О недугах сильных мира сего (Властелины мира глазами невролога)

Так описывает нервно - психический недуг Рудольфа II -- после тщательного изучения первоисточников -- историк Бедржих Новак. Наряду с точным описанием маниакально - депрессивных настроений, здесь же анализируются состояния агрессии, параноидный комплекс и -- не в последнюю очередь -- подчеркивается сексуальная распущенность Рудольфа.

Психические расстройства у императора имели свои причины. Первые недуги проявляются в конце 1580 и в начале 1581 года. До тех пор у Рудольфа, как ни странно, не наблюдалось никаких признаков заболевания. Потом, на протяжении нескольких месяцев, он страдает длительной и серьезной болезнью, о которой в первоисточниках отсутствуют, к сожалению, более подробные сведения. Однако, похоже, что речь шла об инфекционной, лихорадочной болезни. Говорилось о люэсе (morbus gallikus). но никаких более надежных сведений об этой болезни (в то время уже хорошо известной) не приводится. По всей вероятности, речь шла о субхронической или даже хронической инфекции. После этой болезни Рудольф изменился, но приступы депрессии еще были редкими, а об агрессии пока не было и речи.

Второе и третье ухудшение произошло после психических стрессов. Здесь необходимо подчеркнуть, что к Рудольфу, который так никогда и не женился, на протяжении многих лет проявляло интерес сразу несколько европейских принцесс. С годами у них находились другие партнеры, что Рудольф воспринимал как смертельную обиду. Когда в 1598 году стало известно, что на стареющей невесте Рудольфа Изабелле Кастильской женится его брат, эрцгерцог Альбрехт, болезнь Рудольфа усугубилась. Но куда более острый приступ депрессии произошел в тот момент, когда в 1600 году, прибыв в Прагу, французский посол сообщил о женитьбе своего короля на Марии Медицейской, еще одной из рудольфовых "запасных" невест. Тогда у Рудольфа ярко проявились агрессивные состояния параноидного характера. И он сорвал злость на монашеском ордене капуцинов, обвинив его в предательстве, и на людях из ближайшего окружения, гофмейстерах Румпфе и Траутсоне. Обоих Рудольф выгнал, а Румпфу даже угрожал кинжалом.

Новые ухудшения психического состояния Рудольфа происходили после различных обид (в данном случае, в большинстве своем действительных), наносимых ему его братом Маттиасом после подписания венского, а затем либеньського мира. В конце концов, после грамоты о свободе вероисповедания, которую короля заставили издать чешские сословия в 1609 году, Рудольф почти полностью забрасывает личные и государственные обязанности: он лишь время от времени пробуждается от апатии, и только мания преследования изредка заставляет его заняться хотя бы на время делами. Это как раз и приводит Рудольфа к безумной авантюре с Леопольдом из Пассау, за которую ему приходится поплатиться чешским престолом.

От одной тяжелой атаки меланхолии Рудольфа на время вылечил врач -иезуит д-р Писториус, удерживавший монарха скорее у его художественных коллекций, чем у государственных дел.

Итак, можно ли поставить диагноз заболевания Рудольфа II, можно ли определить этиологию, или же просто присоединиться к мнению историка Новака, согласно которому -- что касается болезни Рудольфа -- "ее первоисточник навсегда останется тайной"?

Конец тайны.

Картина чередования депрессивных и агрессивных состояний дополняемая длительными интервалами совершенно нормального поведения, почти не оставляет сомнений в своем действительном характере. Любому врачу - психиатру сразу ясно, что речь идет о циклическом маниакально - депрессивном психическом расстройстве, одном из наиболее распространенных заболеваний цивилизованного человечества. Этого же мнения придерживается и психиатр Эуген Венцловский, который посвятил Рудольфу научную работу. Здоровье Рудольфа постоянно ухудшалось, так как в то время не был известен ни один эффективный метод лечения, а кроме того, в жизни Рудольфа внешних раздражителей было более чем достаточно.

Этиологический аспект также не может представлять особых затруднений. Налицо наследственный характер болезни и причинный фактор, которым являлось тяжелое (инфекционное?) заболевание в 1580--1581 гг. Но само по себе психологическое заболевание носило наследственный характер.

О тяжелой наследственности Габсбургов было написано много, а кое-где -и с преувеличением. Но что касается непосредственно Рудольфа II, в нашем распоряжении имеется несколько совершенно безошибочных данных.

Его прабабушкой была Хуанита Безумная, о которой достоверно известно, что она болела шизофренией. Один из ее двух сыновей, Карл V, прадядя Рудольфа, страдал, несомненно, эндогенной депрессией низшей степени, а у Фердинанда I, короля чешского и венгерского, депрессии появились после смерти его жены Анны Ягеллонской (для которой он построил в Праге летний дворец -- Бельведер). Двоюродный брат Рудольфа, испанский принц Дон Карлос, страдал тяжелой психической болезнью, характер которой неясен: это могла быть как шизофрения, так и эпилепсия. Необходимо еще раз подчеркнуть, что родители Рудольфа находились между собою в родстве: двоюродный брат и двоюродная сестра, в результате чего вероятность наследования отрицательных задатков многократно возрастает.

Здесь же имеется еще одно доказательство: сын Рудольфа II и Катержины Страдовой, дочери распорядителя рудольфовских коллекций (с которой, кстати, у него было еще два сына и три дочери), дон Цезарь де Аустрия, был сексуальным маньяком-убийцей, Рудольф о нем якобы говаривал, что это "зеница его ока". Этот внебрачный сын монарха, натворив немало зла, умер, наконец, в крумловском замке, куда был выслан из Праги, где его выходки стали совершенно невыносимыми. По одним данным, он покончил жизнь самоубийством, по другим -- умер от алкоголизма (от белой горячки)... По всей вероятности, он был шизофреником.

Следовательно, есть основания полагать, что Рудольф II страдал наследственным психическим расстройством типа эндогенной циклической маниакальной депрессии. Болезнь была вызвана тяжелой инфекцией и постепенно осложнялась внешними стрессовыми факторами.

Ну а что же мания преследования и мания величия? Они никак не вписываются в картину маниакальной депрессии. Мы уже говорили о том, что во время тяжелого заболевания Рудольфа было подозрение в сифилисе, но доказательства здесь отсутствовали. Сейчас мы их уже имеем. Новое обследование хорошо сохранившегося скелета Рудольфа II подтвердило несомненные признаки сифилисного воспаления костей, в особенности на нижних конечностях, что вызывало у Рудольфа в пожилом возрасте трудности при ходьбе. Впрочем, при его распущенной жизни было бы скорее удивительным, если бы он не заразился сифилисом. В конце шестнадцатого века сифилис встречался еще очень часто -- ведь в начале этого столетия это была пандемия в Европе. А при нехватке защитных мер и лечебных средств инфекции были частым явлением. Зная характер Рудольфа, его "французская болезнь", несомненно, скрывалась, поэтому не сохранилось сведений и об обычном в то время лечении ртутными втираниями. Но достаточно ли этого для объяснения его мании преследования и мании величия? Заболевание сифилисом в то время обычно быстрее, чем в последующие века, переходило в прогрессивный паралич четвертой стадии, который поражает, в основном, кору передней части мозга.

Отсюда сложные проявления характера Рудольфа II можно рассматривать в двух аспектах:

Воспитание в Испании сформировало его манеры в взгляды совершенно неприемлемые для той среды, в которой ему было суждено прожить жизнь.

К этому прибавляется комбинация двух тяжелых, постоянно осложняющихся психических заболеваний: циклической маниакальной депрессии, возникшей на наследственной базе и вызванной тяжелой инфекцией, и далее -- ощущениями стресса; и прогрессивного паралича после сифилисной инфекции (возможно, еще из Испании), проявляющейся параноидными состояниями (мания преследования), ведущими к агрессивной мании величия.

Подводя итоги, следует сказать, что чешский король и римский император Рудольф II был, по существу, глубоко несчастным человеком. Самое ценное и неизменное, что осталось после него -- редкостные художественные коллекции -- были разворованы и разграблены. Сохранившиеся и с большими усилиями найденные картины находятся ныне в Национальной галерее. В наиболее полном виде до нас дошли только его нумизматические коллекции. Габсбурги вывезли большинство из них в Вену, где они стали основой знаменитой экспозиции монет в музее.

После смерти Рудольфа Пражский Град надолго осиротел. Завершилась одна эпоха, а на смену пришел новый, трагический для нашего народа период. В дверь уже стучалась Белая гора, издалека слышались раскаты Тридцатилетней войны...

ВАЛЛЕНШТЕЙН

"...Да, кажется, я уже решил, сказал, немного помедлив, Галлас. -- ... Говорил я с герцогом. Он сулил золотые годы, только не верю я ему на ладан дышит, а собирается вести армию против императора... Вальдштейн -- король Чехии! Тьфу!

Его царствование было бы еще короче, чем правление осужденного курфюрста: это был бы не Зимний король, а всего лишь Масленичный, умерший до коронации!" РАДОВАН ШИМАЧЕК "ВАЛЬДШТЕЙНСКАЯ РАПСОДИЯ"

Слова, с таким пренебрежением, если не с презрением, высказанные о человеке, перед которым несколько лет дрожала от страха почти вся Европа и которого сам император Священной Римской империи Фердинанд Второй называл дорогим дядюшкой, в действительности никогда не были произнесены -- это плод поэтического вымысла. Тем не менее они исторически верно отражают ситуацию где-то в первой декаде февраля 1643 года, когда жизненный путь одной из сильнейших и одновременно противоречивейших личностей Тридцатилетней войны -- Альбрехта из Валленштейна (Вальдштейна) -- приближался к неизбежной трагической развязке.

Тот, о ком идет речь, герцог Фридландский и Заганский, все еще генералиссимус многотысячной императорской армии, лежит в это время с тяжким недугом в городе Пльзень, где его полки встали на зимние квартиры. Валленштейн знает, что жить ему остается немного, поэтому лихорадочно, преодолевая физические муки, стремится осуществить план, наметившийся года два назад, а прошлым летом выкристаллизовавшийся полностью, план, который привел бы его к желанной конечной цели и вознаградил достойнейшим (для того времени) способом -- королевской короной. При осуществлении плана он полагается в первую очередь на свою армию, на ее генералов, полковников и гетманов. В их преданности он не сомневается: ведь всего лишь месяц назад она была подтверждена письменным обязательством. Армию, ее основное ядро, он собирается в ближайшие дни перебросить из города Пльзень в Прагу, где она будет ждать его приказа начать операцию. Валленштейн не сомневается в успехе, в чем его утверждает и благоприятное расположение звезд, в способность которых определять человеческие судьбы он слепо верит. Однако полагается он и на поддержку шведских и саксонских войск и посылает гонцов в их лагерь, чтобы те немедленно двинулись к чешской границе и по сигналу ворвались в Австрию... Теперь герцог может отбросить маску, может во всеуслышанье заявить о своем непослушании императору...

Но и венский двор уже не сидит сложа руки.

По иронии судьбы, Валленштейн, мастер военной стратегии и дипломатических закулисных игр, хладнокровный комбинатор и ловкий интриган, который до последнего времени получал самую подробную информацию о каждом шаге своих неприятелей в решающий момент и не подозревает о том, что о его предательских намерениях император уже давно знает от его же собственных генералов и полковников. Не подозревает Валленштейн и о том, что Фердинанд II на тайном совете в Вене 24 января 1634 года решил от него окончательно избавиться, лишить его военной власти, а новым генералиссимусом назначить генерала графа Матиаса Галласа. В связи с этим император отдает приказ арестовать Валленштейна и его главных сообщников или же убить их как предателей. Но пока все держится под строжайшим секретом. Гал-лас, Пикколомини и другие офицеры должны притворяться верными Валленштейну, тайно перетягивать отдельные полки на сторону императора и искать людей, которые за щедрое вознаграждение выполнили бы приказ ликвидировать герцога Фридландского. И свершится сие в субботу 25 февраля 1634 года под покровом ночи в городе Хеб...

Здесь, в этом пограничном чешском городе, за его крепостными стенами, нашел укрытие могущественнейший до недавнего времени человек в империи, сопровождаемый маршалом Кристианом Илове, генералом Адамом Эрдманом Трчкой из Липы, графом Вильгельмом Кинским и доктором Йиндржихом Ниманном, секретарем Трчки. Над всеми уже вынесен вердикт смерти, а среди тысяч солдат, оставшихся верными герцогу, вышагивают рядом с носилками Валленштейна и наемные убийцы. Остальные полки отреклись от своего военачальника и перешли на сторону императора, посулившего им богатую добычу... Итак, Валленштейну остается надеяться лишь на помощь со стороны. Но Бернард Веймарский, шведский полководец, оперирующий на имперских территориях, передает герцогу Фридландскому, что для него "даже собаки не оседлает", а саксонский генерал Георг фон Арним, на своевременную помощь которого больше всего рассчитывает Валленштейн, сохраняет молчание и предпочитает просто удалиться из Дрездена в Берлин под предлогом посещения бранденбургского курфюрста...

