Очень хороший и очень дурной человек, бойкий пером, веселый и страшный...

В 1861 году, в малораспространенном, хотя и весьма почтенном и интересном научно-литературном журнале «Светоч» (кн. IX), помещено было нами собрание подлинных документов, ярко освещающих одну из любопытнейших сторон в характере Петра Великого: его юмор. Документы эти, сочиненные и собственноручно написанные Петром, суть шутливые обряды избрания и поставления князь-папы, шутливые возглашения, грамоты, отписки, росписи церемониалов и т. п. Ныне, дополнив это любопытное собрание материалов вновь найденными, мы считаем не лишним воспроизвести всю статью из журнала, составляющего едва ли не библиографическую редкость.

Позволяем себе надеяться, что в настоящее время, когда взгляд на деятельность и характер Петра Великого вполне выяснился, когда вновь открытые и обнародованные материалы устранили всякую односторонность в суждениях о личности и царствовании Петра, никто не заподозрит нас в желании унизить этого величайшего из монархов всей Европы XVII и XVIII веков. Никто, надеемся, не осудит нас за издание материалов, в которых все принадлежит самому Петру I, а потому, так или иначе, есть достояние истории и подлежит ее критике. Если же сарказм шуточных произведений Петра Великого бросает темный свет на его забавы и развлечения, то не нужно забывать, что Петр при всем своем гении был прежде всего человеком своего времени. Широкий, грубый разгул, которому предавался Петр среди своих «птенцов»-сподвижников в час отдыха после всеобъемлющей деятельности, — этот разгул не должен нас поражать. «Богатырским силам, — скажем словами историка С. М. Соловьева^{31}, — соответствовали страсти, не умеренные правильным искусным воспитанием. Мы знаем, как мог разнуздываться сильный человек в древнем русском обществе, не выработавшем должных границ каждой силе; могло ли такое общество сдерживать страсти человека, стоявшего на самом верху? Но одна наблюдательная женщина-современница^{32} отозвалась совершенно справедливо о Петре, что это был «очень хороший и вместе очень дурной человек»…» («История России в эпоху преобразования». Соч. Соловьева, т. VI, Москва, 1868 г., с. 259).

I. Всепьянейший собор

В характере великого преобразователя России, между прочими его особенностями, есть черта в высшей степени интересная, резкая, не ослабевавшая в течение всей его жизни и очень часто проявлявшаяся то в письме, то в пиршестве, то в каком-нибудь маскараде, то наконец в целом учреждении.

Мы говорим про юмор Петра Великого.

На эту особенность никогда и никто не обращал надлежащего внимания; а между тем для полного и ясного представления характера Петра нельзя обойти ту его сторону, которая служила для него источником удовольствия и отрады.

Проследить все случаи, в которых проявился юмор Петра, нет возможности; нам пришлось бы пересмотреть массу его писем, записок, государственных и домашних распоряжений. Но достаточно и самых ярких примеров. Особенное внимание в громадной корреспонденции Петра следует обратить на письма к Ромодановскому. Сколько юмору во многих из них, сколько насмешки злой и остроумной в сане князь-кесаря, которым облечены были, один за другим, оба Ромодановские^{33}! В лице их Петр смеялся над атрибутами этого импровизированного им сана; князь-кесарю отводили первые места во всех церемониях, князь-кесарю отдавались особые почести, к нему приближались иначе, с ним не говорили, в присутствии его не сидели так, как говорят и сидят в обществе простых смертных. Одним словом, все, что Петр находил в своем царском положении скучного, натянутого — все предоставлял Ромодановскому; именуя себя «холопом и последним рабом» его и получая от него чины и повышения, Петр всю сущность власти удерживал за собой. Ромодановский, таким образом, по одежде, обычаям и роду своей жизни, был пародией власти; это была подставная кукла, и кукла весьма комичная. Но этого комизма сам он не замечал, как не замечали и люди его окружающие.

Мы не говорим, что Ромодановский не имел власти, не имел другой деятельности, кроме постоянного разыгрывания невеселой роли государя, нет — ему предоставлена была значительная доля в административном управлении, еще большая доля в совершении жестокостей, которые с точки зрения того века не должны поражать нынешнего исследователя… На отведенном ему поле князь Федор Юрьевич в поэтическом увлечении, в какой-то восторженности от кнута и застенка, доходил до такого пафоса, что поражал усердием даже самого Петра… Однажды государь решил намекнуть князю-кесарю на то, что тот слишком заработался: «Зверь! Долго ль тебе людей жечь?.. Перестань знаться с Ивашкою: быть от него роже драной!»[13]

Впрочем, угроза как бы против воли сорвалась у Петра; спустя несколько дней он вновь уже именует себя и своих приближенных «холопами государскими», и пишет к князю-кесарю Ф. Ю. Ромодановскому почтительное письмо.

