Оборона Опочки 1517 г. «Бесова деревня» против армии Константина Острожского

Заключение

На русско-литовском фронте в 1518–1520 гг. инициатива навязывания своей стратегии войны была на стороне Русского государства, которая, впрочем, так и не вылилась в полномасштабный большой «государев» поход на Витебск или Полоцк в силу опасности, исходящей с южных рубежей. В свою очередь, Великое княжество Литовское не могло обеспечить надежную защиту своих границ и больше не имело возможности подготовить контрудар, хотя бы равносильный походу 1517 г.

Девятый год войны ознаменовался относительным затишьем на русско-литовском фронте. Но при дворах в Копенгагене, Кенигсберге, Вене и Риме не утихали политические баталии относительно перспектив сотрудничества со «схизматиками». Копенгаген и Кенигсберг рассматривали военный союз исключительно с прагматических позиций. Датское правительство надеялось, что «Московия» в рамках заключенного соглашения отвлечет на себя Швецию, а торговые преференции позволят эффективнее противодействовать Ганзе. Но каперская война 1518–1521 гг. с участием Ганзы, Польши, Дании привела фактически к блокаде русской торговли в восточной Балтике[285].

Глава Тевтонского Ордена все еще тешил себя надеждами на получение крупной финансовой помощи Москвы в войне против Польши. Даже после того, как Орден проиграл войну и заключил в 1521 г. при посредничестве императора 4-летнее перемирие, послы Альбрехта Бранденбургского вели переговоры о предоставлении денежной субсидии.

Вена продолжала считать «московитов» важным противовесом турецкой экспансии. Но смерть 12 января 1519 г. «последнего рыцаря», императора Максимилиана, отодвинула политику в отношении России на задний план. После провала миссии Сигизмунда Герберштейна в истории русско-имперских отношений XVI в. наступает период, в котором дипломатические контакты Вены и Москвы почти прекращаются. Автор первого обзора внешних связей России Н. Н. Бантыш Каменский отметил, что под 1522 г. в делах «упоминается о посылке в Вену новгородского приказа подьячего Якова Полушкина; но с чем он был послан, в делах не видно», а затем в примечании историк посетовал: «Быть не может, что через 50 лет не было никаких между австрийско-цесарским и российским двором переписок, но оных в архиве не видно, уповательно изгибли во время бывшего в России от поляков нашествия и разорения»[286].

Действительно, посольских документов за этот период нет, но в описях перечисляются «Книги цесарские 7030 по 39 год, при великом князе Василье Ивановиче всеа Русии да при Карле цесаре, Максимилианове внуке, отпуск к цесарю великого князя подьячего Якуша Полушкина да цесарского немчина Бартоломея с грамотами»[287], что является свидетельством продолжения русско-имперских переговоров в 1522–1531 гг. С. А. Белокуров в «Списке дипломатических лиц» без ссылки на источник отметил, что будто бы Яков Полушкин ездил «с грамотой о трех цесарцах, посланных для науки в Польшу и захваченных русскими в плен»[288].

В собрании кенигсбергских актов Тайного архива хранится послание государя от 5 мая 1521 г. новоизбранному императору Священной Римской империи. В нем Василий Иванович выразил желание продолжить контакты: «князи и избратели, и вся земля изобрали тебя государем на цесарство, и ты учинился на деда своего государствах государем, и мы так же хотим с тобою быти в любви, и в завещанье, как есмя были в любви, и в завещанье с дедом твоим, братом нашим Максимилианом, избранным цесарем, и наивысшим королем Римским»[289]. Послание было передано великому магистру Альбрехту Бранденбургскому через орденского представителя (на сохранившемся конверте стоит знак Дитриха Шонберга). Но, как отметила немецкая исследовательница М. Зах, данное письмо Карл V вряд ли получил — оно так и осталось лежать в архиве великих магистров[290].

