Очень недолгая сенсация

I

Какая жалость, что по самой своей специфике лучшие статьи, посвященные успехам тети Джейн, не могли быть ею прочитаны. Все они, разумеется, были хвалебными. Начать с того, что она была актрисой, а в игре на сцене, единственном из искусств, существует некий критерий, согласно которому артист должен быть скорее разоблачен, чем открыт. Отчасти потому что (по тем или иным причинам) она заключала мало контрактов, отчасти потому что эти контракты сводились к единичным представлениям по воскресным вечерам, Джейн Латур так и не была разоблачена. Напротив, явное нежелание превращать свое искусство в источник дохода казалось достаточной гарантией того, что это чистое искусство; и в связи с ее неожиданной смертью (и тем, что бо́льшая часть ее авторов работала в новой манере, что на самом деле многое объясняло) это более чем оправдывало восторженный тон некрологов.

Другая сторона жизни Джейн Латур, естественно, освещалась очень сдержанно. Если она действительно нюхала кокаин во все возрастающем количестве, говорилось, что «она была известной фигурой в обществе, в особенности среди молодежи», а ее таланты арфистки обозначались лишь намеком в следующей фразе: «она всегда была готова предложить свою помощь любым благотворительным начинаниям». Что же касается ее матримониального приключения с Графом, оно совершенно затерялось в перечислении заслуг ее выдающегося отца перед Империей, так что невнимательный читатель легко мог предположить, что она была замужем за епископом в колониях.

Вот и все о некрологах Джейн Латур. Убитой Джейн Латур была посвящена первая страница.

Сомнений в том, что это Убийство, не было. Склоняя к сотрудничеству Прессу и Публику, инспектор Меригольд не только дал сфотографировать себя в четырех разных позах, но и предоставил возможность нашим читателям ознакомиться со всеми фактами. Доктор Уиллоби Хатч (известный эксперт) должен был еще представить результаты вскрытия или по крайней мере сообщить о своих открытиях через коронера всей стране. Следовательно, судебное решение на какое-то время откладывалось. Но отсутствие орудия убийства и неизвестные следы, а кроме того, чужой носовой платок свидетельствовали в пользу преступления.

Кто была эта таинственная Дженни? Была ли она действительно убийцей, или она (по теории, которой придерживались многие хорошо информированные источники) была другой жертвой? Предположим (сказал Наш Особый Следователь в статье, помещенной под фотографией Чакрапутты, где одно время пребывал отец умершей женщины), предположим, кто-то замешанный в Торговле Белыми Рабами заманил Дженни в дом, который считал пустым. Предположим, что умершая женщина, которая сама, будучи еще Джейн Уинделл, когда-то жила в этом доме, помешала им. Предположим — и никто из знавших мисс Джейн Латур не был бы этим удивлен, — что она смело вмешалась, чтобы спасти намеченную жертву. Что же происходит? Головорез с силой отталкивает ее. Затем поспешно приводит Дженни в бесчувственное состояние с помощью хлороформа, выбрасывает ее из окна, прыгает вслед и наполовину волочет, наполовину несет ее к поджидающему автомобилю. Но он совершает две ошибки, такие ошибки зачастую приводили убийц на виселицу. Он не замечает, что она уронила носовой платок, которым пыталась остановить кровь из раны убитой женщины. Он не замечает, что на клумбе остались ее следы… Эта теория, которой придерживались многие хорошо осведомленные источники, могла быть, а могла и не быть правильной; но независимо от этого первым делом необходимо было выяснить личность таинственной Дженни. Кто такая Дженни?

Ответ на это был известен мисс Нэнси Фейрбродер. Читая газету по пути в Блумсбери в это утро, она поняла, что это скоро узнает и полиция. Вечерние газеты давали развернутое описание мисс Дженни Уинделл в одежде, которая была на ней в то роковое утро, в одежде, которая сейчас была спрятана в квартире Нэнси. Все будут высматривать светловолосую девушку среднего роста, с серыми глазами, привлекательной внешности, в зеленом платье из креп-жоржета и светло-коричневой широкополой шляпе. Да, но это ничего не даст. И даже если они поймают ее, она все равно сумеет убедить хорошо информированные источники, что она жертва, а не преступница.

Но сумеет ли? Дженни Уинделл вряд ли. Дженни слишком наивна, слишком непосредственна для этого. Вот если бы на ее месте оказалась Нэнси Фейрбродер!