Изучая подобные письма и вникая в отношения переписывавшихся, нельзя в то же время не обратить внимание на рассуждения и замечания Петра на торжественных обедах; проследить за ним в его разъездах по России и Европе; отправиться на всевозможные свадьбы, крестины, маленькие и большие балы-ассамблеи и тому подобные увеселения, не обходившиеся без его присутствия; нельзя не полюбоваться на него в походах, на бивуаках, в сражениях; мало того, заглянуть два-три раза в застенок, либо осторожно выйти, вслед за ним, на место казни… Будьте уверены, что во всех этих, самых разнообразных обстоятельствах жизни Петра, если присмотреться, вы найдете черты его юмора, его сарказма — не всегда удачные, но всегда бойкие и своеобразные.

Не вдаваясь, однако, в столь обширные разыскания, мы сразу остановимся на «князь-папе» и «сумасброднейшем, всешутейшем и всепьянейшем соборе». Безусловно, это учреждение есть создание именно петровского юмора. С молодых лет до конца жизни Петр постоянно изменял устав собора новыми добавлениями и всевозможными вариациями; к нему он обращался, когда хотел отпраздновать торжество победы, установление мира, спуск корабля, чье-нибудь тезоименитство, Святки; к нему же обращался в черные минуты, чтоб рассеяться, освежиться, стряхнуть с себя тяжкие думы и государственные заботы.

Шутливые записки, инструкции, «чины», то есть обряды избрания и поставления нового главы либо нового члена, — все это Петр сочинял, составлял и писал собственноручно, все до последней заметки. Собрание этих документов есть целая литература юмористического содержания — материал, драгоценный для знакомства с духом времени и необходимый для знакомства с характером Петра.

Но прежде нежели станем перечитывать произведения бойкого пера царя, скажем несколько слов о времени основания «сумасброднейшего собора» и его первом председателе.

Государь очень рано возложил этот шутовской сан на дядьку и первого воспитателя своего Никиту Моисеевича Зотова. Это был человек вполне ему преданный. По служебному положению он был начальником походной канцелярии государя и именовался: «Ближний советник и ближний канцелярии генерал-президент». Старый, опытный излагатель царской воли, Зотов не имел такого значения, как молодой кабинет-секретарь Макаров, поскольку был сановник ума недальнего. Досуги от возложенных на него должностей Зотов «со все-усердием» посвящал «служению Бахусу и честному обхождению с крепкими напитками». Именно этой особенностью своего характера «ближний советник» Зотов и приобрел звание князь-папы — главы самых отборных пьяниц и обжор.

Уже в 1690-х годах государь в письмах зачастую посылает поклоны «всешутейшему князь-папе», а князь-папа «благословляет» овец своей паствы. «Геру протодиакону П. А. (то есть Петру Алексеевичу. — М. С.), — пишет Зотов 23 февраля 1697 года, — со всею компаниею посыпаю мир и благословение!»

Титул протодьякона, а еще более следующее письмо Зотова показывает, что уже в эти годы «всепьянейший собор» сформировался и получил тот вид и назначение, которые не изменялись до конца дней его членов.

С этого времени переписка «смиренного Аникиты» с Петром, не всегда смиренным, велась большей частью в одном и том же роде; остроты «всешутейшего» зачастую целиком повторялись в письмах различных годов. Из них видно, что год от году иерархия «всепьянейшего собора» увеличивалась новыми чинами; князь-папа имел достойных сотоварищей; самые достойнейшие из них носили звание владык различных городов; их окружали протодьяконы, дьяконы и прочие мелкие чины…

Занятый в обыкновенные дни различными делами, собор только в праздники являлся в полном своем блеске. Так, например, на известной свадьбе царского шута Шанского в 1702 году собор был в полном сборе. Свадьба совершена была с выполнением мельчайших обычаев старины; опаивали между прочим горячим вином, пивом и медом с неотступными просьбами и поклонами. «Ваши предки, — шутил Петр, — обращаясь к поборникам старины, употребляли эти напитки, а старинные обычаи всегда лучше новых» и т. п.[14]

Главные роли в сатирическом спектакле Петр предоставил князю Ромодановскому и Никите Зотову. Первый был в одеянии русского царя XVII века, второй — в облачении патриарха. Сопоставление двух именитых лиц в этих ролях вполне подтверждает то, что титул князь-кесаря был придан Ромодановскому не столько из уважения, как это уверяют позднейшие писатели, сколько из шутовства, ради насмешки; но с князем шутить было опасно, смеяться над его званием и рассуждать о его значении мало кто решался, и вот почему в письмах, реляциях и всевозможных форменных бумагах, либо о нем, либо к нему написанных, мы нигде не видим какой-либо остроты над его званием, и только два-три слова, да общий тон некоторых к нему писем Петра разоблачают настоящее значение сего звания.