Если Дания, Тевтонский Орден и Империя исходили из прагматичных соображений союза с «Главным Московитом», то римский понтификат все еще лелеял надежду возвращения схизматиков в лоно католической церкви. Доминиканский монах Николай Шонберг тесно поддерживал переписку со своим братом, ездившим с посольством от великого магистра в Москву. Братья всерьез обсуждали воплощение желания римского папы Льва X заключить с Россией церковную унию. Неоднократные вежливые ответы русской стороны на переговорах с Дитрихом порождали у братьев Шонберг иллюзию, что будто бы московиты желают соединиться в вере с католическим миром. Если мы для примера посмотрим на послания Василия Ивановича великому магистру, которые доставлял сам Д. Шонберг (на обороте некоторых посланий, хранящихся в берлинском Тайном архиве, стоит знак Шонберга в виде треугольника, на острие которого лежит линия, параллельная основанию), то обнаружим в них весьма обтекаемые формулировки, которые никак не могли указывать на какие-нибудь планы по унии[291]. Так, в апрельском послании 1519 г. говорится: «… уразумели есмя от твоего посольства доброхо тимую и добрую мысль папину, кою к нам имеет, желаем чтобы еси от нас ему дяковал по тем речем, которые говорили есмя послу твоему, и нечто нам боле того ему приказати прилучитца б и мы тобою учиним, а что можем о добре папине и о дружбе с ним, и о которых делех, попригожу хотим с ним ссылатися»[292]. Как видим из текста послания, Василием Ивановичем было высказано лишь желание переписываться с папой «о добре» и «о дружбе с ним», однако даже в таких общих фразах Дитрих Шонберг мог усмотреть какие-то намеки на унию! О содержании письма Дитрих проинформировал своего брата Николая, а тот — папскую курию. Но отцу Николаю Шонбергу так и не удалось приехать в Москву. Братпроповедник Ордена св. Доминика был задержан в Польше королем Сигизмундом под тем предлогом, что настал «благоприятный момент» для коренного перелома в войне с Василием III. Судя по сугубо оборонительной позиции Великого княжества Литовского в 1519 г. и отсутствию каких-либо наступательных действий, причина задержки уполномоченного папы была другая. В Кракове и Вильне подозрительно отнеслись к миссии монаха, поскольку знали, что его брат участвует в тайных переговорах между великим магистром и великим государем. Однако вскоре Сигизмунду все же пришлось просить папу о посредничестве в переговорах с «московитами». Дело в том, что 12 января 1519 г. умер «старик Максимилиан», император Священной Римской империи германской нации, и все прежние договоренности о перемирии, достигнутые послами де Колло и де Конти к 31 декабря 1518 г., теряли свою силу. Польский король попросил прислать для посредничества с Москвой «человека осторожного, опытного, честного, который не был бы монахом (намек на Н. Шонберга — А. Л.), но действовал бы беспристрастно…»[293].

В это же время в Риме на заседании кардинальского комитета были озвучены предложения о заключении союза Василия Ивановича с папой, в результате чего Московия может быть обращена в королевство[294]. Неоднократные «подтверждения» из Кенигсберга и Копенгагена о стремлении «московитов» в лоно католической церкви породили у папского двора устойчивые «оптические» иллюзии в отношении «московитов-схизматиков». И Альбрехту Бранденбургскому, и королю Христиану II нужны были оправдания перед папой за дипломатические сношения с «московитами-схизматиками». Из анализа большого комплекса дипломатических документов известно, что своевременное информирование Рима о якобы желании Москвы принять унию являлось для властей Тевтонского Ордена и Датского королевства прекрасным прикрытием для обсуждения с «Главным Московитом» вопросов военной помощи в войне против своих врагов.

За завесой высоких идеалов стоял глубокий прагматизм. Поэтому совершенно неудивительными выглядят следующие слова обманутого папы Льва X в послании государю Василию Ивановичу от 26 сентября 1519 г., которое так и не достигло адресата: «…достоверно мы узнали, что ваше Величество, по вдохновению Божию, вознамерились обратиться к соединению и повиновению св. Римской церкви»[295].

Но противодействие Ягеллонов возымело политический эффект. Уже 26 января 1520 г. Сигизмунд писал епископу Эразму, что папские нунции в Московии могут быть привлечены к переговорам только тогда, когда понадобится помощь польского короля[296].