Итак, полное крушение давно задуманного, далеко идущего плана, осуществление которого должно был изменить политическую карту Европы, на который возлагала огромные надежды чешская эмиграция после разгрома на Белой Горе, изгнанная Фердинандом из страны по религиозным причинам и мечтающая о возрождении бывших политических отношений и возвращении конфискованного имущества. В чем же кроется причина краха? Только ли в том, что Валленштейн так долго колебался, топтался на месте, оттягивал проведение подготавливаемой операции, вел двойную игру, лавировал, вел переговоры с той и другой стороной, давал обещания императору и его протестантским противникам, пока не лишился наконец доверия и тех, и других? В том ли, что, когда боевые трубы позвали в бой, шведы оказались в стороне, хотя всего полгода назад предлагали ему чешскую корону, если он выступит против императора? Или же главная ответственность за бесславный конец герцога ложится на плечи изменников в собственных рядах? А может, найдутся и другие причины?

Ответ не будет ни простым, ни однозначным.

В конце концов, и до нас ответа доискивалось множество авторов, произведения которых -- исторические, художественные, научные -представляют ныне несколько тысяч названий. Одни видят причину падения Валленштейна, его безрассудного, прямо-таки наивного поведения в момент, когда идет игра ва-банк, в особенностях его характера, в его невероятном пристрастии к гороскопам и астрологии -- то есть в причинах субъективного характера. Другие ищут ее в политической обстановке того времени, в объективных общественных и классовых условиях, в силе армии, в экономических возможностях отдельных актеров драмы, в их способности обмануть другого, придумать более удачный ход, взять реванш, реально оценить положение. Наконец, на чашу весов бросают и болезненность герцога, тяжелый хронический недуг, который, особенно на склоне лет, мешает ему не только двигаться, но и настолько парализует его мысль, что он не способен трезво оценивать обстановку и принимать решения...

Мы не собираемся полемизировать, подвергать сомнению различные взгляды, предлагать новые теории. Вероятно, правда будет где-то посередине. Впрочем, даже такая констатация не мешает нам сделать попытку дополнить историю болезни Валленштейна некоторыми малоизвестными подробностями.

Любой ценой наверх. Чешская история особенно богата личностями, отличающимися сложностью характера и такими странными действиями, что это казалось необъяснимым как их современникам, так и последующим поколениям историков, писателей и драматургов. Достаточно назвать хотя бы Завиша из Фалкенштейна, Йиндржиха из Липы, Вацлава IV или Рудольфа II, чтобы представить, что мы имеем в виду. Но самой неясной фигурой всей нашей истории является все-таки Альбрехт из Валленштейна; кстати, в этом отношении совпадают мнения всех его биографов.

Каким же он, собственно, был? Какие черты были доминирующими в его характере?

И здесь нет однозначного ответа. Вероятнее всего, в первый период жизни это было чрезмерное честолюбие, неудержимое стремление к богатству и карьере. После достижения этого у Валленштейна все чаще проявляются самодовольство, самовлюбленность, тщеславие и, прежде всего, мстительность. Его современники говорят о нем, что он относится к самым хитрым, самым лукавым, самым коварным людям своего времени. Иные считают, что он склонен к опрометчивым поступкам, гневлив, жесток, беспощаден, идет к своей цели через трупы. Некоторые же, напротив, твердят, что он умеет быть великодушным, тактичным, снисходительным и невероятно щедрым. С одной стороны, Валленштейн ведет себя грубо, зло, агрессивно, с другой -- бывает веселым, нерешительным, слабовольным, доверчивым, способным прощать. Одни считают его авантюристом, беспардонным накопителем земных богатств, другие ценят его любовь к лошадям, к искусству, к природе...

Бесспорно, все это было Валленштейну присуще. Его жизнь несколько напоминала греческую трагедию со своей экспозицией, кризисом, катарсисом и катастрофой. Если бы он родился на сто лет раньше, то, возможно, стал бы героем одной из трагедий Шекспира...

Альбрехт Вацлав Эусебиус из Валленштейна (в советской историографии Альбрехт Венцель Евсевий) родился 14 сентября 1583 года как семимесячный ребенок Вильгельма из Валленштейна и Маркеты Смиржицкой. Хотя у отца Альбрехта было всего лишь небольшое поместье в Гержманицах близ Яромержи, он мог похвалиться гербом древнего и разветвленного, хотя и обедневшего дворянского, рода, и, кроме того, состоял в родстве с многими влиятельными вельможами, а в результате брака -- даже с родом Смиржицких, самым богатым, после Рожмберков, в Чехии.

Детство Альбрехта не было радужным. В десять лет он теряет мать, в двенадцать лишается отца, после чего живет у своего опекуна Йиндржиха Славаты в Кошумберке и учится в известной школе чешских братьев. Валленштейны были евангелистами. В четырнадцать лет юноша начинает обучаться латыни и немецкому языку в лютеранской гимназии силезского города Гольдберга. Через два года поступает в академию в Альтдорфе близ Нюрнберга. Когда его исключают оттуда за драку, отправляется "в люди" в Италию, а в 1602 году, девятнадцатилетним, возвращается домой.

Тогда земли Короны чешской (Чехия, Моравия, Силезия, Верхняя и Нижняя Лужица), в унии с королевством венгерским и землями австро-альпийскими, играют ведущую роль в области политики, экономики и культуры. Прага становится резиденцией Габсбурга, императора Рудольфа II. Чешское дворянство богатеет сооружает пруды, строит величественные дворцы и все больше угнетает крепостных крестьян. Разбогатевшие горожане во всем стремятся подражать дворянам. Но развитие внутриполитической ситуации определяет борьба между некатолическим большинством, то есть утраквистами (чашниками), лютеранами, чешскими братьями, и католическим меньшинством, которое использует антиреформационные стремления Габсбургов и занимает все влиятельные земские посты. Однако с таким положением некатолические силы не хотят смириться. Пока что они концентрируются, а позже, после волнений 1618 года, перейдут к вооруженному сопротивлению...

Но пока что идет 1604 год, в Венгрии снова разгорелась война с турками, и молодой Альбрехт из Валленштейна отправляется туда за воинскими доблестями, В чине кадета он отличается при осаде Кошице. Эта кампания становится для него фатальной. Во-первых, он знакомится здесь с чешским дворянином Яном из Бубна, который обучает его военному искусству, потом они неоднократно встречаются, порой при драматических обстоятельствах, и в последний раз в 1633 году, когда по поручению шведского канцлера Оксенстьера Альбрехту предлагают чешскую корону). Во-вторых, здесь он заболевает так называемой "венгерской" болезнью (что в то время могла быть малярия или другое инфекционное заболевание -- лептоспироз, дизентерия и т. п.), которую потом вместе со своим лекарем выдает за подагру, но окончательный диагноз будет установлен только через 350 лет, в 1975 году.

Когда в 1605 году он возвращается домой курьером, в его кадетской сумке уже лежит "маршальский жезл". Еще десять лет остается ему до того времени, когда он сможет этот жезл твердо держать в руке, но он уже идет к цели, идет непреклонно, используя благосклонность фортуны и врожденные способности. Для начала в лице зятя Карла - старшего из Жеротина, мужа сестры Валленштейна Катержины - Анны, влиятельной фигуры моравских сословий, он находит сильного покровителя. Потом в 1606 году у оломоуцких иезуитов переходит в католицизм, что открывает ему путь ко двору эрцгерцога Маттиаса (Маттыаша) и Вене (правильно угадав, что дни правления Рудольфа сочтены). И, наконец, женится на богатой вдове Лукреции Некшовне из Ландека, религиозной католичке, владелице обширных имений в восточной Моравии. Пять лет спустя (1617) он уже вдовец, и хотя в это время Маттиас находится на чешском троне, Валленштейн отдает предпочтение службе у наследника трона (и будущего императора) Фердинанда Штирского, для которого создает полк и ведет его на войну против Венеции. Теперь ему остается только выгодно пожинать плоды своей политической предусмотрительности.

Случай не заставляет себя долго ждать. В Праге вспыхивает восстание чешских сословий против Габсбургов. К этому времени Валленштейн -- полковник моравских сословий. Когда моравцы присоединяются к чешскому сопротивлению, он перебегает к противнику, прихватив с собой полковую кассу. Один из офицеров пытается ему воспрепятствовать, тогда, не раздумывая ни секунды, Валленштейн вонзает в него шпагу. Фердинанд II принимает его с распростертыми объятиями, дает ему полк, с которым Валленштейн как императорский полковник принимает участие в походе против сословий армии Буко. Во время битвы на Белой горе он занимает города на севере Чехии и в крепости Пецце лично арестовывает одного из активнейших противников Фердинанда -- Криштофа Гаранта из Полжице и Бездружице, известного путешественника, писателя и музыканта, который позже вместе с другими 26 участниками сословного восстания был казнен на Староместской площади. (Фердинанд не мог ему простить пережитый страх во время обстрела Вены в 1619 году, которым Гарант тогда командовал.)

Вопреки зависти. Invita invidia! -- Вопреки зависти! -- это лозунг, который Валленштейн, комендант покоренной Праги, записывает на своем знамени. Число тех, кто будет ему завидовать, возрастет пропорционально его восхождению по ступеням славы и власти. Временное затишье в военном котле (поражением чешских сословий война не кончилась, вскоре она снова вспыхнет и продлится с перерывами тридцать лет -- что отразится и в ее названии). Валленштейн использует, главным образом, для экономического укрепления своих позиций. В мутных водах послебелогорских лет, когда проходили конфискации имущества евангелистов, эмиграция их владельцев, обостренная рекатолизация чешских земель и ограничение их прав (Обновленное земское устройство), Валленштейн ловит с яростью, для которой в истории трудно найти прецедент.

Он вступает во второй брак, на сей раз с дочерью графа Карла из Гаррахоза Изабеллой. Первый брак обеспечил ему богатство, второй -политическое влияние (его тесть относился к самому узкому кругу Фердинанда Второго). И то, и другое он сумел соответственно умножить.

Вместе с чешским земским управляющим Карлом Лихтенштейном и графом Павлом Михной из Вацинова он создает некий консорциум, который торгует военными трофеями, конфискатами, а также чеканит монеты. Валленштейн ловко использует императорское расположение, скупает имения, отобранные у дворян-протестантов, некоторые перепродает, другие обменивает на поместья, полученные по наследству от Лукреции в Моравии. Достается ему и огромное наследство после рода Смиржицких, последний мужской представитель которого Альбрехт умирает как один из лидеров сословного директория. При помощи различных торговых махинаций имущество Валленштейна растет, и постепенно в восточной Чехии возникает замкнутая территория -- будущее фридландское герцогство -- которое будут называть "терра феликс", счастливая земля. В этом государстве в государстве -- с самостоятельным управлением, собственной валютой и столицей Йичином -- Валленштейн правит своими подданными так же жестоко и беспощадно, как и остальные феодалы, но избавляет их от будущих ужасов войны, которые окружающие земли испытывают в полной мере. Он перестраивает йичинский замок, уничтоженный пожаром от взрыва пороховой башни в 1619 году, лоджии и парк с прекрасной липовой аллеей. В Праге, на Мале-Стране он скупает сорок домов, на месте которых вырастает дворец в типичном для того времени стиле -- раннем барокко, с внутренними садами, манежем, роскошными залами и покоями. Несмотря на то, что все это дело рук итальянских зодчих и других художников, все эти постройки несут на себе выразительный отпечаток личности Валленштейна, ее единственной светлой стороны.

Новоприобретенное богатство необходимо было увенчать соответствующими титулами и званиями. А поскольку на них Фердинанд не скупится, то Валленштейн вскоре становится имперским графом, потом князем и, наконец, герцогом фридландским. Чего бы, кажется, и желать еще сыну обедневшего чешского дворянина?

Но ведь Валленштейн уже не беден, а его алчность и жажда власти неудержимо гонит его все дальше и дальше. Прежде всего, ему необходима власть, опирающаяся на военную силу. А так как война между протестантами и католиками вступает в следующую, так называемую датскую фазу, он предлагает императору на собственный счет создать двадцатитысячную армию, которая сможет противостоять датскому королю Кристиану IV и войскам протестантской унии немецких князей, во главе которых стоял тогда Арнольд фон Мансфельд, генерал, первоначально нанятый чешскими сословиями. Фердинанд с радостью принимает предложение и назначает Валленштейна генералиссимусом, командующим всеми императорскими войсками в империи и Нидерландах. Это произошло 7 апреля 1625 года, когда Валленштейну был сорок один год. Только теперь его звезда начинает быстро подниматься на головокружительную высоту...

Как только по всей Европе зазвучали барабаны вербовщиков, со всех сторон ринулись к нему опытные офицеры и кнехты, соблазненные богатой добычей и высоким жалованием, а также небогатые и безземельные крестьяне, изгнанники и обездоленные, мечтающие о приключениях и лучшей жизни. Новый военачальник оправдывает их надежды. Платит больше, чем кто-либо другой, умеет прекрасно организовать доставку амуниции, продовольствия, Фуража для тысяч коней, предоставляет экипировку и вооружение, хорошие зимние квартиры, достаточное количество маркитанток для развлечения солдат. Но, с другой стороны, требует беспрекословного повиновения, а за малейшую провинность сурово наказывает.