Что касается до Зотова, то к нему относились смелее; царские любимцы позволяли себе иногда шутить над ним, хотя не без риску, ибо, если в ведении Зотова не было застенка, в руках кнута, а на дворе медведей, готовых, по мановению господина, помять дерзкого (как это было при Ромодановском[15]), то за ним была власть опоить или не опоить лицо, его прогневавшее.

Вот что рассказывает по этому поводу Неплюев^{34}, хорошо знавший Зотова. Полковник Блеклый^{35} имел с князь-папой тяжбу; решалась она в сенате. Блеклый был прав; Яков Долгоруков^{36} обещал ему свое содействие, но, вопреки данному им слову, Блеклый был обвинен, и между прочими сенаторами, подписавшими неправый приговор, был Яков Долгоруков. Это обстоятельство поразило Блеклого. Он с негодованием жаловался всем и каждому на такой странный поступок. «Что ты прав, то я вновь повторяю, — говорил Долгоруков, — и советую подать апелляцию на сенатское решение, а на меня челобитную к государю». Блеклый так и сделал. Петр рассмотрел тяжбу и нашел, что челобитчик прав. Призывают кн. Долгорукова. Петр спрашивает: как он мог подписать такое решение? «Блеклый прав, а Зотов виноват, — вновь повторил правдивый сенатор, — но сильная рука Зотова превозмогла; ныне наступили Святки, а он брата моего, по злобе на него, уже опоил; если бы я обвинил Зотова, мне предстояла бы та же участь. А как ты, государь, переделаешь и нас обвинишь, так не на кого будет и сердиться Зотову…»

Этот мощный владыка между прочими титулами носил звание всесвятейшего. «Пожалуй, поклон отдай всесвятейшему и прочим, за которого благословение все до лица земли челом колотим, или бьем», — пишет Петр в 1705 году из Митавы к Головину.

От военных бурь, походов и неприятностей бивуачной жизни, государь при первом досуге спешил отдохнуть в лоне любимого собора: так, например, в письме к Головину из Минска от 12 марта 1706 года, делая распоряжения о присылке в порубежный город Великие Луки железных пушек, ядер и дроби, он тут же отмечает: «Пожалуй, доложи, паче же побей челом, чтобы всесвятейший изволил, конечно, к празднику быть в Нарву и с собой взял владыку Казанского и Мусина (Пушкина. — М. С.); также изволь им придать Гаврилу Меншикова^{37}, чтоб скорее ехали и, конечно, к празднику стали в Нарву».

Скучал государь без собора, скучал и собор, в лице своих представителей, без шумнейшего протодьякона. Петр Бутурлин^{38} писал царю:

Петр Иванович Бутурлин, «петербургский владыка», принадлежал к одной из древнейших и именитейших фамилий в России. Его близкий родственник, Петр Васильевич Бутурлин, был окольничим; брат Борис пал в 1708 году в сражении под Лесной в чине капитана гвардии; его родные племянники были любимцы Петра: один — Иван Иванович, генерал-аншеф и гвардии подполковник, заявил себя как искусный военачальник и суровый член розыскных дел Тайной канцелярии; другой — Александр Борисович, красивый, расторопный денщик Петра, приближенное лицо к цесаревне Елизавете, стал впоследствии графом и фельдмаршалом. Двадцать девять Бутурлиных в 1699 году были богатыми помещиками.

Таким образом, на стороне Петра Ивановича Бутурлина были знатность рода, богатство, большие связи, но все это не спасло его, как жаркого поклонника Бахуса, от ближайшего участия в «всепьянейшем соборе»; да и не заметно, чтобы он тяготился своим избранием; напротив, из его писем видно полное довольство. Рано начав службу в свите «всешутейшего», он довольно быстро подвигался по иерархической лестнице шутовских чинов. Мы встречаем его в 1702 году на потешной свадьбе князя Шанского; встречаем здесь и супругу его в костюме русской царицы старого времени; позже ни одно торжество, то есть ни одно пьянство, не обходится без его участия. С основанием Петербурга государь сделал его — впрочем, от лица собора и председателя — «владыкой» нового города. В Петербурге Петр Иванович Бутурлин окружил себя людьми богатыми по состоянию и вечно пьяными по душевной склонности и царскому назначению.