Во время переговоров с нунциями Феррери и Тебальди были выявлены намерения понтифика не только содействовать установлению мира и религиозного единства между враждующими сторонами, но и будущей коронации Василия III. Поэтому представители польского короля тут же напомнили нунциям, насколько опасны исконные враги всего христианского мира, моски и татары[297], и что от их коварства нельзя ожидать искренних намерений в чем либо. Через некоторое время представители Рима были возвращены обратно, а послание Льва X Василию III так и осталось невостребованным и позже было передано в хранилище римской библиотеки Берберини, где оно хранится и ныне.

Видимая Сигизмундом бесперспективность планов религиозного объединения с «московитами» на принципах Флорентийской унии, боязнь быть обманутым в дипломатической игре, переговоры о «королевском титуле» для «Московита», поддержка папой врагов Польши — Дании и Тевтонского Ордена — все это послужило причиной провала миссий римской курии. Никто из командированных Ватиканом послов так и не достиг конечной цели своей миссии — они либо по доброй воле, из-за нежелания ехать «в дикую Московию», оставались в Литве, либо же были задержаны по приказу короля Сигизмунда. Следовательно, никто из них в своих отчетах понтифику не мог точно описать ни истинные намерения «Московита», ни реальную ситуацию в отношении Литвы и России[298].

А проигравший в войне с Сигизмундом верховный магистр Альбрехт по-прежнему мечтал получить обозы с московским серебром. Во время встречи в Мемеле представителей Тевтонского Ордена с русским посланником С. Сергеевым 2 июля 1521 г. последний вновь заявил от имени великого государя, что Орден может рассчитывать на субсидии, если он будет готов вновь взяться за оружие, и только в случае новых военных действий Василий Иванович переправит всю требуемую сумму[299].

Задача направляемого в Москву очередного посольства из Кенигсберга состояла в том, чтобы разъяснить «московитам» два вопроса: почему не ведутся боевые действия и почему большие деньги нужны до начала новой войны. В инструкции Георгу Клингенбеку (март 1522 г.) вполне подробно говорилось, о каких претензиях нужно заявить русской стороне[300]. В 14 пунктах были расписаны все сложности и проблемы прусско-польского противостояния. Помощь Василия III, по мнению Альбрехта, заключалась в выделении очень малых средств (наем 1000 пехотинцев на четыре квартала, то есть на год), тогда как только для успешных действий против короля необходимы деньги для 10 000 пеших и 2000 конных на два года. Походы русских в Литву не являлись настолько «сильными операциями против Польши», как царь пытался представить. В секретной части этой инструкции говорилось о том, чтобы на аудиенции в Москве Клингенбек дал русским понять, что для начала новой войны необходимо «перевести в Ливонию серебра в слитках для вербовки 10 000 пехоты и 2000 конных, как и на артиллерию и другое военное снаряжение».

В резком ответе Клингенбеку Боярской думы от 28 мая 1522 г. категорически отвергались все тевтонские претензии — за повторным перечислением всех заключенных ранее договоренностей и последовавших затем событий 1518–1521 гг. русская сторона выдвигала великому магистру обвинения в невыполнении своих союзнических обязательств. Но даже после резких обоюдных претензий друг к другу Василий Иванович не отказывался от диалога с тевтонцами — он намеревался «отправить нашего человека к магистру»[301], несмотря на то, что государю уже стали известны подробности заключенного четырехлетнего перемирия между Альбрехтом и Сигизмундом.

Миссия Клингенбека фактически поставила точку на перспективах дальнейшего военного сотрудничества. Потерпевший поражение в войне Тевтонский Орден настойчиво требовал денег, а Россия более не захотела вкладывать средства в бесперспективного союзника, тем более что к этому времени состоялось подписание перемирия между Сигизмундом I и Василием III.

Но даже после окончания Смоленской войны в 1522 г. папская курия продолжала мечтать о церковной унии и антиосманском соглашении с Россией. Войну великие князья Сигизмунд I и Василий III заканчивали уже без посредничества Рима.