История военных операций Валленштейна достаточно известна; их перечисление нам ничего нового не даст. Упомянем только, что за шесть лет своего первого этапа на посту военачальника (1625-- 1630 гг.) он в действительности выиграл всего одну битву -- у Дессауского моста через Эльбу, где наголову разбил генерала Мансфельда. Кроме того, он возглавил целый ряд тактических операций, небольших сражений, ловких маневров и захват позиций, покинутых неприятелем. Так же, как и свое герцогство, Валленштейн берег и свою армию. А армия, благодаря своей многочисленности (постепенно она увеличилась до сорока тысяч человек), дисциплине и организованности сама по себе нагоняла неприятелю страх, заставляла его просить мира без боя (трансильванский герцог Бетлен Габор) или в силу обстоятельств заключать его, как это было с королем Дании Кристианом IV. Таким образом, в конце двадцатых годов Валленштейн держит в руках Силезию и Лужицу, Бранденбург и Померанию и ганзейские города на Балтике -- то есть, практически владеет целой Германией. Он собирается построить флот, который конкурировал бы с нидерландским. Император присваивает ему звание "адмирала двух морей", назначает герцогом Мекленбургским, Заганским и Глоговским. С получением таких владений Валленштейн становится богатейшим вельможей империи, его двор в Йичине и на Мале-Стране ни в чем не уступает императорскому. У него преданная армия, талантливые офицеры и хорошие солдаты, что, по всей вероятности, дороже всякого имущества: сила оружия позволяет диктовать свою волю не только неприятелю, но постепенно подчинять себе и собственного государя. И вот, когда он находится почти на самой верхушке, происходит перелом, падение в пропасть, на дне которой поджидает ирландский капитан Деверо со смертоносной алебардой.

Гнев -- плохой советчик. Известно, что успех пробуждает зависть, которая легко переходит в ненависть. А если этот успех такой головокружительный, как у Валленштейна, то и сила зависти соответствующая. И рука об руку с ней идет ненависть. Она проявляется не только у враждующих с Валленштейном евангелистских курфюрстов в Саксонии и Бранденбурге, но и у германских князей, объединенных в Католической лиге, во главе с Максимилианом Баварским. Всем им крепнущее могущество Валленштейна -- как кость в горле, они не переносят его самоуверенность и жестокость, а особенно его беспощадность при вымогании контрибуций и при добывании провианта для огромной армии, расположенной на их территориях, опустошающей их закрома, грабящей их подданных, насилующей их женщин и девушек.

Всеобщий отпор герцогу, поддерживаемый придворными интригами и настроениями в Чехии, особенно со стороны Зденека Попела из Лобковиц, Вильгельма Славаты и других католических дворян достиг своего апогея в 1630 году на имперском сейме в Регенсбурге. Здесь император потребовал от имперских курфюрстов избрать его сына Фердинанда (Третьего) королем римским. (Право наследования в землях Короны чешской и в Венгрии было уже подстраховано Обновленным земским уставом от 1627 года, ограничивающим права сословий в выборах государя.) Курфюрсты согласны, но в унисон предъявляют собственное требование -- смещение Валленштейна. Фердинанд принимает его, поскольку как для монарха, так и для подданного пословица о том, что "своя рубашка ближе к телу" звучит одинаково.

Последние годы (1630--1634), бесспорно, относятся к самым странным и самым противоречивым в жизни Альбрехта из Валленштейна. Именно они больше всего привлекают внимание его биографов и толкователей. По мнению всех, это годы предательства, упадка и растления личности герцога. В начале этого периода Мемминген, в конце -- Хеб. А между ними -- пропасть...

В Меммингене, где генералиссимус императорской армии ждет Результатов конвента, так как курфюрсты, опасаясь, как бы он не повлиял на императора, добились запрещения его участия в сейме, романист, рассказывающий о пребывании Валленштейна в этом швабском городе, видит опального вельможу сидящим в карете запряженной шестеркой белых испанских жеребцов и в сопровождении шестисот человек личной охраны, видит его как одного из могущественнейших людей Европы, как победителя Мансфельда и Кристиана, -человека, хотя и с подорванным здоровьем, но гордого и уверенного в себе, властителя над войной и миром, возбуждающего безграничное уважение и преклонение. Наоборот, в Хебе, собственно, еще раньше -- во время пребывания герцога в городе Пльзень -- историк говорит о нем, как об убогой развалине, "безвольном человеке, обессиленном телесными недугами сбитом с толку суевериями, преследуемом титаническими планами мести и манией величия, о трусливом предателе и сумасбродном интригане", который удирает в Хеб на носилках в сопровождении нескольких сотен удрученных поражением солдат.

И еще в одном аспекте интересно сопоставление Мемминген -- Хеб. В первом случае впереди величественной свиты герцога едет полковник Оттавио Пикколомини, как один из самых верных сторонников Валленштейна. Во втором этот честолюбивый итальянец -- генерал кавалерии Валленштейна -- выступает автором обширного доноса на своего командира, где обвиняет его в измене и заговоре против императора, за что получает высочайшую милость и поручение тайно подготовить (вместе с Галласом и Альдригеном -- тоже генералом Валленштейна) пленение или убийство герцога. Предпочтение он отдает последнему.

После своего смещения с высокого воинского поста Валленштейн на некоторое время сходит со сцены, занимается хозяйством (он должен был отказаться от своих мекленбургских владений, но остальное имущество император ему оставил), развивает земледелие и мануфактурное дело, завершает перестройку Йичина и, наконец, находит время для укрепления своего подорванного здоровья. Уже осенью 1630 года он едет в Карловы Вары, чтобы здесь горячими ваннами и, главное, целебными водами выгнать из тела все боли и недуги. Его обслуживают три лекаря, а прислуге и цирюльникам несть числа. Но и здесь, и в покоях пражского дворца он не может избавиться от чувства унижения, которое он претерпевает от неблагодарного императора и ненавистного герцога баварского. Приступы боли чередуются со взрывами гнева, его приводит в бешенство даже незначительный шум; то и дело им овладевает депрессия (еще в Меммингене он не переносил шума, поэтому здесь запрещено было звонить в колокола; раздражал его также лай собак и крик петухов), но больше всего Валленштейна гложет чувство несправедливости и оскорбленного самолюбия.

Ждать долго не пришлось. Планам Валленштейна помогает развитие военной ситуации. В Померанию вторгается шведский король Густав Адольф с сильным войском, берет города один за другим и в 1631 году в битве у Брейтенфельда близ Лейпцига разбивает основные силы имперской армии, которой командовал бывший генерал Католической лиги Иоганн Церклас Тилли. Кроме того, западную Чехию и Прагу оккупирует саксонское войско во главе с генералом Арнимом. Не остаются в стороне ни Нидерланды, ни кардинал Ришелье, фактический правитель католической Франции, который продуманно и с радостью раздувает антигабсбургскую кампанию. В Прагу и Йичин прибывают эмиссары шведского короля, чешские эмигранты Ярослав Сезима Рашин из Райзенбурка и Ян Варлейх из Бубна и Литиц с предложением союзничества и, вероятно, чешской короны (на такую возможность Рашин намекал уже раньше в Опочно, где Валленштейн был на крестинах своей племянницы, дочери графа Адама Трчки из Липы, одного из богатейших чешских дворян и мужа Максимилианы из Гарраха, младшей сестры жены герцога Изабеллы). Тогда Валленштейн отклонил это предложение. Он прекрасно понимал, что без армии он беспомощен.

После Брейтенфельда и других поражений имперских и католических войск Фердинанду не оставалось ничего иного, как явиться с повинной. Уже в конце 1631 года он приглашает Валленштейна снова в армию и принимает все его условия, включая требование полномочий заключать перемирия по своему усмотрению. Казалось бы, что жажда мести утолена -- император вынужден был просить герцога спасти империю.

Валленштейн принимает командование, солдаты охотно идут к нему, вскоре он уже стоит во главе двадцатитысячной армии, и неприятель, саксонцы и шведы, отступает, лишь заслышав его имя Даже сам король -- победитель Густав Адольф -- теряет уверенность. Но происходит что-то странное. Валленштейн избегает крупных столкновений с неприятелем, более того -- посредством Бубны и Йиндржиха Маттиаса из Турна (это еще один чешский эмигрант, который стал шведским генералом) устанавливает с ним все более тесные контакты. Граф Вильгельм Кинский, живущий в эмиграции при дворе саксонского курфюрста в Дрездене, по поручению Валленштейна зондирует возможности коалиции с Францией на тайных переговорах с французским послом. Валленштейн не трогает ни саксонскую армию, ни саксонскую землю (в благодарность за то, что Арним не разорил его фридландское владение и дворец в Праге), зато от него достается баварскому курфюрсту; обеспокоенному же императору Валленштейн сообщает, что ведет переговоры о перемирии. И вдруг все переговоры прерываются, и у саксонского Лютцена происходит кровавая битва (16 ноября 1632 г.), в которой шведский король погибает, но и Валленштейн несет большие потери. Его бешенство не знает границ, особенно жестоко расправляется он с шестнадцатью своими офицерами, которые в битве струсили и обратились в бегство. В феврале 1633 года их казнят на Староместской площади. Совершает казнь тот самый палач Ян Мыдларж, который здесь же срубил головы двадцати семи чешским дворянам в ноябре 1621 года.

После битвы у Лютцена имперская армия надолго прекращает действия, перемещается в Силезию, что освобождает руки Бернарду Веймарскому, новому командующему шведских и немецких протестантских войск, и позволяет ему без усилий занять большую часть Германии. Безрезультатно просит помощи у Валленштейна баварский курфюрст Максимилиан, напрасно уговаривает его сам император. Генералиссимус оставляет их на произвол судьбы. Снова начинает переговоры со шведами, с канцлером Оксеншерной, который летом 1633 года посредством Бубны снова предлагает герцогу чешскую корону, если он открыто выступит против Габсбургов. На сей раз Валленштейн соглашается, хотя всего лишь в туманных намеках. Он заключает с неприятелем перемирие, а императора заверяет в своей преданности, сообщая, что ведет переговоры о мире в Европе. Однако в Вене возникает недоверие и подозрения. Огромный авторитет Валленштейна начинает идти на убыль. Поэтому Валленштейн в октябре 1633 года с большой помпой атакует около силезской Стинавы несколько шведских и чешских эмигрантских полков под командованием генерала Турна. Месяц спустя он докладывает императору, что идет освобождать Регенсбург и вытеснять шведов из империи. Но дальше обещаний дело не идет: Валленштейн остается с войском у города Пльзень и начинает вести переговоры в духе задуманного плана -- свержение с престола Габсбургов, изгнание иезуитов из страны и уничтожение Максимилиана Баварского, А доверчивых чешских изгнанников он заверяет, что потом охотно примет святовацлавскую корону. Им остается только верить; для них это последняя надежда, как получить обратно потерянное имущество и власть...

Но время уже упущено. С декабря 1633 года инициатива оказывается в руках императора и его тайного военного совета. Им помогают генералы Валленштейна, иезуиты, баварский курфюрст, чешские вельможи Йиндржих Шлик, Лобковиц и Славата и десятки других соперников Валленштейна. Все они жаждут стереть Валленштейна с лица земли. Но над ним должен свершиться суд или же произойти убийство, прежде чем его вгонит в гроб болезнь -- ведь у нормальных смертных имущество не конфискуется. А герцогство Фридландское, огромные имения рода Трчка и графов Кинских, все это колоссальное богатство, которое император, несомненно, разделит между своими верными слугами, стоит определенных усилий, чтобы раскинуть сети лжи, неправедных обвинений и полу правд, в которых наконец запутается и такая большая золотая рыба, как Валленштейн. А вместе с ним и его богатые приверженцы. Именно поэтому должна была наступить кровавая хебская суббота.

Последний диагноз. Ни один из хебских экзекуторов и их покровителей не мог сравняться с герцогом Фридландским ни земным имуществом (в том числе даже император, которому Валленштейн якобы даровал 600 тысяч талеров на торжественный приезд в Регенсбург), ни умом, ни хитростью, ни организационным талантом, но несмотря на все это, они торжествовали победу. В отличие от него, им не надо было бояться за свои имения -- его убийство открывало путь к конфискации фридландских владений -- а самое главное, у них было крепкое здоровье.

А именно последнего то у Валленштейна не было. "Почти четыре недели, -пишет Радован Шимачек в своем романе, верховный командующий имперскими войсками был прикован к постели тяжким приступом подагры, которая парализовала его и затрудняла выполнение плана. Однако князь фридландский не мог отказаться от своих обязанностей, так как его повсюду подстерегали завистники, готовые лишить его расположения императора и всех постов, которых он достиг, принося огромные жертвы. А этого допустить было нельзя. Как только избавиться от этой проклятой хвори..."

Это описание дает картину состояния здоровья Альбрехта из Валленштейна в период до Регенсбургского сейма. Позже здоровье его все ухудшается; острые боли, особенно в конечностях, осложняют движения. Во время битвы у Лютцена он еще сидит верхом на коне; но потом не может даже ходить, его носят на носилках. И в начале января 1634 года, за неполных два месяца до смерти, Валленштейн признается испанскому иезуиту Кирохе, что, если бы он не боялся ада и дьявола, то принял бы самый страшный яд, чтобы избавиться от этой ужасной болезни! И без хебс-кого убийства ему оставалось всего несколько недель жизни.

Что же это была за болезнь?

