотности в Польше и Венгрии, и он не мог равняться Франции.

Филипп Красивый рано проявил себя умелым дипломатом. Благодаря своему браку он присоединил к Франции наваррское королевство и графство Шампань. Все чаще его взгляд привлекала Фландрия. Это было богатое графство. Однако с быстрым ростом промышленности (преимущественно текстильной) и развитием городов в нем создались напряженные отношения между патрициатом и ремесленными цехами. Будучи в меньшинстве, патрициат управлял городами с позиций власти. Боясь утратить эту власть, он обратился за помощью к французскому королю. Филипп Красивый готовно отозвался на эту просьбу.

Однако военное счастье было не на его стороне. Несмотря на начальные успехи, ему так и не удалось добиться цели.

Неудачной была и параллельная война с английским королем Эдуардом I, целью которой было завоевание остатков английских владений на материке.

К этому времени относится и первое столкновение Филиппа с папой римским. Бонифаций VIII авторитарно обязывает обоих монархов безотлагательно заключить перемирие. Ни Филипп IV, однако, ни Эдуард I не проявляют ни малейшего желания последовать этому совету. С этого эпизода начинается драматический поединок между Филиппом Красивым и Бонифацием VIII. Борьба в нем ведется не из-за вопросов религии и церкви (кажется даже, что король был куда более набожным католиком, чем папа римский), а из-за... власти и денег.

Но к этому мы еще вернемся.

ПАПА РИМСКИЙ БОНИФАЦИИ VIII вступает на папский престол в период, который нельзя считать ни счастливым, ни славным для римской курии. Триумфа, который обещали крестовые походы, длящиеся вот уже двести лет, так и не произошло. Ислам наступал, и в руках христиан оставался только Кипр и островная область, которой владела Венеция и Генуя. Этот неуспех в значительной степени вел к ослаблению, и вместе с тем к обострению отношений между папским престолом и римской империей. Споры возникали не только при выборе императора, но и при выборе папы. В то время как западный клир мечтал об успешном продолжении крестовых походов, кардиналы в Риме два года ссорились, кто из них займет папский престол. Наконец в 1294 году было найдено соломоново решение: папой был избран пустынник Петр -- "божий человек", живший в уединении со своими учениками и отнюдь не мечтавший о престоле. (Петр не знал даже латыни). Со стороны миноритов-спиритуалистов (приверженцев движения, возникшего в ходе борьбы двух направлений в ордене францисканцев, настаивавших на строгом идеале совершенной простоты и нищеты), которые выдвинули на престол Петра, пустынник уже при жизни был объявлен святым человеком. В конце концов он дал кардиналам уговорить себя и вступил в сан папы римского под именем Целестина V. Однако ему не суждено было долго занимать это место: через несколько месяцев амбициозный кардинал Бенедетто Гаэтани, под влияние которого попал неопытный и не знающий света Целестин, заставил его уйти в отставку, то есть совершить акт, неслыханный в истории римской курии. В то же время он принудил кардиналов избрать преемником Целестина его самого, Гаэтани. Так шестидесятилетний, жаждущий власти и славы кардинал стал папой римским Бонифацием VIII. Своего предшественника он на всякий случай упрятал в тюрьму, где бедный Петр, вопреки своей воле лишенный покоя и уединения, вскоре умер.