Как ни удивительно, к 1520 гг. интересы России и Ватикана совпали относительно Дании. Поддерживая последнюю в войне со Швецией, папа Лев X издал буллу против врага Христиана II Стена Стуре Младшего[302]. Из Калмарзунда 25 сентября 1519 г. адмирал Соверен Норрби после взятия островов Эланда и Борнхольма писал своему королю Христиану II, что для войны в Финляндии необходимо уведомить «великого князя Руси» о помощи войсками[303]. Христиан II просил Василия III направить в Финляндию корпус численностью до 2000 всадников в помощь датским войскам, а также сделать нападение на Норботен[304]. В то же время датский король также писал Франциску с предложением заключить союз с Великим княжеством Московским, однако тот отклонил план, поскольку ему было известно, что «московиты» — «схизматики», следовательно, для заключения договора с государем «московитов» ему потребуется разрешение папы[305].

В историографии распространено мнение, будто бы «кратковременное сближение Русского государства с Тевтонским Орденом не принесло никаких результатов»[306]. Однако подобные оценки базируются на анализе только политических и дипломатических аспектов, в них не учитываются военно-стратегические последствия соглашений. По нашему мнению, русско-прусский союз, несмотря на свою короткую жизнь, имел положительные последствия для России. Хлипкий военный альянс все же сковал силы польской Короны и вынудил ее держать войска на случай войны с Тевтонским Орденом. Вследствие этого после 1518 г. Польша не могла оказать значительную помощь Литве ни наемниками, ни добровольцами. Пассивность Польши в военных делах на русско-литовском фронте была фактически оплачена суммой около 37 000 гульденов[307], которой едва хватило бы на годовой наем всего тысячи пехотинцев.

На первый взгляд, и союз с датчанами также не принес никаких преференций. «Вообще то было бы сильным преувеличением сказать, — пишет датский исследователь Микаэль Венге, — что союз с Россией привел к установлению настоящих братских отношений между государствами. С датской колокольни Россия виделась чужой, непонятной и враждебной страной, о которой датчане имели очень слабое представление»[308]. Дания не вела боевых действий с Польшей и Литвой, не объявляла войны. Но тем не менее альянс с королем Христианом оказал непосредственным образом влияние на результаты русско-литовских кампаний 1512–1520 гг. Во-первых, Дания в рамках соглашения поддерживала Тевтонский Орден в войне против Польши деньгами и наемниками. В течение 1519–1520 гг. главный союзник Великого княжества Литовского — Польская Корона — был скован боевыми действиями против Тевтонского Ордена. В это время в пограничных районах русско-литовского противостояния мы не видим каких-либо значительных наемных контингентов. Все основные силы Польша бросила против Кенигсберга. Следовательно, Копенгаген был косвенно причастен к тому, что в русско-литовском противостоянии с 1518 г. наемные люди и добровольцы из польской Короны стали играть незначительную роль. Во-вторых, в Москву через торговые пути были доставлены военные специалисты и большое количество стратегических товаров, что не могло не сказаться на общем уровне боеготовности московского войска. Наконец, в-третьих, сам вид коалиции и опасность совместных действий Дании, России и Тевтонского Ордена заставляли ягеллонский двор искать пути к замирению. О прямой угрозе русско-прусско-датского союза заявил перед собравшимися представителями Вендских городов шведский канцлер Петер Якобсон в январе 1520 г. в Данциге: «…злейший враг Сигизмунда и враг Швеции великий князь Московский в союзе с Христианом; великий магистр Прусский Альбрехт, бывший в постоянных раздорах с Польшею, вследствие нежелания признать над собою власть Сигизмунда, также в союзе с русскими и с Христианом»[309].

К началу 1520-х гг. для Руси и Литвы стало очевидным, что в условиях крымской угрозы весьма сложно организовать крупные операции. Даже при наличии «союзных» договоров с крымским ханом (а у Василия III и Сигизмунда I они были) вовсе не гарантировали замирения на границах с татарами. Активные боевые действия во второй половине 1520–1521 г. практически не велись. Сигизмунд и панырада согласились на перемирие с «московитами» без посредничества папской курии. 2 сентября 1520 г. предварительный договор был утвержден приложением печатей литовских послов[310].