Бутурлин довольно часто извещал государя о себе и о своем соборе:

Петр, судя по всему, отвечал Бутурлину, поскольку тот спешил поблагодарить за внимание:

Год, которым датировано послание, красноречиво указывает на то, что даже во время войны с Карлом XII, в борьбе упорной, когда всей России грозила большая опасность, Петр не изменял себе. Почти стоя перед врагом, он обращает взор к пьяным членам собора и читает их курьезные послания. Отвечать, однако, на них часто не позволяли тяжкие труды; тогда Петр Бутурлин, пародируя папские отлучения от церкви, посылал Петру за его молчание грозную грамоту:

Эта отлучительная грамота была скреплена красной вензелевой печатью и для полноты шутки писана на большом листе.

Случалось, да и не редко, «петербургскому владыке» в чем-то провиниться; тогда он просил у «отлученного» прощения и заступничества, причем облекал свою просьбу в грубую форму тогдашней юмористики:

Читатель резонно заметит, что эти письма написаны не Петром; это так, но можно утверждать, что они писаны в петровском духе и тоне, и нет ни малейшего сомнения, что первоначальная форма посланий Бутурлина и Зотова (с 1710 года графа) со товарищи указана самим Петром; так по крайней мере мы имеем право думать, имея пред собой целый ряд шуточных объявлений и посланий, которые составлялись от лица князь-папы, но всегда с черновых, собственноручных писем великого государя.

Кроме того, один взгляд на письма Бутурлина достаточно показывает, что они есть не что иное, как пародия на русские старинные грамоты, рассылавшиеся от различных лиц; подобную форму писем Бутурлин со товарищи не иначе могли взять, как по указанию, либо из угождения государю.

Юмор Петра появлялся не в одной только переписке. Он проявлял себя и в поступках. К числу подобных проявлений мы относим свадьбу князь-папы. Поводом к свадьбе послужило желание старика Зотова отпроситься в Москву, чтобы поступить там в монастырь. Петр, однако, указал ему вместо этого в Москве выбрать жену — семидесятилетний Зотов был вдов. Верховному жрецу Бахуса это предложение понравилось, он тут же передумал уходить в монастырь и обратился к Петру со следующим письмом:

Тут нельзя не упомянуть об одном обстоятельстве. У Зотова от первого брака были дети; старший сын Конон Никитич служил капитан-лейтенантом и исполнял многие важные поручения Петра. Сведав про предстоявшую шутовскую свадьбу отца, Конон Зотов глубоко огорчился. Устрашила ли его мысль, что от нового брака могут быть дети, которые оттеснят его и брата Ивана от отцовского наследства, или, быть может, обидело поругание, на которое, впрочем, мы, как видели, сам старик Зотов напрашивался. Как бы то ни было, но Конон Никитич ударил Петру челобитьем: «Умилосердись, государь! Предвари искушению диавольскому, и хотящей нам быти наглой напасти: подлежит убо сие вашей премудрости и милости. Таким ли венцом пристоит короновать конец своей жизни, яко ныне приведен отец мой чрез искушение? Смело называю искушением, понеже премудрость Соломонова таковыми гнушается, написавши, яко трех вещей возсмерде его совесть, из них же гнуснейшее бысть пред ним старых прелюбодейство, суще умаленных смыслу. По сей пункт отдаю последний мой сыновской долг, душевным плачем моля ваше величество, дабы изволение ваше причинствовало его совести умному о себе расположению».

Но слезное моление Конона Зотова осталось неуслышанным. Приготовления к свадьбе пошли полным ходом. Еще в декабре 1713 года Петр сделал смотр всем лицам, назначенным в свадебный маскарад, — осматривал их курьезные платья, экипажи и проч. Все до последней мелочи было назначено Петром; по его повелению, именитейшие лица, начиная с его супруги до последнего денщика, все должны были принять участие в потехе. В руках у каждого был какой-нибудь инструмент: гудок, балалайка, медные тарелки, колокольчики, скрипки, собачьи свистки, охотничьи дудочки, трещотки, пузыри с горохом и т. п. В числе «дамских персон» была «архиерейша» Бутурлина в нагольной шубе и летнике; князь-игуменья Ржевская — в шубе и телогрее. Приглашение гостей предоставлено было отборнейшим заикам и совершалось по особым спискам, составленным самим Петром.

