Об измерении умственных способностей

II.

Теперь перехожу ко второму критерию для определения умственных способностей.

Физиология имеет единственный принцип для определения степени совершенства нервных центров — это именно величину времени, продолжительность между раздражением и ответом на него со стороны нервного центра. Спинной мозг отвечает только на настоящее, головной мозг животного на недалекое прошлое, мозг человека может отвечать на раздражения спустя несколько десятилетий. Факты, на основании которых сделан этот вывод, достаточно известны, изложение их потребовало-бы много места, и потому я здесь не буду повторять общеизвестных данных физиологии нервной системы.

Будет поучительнее сказать несколько слов об общем значении времени в физическом и психическом мире. В механических, физических и химических процессах мы видим неизменную непрерывность; одно явление непрерывно следует за другим — мы даже не можем представить себе пустого времени — т. е. времени, не наполненного явлением или явлениями. Только несовершенство наших органов чувств и аппаратов объясняет нам промежуток между воздействовавшей причиной и ее следствием, напр. при раздражении мышц электричеством сокращение наступает после весьма короткого промежутка, так называемого периода скрытого раздражения; само собою разумеется, что этот промежуток наполнен явлением, или лучше сказать, явлениями — неизвестными нам изменениями в мышце, следующими за воздействием электрического тока и предшествующими сокращению. При рефлексе промежуток между раздражением и ответным движением складывается из времени прохождения раздражения по чувствительному и двигательному нервам и времени превращения чувствительного импульса в двигательный в нервном центре. Последний момент при современном состоянии наших знаний представляется нам совершенно загадочным. Конечно, мы можем говорить, что это время наполнено явлениями — молекулярными или какими-либо иными, превращающими один вид движения в другой. Такое объяснение, или допущение, или предположение, однако, будет совершенно несостоятельным, ничего не объясняющим и ни на чем не основанным, если мы примем во внимание, что между раздражением, напр., полученным впечатлением и ответом, пли поступком, вызванным этим впечатлением, может пройти несколько лет. Тут уже мы встречаемся с безусловным промежутком, со временем между причиной и следствием.

И. М. Сеченов, как известно, старался объяснить психические явления, как рефлексы, но он не объяснил громадности промежутков между впечатлением и поступком, а это именно и составляет главное различие между рефлексом и психическим явлением. Джемс6, как великий психолог, настаивает на том, что величина промежутка между причиной и следствием — главный признак совершенства, сложности нервного центра; спинной мозг способен только к рефлексам, т. е. к движениям, почти непосредственно следующим за раздражениями; головной мозг низших животных определяет движения, следующие весьма скоро за раздражениями. В виду трудности оценивать проявления психической жизни низших животных, удобнее пользоваться опытами над высшими животными. Известно, что голубь, у которого вырезан большой мозг, отвечает только на настоящие раздражения; все прошлое для него, повидимому, не существует; уцелевшие нервные центры могут только превращать настоящее в соответственные движения — при стуке голубь вздрагивает, если ему кладут зерна в клюв — он глотает и т. п. Психическая жизнь, т. е. способность сохранять полученные раздражения и действовать на основании ранее полученных впечатлений, отсутствуют, или, говоря иначе, промежуток между раздражениями и движениями стал очень непродолжителен. Мунк утверждает, что при вырезывании у собаки определенных участков мозговой коры, так называемых сфер душевной слепоты и глухоты, собака видит предметы и слышит звуки, но не узнает их значения — хлыст ее не пугает, лай других собак не волнует; дрессированная собака после операции не подает лапы, когда ей протягивают руку и говорят «дай лапу» и т. п.7 Такая собака, однако, все видит и слышит; только в случае, если вырезать у ней так называемые психочувствительный зрительный и слуховой центры или перерезать зрительный и слуховой нервы, она будет действительно слепа и глуха. Вот опыты, доказывающие, что только высшие нервные органы способны сохранять давно полученные впечатления, что психическая жизнь отличается продолжительностью промежутка от физиологической8.

У высших животных и у человека мозговая кора сохраняет надолго многие раздражения и определяет деятельность, как ответ и на настоящие и на прошедшие раздражения. Движение на основании полученного раздражения может последовать через более или менее продолжительный промежуток; продолжительность этого промежутка поистине изумительна даже у животных. Я сам мог убедиться, что лошадь может через год и даже два отвечать на усвоенное впечатление.

Перенесем сказанное на человека; воспользуемся вышеизложенными соображениями для определения признака совершенства умственной деятельности человека.