В этом политическом клубке взаимоотношений в Восточной Европе немалую роль стал играть Крым. Мухаммед-Гирей пытался склонить Василия III к совместным действиям против Астраханского ханства[311], а тот, хоть и делал вид, что может помочь, даже и не думал помогать. Впрочем, Владимирский летописец под 7028 г. (1520 г.) оставил сообщение о том, что хан Мухаммед-Гирей «просил у великого князя Василья Ивановича силы в помочь, когда ходил на Астрахань. И князь великий дал ему в помочь 7 городов силы судовой»[312]. Но очевидно, что если судовая рать и собиралась, то в войне никак не участвовала.

Лавируя между Москвой, которая несколько раз обещала, но не выдвигала против Астрахани рать, и Вильной, которая ежегодно выплачивала по договору 15 000 золотых, Мухаммед-Гирей все же сделал свой выбор. Для хана стало очевидным, что большим врагом для него был московский государь, который не намеревается помогать ему в войне с астраханцами, да к тому же поставил в Казани своего ставленника хана Шах-Али.

Сохранилось послание 1521 г. Мухаммед Гирея своему сюзерену, турецкому султану Сулейману Кануни. Его обнаружила в архиве музея Топкапе французская исследовательница Шанталь Лемерсье-Келькежэ[313]. Мухаммед-Гирей оправдывался перед падишахом Оттоманской Порты за сорванный поход против Польши в то время, когда сам Сулейман I Кануни готовился выступить против венгров: «Некоторое время назад король Польши отправил к вашему покорному слуге посла и обязался платить ежегодную дань в 15 000 золотых ради того, чтобы его королевство пощадили… Сейчас один мирза из рода Ширинмирза Эвлия (Evliya), сын Девлетека находится как заложник [в Польше] и не может уехать оттуда, пока его не заменит другой бей или мирза из рода Ширин. Если, нарушив наш договор, мы нападем на поляков, то мирзу-заложника бросят в тюрьму или даже убьют, а тогда весь род Ширин, вся родня, все беи и мирзы восстанут на нас. Мир и порядок будут нарушены, и страна погрузится в хаос». Мухаммед обосновывает свое решение идти против русских из-за агрессивной политики последних в отношении Казани: «Перед приездом [в Казань] хан Московии (Mosqov beyi) изгнал кади из города, и прислал священников (ruhban), чтобы они распоряжались делами мусульман. Он приказал возвести церкви (kinisa) и силой заставил мусульман отправлять обряды неверных. Таким образом он попрал закон Корана и поверг мусульман в скорбь. Он всячески притеснял их, когда приехал мой брат. Брат вошел в город, и стал ханом. Бей Москвы, узнав об этом, отправил большое войско и приказал сторожить дороги, чтобы перекрыть любое сообщение, [между Казанью и Крымом]. От этого мой брат впал в большую скорбь. Из Казани смог пробраться гонец, он прибыл сюда и принес нам весть. Так мы узнали о том, что происходит [в Казани]. Мы приняли решение оказать помощь и поддержку нашему брату. Мы отправились в путь, дабы положить конец бесчинствам, которые творились этими идолопоклонниками (asnam), враждующими с Исламом. Мы задались целью выступить против них и надеемся на успех и победу»[314].

Крымский хан строил планы собрать в своих руках бывшие части улуса Джучи — Астраханское ханство, Казанское ханство, ногаев[315]. Мечтал он покорить и Русь.

Как отметил И. В. Зайцев, «Крым был всегда традиционным источником сведений о событиях в Казани для Стамбула… крымские ханы всегда подавали казанский вопрос в соответствии со своими интересами»[316]. Первым делом Мухаммед-Гирей направил на Казань, где сидел его враг, своего брата Сахиб-Гирея. Шах-Али был изгнан и Казани.