Современные источники приводят диагноз -- подагра. Это повторяют все биографы. Немецкий историк Голо Манн приводит сведения о лекарствах, которые принимал Валленштейн (опираясь на материалы из архива Вайер). Преобладают слабительные и диуретики с мочегонными свойствами. Но в семнадцатом веке ими, собственно, лечили все болезни. Разумеется, он принимал и другие медикаменты, в также лечебные процедуры, о которых в архивах нет сведений -Валленштейн мог себе позволить лечиться у лучших врачей своего времени.

Свет на определение окончательного диагноза пролило антропологическое исследование, проведенное доктором Эмануэлем Влчеком в 1975 году. Отчет был опубликован годом позже в "Журнале чешских врачей". "Альбрехт из Валленштейна всю жизнь, -- поясняет Влчек, -- точнее с 1604 года, когда заразился т. наз. венгерской болезнью, страдал не долеченным сифилисом, что в последнее десятилетие его жизни привело к развитию tabes dorsalis -сухотке спинного мозга.

Доказательством служит наличие моноостичного периостита сифилитического происхождения с типичным сильным уплотнением обеих тибий с признаком так наз. саблевидного искривления с выразительным сужением костного канала. Сжатое уплотнение на crista anterior обеих тибий несет продольную серо-синюю полосу шириной до 6 мм, отделяющую первоначальное уплотнение от приобретенного.

Типичны и сплюснутые поверхности обоих коленных суставов, Эти деформации скелета подтверждают исторически общеизвестные затруднения при ходьбе вплоть до неподвижности в последние годы жизни Альбрехта Валленштейна. Аналогично можно объяснить и не раз упоминаемое нарушение функций рук за год до смерти, когда он не мог даже подписаться, тем более вести корреспонденцию. Отсюда и изменения графологической картины почерка Валленштейна.

Необычную продуктивность и активность герцога в первые годы третичной стадии болезни можно объяснить воздействием повышенной раздражимости -симптомом, типичным для этой фазы. В свою очередь, длительное воздействие вредных веществ на организм привело к расстройству сопротивляемости организма, которая в то время не могла стимулироваться с помощью эффективного лечения. За физическим недугом Альбрехта из Валленштейна последовало вскоре и психическое расстройство, а следовательно, полное разложение личности герцога.

Обнаруженные деформации на поверхности суставов служат объяснением появления трофических язв на ногах в последний год жизни, о чем свидетельствуют и историки.

Многие писали и о подозрительной бледности, землистости и даже потемнении кожи, что говорит о лечении ртутью, а следовательно, и вытекающей из этого хронической анемии.

Из дополнительных анализов необходимо упомянуть положение суставов в состоянии частичного вывиха.

На остатках скелета и особенно на сохранившихся костях стопы не наблюдается следов мелких отложений, типичных для подагры".

Так звучит сообщение доктора Эмануэла Влчека.

Приводимые в нем факты, несколько зашифрованные медицинской терминологией, однозначно говорят о том, что ни о какой подагре, ни о каком ревматизме не может быть и речи, а все дело заключалось в не долеченной венерической болезни. Люэс, или же сифилис, был в то время весьма распространенной болезнью, особенно среди солдат. Непривычным было лишь название "венгерская", обычно ее называли "французской". Это название возникло в конце XV века (1498), когда при осаде Неаполя сошлись армии испанская, французская и итальянская. Проститутки, возвышенно называемые маркитантками, тогдашнее обязательное сопровождение всех армейских дислокаций, переходили из одного лагеря в другой и переносили люэс от испанцев (только что инфицированных сифилисом, привезенным из Америки людьми Колумба) на французов. А отступающая армия французского короля Карла VIII распространяла его на всем своем пути от Неаполя до Франции. Отсюда название "французская болезнь". В то время это была новинка, но в семнадцатом веке о ней уже знали немало. Вероятно, Валленштейн после заражения, в первой стадии, не лечился, а когда началось лечение, время было уже упущено. (Это характерно не только для того времени, к сожалению, подобное можно наблюдать и теперь.)

Тем не менее необходимо дать пояснения к некоторым утверждениям доктора Влчека.

Быстрый экономический и военный взлет Альбрехта Валленштейна вряд ли стимулировался "ирритационной стадией" какой бы то ни было болезни. Это был результат организационного гения Валленштейна, комбинированного с его агрессивностью, результат его личных качеств и бесспорно высокого интеллекта, которого их роду было не занимать. О лечении ртутью в списке медикаментов Валленштейна не находим подтверждения, хотя и это нельзя полностью исключить. Зато табес дорсалис (сухотка спинного мозга) почти не оставляет сомнений, а также язвы на ногах (употреблял успокоительные мази) и трофические изменения костей (лечение в Карловых Варах). Описываемые боли, несомненно, были связаны с болезнью костей, иные имели гастритный характер, что для людей с поражением спинного мозга люэсного происхождения является весьма типичным.

Но даже все это не может полностью объяснить психическое разложение на втором этапе военной карьеры Валленштейна, проявляющееся в нерешительности и слабоволии, -- свойствах, для него ранее нетипичных. Не объясняет это и странную неприязнь к Фердинанду Второму и Максимилиану Баварскому, которым он не мог простить "регенсбургский афронт", несмотря на то, что ему удалось добиться полного реванша.

И то и другое можно, однако, хорошо объяснить другим заболеванием, причем не спинного, а головного мозга -- прогрессирующим параличом. Для этой -- в прошлом распространенной -- болезни характерны паранойя и мегаломания. В этом смысле Валленштейн мог бы послужить учебным пособием. Типичным проявлением паранойи было его отношение к габсбургскому императору и баварскому курфюрсту. (Наоборот, противоположным полюсом является слепое и постоянное доверие к генералу Арниму, невзирая на то, что этот двуличный командующий саксонскими войсками, ловко размешивающий карты имперской политики, не раз разбивал планы и был косвенной причиной краха подготавливаемого вступления против монарха.) Абсолютно некритичной была мегаломания Валленштейна, ведущая к патологической самовлюбленности, к возвышению самого себя на уровень всемогущего титана, некоего "arbitra mundi", который может, когда ему заблагорассудится, изменять границы государства, завоевывать для Габсбургов Цареград, или же выгонять их из Австрии куда-нибудь за Пиренеи. Нерешительность и слабоволие были результатом смены настроений, что не было редкостью для таких больных. О нем известно, что после диких, бешеных приступов злобы, когда все окружающие умирали от страха, наступало состояние апатии и беспомощности. Типичным признаком прогрессирующего паралича у Валленштейна была и эмоциональная бедность по отношению к друзьям, семье, т. е. к жене и дочери (сын Карл умер, не дожив до трех месяцев, скорее всего, от врожденного сифилиса или же "белой пневмонии", был больным от самого рождения).

До сих пор мы придерживались фактов, как это отвечает характеру книги, но в данном случае иногда очень хочется сказать "если бы", "едва ли", "может быть" и так далее.

Итак, если бы не было этой душевной болезни, едва ли Валленштейн в конце своей жизни вел бы себя так странно, нерешительно и неразумно, что и привело его к гибели. Человек, выдающейся чертой которого были прозорливость и трезвость при оценке ситуации, столько раз оправдавший себя во многих боевых операциях и в экономике, по всей вероятности, не гнался бы за ирреальными возможностями мести императору или за сомнительной химерой чешской королевской короны. Скорее всего, служа императору, он расширял бы и экономически укреплял свои несметные богатства.

А если бы не было той бледной спирохеты, вызывающей люэс, то в Чехии не было бы второй конфискации, последствия которой для нашего народа были еще хуже первой -- побелогордской. Конфискованные владения Альбрехта из Валленштейна и его убиенных друзей Адама Эрдмана Трчки и Вильгельма Кинского из Вхиниц император жалует чужакам, разным Галласам, Пикколомини, Альдригенам, Тифенбахам, Колоредам, Гордонам, Деверо или как их там звали. А вслед за ними иезуиты проводят насильно католизацию целых деревень; обостряется социальная несправедливость, особенно в деревне -- короче говоря, наступают отношения, которые позже будут названы смутным временем.

МИРАБО, МАРАТ РОБЕСПЬЕР, КУТОН Период феодализма закончился.

В двери стучалась новая эпоха, новый социальный строй. Каким будет его истинное содержание -- по законам социального развития им могла быть единственно власть буржуазии, хотя и она явно не была самой дальновидной среди современников.

Новая эпоха представлялась им как время торжества разума и свободы, как лучшее, более справедливое и гармоничное социальное устройство, основанное на "естественных правах человека". Что принесет будущее!

Этого никто пока не знал, но многие чувствовали, что близятся великие перемены, распад всей социально-политической системы, а все, что должно было наступить потом, представлялось прекрасным. А. 3. МАНФРЕД.

Либертэ, эгалитэ, фратэрнитэ -- свобода, равенство, братство... Кого этот славный лозунг Великой французской буржуазной революции не волнует и сегодня, хотя с той поры минуло уже двести лет? Конечно, он не был осуществлен вполне, что понятно -- ведь это был идеал...

Как бы то ни было, стремление к идеалу принадлежит к вершинам человеческих усилий, и, в конце концов, только оно ведет действительно вверх, вперед, к лучшему будущему, к прогрессу.

Первые шаги на этом пути не были легкими. Об их объективном толковании историки ведут споры по сей день. Одни ставят ему в вину реки крови -- но ничто не дается даром, и куда больше крови в прошлом часто проливалось за псевдоидеалы. Другие упрекают революцию в том, чего она достигла, третьи -в том, что она не достигла того или иного. Постоянно ведутся споры о ее подлинном содержании: была ли она лишь либерально-демократической или в ней уже имели место и элементы революционно-социальные?

Ясно одно. Великая французская буржуазная революция продвинулась в некоторых отношениях дальше, чем предполагали ее организаторы и участники. Первоначально максимальной целью им представлялась конституционная монархия, наподобие английской. Однако ситуация резко изменилась, как только на сцену вышли народные массы, придавшие делу революционный пафос и коллективизм, а в последующих фазах, с крушением Бастилии, походом на Версаль и взятием Тюильри, принудившие так называемое "третье сословие" к совместному выходу на подлинно революционный путь, хотя и вопреки воле некоторых представителей.

Вместе с тем, основной тон этой революции был резко антифеодальным, что и делало ее типично французской. Это имело свои причины: Франция в период правления последних Бурбонов стала самой классической абсолютной монархией. Французское королевство, по меркам абсолютизма восемнадцатого столетия, было наиболее абсолютным, а французская аристократия наиболее аристократической: она обладала наибольшими богатствами, наиболее абсолютным, а французская аристократия наиболее к не аристократам.

Отношения феодальной собственности, особенно в землевладении, были главным препятствием, мешавшим переходу на более прогрессивный, капиталистический способ производства в земледелии, а также в развитии мануфактуры и промышленном производстве в целом. Следует признать, что торговая и промышленная верхушка "третьего сословия" во второй половине восемнадцатого века начинает подниматься в финансовом отношении, но масштабы этого процесса сдерживала зависимость большинства крестьян от арендаторов-феодалов, что, в свою очередь, делало невозможным создание широкого рынка свободной рабочей силы.

О каких-либо гражданских правах не могло быть и речи. Вся власть была сосредоточена в руках короля и его двора, а в тюрьмах не было недостатка. Особенностью тогдашней "юстиции", а по сути проявлением неслыханного произвола, служили так называемые lettres de cachet (приказы в запечатанных конвертах). Это были своеобразные ордера на арест, заранее подписанные королем и с его печатью. Министру, королеве или даже фаворитке короля достаточно было вписать в "документ" чье-либо имя, и человека без суда отправляли на любой срок в тюрьму или в изгнание.

Феодальная аристократия не имела прямой политической власти и в большинстве своем была преобразована в придворную знать, однако лишь она располагала доступом к высшим постам (дворянство мантии) и воинским званиям (дворянство шпаги). То же можно сказать и о духовенстве: высшие ступени занимали исключительно аристократы, тогда как на низших находились представители непривилегированного "третьего сословия", включающего в себя буржуазию, крестьянство и городские плебейские слои.

Но, с другой стороны, то же восемнадцатое столетие представляет собой

Золотой век французской литературы. Этот период, называемый в литературоведении классицизмом, заменил в итоге до того времени (гуманизм и Ренессанс) универсальную латынь почти столь же универсальным французским. Французский становится европейским литературным языком, по меньшей мере, вторым родным языком просвещенных людей особенно в западной Европе. Гегемония французской литературы в тогдашнем контексте мировой литературы бесспорна.

Назовем хотя бы вкратце имена, которыми французская литература могла тогда гордиться. В жанре драмы это был, например, Бомарше, автор "Севильского цирюльника" и "Свадьбы Фигаро". Крупным лирическим поэтом этой эпохи является Шенье, автор прекрасных элегий, которого многие историки литературы считают прямым предшественником романтизма.