Вся культура, весь прогресс в развитии человечества измеряется продолжительностью промежутка между воздействием на человека и воздействием его на окружающий мир. Нужно заметить, что в общем воздействия окружающего мира на человека остаются неизменными; всегда и всюду люди испытывали голод, холод, жару, всегда страдали от голода, работы, болезней и старости; с прогрессом изменяется деятельность человека для устранения этих страданий главным образом в том отношении, что промежуток между раздражением и поступком все более и более удлиняется. Деятельность дикаря исчерпывается тем, что он устраняет настоящие неприятные раздражения; когда он голоден, он ищет пищу, когда холодно, ищет приюта9. Он положительно не способен действовать под влиянием давних, а следовательно, и будущих ожидаемых раздражений. Известно, что даже столь высоко развитые дикари, как северо-американские индейцы, вымирают, потому что не могут перейти к земледелию.

Когда человек, или, лучше сказать, его мозговая кора развита настолько, что для него прошлое и потому будущее в течение нескольких месяцев может быть причиной деятельности, он может заниматься земледелием. Мозговая кора земледельца сохраняет с такою ясностью пережитое зимою, что весною он работает для того, чтобы еще раз не переживать страданий прошлого. Нужно было несколько тысячелетий для такого изменения мозговой коры и только теперь громадное большинство свободных земледельцев способно без внешнего побуждения страдать на работе, чтобы избежать страданий голода зимой. Сравнительно недавно для исполнения этого тяжелого труда были необходимы рабы и вооруженные кнутами надсмотрщики за работами, и многие предпочитали грабеж, цыганскую жизнь, солдатчину — труду земледельца. Понятно, что индейцы с их мозгом вымирают, но не занимаются земледелием; их мозг не доразвит до такого совершенства, какое необходимо для земледелия. Наши сведения по анатомии и физиологии далеки от совершенства, но нет сомнения, что и анатомически мозг дикаря отличается от мозга культурного земледельца. Негры, стоящие на более высокой ступени развития, оказались способными к работе, сначала при внешнем понуждении, а теперь и при внутреннем. Вот эта способность действовать вследствие давно воспринятых впечатлений, и потому для отдаленного будущего и составляет отличительный признак высоко развитого мозга; если возможно делать предположения в этой области, то мы должны допустить, что у культурного человека те отделы мозговой коры, в которых хранятся представления или образы воспоминания, развиты более совершенно, чем у дикаря; нет ничего невероятного, что центры так называемой душевной глухоты и слепоты, в которых заложены клетки представлений в течение тысячелетий, развиваются и совершенствуются. Нет никакого сомнения, что у первобытного дикаря, довольствующегося сотней слов, двигательный центр речи10 устроен иначе, чем напр. у Гамбетты. Еще раз повторяю, что и дикарь помнит, что он голодал год тому назад, но дело в том, что эти представления у него так бледны, что не имеют влияния на его поведение и потому не имеют для него значения.

Укажу еще на то, что так называемые преступные люди (Ломброзо), преступники по натуре (А. Лист), резко отличающиеся от нормальных людей11 по умственному развитию, вместе с тем, как верно указал пионер криминальной антропологии Деспэн12, отличаются неблагоразумием и непредусмотрительностью. Иначе говоря, преступники менее руководствуются прошедшим и будущим, чем нормальные люди. Для преступника по натуре существуют только наслаждение в настоящем — он крадет, убывает для того, чтобы сейчас-же прокутить добытое преступлением. Преступный человек не может украденные деньги сохранить с тем, чтобы пользоваться ими через десять лет, хотя он отлично знает, что трата денег сейчас после преступления почти наверное предаст его в руки полиции. Преступник по натуре, по собственному опыту знает, что его накажут, но он не может действовать под влиянием представлений о будущем — для него существует только настоящее, и вот за несколько дней и даже часов наслаждения в настоящем или ближайшем будущем он платится страданиями в течение нескольких месяцев; по выходе из тюрьмы начинается опять то-же самое13. Бенедикт14 обратил внимание на то, что преступный человек не может работать; в этом отношении вполне прав Ломброзо, приравнивая преступного человека к дикарю; он не может работать, потому что его представления и, по всей вероятности, соответственные отделы мозговой коры не настолько развиты, чтобы направлять его деятельность. Преступный человек всегда и всюду живет настоящим более, чем его соотечественники. Прямую противоположность им составляют лучшие добродетельные люди; эти избранники всегда и всюду руководствуются самыми отдаленными для своего времени целями, живут для нашего отдаленного будущего; будущее их самих, загробная жизнь, будущее их племени, отечества, наконец, всего человечества — вот мотивы деятельности истинно лучших людей.

Между этими двумя крайними типами человечества имеется бесконечный ряд переходов, для правильного понимания и оценки которых мы должны пользоваться вышеизложенным принципом.