Собрав огромное войско, в июле 1521 г. Мухаммед-Гирей двинулся на Русь. Следует заметить, что в этом грандиозном крымском походе символическое участие приняла и Литва. Панырада советовали отправить в поход с ханом отряд Е. Дашкевича, в который входили всего «сто драбов подлейших, а сто коней менших, а сам бы на замку с тремасты зостал»[317]. 200 человек в многотысячной орде Мухаммед-Гирея должны были служить доказательством «дружбы» короля с крымским ханом. Об участии литовской стороны в походе не преминули указать русские летописи: «…краль таинственно соединися с Крымскым царем Магамед-Гиреем и многое воинство (выделено мной. — А. Л.) даде ему в помощь на великого князя»[318].

Какие-то отголоски крымско-турецкой переписки содержатся в донесениях из Азова и Кафы. Магмед-паша Кафинский сообщал Василию III (письмо доставлено 24 июня 1521 г.): «Да крымской царь на конь всел, на тебя на самого хотел идти и многую свою рать собрал», в то время, когда султан прислал указание, «чтоб деи еси на московскую землю… не ходил, а опричь того куды хочешь, поиди»[319]. То же самое азовский правитель (диздар) Бурганага писал в Москву, будто бы султан через гонцов заявлял Мехмед-Гирею: «…и ты ся береги на свой живот и не ходи на московского, занже ми есть друг велик»[320]. Далее диздар предупреждал Василия Ивановича о готовящемся походе хана: «…рать его собрана, а злобен добре, и государствие бы твое берег свою землю».

На европейском театре складывалась необычная коллизия: Турция наступает на Белград, Польша вступает в антитурецкую лигу, тевтонцы воюют с поляками, крымский хан, заручившись союзным договором с Польшей и Литвой, идет на Россию, которая, в свою очередь, находится в дипломатических отношениях с сюзереном Крыма Турцией и оказывает поддержку Тевтонскому Ордену в борьбе против Ягеллонов.

Русские войска стояли и на западной, и на южной, и на восточной границах. Причем основная часть была сосредоточена именно на «крымском направлении» (Серпухов, Кашира, Таруса, Угра), хотя появления противника ожидали с разных сторон.

Во многих научных трудах историки критикуют действия воевод XVI в. с позиций современной стратегии, применяя к анализу оперативной обстановки на 1521 г. данные, основанные на «послезнании». «Подготовка русских войск к отражению возможного нападения крымских татар оказалась в целом неудачной»,[321] — писал известный историк В. П. Загоровский. Но в условиях того времени воеводы не могли знать, когда, куда и с какими силами движется хан с ордой; растянуть на многие сотни километры все силы в одну линию они не могли по причине нереальности выполнения задачи. Именно поэтому сосредоточение крупных сил в Серпухове, Кашире, Тарусе, на Угре, а также усиленных отрядов в Рязани и Коломне в целом представляется логичным. В случае прорыва рубежа возле одного из этих пунктов можно было бы в спешном порядке попытаться соединить отряды или атаковать вторгнувшихся татар с флангов. Подобным образом проводились мероприятия в 1517 г., когда успешно отбили «царевичей», нанеся татарам крупный урон. Но отличия вторжений 1517 и 1521 гг. существенные: в первом случае в набег шли «царевичи» несколькими отрядами, разделившись на множество «загонов», которые удалось большей частью отбить, перехватить или блокировать; во втором случае шел сам хан с большим войском. Угадать направление и оперативно противопоставить Орде адекватные силы на одном из нескольких направлений было невозможно. Одним словом, направление «главного удара» было воеводам неизвестно, высокомобильная крымская рать могла оказаться где угодно. Сражаться с большой ордой могли только крупные силы, а не «размазанные» по рубежам отряды.

В обороне против крымчаков играло роль множество факторов: выбор направления для вторжения, наличие у татар проводников, разведка и оповещение. Станичная и сторожевая служба как оборонительная система стала оформляться только в 1570-е и сложились в процессе постепенной колонизации юга и в ходе многолетней войны с Крымом к 1640-м гг., за время которой Россия претерпела не одно ханское нашествие. Оборонительная система стала особо эффективной тогда, когда в «поле» были вынесены форпосты, на татарских сакмах были сооружены оповестительные пункты, а рубежи надежно прикрыли засечные линии (их строительство продолжалось вплоть до 1660-х гг.)[322]. Всего этого в 1521 г. не было.