Потому что никто не умел так перевоплощаться, как Нэнси. В ней сочетались воображение романиста и техника актрисы старой школы, она могла преобразиться во все, что бы ни пришло ей в голову. Она и думала, можно сказать, в кавычках. Если в воображении она знакомилась с принцем Уэлльским и они вели беседу, она была принцем Уэлльским, который говорил как принц Уэлльский, который только что познакомился с секретарем писателя, и она же была мисс Нэнси Фейрбродер, которая говорила как девушка, работающая секретарем писателя, которая только что познакомилась с принцем Уэлльским… что очень отличалось от речи принца Уэлльского, только что познакомившегося с мисс Нэнси Фейрбродер. Поэтому, если бы на месте Дженни была она, то без малейшего усилия поведала бы инспектору Меригольду целую историю об ужасной сцене в Обурн-Лодже; но если бы ее спросили, что именно сказала мисс Латур главарю Банды Торговцев Белыми Рабами, возможно, в ее изложении реплика мисс Латур оказалась бы слишком блестящей.

Да, она не Дженни. Но она правая рука Дженни, подруга, которая ее спасет. К тому же она личный секретарь Арчибальда Фентона, а кроме того, сегодня ей предстояло заложить часы Дженни. По дороге от омнибуса к дому мистера Фентона она превратилась в девушку с часами, которые нужно отдать в заклад; часы когда-то принадлежали ее младшей сестричке Джойс.

II

В это утро мистер Фентон был доволен собой. Причин для этого было несколько. Во-первых, в этот день он взвесился, и благодаря какому-то дефекту в механизме весов, стоявших в ванной комнате, оказалось, что он весит всего тринадцать стоунов семь фунтов. Во-вторых, Урсула определенно заболела корью, поэтому трех ее младших сестричек мать должна была увезти в Богнор-Реджис, подальше от опасности. В третьих, пришел отчет об успехах Стивена за половину триместра, из отчета следовало, что он первый в классе по богословию. Для человека, предоставившего заниматься подобными вещами жене и детям, это было особенно радостно. В-четвертых, фотографии в «Букмене» вышли отлично, особенно та, где он снят с леди Клодией и Фанни в Брокене, причем Фанни, частично заслоненная фонтаном, у которого они стояли, выглядела моложе, чем несколько лет назад. Все шло Прекрасно.

— Доброе утро, мисс Секретарь, — весело приветствовал он Нэнси, входя в кабинет.

— Доброе утро, мистер Фентон, — бодро отозвалась сестра Джойс.

— Эй!

— Да, мистер Фентон?

— Что случилось с нашей мисс Фейрбродер в это ясное веселое утро?

— Что случилось, мистер Фентон?

— Ну же, рассказывайте.

— Право, мистер Фентон, если вы думаете, что я хочу мешать вашему утру своими глупыми заботами…

— Вы помешаете гораздо сильнее, если будете сидеть здесь с видом святой Агнессы или святой Агаты или еще кого-нибудь в ожидании льва.

— Лев уже здесь, — ответила Нэнси, и ресницы ее затрепетали.

— Так уже лучше. Ну, и в чем дело?

Нэнси сглотнула и произнесла:

— Это касается моей младшей сестры Джойс.

— Но она не умерла? Извините, я бы не сказал ничего такого, если бы знал…

— Нет-нет! — воскликнула Нэнси. Ей хотелось сказать «хуже, чем умерла» печальным похоронным тоном, но она вовремя остановилась. Если начать таким образом, неизвестно, куда она (и ее младшая сестричка Джойс) зайдет. — Но она в беде.

— А-а! — сочувственно, с полным пониманием сказал мистер Фентон. Перед ним мелькнул не лишенный приятности образ Нэнси «в беде», причиной которой послужил он сам.

— Не в такой беде, — чопорно произнесла Нэнси.

— О! — обескураженно сказал мистер Фентон. — А в какой?

— Деньги.

— А! — холодно отозвался мистер Фентон. Он мог бы догадаться раньше.

— Она прислала мне часы, чтобы я их заложила, но я… я не знаю, как это делается, и…

Оживший мистер Фентон протянул руку.

— Дайте взглянуть на них.