У лиц, мысль которых напряженно работает, сравнительно большая сумма представлений сливается в одно неразрывное органическое целое, у них много представлений имеют непосредственное значение, потому что одно представление вызывает непременно много других. Понятно, какая громадная работа необходима для сочетания в одно целое всех сохраненных сведений и как мало усилия нужно тем, у которых почти все виденное и выученное остается в том-же порядке и виде, как оно было им дано. Измерять умственные способности людей нужно именно тем, насколько они перерабатывают воспринятое, насколько их представления соединены, сочетания между собой. Нет ничего невероятного, что обширное сочетание между собой представлений возможно только при хорошо развитых нервных клетках мозговой коры и при многочисленности отростков этих клеток; весьма вероятно, что при бедности нервной сети сочетания представлений недостаточны и представления остаются как-бы мертвым материалом. Такое предположение подтверждается тем, что при прогрессивном параличе именно уменьшается количество нервных волокон, параллельно с ослаблением сочетательной деятельности ума15.

Чем более человек думает над усвоенными знаниями, тем содержание его сознания, или говоря иначе, объем его мысли становится больше, обширнее; многое из усвоенного для него уже составляет идеи-силы (idées-forces) в смысле Фуллье16, т. е. идеи, влияющие на его поведение. Как вполне верно говорит Фуллье, «un état de conscience est toujours un processus appetitif plus ou moins inteste, et il tend à déterminer du mouvement en raison de l'intensité même de la représentation»; но в смысле Фуллье идеями следует считать только обдуманные, переработанные сведения, до такой степени живые и интенсивные, что они могут влиять на поведение, на ход мыслей. Очень многое из усвоенного, отчасти по известным нам причинам, отчасти по неизвестным, никогда не достигает значения идеи-силы.

Следовательно, чем больше у человека идей-силы, т. е. чем больше представлений у него достигло известной интенсивности, тем более он думал, тем более развиты его умственные силы, или говоря иначе, тем он умнее. Чем более у человека идей-сил, тем сложнее борьба мотивов при выборе решения — следовательно, тем продолжительнее промежуток между восприятием и поступком. У преступника по натуре идей-сил очень мало — пьянство, кутеж, игра в карты, бахвальство. Понятно, что борьба мотивов почти отсутствует и промежуток между причиной и следствием очень непродолжителен; его поступки так-же, как поступки животных, пьяниц, душевно-больных определяются одним мотивом, одной идеей-силой, импульсивны; чем больше мотивов, т. е. идей-сил, — тем борьба мотивов сложнее, т. е. продолжительнее. Конечно, не следует понимать это так, что чем умнее человек, тем он медлительнее, тем он медленнее решает. Нет, я говорю о сложности процесса, определяющего решение. Есть люди, скоро обдумывающие, и есть — думающие очень медленно. Кто думает скоро, у того сто представлений сменят друг друга скорее, чем у медленно думающего пятьдесят17.

Мы должны, следуя за Фуллье, определять умственные способности не количеством усвоенных знаний, а количеством идей-сил, т. е. живых, интенсивных представлений, влияющих на поведение, или говоря иначе, мотивов поведения. Чем больше идей-сил, тем шире кругозор человека, тем более мотивов для его поведения, а следовательно тем менее на него имеет влияние настоящее и тем более его жизнь определяется прошедшим и будущим.

Нет надобности доказывать, что идеи-силы настолько дурны, т. е. вредны и безнравственны, насколько они малочисленны. Чем шире кругозор человека, т. е. чем больше у него идей-сил, тем более его понимание верно и, следовательно, поведение хорошо. Вся беда состоит в том, что люди руководствуются очень малым числом идей-сил, т. е. чисто животными желаниями, — голодом, злобой, местью, сладострастием и т. п.: для такой деятельности достаточно мало совершенного мозга, каким обладают кошки; при увеличении числа идей-сил, человек необходимо становится лучше, потому что даже для удовлетворения своих животных желаний он прибегает к более безвредным для других средствам.

Ближайшая задача психологии изучить, как и почему некоторые представления превращаются в идеи-силы, как и почему многие представления остаются надолго и даже в течение всей жизни в том-же виде, в котором были в момент своего возникновения. К сожалению, Фуллье не объяснил нам этого. Его заслуга состоит в указании повелительного, деятельного характера некоторых представлений, которых он и называет идеи-силы. Это такие представления, которые сочетания с живыми чувствованиями и имеют влияние на деятельность. Только идеи-силы составляют духовную личность, я; остальные представления или не имеют никакого значения, или-же чисто условное для достижения внешних целей.

При современном состоянии психологии мы не знаем, как у нас происходит превращение представлений в идеи-силы. Мы можем только утверждать, что это превращение требует много труда и силы, что, по мере наших способностей и нашей любви к умственной деятельности, мы превращаем некоторые представления в идеи-силы. Школа может дать нам только представления и, в лучшем случае, привычку работать, т. е. превращать представления в идеи-силы, но мы сами должный много и упорно работать, чтобы обогатить себя идеями-силами.