Свадьба состоялась в начале 1715 года. Молодые — только по роли, а не по возрасту — были обвенчаны в Архангельском соборе девяностолетним священником. В храм и из храма процессия шла с музыкой; к диким звукам свистков, гудков, тарелок и т. п. инструментов присоединялся колокольный звон всех церквей. Почти весь январь 1715 года проведен был в пиршествах, церемониальных прогулках по улицам столицы, в выполнении всевозможных смешных церемоний, на изобретение которых Петр I был неистощим. Бесчисленные толпы народа теснились по улицам и площадям московским; чернь, щедро угощаемая вином да пивом, по словам Голикова^{39}: «толико уважавшая достоинство патриарха, в сии дни с великим смехом забавлялась насчет онаго».

Если б можно было перенестись в эту толпу, побродить между зрителями, мы бы услышали, без сомнения, не один смех, не одно глумление. Русский простолюдин не мог так скоро оторваться от заветных преданий, не мог так быстро отказаться от привычного уважения к патриарху, чтобы сочувствовать странной и не совсем понятной насмешке над ним; были, вероятно, в толпе такие лица, которые с затаенным недовольством и ропотом смотрели на происходящее. Но высказывать недовольство было делом щекотливым: каждый берег и спину, и голову, хулили и роптали один на один, за замком, робко озираясь, нет ли изветчика; здесь же на улицах все покрывалось общим криком пьянейших из пьяных: «Патриарх женился! Патриарх женился!» Новые ковши вина и пива придавали еще более восторженности, и лишь только один возглас замирал, как радовался новый крик: «Патриарх женился! Да здравствует патриарх с патриаршей!» И возгласы народа, подобно волнам морским, переливаясь от толпы до толпы, долго не замолкали в столице российского государства!..

II. Чин избрания[20]

В декабре 1717 года было зрелище не столь публичное, но не менее интересное: избрание и поставление нового князь-папы на место умершего Зотова.

Прежде всего обратим внимание на время, в которое это совершилось. Государь ждал первенца-сына: царевича Алексея уже захватили сыщики, его везли в отчизну, для него готовилась роковая встреча. Петр посылал письмо за письмом — то к царевичу, то к Толстому^{40} и Румянцеву^{41}; первому посылал прощения, позволял жениться на крепостной девице Ефросинье Федоровне^{42}; вторых же всячески торопил с привозом сына. И в эту-то эпоху Петр находит досуг и исписывает целые листы бойко-юмористическими предписаниями о порядке предстоящего избрания и поставления нового князь-папы. Черновые списки перебеливаются; он просматривает и выправляет переписанное, затем на новом списке делает новые поправки; таким образом по три да и по четыре раза переправлена и переделана им почти каждая записка, относящаяся до всепьянейшего собора.

Избрание нового главы началось с просьбы Петра от лица собора к князь-кесарю:

Князь-кесарь соизволил разрешить избрание, после чего пошли быстрые приготовления. Петр приказывал:

Сколь деятельно хлопотал государь о предстоящем торжестве, видно из его отрывочных заметок, разбросанных на различных бумагах; например: «посоветовать — когда изберут [папу], какой знак дать вместо пушек».

Чин, то есть обряд, избрания долго занимал Петра; он составлял и дополнял его раза четыре; наконец он выразился в следующей форме:

«I. Чин избрания. Собравшимся на старом дворе папы и седшим архижрецам: начинают оные петь песнь Бахусову, потом восходит князь, великий оратор, на высокое место и чинит предику, увещевая, дабы прилежно просили Бахуса и не по каким факциям, но ревностным по оном сердцем избирали. И потом иттить всем в каменный дом, по учрежденной конклавии, по приложенному реестру».

На реестре и двух отдельных списках с графою для числа участников процессии порядок ее был обозначен таким образом:

*[24]

Как видно из отдельной записки, это избрание делалось по особой просьбе цесаря: «Проводя отцев цесарь в определенное место и поклонясь, прося их о прилежных людях Бахусовых и о исправлении настоящаго дела, дабы избрали трех особ; и потом заточает их двери замком и печатью, и отходит».

«Во утрие, в часу, — объясняет государь в отдельной записке, — приходит князь-цесарь к собранным уже вне всем и отверзает двери к отцем; и повелит исходити на учрежденные им места, и прочим с ними; сам же садится на свой трон; назначенные же поклоняются и отходят в особливое место».

«Князь-цесарь, — объясняет государь в особой записке, — повелевает служителям князь-папы осматривать избранных, которые служителя, [по] его указу, осматривают: аще совершенное естество имеют? Сие чинят тако: седящу оному или оным на прорезанном стуле, и окрыт епанчею; тогда под покрывало протягивает руку… и ощупает по подобию: и аще обрящет довольно, да возгласит велегласно: «Габет, габет!» аще ли же ни то: «нон габет»[28].