Рассматривая их, он обратил внимание на букву «Д» (означавшую «Джойс»), Нэнси тем временем торопливо продолжала:

— Понимаете, она работает в конторе в кафедральном городе, и я не знаю, есть ли там ростовщики, но Джойс все равно не решится пойти, потому что ее могут увидеть, и если это обнаружится… Я хочу сказать, у нее такой строгий работодатель, а поскольку это не очень красиво, ведь правда, я хочу сказать, это показывает, что ты тратишь больше, чем можешь себе позволить, и…

— Бриллианты настоящие? — спросил мистер Фентон.

— Да, конечно. — Нэнси еще раз сглотнула. — Дядя Джордж подарил их ей на день рождения. Она была его любимицей. Он уже умер, поэтому… я хочу сказать, это не может его задеть, но я ни разу не была у ростовщика, и…

— Вы знаете, сколько он заплатил за них?

— Я думаю, двадцать фунтов, Джойс говорила, что тетя Эмили ей сказала, потому что она была недовольна, я имею в виду тетю Эмили, но точно не знаю. Они в хорошем состоянии, правда? И если бы она могла получить десять фунтов, поскольку обычно получаешь половину, ведь правда, и…

— Когда вы говорите «заложить», это значит, что вы хотите их потом выкупить или просто ходите продать их?

— Продать ростовщику, я думаю, — сказала Нэнси.

Мистер Арчибальд Фентон раздумывал. Еще два года назад он был Реалистом, разделяя таким образом с большей частью критиков и Придворных Художников убеждение, что фотография является высшей формой искусства. Описать с такой точностью, что даже деревенский дурачок, заглядывая через плечо художника, мог бы сказать «Разрази меня гром, если это не старая свинья с фермы Бассеттов»: несомненно, писательство не может претендовать на большее. Он обнаружил, что может. Оно может вернуть раблезианскую грубоватость английскому роману; даже если при этом (как написал мистеру Фентону человек, присматривавший за слонами в цирке Лэнгли) автор допускает три ошибки в описании наряда слонихи. Мистер Арчибальд Фентон перестал быть реалистом… но иногда у него возникали опасения. В конце концов он решил так: слоны не считаются, потому что очень мало людей хоть что-то знают о слонах, но с лошадьми нужно быть повнимательнее.

Нужно ли быть повнимательнее с ростовщиками? Вряд ли… за исключением, разумеется, дешевых изданий… и публикаций в периодических изданиях… Публикации в периодике: да, это решает дело.

— А что, если, — спросил мистер Фентон, — я отнес бы их ростовщику вместо вас?

— Ну что вы! — сказала старшая сестра Джойс.

— Прекрасно, — весело отозвался мистер Фентон, — я сделаю это сегодня вечером.

— Как это мило с вашей стороны. Джойс… — Нэнси сглотнула. — Просто не знаю, как благодарить вас. — Она промокнула глаза платочком. Она была прелестна.

— Прекрасно. — Он ободряюще похлопал ее по плечику. — Теперь давайте вернемся к Пятой главе.

Именно в конце Пятой главы (как Нэнси было хорошо известно) Юстейс Фрир относил в заклад запонки.

III

Для мистера Уоттерсона достоверным источником сведений о том, что случилось в большом мире, всегда была «Таймс». Для миссис Уоттерсон достоверным источником сведений о том, на что способны Радикалы, всегда был мистер Уоттерсон. На вокзале в Бате, на следующее утро после свадьбы внука, мистер Уоттерсон предложил купить «Таймс» и взять ее с собой и с миссис Уоттерсон в купе первого класса.

— Зачем тебе «Таймс», дорогой? — спросила миссис Уоттерсон.

— Читать, — ответил мистер Уоттерсон тоном человека, считающего такой вопрос излишним.

— Но ведь она ждет тебя дома. Жаль покупать еще одну.

Мистер Уоттерсон был женат пятьдесят лет и знал, что его стремление немедленно прочитать «Таймс» было из разряда тех, которые его жена не в состоянии понять.

— Дорогая, я могу позволить себе истратить лишние два пенса, — мягко возразил он.

— Ведь это пустая трата денег. Почему не купить другую газету?

— Других газет не бывает, — убежденно ответил мистер Уоттерсон.

— Чепуха. Их тут в избытке. Посмотри, вот «Монинг пост».