Чем сложнее, чем лучше развита нервная система, тем больше промежуток между раздражением и действием; этот промежуток в рефлексах так мал, что для измерения его нужны сложные инструменты. В импульсивных поступках, т. е. поступках, определенных одним мотивом, т. е. одной идеей-силой, промежуток между раздражением так велик, что мы можем определять его уже без всяких инструментов. Мотивы настоящего для человека с очень малым запасом идей-сил обусловливают поступки импульсивного характера; при повышенной аффективности, при распущенности, импульсивные поступки под влиянием мотивов настоящего очень часты; даже при сравнительно большем запасе идей-сил у дурно воспитанных людей, у лиц с патологическим характером, импульсивные поступки нередки, о чем эти лица и сожалеют; но это уже исключительные случаи. Люди, много знающие и много думающие, с хорошо развитыми центрами душевной слепоты и глухоты, следовательно, с широким кругозором, с большим запасом идей-сил, имеют много мотивов, почему поступки, конечно, важные, у них являются результатом сложной борьбы мотивов; побеждают, как известно, наиболее сильные мотивы. Бесспорно что люди, у которых представления об отдаленном будущем, и представления общего, философского характера сильнее впечатлений, т.е. мотивов настоящего, много думали об этих представлениях. Наконец, лучшим доказательством превосходства умственных сил таких лиц служит то, что у них представления настолько сильны, интенсивны, сопряжены с живыми чувствованиями, что могут бороться с впечатлениями, несмотря на то, что, как вполне верно говорил Лейбниц18, «наличное впечатление ничтожного ожога влияет на нас гораздо сильнее, чем мысль о величайших наслаждениях в отдаленном будущем».

Для того, чтобы правильно понять все значение величины промежутка между впечатлением и поступком, нужно принять в соображение, что он иногда равен нескольким годам; впечатление, превращенное в представление, целыми годами сохраняется, становится сильнее и, наконец, становится мотивом поступка. Еще раз — главное различие между людьми в том, что у одних представление, возникшее из впечатления, если не стало тотчас-же мотивом поступка, слабеет, теряет свою силу, свою интенсивность, у других — оно становится сильнее, интенсивность входит в прочные сочетания с другими представлениями и потому превращается в идею-силу или мотив поведения.

Следовательно, вышеизложенное различие умственных способностей подтверждается и учением о выборе, о воли. Произвольные поступки, в отличие от рефлекторных и импульсивных, являются результатом накопленных представлений и потому, между причинами произвольных поступков и ими самими, промежуток может быть очень велик. Бесспорно, что чем менее импульсивных поступков и чем более произвольных, тем развитее нервная система, тем совершеннее духовная жизнь, тем более выражена разница между рефлекторною и психическою деятельностью.

В заключение следует прибавить, что любовь к умственной деятельности и ширина кругозора, количество идей-силы зависят друг от друга, друг другом обусловливаются и друг другу параллельны. Несомненно, что без любви к умственной деятельности человек не будет перерабатывать впечатлений в идеи-силы; «ученые по-неволе» ограничиваются заучиванием, накоплением представлений, знаний, переработать которые нет ни охоты, ни способности. Внешние понуждения могут заставить человека выучить десятки книг и даже из десяти книг выкроить одиннадцатую, но все представления, усвоенные без любви к науке, навсегда останутся совершенно чуждыми, внешними личности, никогда не достигнут интенсивности идей-сил, мотивов внутренней деятельности — произвольного мышления, и внешней — произвольных поступков.

С другой стороны, только тот испытывает удовольствие от умственной деятельности, кто в состоянии не только усваивать знания, но и перерабатывать их, всасывать их в свою личность, превращать в идеи-силы. В самом деле, разве может доставить удовольствие накопление отдельных представлений, не имеющих никакого значения для личности, никакого влияния на нашу внутреннюю жизнь, на наше поведение? Прелесть знания, умственной деятельности, постигается нами настолько, насколько сведения для нас интересны, имеют для нас значение, наполняют наше сознание. Знания, которые, при данном развитии человека, не могут войти в прочные сочетания со всем известным, не могут заинтересовать серьезно, усвоение их не может быть приятно, они останутся без связи с личностью, в том виде, в каком были усвоены. Вполне естественно, что люди любят умственную деятельность, насколько они к ней способны и, следовательно, любят не только усвоение, заучивание на память, а размышление, обсуждение, имеющие целью найти ответы на самые важные, жгучие вопросы.

Право грустно, что современная школа, заставляя учеников, почти исключительно, учить все на память, не приучает школьников любить умственную деятельность, потому что заучивание на память, конечно, меньше всего может быть приятно. Забывается, что человек в знании ищет не запаса мертвых представлений, а руководства для деятельности, для поведения. Конечно, упражнение памяти, как и всех способностей, необходимо, но заучивание на память имеет только значение подготовки в стремлении человека к благополучию, истине, добру и красоте.