Однако наибольшую славу литературной Франции восемнадцатого столетия приносит славная плеяда ее мыслителей и философов, настроенных резко антиабсолютистски. К их числу принадлежит Монтескье, в своем сочинении "О духе законов" не скрывавший восхищения английским парламентаризмом, как и Вольтер в "Философских письмах", восхваляющий английские свободы вообще и резко высказывающийся против угнетения в любой форме. Понятно, что власти реагировали на это с раздражением. Нельзя не упомянуть и об энциклопедистах во главе с Дидро (Д'Аламбер, Кондорсе), создавших семнадцати томную "Энциклопедию, или Толковый словарь наук, искусств и ремесел", первое издание такого рода в мире. Они же провозглашали современные, вольнодумные, нонконформистские идеи.

По праву принадлежит к ним и Руссо. Литературная история обычно представляет его нам как идеологического предтечу романтизма. Но этот свободомыслящий женевец был выдающимся политическим мыслителем, имевшим взгляды, более, чем радикальные. Они изложены, прежде всего, в его сочинениях "Об общественном договоре" и "Рассуждении о начале и основаниях неравенства...". Частная собственность есть воровство, богатые эксплуататоры народа, народ имеет право избавиться от тирана, современный социальный строй следует разрушить -- эти еретические идеи предзнаменовали собой наиболее революционную фазу Великой французской революции. Сам Руссо до нее не дожил.

Приверженцем идей Руссо был один из вождей революции Робеспьер, который, будто бы, даже специально посетил Эрменонвилль, чтобы увидеть кумира собственными глазами. Наиболее "еретические" идеи Руссо Робеспьер понимал более чем буквально. Под их влиянием он даже ввел в якобинской Франции культ Etre Supreme , Высшего существа. (Что было ловко использовано его противниками в самый критический момент).

Не только Руссо, но и Монтескье, Вольтер и энциклопедисты предзнаменуют революцию, становясь и первыми лучами ее зари. Их влиянию, естественно, подвержены прежде всего люди высокообразованные, однако опосредованно, так же, как ранее идеи Просвещения, оно сказывалось и на широких слоях народа.

И все же куда больше они революционизировали невероятно отсталые

Экономические отношения во Франции Людовика XVI.

Финансовое положение в стране было нищенским. Причиной тому было не только плохое управление хозяйством, но, прежде всего, расточительство королевского двора в Версале. В соответствии с аморальным высказыванием "После нас хоть потоп!", приписываемым фаворитке Людовика XV маркизе де Помпадур, правящая феодальная элита второй половины восемнадцатого века утопала в неслыханной роскоши. Что стоило дорого. А если учесть и расходы на весьма разветвленный бюрократический аппарат, армию и церковь, то трудно не согласиться с тем, что говорили тогда простые французы: "Что слишком, то слишком". Вся эта роскошь, все эти расходы оплачивались единственно путем растущей эксплуатации крестьян и увеличения налогов, которые вынуждена была платить молодая буржуазия. Крестьяне-арендаторы, наряду с денежной рентой, должны были выплачивать многочисленные натуральные налоги, в частности, зерном, за пользование дорогами и мостами и, разумеется, за дворянско-помещичье право. Неудивительно, что то и дело вспыхивают крестьянские восстания, достигающие апогея в так называемой "мучной" войне 1774-- 1775 гг.

В это время на трон вступает последний из дореволюционных Бурбонов, Людовик XVI. Ему не было еще и тридцати лет, и в самом начале он вызвал большие, но напрасные надежды. Став королем, он отказался от принадлежавшей ему по традиции двадцати четырехмиллионной дани; так же поступила королева Мария Антуанетта. Однако на фоне общих расходов двора эта "экономия" была смешной. В распоряжении самого короля, например, было более двух тысяч лошадей и свыше двухсот карет, а, кроме того, почти полторы тысячи служащих -- 75 капелланов, исповедников и церковных сторожей, множество врачей, хирургов и аптекарей... И, наконец, двое дворян с доходом в 20 тысяч ливров, облаченные в бархатные одежды, со шпагами на боку каждое утро торжественно выносили ночной горшок короля...

Обнадеживающим казался другой королевский шаг, назначение нового министра финансов. Им стал А. Р. Ж. Тюрго. Он принадлежал к французским физиократам, выдвинувшим теорию общественного прогресса на основе буржуазной собственности и считавшим единственным источником богатства исключительно землю и земледелие, а единственным оправданным налогообложением -- ренту землевладельцев. На посту королевского министра Тюрго пытался осуществить свою экономическую программу с помощью реформ, не затрагивая сути феодализма. Он предлагал распространить налогообложение на дворянство и духовенство, владеющих землей, ввел свободную торговлю зерном и отменил повинность крепостных работать на строительстве и ремонте дорог, реформировал изжившую себя цеховую систему. Но вскоре ему пришлось уйти. Разъяренное дворянство и клерикалы вместе с этой отставкой добились и отмены большинства реформ.

Тюрго на некоторое время заменил Клюни, при котором долги росли с астрономической скоростью. Он беззаботно наполнял бездонные карманы -- как свои, так и придворной камарильи ставленником которой был, и, как утверждают, намеревался разрешить все проблемы государственным банкротством. Клюни, однако, вскоре умер, и его преемником стал женевский банкир Неккер. Он избрал единственно возможное средство спасения положения -- экономию. Прежде всего он попытался ограничить расходы королевы и королевских братьев, а также разного рода ренты, получаемые дворянами. Но и ему не удалось устоять против сплоченных действий придворной знати. Заменил его на министерском посту другой ставленник версальской клики де Флери, и ситуация вновь изменилась к худшему.

Роскошества королевского двора все сильнее контрастировали с растущей нищетой французов в целом. Тон тут задавала непопулярная Австриячка, как называли ее французы, Мария Антуанетта. Слабохарактерный Людовик XVI во всех отношениях оказался у нее под каблуком. Дочь габсбургской эрцгерцогини (а формально и чешской королевы) Марии Терезии отличалась особым презрением ко всем "неблагородным". Весьма примитивными и одновременно опасными были оценки, которые она давала людям. По сути, тут для нее существовали лишь две категории. Одни, по ее мнению, заслуживали любезного обхождения, другие становились ненавистными антиподами, К этой, второй категории был отнесен и граф Мирабо, с которым она пыталась расправиться с помощью вышеупомянутых "lettres de cachet". К счастью, королевская власть в этот период была уже не так сильна. Марии Антуанетте приписывается, в частности, высказывание по поводу известий о растущем обнищании людей, не способных купить себе даже хлеба: "Раз у них нет хлеба, пусть едят пироги". За все это, а также за свое нефранцузское происхождение, она снискала большую ненависть, чем сам король. Кроме того, и, видимо, не без оснований, ее подозревали в антифранцузских заговорах и интригах... В конце концов, благодаря ей же Людовик XVI оказался под гильотиной...

Но вернемся к времени, когда бразды правления французской финансовой политикой держал в своих руках де Флери. В Версале жилось весело, что с того, что все ближе надвигалась буря? О ней попросту не думали. "Монархия, -- говорили во дворце, -- пережила почти тысячелетие, а уж завтрашний день она как-нибудь переживет".

Как и следовало ожидать, королевская казна вскоре опустела. Были истрачены деньги, предназначенные для инвалидов и больных, налоги были собраны на несколько лет вперед. Государственная казна стала неплатежеспособной. В поисках выхода из создавшегося положения король по совету приближенных созвал в Версаль представителей дворянства и высшего духовенства, рассчитывая на их помощь. Но вполне в духе старинного изречения, по которому на кого боги гневаются, тех делают слепыми, феодальная элита отказалась жертвовать чем-либо для спасения монархии. Она не согласилась даже с минимумом -- введением налога на собственные земли.

И тогда нерешительный Людовик XVI решил назначить выборы в так называемые Генеральные штаты, которые не проводились с 1614 года, то есть 175 лет.

На заседании Генеральных штатов 5 мая 1789 года со вступительной речью выступил король. Ошибкой было бы думать, что Генеральные штаты во Франции имели то же значение, что и, например, чешское Сословное собрание до 1620 года, которое могло избирать короля. Во Франции Генеральные штаты созывались лишь время от времени -- впервые при Филиппе Красивом -- как правило, тогда, когда надвигалась какая-либо угроза, противостоять которой можно было лишь сообща.

Генеральные штаты, созванные Людовиком XVI, состояли из представителей дворянства, духовенства и так называемого "третьего сословия". При этом первые два, по своему характеру еще полностью феодальные, привилегированные сословия во многом напоминали древнеримского бога Януса: у них были два лика, но общая голова. Различия были чисто внешние; в духовном сословии преобладали представители клерикальной элиты, происходившие опять же из дворян.

И дворяне, и духовенство поначалу считали "третье сословие" скорее формальным участником заседания, которому сказать нечего и которое на нем будет лишь присутствовать.

Это было серьезной ошибкой.

Дело в том, что в "третье сословие" входили уже не только представители королевских городов, как это было прежде. К нему принадлежали влиятельная финансовая и торговая буржуазия, гражданская (недворянская) бюрократия, мелкие предприниматели, зажиточные арендаторы земли. Их поддерживали и некоторые члены первого и второго сословий: часть низшего дворянства, интересы которого также были затронуты тогдашним кризисом французской экономики, и низшее духовенство, социальное положение которого по сравнению с клерикальной элитой было плачевным. И, наконец, сюда же входили крестьяне, ремесленники и весь социальный спектр, который мы называем народом. Тогда он состоял из ремесленных товариществ, поденщиков, рабочих мануфактур, портовых грузчиков и городской бедноты.

В отличие от двух первых, "третье сословие" не было единым, интересы отдельных его групп во многом расходились, что проявилось особенно на последних этапах революции. Но с самого начала было ясно, что вследствие лишений периода правления двух последних Бурбонов оно значительно окрепло. Выход его на политическую сцену был уверенным, а вскоре оказалось, что оно располагает также способными ораторами и вождями. Один из них, депутат Сьейес, например, прославился высказыванием: "Великие кажутся нам великими лишь потому, что мы стоим на коленях. Давайте поднимемся!" Коса нашла на камень почти мгновенно: стало ясно, что противоречия между "третьим сословием", с одной стороны, и королем и остальными сословиями, с другой, неразрешимы. Разрешить их могла только ломка феодального строя.

Драма Великой Французской революции началась. Уже в ходе следующего месяца представители "третьего сословия" объявили себя Национальным (конституционным) собранием, в когда по королевскому приказу для них была закрыта Палата, они собрались в версальском игровом зале и поклялись, что не разойдутся, пока Франции не будет дана конституция. Клятва эта позднее была ими исполнена.

Накануне 14 июля 1789 года по Парижу пронеслась весть о том, что к городу стягиваются войска, намеревающиеся подавить революцию в зародыше. Парижане ответили на это штурмом Бастилии, знаменитой тюрьмы, своего рода символа угнетения и произвола со стороны королевского режима. Крепость была взята, ее начальник убит, а заключенные освобождены. 14 июля по сей день отмечается как французский национальный праздник. События развиваются стремительно.

Новые слухи о кознях короля против революции привели 5 октября к тому, что парижские женщины ворвались в Версаль, захватили семью короля и интернировали ее в королевском дворце в Тюильри.

Многие аристократы отправляются в эмиграцию. В июне 1791 года это пытается сделать и королевская семья, но невдалеке от границы Людовик XVI опознан и задержан. Условия содержания королевской семьи в Тюильри ужесточены.

Национальное собрание выработало конституцию и разошлось. Осенью 1791 года вместо него было избрано Законодательное собрание. Роялистов в нем уже нет. Справа -- минималисты, сторонники конституционной монархии, центр составляют либеральные республиканцы, так называемые "жирондисты", а левую радикальную демократию возглавляют Марат и Робеспьер из клуба якобинцев. (Революционный демократический клуб якобинцев, распущенный в 1794 году, собирался в монастыре св. Якоба). Пока бал правят жирондисты.

В начале 1792 года начинается война между революционной Францией и вторгшимися на ее территорию европейскими монархическими государствами -Габсбургским, Пруссией и Швецией.

Позднее к этой коалиции присоединяется и Англия. Одновременно вспыхивает восстание роялистски настроенных католиков в Бретани и Вандее. Как ни удивительно, спешно созданная народная армия Франции не только выстояла, но даже перешла в наступление на Германию.

В августе того же года толпы парижан ворвались в Тюильри. На сей раз королевская семья была уже фактически посажена под арест, король в Темпл, остальные в Консержери. Законодательное собрание было распущено и заменено Национальным конвентом, который должен был стать постоянным законодательным корпусом. Впервые он собрался 21 сентября 1792 года. На этом заседании было ликвидировано королевство и провозглашена Французская Республика.

Ситуация драматически революционизируется.

К власти приходит радикальная мелкая буржуазия; она ослабляет позиции жирондистов, пытавшихся этот процесс остановить, и устанавливает якобинскую диктатуру. Огромный авторитет в Конвенте обретает Дантон. Влиятельной силой становятся санкюлоты (называвшиеся так потому, что они не носили обычные для периода рококо короткие штаны), на которых более всего опираются главные представители революционно-демократической диктатуры.

Наряду с Национальным конвентом в апреле 1792 года возникает Комитет общественного спасения, возглавляемый Робеспьером. Начинаются казни. С помощью только что изобретенной гильотины в январе казнен последний дореволюционный Бурбон на французском троне; та же участь постигла королеву и почти всех аристократов, которым не удалось бежать за границу. Затем приходит черед жирондистов, представителей торговой и промышленной буржуазии. При этом падают головы не только врагов революции. Революционный трибунал выносит смертные приговоры и представителям крайне левых. 10 июня 1794 года Национальный конвент принимает предложение Кутона (близкого соратника Робеспьера) об упрощении процесса в соответствии с законом "о подозрительных" -- чтобы враги революции могли быть быстрее наказаны. Террор достигает неслыханных масштабов.