Порядок баллотировки совершался, однако, с бблыпими церемониями, нежели как изложено в IX пункте «чина из-бирания». В дополнительной записке государь постановил следующее:

«Князь-цесарь повелевает принести яйца… для выбирания (они заменяли шары. — М. С.), и служители раздают по два каждому; на каждое имя едино натуральное и другое обшитое, [также] и отцем, сидящим в епанчах… Потом князь-цесарь осматривает чашу (или ящик) покрытую и заключает оную своею печатью. И повелевает гласити первого имя. И носити на его имя, поднося чашу к каждому. Отцем подобает класти яйца, аще кого соизволяет, то натуральное (вероятно, куриное. — М. С.), аще же кого не соизволяет, то обшитое да кладет.

Когда все яйца уже положат, тогда приносят чашу пред цесаря. Он же отверзает пред всеми и сыплет на стол пред собою и разделяет, сколько натуральных, и сколько обшитых. И повелит записать. Потом паки пустую чашу заключает, и равным образом на другова имя и третьяго балотирует. Потом же, когда уже на все имена балотировано, тогда архидиакон велегласно читает пред князь-цесарем, сколько на кого вынялось. И на ком более натуральных будет, тот да наречется».

За чином избрания следовал чин поставления; это уже было как бы посвящение нового главы на поприще многотрудное, в сане высоком и знаменательном. Обряд поставления был важнее, значительнее обряда избрания; поэтому производился еще торжественнее; здесь было больше церемоний, одна другой своеобразнее; больше пели, больше говорили, наконец пили, пили и пили. Некоторые места сего чина, от первого до последнего слова составленного «протодиаконом шумного собора Петром», несмотря на чрезвычайную грубость формы, с которой волей-неволею миришься, вспоминая время сочинения, до того остроумны, что даже и в настоящее время срывают улыбку.

III. Чины поставления[30]

Как кажется, песнь эта не что иное, как следующее воззвание, сохранившееся в двух отдельных заметках: «О всепьянейший отче Бахусе, от сожженный Семиллы рожденный, из Юпитеровой… возвращенный! Изжателю винограднаго веселия, и проведшему оное сквозь огнь и воду, ради вящыя утехи возследователям вашим! Просим убо тебя со всем сим всепьяннейшим собором: умножи сугубо и настави сего вселенского князь-цесаря Иоанна (И. Ф. Ромодановскаго. — М. С.) стопы во еже тещи вслед тебе! И не точию тещи сему, но и во власти сущих вести. Такоже да вси последуют стопам твоим! И ты, всеславнейшая Венус, множа умножи от своего… к сего заднему! Аминь!»

Облачение сопровождалось возгласами архижрецов.

При возложении одежды: «Облачается в ризу неведения своего!»

Возлагая наплечники: «Возлагаю, яко жерны сельские о выи твоей!».

Флягу возлагая: «Сердце исполнено вина да будет в тебе!» Нарукавники возлагая: «Да будут дрожащи руце твои!» Отдавая жезл: «Дубина Дидана вручается ти: да разгонявши люди твоя!»

По желанию Петра, соизволению князь-кесаря и большинству голосов членов собора, в князь-папы избран был известный уже нам Петр Иванович Бутурлин, столь долго и безупречно правивший петербургскою епархией пьяниц, обжор и шутов.

Церемония эта, однако, не могла быть совершена в Петербурге. Петр спешил в Москву, чтобы кончить свое дело с сыном: там отрешить его от престола, там зачать его суд, там, наконец, казнить главнейших из его советников и друзей.

15 декабря 1717 года государь поскакал со свитой в Москву, за ним на другой день выехала государыня и двор ее.

23 числа оба они были уже в Белокаменной.

А 28 декабря, со всей церемонией и точным выполнением мельчайших предписаний, данных Петром, совершено было избрание Бутурлина[35].

Вскоре после избрания, 10 января 1718 года, совершен был обряд поставления. Где он был совершен, из документов не видно, но если судить по подписи Бутурлина на письме 29 декабря: «Прешбургъ», то надо думать, что близ Москвы, в Преображенском, где развлекался государь, ожидая, пока привезут сына и его сторонников.

О благополучном совершении важного обряда возвещено было длинной реляцией, в которой подробно изложен весь порядок церемонии. Сочинение это не было напечатано, но зато было переписано с замечательным искусством уставцем[36], по линейкам, церковно-славянскими буквами, между тем как все остальные документы переписаны обыкновенной скорописью. Все заглавные литеры на этом списке тщательно разукрашены киноварью. Без всякого сомнения, такая тщательная переписка сделана была по воле Петра: в этом видна его острота и насмешка над нелюбимой им старинной орфографией.