Из-за отсутствия целостной картины оперативной обстановки случилось то, что и должно было случиться: «А как пришёл крымской царь в июне месяце к берегу и Оку реку перелес, и князь великий братью свою послал: князь Юрья на Коломну, а князь Ондрея в Серпухов, и они не поспели сойтись с воеводами, а царь уж крымской Оку реку перелес (выделено мной. — А. Л.)»[323]. На направлении главного удара крымский хан имел значительный перевес в силах.

Но даже самая крупная рать, сосредоточенная в Серпухове, не могла в одиночку долго сдерживать татар, превосходящих по численности. Вследствие этого трагедия оказалась неминуема — все подошедшие русские войска главной армии со стороны Серпухова были разбиты: «убьени быша воеводы великого князя Иван Шереметев да князь Володимер Курбской Карамышов, да Яков да Юрьи Замятнины»[324]. Даже самое крупное из трех ратей войско не могло задержать наступления крымских войск.

Татары вышли к р. Северке в 60 км от Москвы и стали грабить и жечь деревни и села: «и множества христианства победиша и попле ниша, мужска полу и женьска, и много крови пролиашя, и многа осквернения и растления содеяша, и многыя села и святыя церкви по жгошя, и честный монастырь святаго Николы, иже на Угреше, разграбиша и попалиша»[325]. В течение двух недель Москва сидела «в осаде», а сам государь Василий, оставив в столице своего шурина, татарского царевича Петра, бежал в Волок Ламский.

Татары дошли до подмосковного села Воробьево и сожгли его. После перенесенного потрясения Василий Иванович подписал грамоту, в которой обязывался ежегодно выплачивать дань крымскому хану. Триумф Мухаммед-Гирея был отчасти нивелирован под Рязанью. Рязанский воевода Иван Хабар-Симский не только отразил татарское войско от города, но еще и обманом завладел и уничтожил кабальную грамоту своего государя.

«Крымский смерч» 1521 г. нанес огромный ущерб Русскому государству. Вплоть до Москвы было опустошено множество уездов. Продолжение войны с западным соседом при постоянной угрозе соседа южного в перспективе могло обернуться трагически и для государя, и для государства в целом — катастрофа 1521 г. наглядно показала уязвимость российских границ. Главная цель войны с Литвой — взятие Смоленска — была достигнута, осталось только закрепить результат перемирием. 

Прекращение войны в тех условиях было выгодно и Сигизмунду I. Казна была опустошена, восточные поветы разграблены, а хлипкий союз с татарами вовсе не гарантировал прекращения татарских набегов на Волынь и Малую Польшу. Крымского хана в любой момент могли «перекупить» «московиты», и тогда можно было бы потерять не только Смоленск…

В Москве начались сложные переговоры, на которых литовская сторона заявила требования о передаче Вязьмы, Торопца, Пскова, Новгорода и Смоленска; российская же сторона дала понять, что мир может быть заключен, если Литва признает Смоленск за государем и обменяет всех пленных. Заключение мира затянулось до того времени, пока Сигизмунд не отправил в Москву посольство, возглавляемое П. С. Кишкой, воеводой Полоцким. В ходе прений и споров Москва и Вильна заключили перемирие, по которому Смоленск с прилегающими землями признавался за Василием Ивановичем; пленных же литовцы отказались отпускать категорически. 14 сентября 1522 г. в Москве, после согласования статей, государь Василий III и литовские послы целовали Крест на новом договоре о перемирии на 4 года. Со стороны короля и великого князя Литовского соглашение было ратифицировано несколько позднее — 18 февраля 1523 г., на аудиенции посольства в составе русских послов В. Г. Морозова, А. Н. Бутурлина, дьяков И. Телешова и М. Третьяка-Ракова[326].

Так закончилась 10-летняя война. Новые «смоленские» рубежи, которые согласовали между собой русские и литовские представители в 1522 г., вцелом в настоящее время являются государственной границей двух союзных государств — России и Беларуси.