Был, однако, не только террор, была и лихорадочная реформаторская деятельность. Революционно-демократическая диктатура приняла новую конституцию, провозглашавшую и право на труд. Было довершено решение главной революционной задачи -- аграрного вопроса. Было отменено и старое деление страны на провинции и введена действующая по сей день система департаментов, усовершенствованная затем еще Наполеоном Бонапартом. Был даже принят новый календарь. И, по нему, 9 термидора (27 июля) 1974 года вспыхнуло антиякобинское восстание (якобинцы во главе с Робеспьером были на этом этапе Великой французской революции практически ее гегемонами, а потому на них ложилась ответственность за революционную диктатуру террора). В тот же день Робеспьер и его ближайшие сподвижники были арестованы. Сутки спустя вождь якобинцев без суда и следствия был казнен.

Революционно-демократическая диктатура сменилась правлением правых, то есть верхушки крупной буржуазии. Их называли термидорианцами. На сей раз на гильотину посылали радикальных демократов, якобинцев. Как сторонник Робеспьера в это время арестован и молодой бригадный генерал Наполеон Бонапарт...

Национальный конвент заменили Совет пятисот и Совет старейшин во главе с Директорией (из пяти директоров), которая спустя год взяла в свои руки власть в стране.

9 ноября 1799 года с Директорией покончила диктатура Наполеона Бонапарта, который возглавил Францию сначала как ее консул, а через пять лет стал императором...

Революция закончилась, но остались живы ее идеи. Сознательно или подсознательно их распространяли по Европе и солдаты наполеоновской "великой армии". Эти идеи в полную силу вспыхнули а революционном 1848 году, и погасить их не удалось уже никому.

Идеалы Великой французской революции пережили неоднократные попытки реставрации Бурбонов и интервенцию альянса консервативных держав. Постепенно они стали идеалами общеевропейскими; росло стремление акцентировать их социальный аспект. Особенно ярко это проявилось в великие дни Парижской Коммуны.

У них есть свои приливы и отливы, но они живут, они бессмертны.

Но вернемся к ходу революции. Она развертывалась на огромном полотне, где сияли и гасли фигуры ее ораторов и вождей. Что касается основных исторических фактов, то тут в основном особых проблем нет. Проблемы возникают в зависимости от того, под каким углом на них смотрят.

Их имена всегда притягивали к себе историков. А некоторые их неординарные поступки и трагические развязки побуждали задуматься также о поведении и характерах этих революционеров, поскольку зачастую они казались странными.

Итак, зададим себе вопрос: можно ли обнаружить у лидеров Великой французской революции особенности, которые неврологам могли бы показаться недугами? О тяжелых заболеваниях такого рода не может быть и речи -- иначе о них было бы упомянуто в доступной литературе, ведь с той поры, по историческим меркам, времени прошло не так уж много.

Могли, однако, иметь место мелкие неврологические нарушения, незаметные для непосвященного, но угадываемые врачом. И такие нарушения могли создать впечатление "странности".

Первым нашим пациентом в ряду великих деятелей Великой французской революции является

Оноре Габриэль Рикети, граф де Мирабо, наиболее значительная фигура первого этапа революции (1789--1791). Он родился в замке Ле Биньон (1749), но в полном смысле родовым следует считать принадлежавший его предкам с шестнадцатого столетия провансальский замок Мирабо.

"Трудные роды едва не стоили матери жизни. Новорожденный имел искривленную ножку и непомерно большую голову. В раннем детстве мальчик часто болел; когда ему было три года, он заболел оспой, оставившей следы на его лице. Но благодаря сильному организму ему удалось преодолеть все болезни. Он быстро зрел физически и духовно, и учителя вскоре открыли в нем бесспорные интеллектуальные способности", -- утверждает А. 3. Манфред. К тому же Мирабо унаследовал от своих предков стремление к свободе и независимости, а также гордыню, часто граничащую с необузданностью.

Его отец, уверенный в себе и гордый аристократ, маркиз Мирабо, с самого начала относился к сыну пренебрежительно, твердя, что от старинного рода Мирабо в том нет ровным счетом ничего и что свои дурные свойства и внешность он унаследовал от матери, баронессы де Васан, которую маркиз ненавидел и с которой позднее фактически разошелся, поскольку женился на ней исключительно ради денег.

Оноре -- как было привычным у "дворянства шпаги" -- готовили к карьере военного. Но когда он пожелал иметь собственный полк (что тогда не было редкостью), отец отказался ему его купить. Тем не менее, Оноре не намерен жить иначе, чем в то время соответствовало его происхождению. Он избирает несложный путь -- делает долги. Маркиз их оплачивать не желает и действует в отношении сына все более жестко. Так Оноре постепенно познает наихудшие тюрьмы бурбонской Франции -- остров Ре, замок Иф, Винценне. В Винценне он попал за один из самых шумных скандалов, шокировав им не только отца, но и всю аристократию: им была похищена и увезена в Швейцарию Софи де Монье, супруга главы безансонского парламента.

На основе своего недоброго опыта с правившей тогда элитой, для которой по существу не было никаких запретов, Оноре пишет свое первое политическое произведение, "Рассуждения о деспотизме". Через несколько лет появляются "Рассуждения о lettres de cachet и о государственных тюрьмах". Однако в Винценне он пишет и то, что остается бессмертным спустя два столетия -письма Софи. Эти письма по праву занимают свое место в литературе.

Потрясений в жизни Мирабо было достаточно. Одно из них он пережил в 1770 году. Отец вдруг пригласил его к себе -- не из любви или симпатии, а чтобы попросить о помощи. Решалась судьба огромного наследства, оставленного бабкой Оноре по матери. Сын был послан к матери, которую следовало в чем-то переубедить. Та вместо ответа прицелилась и выстрелила -- пуля пролетела в нескольких сантиметрах от головы потомка...

Для аристократии он всегда оставался enfant terrible . Неудивительно, что провансальское дворянство отвергло его, когда в 1789 году он хотел стать его кандидатом в Генеральные штаты.

Так Мирабо оказался в списке кандидатов "третьего сословия" -- и был избран, чтобы вскоре стать одной из ярчайших личностей Национального собрания. Он был одарен большим ораторским талантом, который продемонстрировал за шесть лет до этого при пересмотре процесса, на котором был осужден за похищение Софи де Монье.

В Национальном собрании он возглавляет тех членов "третьего сословия" (тогда они составляли большинство), которые выступают за конституционную монархию, подобную английской. Он отстаивает ряд прогрессивных идей, например, принцип свободы вероисповедания. Мирабо обретает широкую популярность среди простых парижан. Те называют его "маман" Мирабо.

Но он честолюбив и хотел бы войти в новое правительство. Однако Национальное собрание принимает решение, по которому ни один из его членов не может быть министром, В итоге он становится неким "советником" королевского двора. Мирабо был революционером, но монархию ему хотелось реформировать и демократизировать, а не уничтожить. В этом смысле его можно считать типичным представителем первого периода революции, счастью для своей популярности -- и для себя -- Мирабо умирает уже в апреле 1791 года. По неподтвержденным сведениям, его постигла сначала какая-то глазная болезнь, а потом к ней прибавились постоянные резкие боли в области живота. После некоторого улучшения состояние вновь осложнилось. На этот раз речь шла, видимо, о воспалении подбрюшья, с которым уже ничего нельзя было поделать. Мирабо устроили пышные похороны. Но когда через два года на основании секретных королевских документов стало известно о его связях с королевским двором, разочарованные поклонники принялись разрушать его скульптуры, а останки были убраны из Пантеона. Их место заняли останки Жана Поля Марата. Но и те оставались там недолго...

И все-таки -- можно ли обнаружить у Мирабо признаки неврологических нарушений?

Конечно. И один из них бесспорен. Это некий "эксгибиционизм". Он прямо купается в своих ораторских успехах -- возможно, компенсируя таким путем лишения безрадостной молодости и неудавшуюся семейную жизнь, -- и в период своей парламентской деятельности часто изображается в гротескных театральных позах. Известны его высказывания, рассчитанные скорее на анналы истории, чем на какую-либо действенность. Так характеризуют, например, его отповедь маркизу де Брезу, главному придворному церемониймейстеру, когда тот зачитал в Палате волю короля, предписывающего депутатам разделиться по сословиям и заседать отдельно. Мирабо, якобы, ответил так: "Вы, не имеющий среди нас ни места, ни слова, идите к тем, кто вас сюда послал, и скажите им, что мы находимся здесь по воле народа, и что изгнать нас отсюда они смогут лишь с помощью вооруженного насилия". Почти наверняка "для истории" были предназначены его последние слова: "Саван монархии уношу с собой в гроб".

Тем не менее он был оратором божьей милостью и умел зажечь слушателей. "Свои речи он сначала пишет, но потом умеет, благодаря своему темпераменту, настолько их оживлять, что однажды актер Моле отвесил ему поклон: Граф, Вы ошиблись в выборе профессии!" -- указывает П. Сагнац.

Эти черты позерства дают основание полагать, что Мирабо было свойственно гистрионство, один из элементов истеричного характера. Другой его элемент, повышенная сугестибильность, у него, хотя и не был доказан, однако, не исключается. И все же мы не встречаемся в этой связи с обычными истерическими проявлениями (истерические приступы, истерическая нечувствительность и т. п.).

Истерические приступы являются наиболее серьезными формами неврозов и чаще встречаются у женщин; отсюда их наименование (гистерос -- матка), идущие от Гиппократа.

Таким образом, признаки частично истеричного характера у Мирабо, несомненно, были.

Некоторые крайности в его поведении (например, установление связей с королевским двором в конце жизни, наряду с искренним неприятием деспотии) можно объяснить как форму протеста, бурлившего в его истерическом характере. Невротические состояния стали продолжением врожденного расстройства центральной нервной системы. Следствие тяжелых родов -- крупная голова.

Это никак не уменьшает его бесспорного величия как одного из вождей на первом этапе Великой Французской революции.

Русская царица Екатерина II, заигрывавшая с Вольтером и Дидро и претендовавшая на репутацию завзятой демократки, в замечании на полях радищевского "Путешествия из Петербурга в Москву" у строки, дающей высокую оценку Мирабо, написала: "Здесь он хвалит Мирабо, который заслуживает не одной, а нескольких виселиц".

И напротив -- спустя примерно три четверти столетия после смерти Мирабо Карл Маркс назвал его в первом томе "Капитала" "львом революции".

Другой наш пациент

Жан Поль Марат пережил Мирабо всего на два года, но его деятельность распространяется уже на последующие, более драматичные этапы революции. Он стоял в авангарде политической жизни Франции также с самого начала, но наибольшее влияние оказал на нее в период Законодательного собрания и первого года деятельности Национального конвента (1791 --1793). Он принадлежал к самым радикальным демократам, сыгравшим главную роль в падении феодальной монархии и возникновении республики.

Марат родился в Бодри (Швейцария) в 1745 году. Он изучал медицину и стал очень хорошим врачом. Им были написаны и научные труды -- их автор занимался электротерапией. Как практический врач Марат пользовался высоким авторитетом, предпочитая при этом лечить "бедных", то есть людей, не имевших дворянского звания.

Вскоре его заинтересовали радикальные прогрессивные идеи, и в 1789 году он вступает на политическую сцену как журналист.

Еще раньше, одновременно с "Размышлением о деспотизме" Мирабо, Марат публикует (под псевдонимом) "Цепи рабства". Обе книги во многом были схожи. И хотя в этой работе Марата "его политические воззрения были еще не вполне зрелыми, каждый, кто прочтет анонимно изданное сочинение, сможет с уверенностью заявить, что автор -- революционер, демократ. Книга была как будто озарена светом далеких пожаров народного восстания. Прошлых или будущих? Трудно сказать, но при чтении "Цепей рабства" каждый чувствует дыхание вихрей, веющих над миром" (А. 3. Манфред).

Журнал Марата под названием "Друг народа" уже был полон радикально демократических идей. Он, требовал, в частности, уничтожения королевства и казни аристократов и предателей.

Примечательны его "Проект провозглашения прав человека и гражданина", а также проект справедливой, мудрой и свободной конституции. Она направил их конституционному комитету, работа которого продвигалась очень медленно. Вот лишь один для того времени неслыханно прогрессивный абзац:

"Общество обязано своим членам, не имеющим никакого имущества и достаточной работы, покрывать их потребности, обеспечивать их существование, чтобы у них была еда, одежда и нормальная жизнь, оно должно заботиться о них, если они больны или стары, и давать им средства на воспитание детей".

На первом этапе революции, вплоть до возникновения Национального конвента, в который он был в 1792 году избран, Марат борется со всем, что кажется ему тормозом на пути революции. В Конвенте он принадлежит к крайне левым, является ярым сторонником революционного террора и добивается падения и массовых казней жирондистов. Что и оказалось роковым для него самого.