Вот эта реляция[37]:

О чине князь-папы поставления в епископы в 1 неделю по крещении, января 10.

1) Поведено того дни жрецам, и всем прочим не освященнаго собора чинам съехатца на князь-папинской каменной двор пополудни в 3-м часу.

2) Когда все собрались в князь-папин дом, тогда в князь-папинской палате жрецы и другие достойные сели на своих местах.

Тогда посланные по новоизбранного от всего собора, ключарь старой, да кардинал протодиакон, и из уединенной его палаты ввели его почтенно в собранную палату.

Пред ним несли две фляги, наполненныя вином пьянственнейшим; едина фляга позлащенная, другая высеребрена, и два блюда — едино с огурцами, другое с капустою.

Поставили пред его кесарским величеством на изрядном, постланном, аксамитном луховском ковре.

3) Архижрецы на высоком троне сидели по степеням, справую и елевую стороны.

4) Тогда новоизбранный поклонялся его цесарскому величеству и жрецем седящим трижды.

И вышепомянутые дары, едино по другом, подносил поставляющему, говоря краткий комплимент о своем поставлении.

И потом сел на стуле прямо поставляющаго.

5) Тогда поставляющий вопрошал его: «Что убо брате пришел еси и чесого от нашея немерности просиши?»

6) Тогда отвещал поставляемый: «Еже быти крайним жрецем и первым сыном отца нашего Бахуса».

7) Поставляющий глаголит: «Пьянство Бахусово да будет с тобою!»

8) Оный же поставляющий еще вопрошал: «Како содержиши закон Бахусов и во оном подвизаешися?»

9) Поставляемый отвещавал: «Ей орла подражательный и всепьяннейший отче! Возстав по утру, еще тьме сущей, и свету едва являющуся, а иногда, и о полунощи слив две, или три чарки испиваю, и продолжающуся времени, не туне оное, но сим же образом препровождаю; егда же приидет время обеда, пью по чашке не малой, такожде переменяющимся брашном всякой ряд не пуст препровождаю, но каждой ряд разными питьями, паче же вином, яко лучшим и любезнейшим Бахусовым, чрево свое, яко бочку добре наполняю, так что иногда и ядем мимо рта моего носимым, от дрожания моея десницы, и предстоящей во очесах моей мгле; и тако всегда творю, и учити мне врученных обещаюсь, инакоже мудрствующия отвергаю, и яко чужды, и… матствую всех пьяноборцев; но якоже выше рек, творити обещаюсь до скончания моея жизни, с помощию отца нашего Бахуса, в нем же живем, а иногда и с места не движемся, и есть ли мы или нет, не ведаем; еже желаю отцу моему, и всему нашему собору получити. Аминь».

10) Поставлящий глаголил: «Пьянство Бахусово да будет с тобою затемневающее, и дрожащее, и валяющее, и безумствующее тя во вся дни жизни твоея».

11) Потом поставляемый кленкнув на колена и лег, и преклонился персями, и руками, и главою, на предлежащую делву, и тогда жрецы пели песнь Бахусову.

12) Потом поставляемый встав, пришел на высокий амвон к поставляющему, где облачали его архижрецы во вся одежды его, кроме шапки.

13) Тогда же первый жрец помазывал его крепким вином, на главе его, и около очей, образ круга, глаголя: «Тако да будет кружитися ум твой, и такие круги, разными виды, да предстанут очесам твоим от сего во вся дни живота твоего»; тако ж и обе длани, и четыре перста, ими же чарка приемлется образом лученки, глаголя: «Тако да будут дрожати руце твои, во вся дни жизни твоей».

14) Потом налагали руки архижрецы, и первый читал речь такову:

«Рукополагаю аз старый пьяный сего нетрезваго:

Во имя всех пьяниц,

Во имя всех скляниц,

Во имя всех зернщиков,

Во имя всех дураков,

Во имя всех шутов,

Во имя сумазбродов.

Во имя всех литров,

Во имя всех водок,

Во имя всех вин,

Во имя всех пив,

Во имя всех медов,

Во имя всех каразинов,

Во имя всех сулеев,

Во имя всех браг,

Во имя всех бочек,

Во имя всех ведер,

Во имя всех кружек,

Во имя всех стаканов,

Во имя всех чарок,

Во имя всех карт,

Во имя всех костей,

Во имя всех бирюлек,

Во имя всех табаков,

Во имя всех кабаков,

Яко жилище отца нашего Бахуса.

Аминь!»

15) Потом наложили на главу его шапку и пели: аксиос!

16) Потом оный новопосвященный сел на свой престол, на великую покрытую бочку, и вкушал вина из великаго орла и прочим всем подавал, певцы же в то время пели многолетие кесарю и новопоставленному.

И оное окончав, вси распущены в домы свои, князь-папа же, разоблачася от своея одежды, пошел в свои покоевы палаты и остался в том доме.

По совершении чинов избрания и поставления новый князь-папа поспешил возвестить подвластных ему пьяных верноподданных о своем восшествии:

Таким образом, «всешутейший и всепьянейший» одновременно объявлял о своем восшествии на князь-папин престол и подтверждал данный собору завет: оправдать их лестный выбор и пить да смотреть, чтоб другие пили до положения риз. При этом новопоставленный хотел, чтоб все ликовали по случаю его великого торжества поставления и потому спешил властной рукой рассыпать милости и возвысить в высшие звания лиц, ему подчиненных.

Одну из первых и самых лестных милостей удостоилась получить князь-игуменья[40]. Князь-папа писал к ней:

Новый архивладыка, по инструкциям самого государя, должен был тщательно наблюдать, чтоб весь его достойный штат был в сборе и славил Бахуса питием непомерным. Нарушители сего строго наказывались. Так, например, в 1723 году «всешутейший» представил следующий документ:

Нечего и говорить, что это список был составлен и написан никем другим, как самим государем; им были сделаны отметки против имен ослушников, по его же распоряжению писано, 23 апреля 1723 года, московскому вице-губернатору Воейкову^{53} о немедленной высылке членов собора в Петербург.

Таким образом, и тут, в делах шутовского собора, железная рука Петра крепко тяготела над всеми; князь-папа распоряжался собой и своими подчиненными не иначе как по собственноручным предписаниям и уставам своеобычного протодиакона. Зато аристократическая гордость князь-папы совершенно была удовлетворена. Вокруг него блистали представители древнейших, знатных и славнейших фамилий, некогда честь и гордость России.

Вот состав всепьянейшей коллегии по списку[43], далеко, впрочем, не полному:

Всепьянейший конклав, кроме непременного заседания на всех полуторжественных и торжественных пирах, кроме участия во всех процессиях и маскарадах, имел особые занятия. Он посвящал свои досуги наездам к разным лицам. Пред всешутейшими все и вся отворялось; хозяева и хозяйки, едва ли довольные, спешили, однако, оказать нежданным гостям всевозможное гостеприимство…

Неизвестность времени приезда конклава, естественно, вводила в издержки хозяев, так как они всегда должны были быть готовыми к их встрече. Вот почему всемилостивейший князь-папа, со слов государя, обнародовал следующий указ:

К указу было приложено «объявление»:

В минуты, когда превозлюбленные напитки все более и более оживляли первого жреца Бахусова, когда язык его лепетал бойче, речь пересыпалась выражениями более фигурными, более пряными, нежели слова «шумного протодьякона», когда руки князь-папы двигались свободнее, — в подобные минуты, могло показаться, что всешутейший и всепьянейший вот-вот возжелает власти неограниченной и начнет крушить зубы верноподданных ошую и одесную, украшать очеса фонарями неподобными, тузить спины неповинные и трепать за власы; одним словом, князь-папа мог предаться полному разгулу властителя неограниченного, просветителя самовластного. Но нет! Все это провидел остроумный учредитель всешутейшего собора и ограничил папскую власть даже и на время восторженного состояния достойного главы собора.

Это ограничение состояло в том, что заблаговременно отбиралась от новопоставленного следующая подписка: «Всешутейший князь-папа дает сие письмо протодиакону, что во время шумства его, оному протодиакону унимать словесно и ручно. И для того подписал сие письмо своею рукою и чинить по сему письму»[46].

Все уставы шутовского конклава пребывали в полной силе до самой смерти Петра[47]. Так, например, в августе 1723 года, в маскарадной компании собор занимал одно из важнейших мест в длинной шутовской процессии.

В описании этого маскарада, напечатанного князем М. А. Оболенским^{61}, читаем:

В этом списке мы не находим князь-папы. Ревностное служение Бахусу сломило, наконец, его здоровье; опившийся и обожравшийся всешутейший сановник слег в постель и умер в первой половине 1723 года.

На вдовствующий престол был избран новый князь-папа; но еще за месяц до своей смерти Петр Великий вновь был озабочен «чином новаго избрания». Об этом свидетельствует следующая пометка на одном из списков чина:

«Писано 19-го декабря 1724 года, а с сего копия дана графу Ивану Алексеевичу Мусину-Пушкину в 20-й день декабря 1724 года».

Приложения