В июне 1792 года двадцатипятилетняя жирондистка Шарлотта Корде, принятая им в ванной, нанесла ему смертельный удар кинжалом.

Его роковая схватка с жирондистами была закономерной и, поначалу, победной. Когда жирондисты выдали ордер на его арест (он требовал изгнания их из Конвента), парижские санкюлоты ворвались в зал Конвента и чуть ли не с почестями проводили его до самой квартиры. Защищаясь перед революционным трибуналом, он сделал это блистательно, предварив тем самым наступление якобинской диктатуры.

Французский историк Ипполит Тэн охарактеризовал его как ненормального индивидуума. Но Тэн не был врачом (не говоря уже о том, что о Великой французской революции он судит с правых позиций), и приписываемого им Марату диагноза просто не существует.

Призывы Марата к казни врагов и предателей революции нельзя считать проявлением страха перед другими лицами, как полагал Тэн. Возможно, историка склоняло к этому то обстоятельство, что в период, когда над Францией нависла угроза интервенции, а в Вандее и Бретани вспыхнули восстания, он искал врагов республики и в "собственных" рядах, среди жирондистов, и даже среди крайне левых.

Но не станем уподобляться Тэн, который, по мнению С. К. Нойманна, написал о Марате "больше всего бессмыслиц" -- маратовский "Друг народа" призывал не только к крови. Это был прогрессивный журнал, широко информировавший общественность о ходе и смысле революции и очень популярный среди простых людей -- как и его редактор. Да, в нем выдвигались обвинения против аристократов и предателей из "третьего сословия", и трудно сомневаться в обоснованности многих таких обвинений. А если нет? Могла ли в таком случае повлиять на однозначность его позиции болезнь или психическое расстройство?

Для подобного диагноза нет никаких оснований. Вместе с тем не исключено, что Жан Поль Марат страдал легким фобическим неврозом, способствовавшим преувеличению его опасений за будущее революции и придававшим особую остроту его журналистским выступлениям. Наряду с тем он страдал кожным заболеванием, скорее всего, экземой, которая трудно лечится и сегодня, не говоря уже о конце восемнадцатого столетия. Марат лечился частыми ваннами -- потому и Шарлотту Корде принял, находясь в ванне. Известно, что на основе как раз таких хронических заболеваний возникают неврозы.

Судя по всему, у Марата возник легкий фобический невроз на основе не проходящей кожной болезни. Будучи врачом, он, очевидно, избрал для лечения регулярные ванны, но о том, насколько они были действенны, нет достаточной информации. Таким образом, не болезнь, а сам драматизм революционных дней, все возрастающее нервное напряжение могло вести его к тому, что он публично требовал казни тех, кто казался ему врагом и предателем. Когда ему удалось реализовать эти свои радикальные требования, результат оказался иным, чем тот, на который он рассчитывал -- Марат спровоцировал собственную смерть.

Бесспорно, крупнейшей, а также наиболее сложной и трагической фигурой среди лидеров Великой французской буржуазной революции является

Максимилиан Робеспьер, наш третий пациент. Родился он в 1758 году в Аррасе. Был адвокатом. В Генеральных штатах представлял "третье сословие" провинции Артуш; в Национальном собрании принадлежал к крайне левым, выступал за прогрессивную конституцию и был одним из главных авторов Декларации прав человека. Позднее стал ведущим деятелем Клуба якобинцев и парижского городского совета (коммуны). В Конвенте он также возглавлял левых, а с созданием Комитета общественного спасения стал почти неограниченным правителем Франции, который, опираясь на "закон о подозрительных", мог устранять одну группу своих противников за другой. Он отправляет на гильотину прежде всего дворянство, а также жирондистов, тесно связанных с интересами зажиточных слоев "третьего сословия".

Довольно загадочной главой якобинской диктатуры Робеспьерa был процесс против другого выдающегося деятеля Великой французской революции, недавнего друга Робеспьера, Дантона, в итоге приговоренного к смерти.

Правление Робеспьера завершилось термидорианским переворотом 27 июля 1794 года. На сей раз под нож гильотины попал он сам.

Смерть Робеспьера вызвала во Франции широкие отклики. Радовались, понятно, все, у кого были основания для опасений за собственное благополучие и даже жизнь. И с того момента по сей день оценки Робеспьеру даются разные. Одни возлагают на него всю ответственность за террор последнего периода его революционной диктатуры. Другие утверждают, что террор намеренно нагнетали враги Робеспьера с целью его дискредитации.

"Все дальновидные патриоты во всей Франции сразу поняли, что вместе с этим великим государственным деятелем пала демократическая республика, -пишет А. Матье в "Творцах истории", -- Многие сами предпочли смерть. Память о Робеспьере оставалась дорогой французскому народу до 1871 года..."

Робеспьер был методически точным, вел дневник, все у него было рассчитано по часам. "Педант", -- сказал о нем Тэн. Вместе с тем он всегда был скромным в своих потребностях, даже достигнув вершины. Например, до самого конца он жил у плотника Дюплэ...

А. С. Пушкин в историческом смысле очень точно назвал Робеспьера "сентиментальным тигром". При этом он, очевидно, имел в виду мечту Робеспьера о "царстве честности", к которому тот намеревался прийти с помощью революционного террора.

Любопытна и характеристика Робеспьера, которую в самом начале революции дал ему Мирабо: "Этот зайдет далеко, ибо верит во все, что говорит".

Похоже, что и у Робеспьера имели место невротические проявления -конкретно, невроз обседантный. Этот тип невроза, называемый также ананкасты, проявляется в регулярных ежедневных ритуалах; например, утреннее умывание, чистка зубов, бритье и т. п. должны иметь строгие правила и последовательность. Обседантный невротик, выйдя из дома, несколько раз возвращается, чтобы убедиться, что он закрыл дверь, выключил радио, погасил свет в ванной и т. д. Зачастую таким людям бывает присуща и нерешительность.

Трудно, однако, предполагать, что подобные свойства характера Робеспьера как-то повлияли на его решения периода взлета революции -скорее, это могло иметь место в дни антиякобинского восстания.

Бежав от термидорианцев вместе со своими приверженцами из Конвента в ратушу, он, будто бы, собирался написать воззвание к народу. Из-за слишком долгих колебаний Робеспьер сделать этого не успел -- да и вряд ли бы это ему помогло, -- между тем повстанцы захватили ратушу, одна из пуль попала ему в челюсть, а на следующий день все пленники были казнены.

Контрреволюция наступала.

Последним пациентом в ряду вождей Великой Французской революции будет

Жорж Огюст Кутон. Он родился в 1755 году и относился к числу главных членов Комитета общественного спасения. Некоторые историки считают его членом правящего триумвирата Французской республики, в который входили Робеспьер, Сен-Жюст и Кутон. Он прославился необычайной жестокостью при подавлении контрреволюции в Лионе и, несомненно, был одной из влиятельнейших политических фигур, хотя и не достиг популярности Робеспьера, Марата или Дантона, оставаясь неким "серым кардиналом".

Кутон страдал параличом нижних конечностей и передвигался с помощью механической коляски, которые умели конструировать уже тогда.

Именно он 12 июня 1794 года от имени Комитета общественного спасения выступил с проектом закона, упрощавшего судебное преследование "врагов революции". По этому закону отменялся предварительный допрос, ликвидировался институт представителей закона, а само понятие "враг народа" можно было толковать весьма широко. Тогда проект не был принят единогласно. Но на нем энергично настаивал Робеспьер, которому, наконец, удалось до биться своего.

Неизвестно, кто был его автором, и какую именно роль сыграл в его выработке сам Кутон, но роль эта едва ли была незначительной.

О причинах паралича, постигшего Кутона, можно только догадываться. Это могла быть классическая дипаретическая форма детского полиомиелита, встречавшаяся тогда реже, чем сейчас, когда медицина позволяет спасать и слабые организмы.

Руки у Кутона были не только здоровыми, но отличались большой силой и ловкостью -- известно, что со своей инвалидной коляской он управлялся весьма искусно.

Умственное развитие его было высоким.

Таким обрезом, инвалидность Кутона была, скорее, приобретенной, чем врожденной, и обусловленной повреждением спинного, а не головного мозга.

Паралич нижних конечностей, если он наступает не в ходе родов или вскоре после них, чаще всего вызывается повреждениями в грудной или бедренной области спинного мозга. Речь может идти о воспалении спинного мозга, давящей на него опухоли или о травме позвоночника.

Воспаление в данном случае наименее правдоподобно -- в восемнадцатом веке человек вряд ли мог его пережить. Воспаление передних углов спинного мозга (полиомиелит) тогда еще не существовало, тем более, что в таком случае, видимо, пострадали бы и некоторые мышцы верхних конечностей. Опухоль также маловероятна -- она наверняка привела бы и к иным признакам.

Скорее всего, причиной инвалидности Кутона послужила травма позвоночника в юности.

Довольно загадочная фигура наиболее драматического этапа Великой французской революции, Жорж Огюст Кутон остался верным Робеспьеру до конца и вместе с ним погиб на гильотине.

НАПОЛЕОН

...умираю преждевременно, убит английской олигархией и ее наемными убийцами...

...желаю, чтобы мой прах остался на брегах Сены посреди французского народа, столь любимого мною... (ИЗ ЗАВЕЩАНИЯ НАПОЛЕОНА)

История бросает иногда на одно и то же событие, на один и тот же период времени, на одну и ту же личность как бы двойной взгляд: предубежденный (иногда лишь внешне) и объективный (обычно лишь внешне). Действительность чаще всего бывает близка к точке их пересечения.

"Правда и поэзия" -- такой подзаголовок нашел Гете для своей автобиографии.

С правдой и поэзией, действительностью и легендой мы встречаемся на каждом шагу, желая глубже познать личность Наполеона Бонапарта: все зависит от источника информации. С разных позиций судят о нем французы и англичане, немцы и русские. Разные образы дают история, рассматривающая Наполеона сквозь призму времени, Европы и мира, вместе его "создавших", и история, укладывающая его в рамки взглядов сугубо современных.

Вместе с тем, ни один из этих взглядов не может лишить эту фигуру ее исторического величия. Можно было бы, конечно, возразить, что Наполеону просто очень везло: не будь Великой французской революции, он остался бы малоизвестным офицером; не будь застоя в этой революции и неспособности Директории, он не смог бы захватить абсолютную власть; не будь он столь популярным среди солдат... и так далее, и так далее.

Как бы то ни было, и противники, и поклонники Наполеона считают его военным гением. Он был человеком весьма образованным, и не только в своей области. Он обладал фантастической памятью. Попав молодым офицером за какой-то проступок на гауптвахту, он обнаружил в камере потрепанный том юстинианского кодекса римского права. И не только прочел его от строчки до строчки, но позднее, почти через пятнадцать лет, восхищал знаменитых французских юристов, когда при выработке Наполеоновского кодекса по памяти цитировал римские правовые уложения. Он отличался также удивительным глазомером и комбинационными способностями.

Под Знаком счастливой звезды. Корсиканская семья Бонапартов (точнее, Буонапартов) хотя и входила в круг уважаемых, старинных родов, но была бедна. Отец Наполеона Карло Буонапарте служил адвокатом в городе Аяччо. Он и его супруга Летиция, урожденная Романьоли, имели пятерых сыновей и три дочери.

Наполеон родился в Аяччо 15 августа 1769 года. В одиннадцать лет он стал учеником военной школы в Бриенне, а в семнадцать был произведен в поручики артиллерии. Особенно легко давалась ему математика.

И хотя с самого начала его военный талант был бесспорным, при Бурбонах его наверняка обошли бы в карьере сыновья аристократов из метрополии. Но пришла Великая французская буржуазная революция, встревожившая тогдашние европейские державы. Пруссия и Англия объявили Франции войну. Англичане блокировали приморскую крепость Тулон, превратив ее в бастион роялистов. Осада Тулона республиканскими войсками долгое время не приносила успеха.

На помощь осаждавшим был направлен Бонапарт. Ему удалось Тулон взять и стать, в прямой связи с этим, бригадным генералом. Путь к славе, однако, не был легким. Пал Робеспьер, поклонником которого был Наполеон (самого его иногда называли "Робеспьером на коне"), и дальнейшая карьера военного стала неясной. Некоторое время ему даже пришлось провести в заключении.

Вскоре пришла новая неприятность: Комитет общественного спасения приказал ему подавить восстание в Вандее. Когда двадцатипятилетний генерал узнал, что ему, артиллеристу, дана в распоряжение бригада пехотинцев, между ним и членом комитета Обри произошла резка стычка -- и Наполеон подал в отставку.

Последующие почти два года были трудными: пенсии отставного генерала едва хватало на еду.

И вдруг все круто меняется. В октябре 1795 года при восстании роялистов ему поручается верховное командование в Париже, с чем Наполеон справляется успешно. В это же время он женится на прекрасной креолке Жозефине, которая была намного старшего него, но которую он любил всю жизнь, хотя позднее с ней и разошелся. А еще через некоторое время Наполеон назначается главнокомандующим при походе на Италию против Габсбургов.

Войска под его началом идут от победы к победе. Причина не в одном таланте -- его подкрепляют неукротимая энергия и огромная работоспособность (спал не более пяти часов в сутки). Немалую роль сыграло и его врожденное, неуклонно растущее самосознание.

Молодая французская республика находилась тогда в опасности -- ей угрожали как внешние, так и внутренние враги. Внутренними врагами были, прежде всего, помещики Бретани и Вандеи. Но их контрреволюционное восстание было довольно быстро подавлено. К числу внешних врагов относилась, в первую очередь, Австрия. Против нее были направлены три армии -- две в Германию и одна в Италию. Хуже других вооруженной "итальянской" армией командовал Наполеон. Ее поход завершился большой и неожиданной победой. По примеру Ганнибала, Наполеон перешел Альпы и на марше разгромил войска союзных армий близ Монтенотте, Дега и Миллесима. Правивший в Пьемонте король Сардинии Виктор Амадей был вынужден заключить мир, а самый способный из австрийских генералов Вюрмсер занял оборону в Мантуе, ожидая поддержки. Но войска, направленные ему на помощь, Наполеон разбил близ Арколе. Легендарной стала его личная смелость, с которой он перенес через аркольский мост трехцветный флаг революционной Франции, чем воодушевил заколебавшиеся поначалу собственные войска. Мантуя сдалась. Капитулировали все враги французской республики -- австрийский Франц, папа Пий VI, король Сицилии и другие.

Солдаты, на вас смотрят сорок столетий

Приходит славный поход на Египет, целью которого было ослабление заклятого врага французской революции, Англии. В ходе египетской экспедиции Наполеон занимает Мальту. В Египте он тоже побеждал и дошел до Сирии (легендарными стали его слова, произнесенные у египетских пирамид: "Солдаты, на вас смотрят сорок столетий!"), но эпидемия чумы заставила его вернуться. Несмотря на внешний успех, египетская экспедиция Наполеона не имела серьезного военно-политического значения, как ни парадоксально, оказавшись более полезной в культурном отношении. Вслед за армией в Египет отправились ведущие французские ученые, изучавшие египетские памятники и собравшие богатый материал, который позволил затем расшифровать египетскую иероглифическую письменность (Шампольон). Был заложен фундамент новой научной области -- египтологии.

Но только военной славы Наполеону мало. К тому же, по возвращении из Египта он видит, что плоды его итальянских побед не реализованы. Кроме того, ему совершенно не хочется одерживать победы для Директории -- "для этих адвокатов", как он говорил. Любопытные, не только военные, но и дипломатические ходы позволили ему 8 ноября 1799 года совершить государственный переворот. Директория заменена Консульством. Наполеон становится первым среди трех консулов (с наибольшей и практически неограниченной властью), с 1802 года он -- консул уже пожизненный, и, наконец, в 1804 году состоится коронация, Наполеон Бонапарт превращается в императора.

Как автократ он успешно действует не только на военном поприще. Ему удается привести в порядок разрушенную экономику, он осуществляет ряд полезных реформ. Он дает Франции гражданское законодательство (Наполеоновский кодекс), создает отличную бюрократию, демократизирует органы власти, отменяет родовые привилегии, подчиняет образование государству. Разумеется, все эти реформы наибольшую прибыль дают наступающей буржуазии, тогда как положение так называемого "четвертого сословия" остается прежним. Но, если сравнивать с феодальной в целом Европой, это был бесспорный прогресс. "Наполеон нанес феодализму столь тяжелые удары, -- пишет в своей книге "Наполеон" Евгений Тарле, -- что тот уже не мог от них оправиться, и в этом заключается прогрессивное значение исторической эпопеи, связанной с его именем".

Европейские державы, естественно, недовольны. Одна антифранцузская коалиция сменяет другую. Вновь идут сражения в Италии, и Наполеон одерживает победу у Маренго (1800). Вскоре после этого на него устраивают покушение. Следуют репрессии, направленные скорее против республиканцев, чем против роялистов, хотя очевидно, что организаторами заговора были правые. Новый, на сей раз откровенно роялистский заговор используется Наполеоном для шага, посредством которого он окончательно порывает с идеалами Великой французской революции: 18 мая 1804 года он становится Императором французов (так официально звучал его титул -- дореволюционный монарх носил титул короля Франции и Наварры, и Наполеон хотел подчеркнуть, что он монарх по воле народа).

Войны продолжаются, Наполеон мечтает покорить Англию. Но ему объявляют войну Пруссия, Россия и Австрия. Французский флот терпит поражение у Трафальгара, но близ моравского Славкова армия Наполеона побеждает русско-австрийские войска (2 декабря 1805 года). В сражении близ Йены разбита прусская, а близ Фридланда (1807) русская армия.

После битвы и Славкова (Аустерлица) Австрия попросила мира.

В этот момент Наполеон владеет чуть ли не всей Европой; лишь Россия и Англия остаются вне сферы его непосредственного влияния. Русский царь Александр I становится его временным союзником, но в Англии против новоиспеченного французского императора упорно выступает консервативный премьер Питт. Поэтому Наполеон объявляет континентальную блокаду, в связи с чем ни один европейский порт не мог принять ни английского судна, ни английских товаров.

Политическая карта Европы резко изменилась. Франция расширила свои владения до Падуи, прибрав к рукам Швейцарию, Бельгию, Голландию и часть северной Германии. Пруссия была уменьшена наполовину, а остаток Германии был преобразован в так называемый Рейнский союз под протекторатом Наполеона. На незанятой Францией территории северной Италии было воссоздано Итальянское королевство, королем в котором был, понятно, сам Наполеон. От Австрии были отторгнуты и присоединены к Франции ее приморские области. Королем Неапольского королевства (южная Италия) объявляется муж сестры Наполеона Каролины маршал Мюрат. И, наконец, из русской и прусской частей Польши было образовано герцогство Варшавское, где правил князь Понятовский.

Дания была союзником Франции, в Швеции правил бывший маршал Наполеона Бернадотт (Карл XIV). А испанским королем был старший брат Наполеона Жозеф.

Затяжные войны в конце концов истощили и столь экономически сильное государство, каким была Франция. Многие французы начинали сомневаться в том, удержится ли Наполеон. Первым среди скептиков был министр иностранных дел Талейран, умевший пережить любой режим и фактически снабжавший информацией русского царя Александра...

В это время Наполеон развелся с Жозефиной. Та была на шесть лет старше него и не могла дать ему наследника. (Внебрачный сын с польской графиней Валевской у него уже был). Он претендовал даже на сестру русского царя и был чрезвычайно оскорблен отказом.

Звезда Наполеона мало - помалу начинала тускнеть.

Еще раз он блеснул военным искусством в новой битве с Австрией у Ваграма (1809). На сей раз он продиктовал Вене мир, по условиям которого Австрия становилась его союзником, а точнее, вассалом. Спустя год он женился на габсбургской принцессе Марии Луизе, родившей ему впоследствии сына.

Возникли проблемы с Испанией, народ которой вел против французской оккупационной армии партизанскую войну; из союза с Наполеоном вышла Россия. И Наполеон опрометчиво объявил ей войну. В 1812 году его армии удалось войти в Москву, но это оказалось пирровой победой. Во время бегства из горящей Москвы гигантская армия Наполеона понесла чувствительные потери, а в ноябре того же года русские войска под командованием Кутузова нанесли ей сокрушительное поражение на реке Березине...

В 1813 году вспыхнуло восстание в Рейнском союзе. Истощенная войнами Франция поделать с этим уже ничего не могла. Последовало поражение под Лейпцигом, и 30 марта 1814 года союзные войска вошли в Париж.

Звезда Наполеона погасла. Наполеон не смог осознать, что историю обмануть нельзя -- его армады несли на своих знаменах идеи свободы, но в итоге не приносили народам свободу, а отнимали ее.

Наполеон вынужден был отречься от престола, осев на Эльбе, где должен был властвовать с титулом императора.

В Париж вернулись Бурбоны. Но и они не извлекли урока из происшедшего.

"Они были готовы из милости забыть и простить Франции ее грехи, но при условии, что страна покается и вернется к былой набожности и к былому строю, -- отмечает Тарле. При всей своей одержимости они вскоре убедились в полной невозможности разрушить строй, созданный Наполеоном. Так остались префекты, организации министерств, полиция, система налогообложения, кодекс Наполеона и суд, остался орден Почетного легиона, бюрократический аппарат, организация армии, организация университетов, высших и средних школ, конкордат с папой..."

Франция была сыта Бурбонами по горло... и для Наполеона это не осталось секретом. 1 марта 1815 года он вернулся с Эльбы. Париж и Европа пришли в ужас.

Путь его из южной Франции в столицу был триумфальным. Посылаемые против него войска к нему примыкали, примыкали к нему и французские города. Бурбоны бежали, и Наполеон прибыл в Париж победителем.

Но противники вскоре опомнились.

Последняя битва произошла близ бельгийского Ватерлоо. Французам здесь противостояли бельгийские и прусские войска под командованием Веллингтона. Наполеон мог и не проиграть этого сражения, если бы на поле боя вовремя прибыло подкрепление генерала Гроши. Это была страшная битва, в которой французы потеряли убитыми и ранеными двадцать пять, а Англия и Пруссия двадцать две тысячи человек.

Открывается последняя и наиболее загадочная глава жизни Наполеона.

Он вновь отрекается от престола и уезжает из Парижа, но в Рошфоре его захватывают англичане и на судне "Беллерофон" отправляют на остров Св. Елены, небольшую английскую колонию в южной части Атлантики.

Здесь со своим небольшим сопровождением он прожил шесть лет. В его свиту входили маршал Бертран, граф и графиня де Монтолон, генерал Гурго, секретарь Лас Касас, камердинер Маршан и двое слуг.

4 мая 1821 года Наполеон умер, как утверждалось, от рака желудка. В этом он был уверен и сам, поскольку от рака желудка умер его отец. "Рак -это Ватерлоо, попавшее внутрь", -- так, будто бы, отзывался о своей болезни Наполеон.

В 1840 году король Людовик Филипп Орлеанский приказал перенести останки Наполеона в парижский Дом инвалидов, где они хранятся в роскошном саркофаге по сей день.

Был ли Наполеон отравлен! Время от времени появлялись слухи о том, что Наполеон не умер естественной смертью. Тому способствовала и фраза из его завещания, которую мы здесь приводили.

Фактом остается то, что вскрытие, проведенное корсиканским врачом Антомарши, лечившим Наполеона, при участии британских врачей, дало противоречивые результаты. Ясной была лишь опухоль печени. Говорилось и о разных формах рака желудка, от которых, правда, сразу не умирают. А темный кал был у Наполеона лишь в последние дни, когда он в больших дозах принимал ртутное средство каломель.

В пятидесятые годы нашего века восторженный почитатель Наполеона шведский дантист Форшуфвуд высказал подозрение, что император французов был отравлен мышьяком. Достав волосы Наполеона (который завещал их членам своей семьи и слугам), он дал их на анализ нескольким химикам-токсикологам. Оказалось, что они содержат 10,38 микрограммов мышьяка, тогда как нормой считается 0,8 микрограмма.

Можно ли считать это доказательством? Мышьяк накапливается в трупах. Но обнаруженная Доза все-таки слишком высока.

Окись мышьяка в восемнадцатом-девятнадцатом веках часто использовалась в качестве действенного яда. К тому же его легко можно было достать. Отравление проявляется как острое гастроинтестинальное заболевание с рвотой и поносами. Более редкое хроническое отравление этим ядом вызывает неврологические расстройства, паралич рук и ног. Гастроинтестинальные признаки при этом могут иметь место тоже, но тут они слабее... Любопытно, что Наполеон страдал тошнотой, головными болями, обморочными состояниями, слабостью рук и особенно ног, что могло бы отвечать картине хронического отравления мышьяком. Наиболее примечательно, однако, что когда в 1840 году (то есть через 19 лет после смерти) гроб был вскрыт перед перевозкой останков во Францию, выяснилось, что труп превосходно сохранился, открылись лишь носки кавалерийских сапог, из которых торчали пальцы ног. Заметное пополнение Наполеона в последние годы жизни также свидетельствует за использование мышьяка.

Если император был отравлен, то как и кем? Форшуфвуд пришел к мнению, что не обошлось без вина, поскольку в ссылке императору подавалось "лучшее" вино, тогда как остальные пили вино "обычное". Если бы мышьяк был подмешан в еду, то отравились бы и члены свиты Наполеона. Между тем, сохранились сведения, что Наполеон предлагал попробовать свое вино генералу Гурго и тот нашел его вкус "странным", хотя никаких последствий и не ощутил.

Следует отметить, что смерть Наполеона не отвечала интересам Англии: это нанесло бы ущерб ее репутации. Стало быть, если император был отравлен, то это должен был сделать кто-то из его окружения. Но в нем были лишь преданные ему люди. Кроме одного.

Граф де Монтолон происходил из старинного дворянского рода. Он единственный оказался на службе у императора накануне битвы у Ватерлоо. Кроме того, есть подозрение, что его жена была на острове Св. Елены любовницей Наполеона. На насмешки остальных членов свиты, в особенности генерала Гурго, граф совершенно не реагировал. По возвращении на родину он внезапно сильно разбогател. В конце своей жизни Монтолон вновь стал бонапартистом. В период правления Людовика Филиппа он участвовал в неудавшемся заговоре принца Людовика Наполеона (позднее Наполеона III) и был брошен за это в тюрьму.