Время от времени мистер Уоттерсон прочитывал «Монинг пост» у себя в клубе, и время от времени мистер Уоттерсон и Издатель «Монинг пост» совпадали во мнениях по тому или иному вопросу, но только если Издатель «Таймс» и мистер Уоттерсон не совпали во мнениях по этому вопросу раньше.

— Хорошо, — сказал он, — я не стану покупать газету.

— Ну ведь тебе нужна газета, дорогой. Только мне кажется, глупо…

— Мне не нужна газета, мне не нужна газета, мне не нужна газета, — раздраженно ответил мистер Уоттерсон.

— Ну хорошо, дорогой, тебе лучше знать. Ты не купишь мне «Иллюстрейтид Лондон ньюс»?

Свадебное шампанское все еще оказывало действие на мистера Уоттерсона, он купил два экземпляра «Иллюстрейтед Лондон ньюс» — для себя и для жены. Миссис Уоттерсон вздохнула и ничего не сказала. Она была замужем пятьдесят лет и знала, что мужчины всегда ведут себя, как дети. Это объясняет Войну, и Политику, и Спорт, и многое другое.

Они вернулись домой вскоре после полудня, и едва мистер Уоттерсон открыл дверь, как кухарка, и Хильда, и Элис оказались в холле. За завтраком у них произошел спор.

Кухарка сказала, что это ей полагается сообщать любые домашние новости, хорошие или плохие, своей Хозяйке.

Хильда сказала:

— Давай я скажу, у меня лучше выйдет.

— Ну ладно, говори ты, — согласилась кухарка.

Элис сказала:

— Это меня полиция расспрашивала, во что она была одета, что я приготовила ей, потому что я ее горничная, как вам известно.

Кухарка сказала:

— Всему свое время, Элис. Я ничего не говорю, когда приходит полиция, но когда приходит Хозяйка…

Хильда сказала:

— Ну ладно, ведь я должна быть в холле, чтобы взять багаж и все прочее, правда?

Кухарка сказала:

— Я не против.

Элис сказала, слегка шмыгнув носом:

— Одна я на самом деле заботилась о бедненькой мисс Дженни, потому что я ее горничная, как вам известно.

Кухарка сказала:

— Элис! Как ты можешь сидеть здесь и говорить такие вещи, зная, как мы все относимся к мисс Дженни, она самая милая, самая чистая молодая леди, и Бог знает, что…

Хильда сказала:

— Ну ладно, ведь я должна быть в холле, чтобы взять багаж и все прочее, правда?

А Элис в то же время сказала:

— Я хотела позвонить в полицию, только вы мне не дали, а я ее горничная.

А кухарка, естественно, сказала:

— Хорошо, если мы все будем говорить вместе, вот как сейчас, никто не разберет, кто пропал. Вот все, что я про это думаю.

— Ну ладно, ведь я должна быть в холле, — сказала Хильда, — вот и все, а вы обе можете делать что хотите.

Так они и поступили; поэтому, как только дверь отворилась, кухарка, и Хильда, и Элис оказались в холле, выкрикивая: «Мисс Дженни, мэм!»

— Мисс Дженни? — спросила миссис Уоттерсон. — Что с ней?

— Она не вернулась домой, мэм.

— Не вернулась? — переспросил мистер Уоттерсон, приближаясь к «Таймс». Он взял газету как бы без умысла и открыл все еще с видом человека, слушающего разговор, на передовой статье.

Кухарка, и Хильда, и Элис говорили, перебивая друг друга, но ничего не могли сообщить, кроме того, что мисс Дженни сказала, что выйдет на ленч, а потом не вернулась вовсе. Потому что, как и мистер Уоттерсон, они не читали газет.

— Хьюберт, — обратилась к мужу миссис Уоттерсон, — ты слышишь?

Но мистер Уоттерсон не слышал. Название «Обурн-Лодж» бросилось ему в глаза с газетной страницы, и он стал читать о смерти Джейн Латур…

— Хьюберт!

— Да, дорогая, я понял.

Он пошел к себе в кабинет.

— Что ты собираешься делать?

— Звонить в полицию.

Он захлопнул за собой дверь. Элис торжествующе взглянула на кухарку. «Что, — читалось во взгляде Элис, — я же тебе говорила?»

IV

Арчибальд Фентон, как обычно, обедал в клубе. После обеда он оказался втянут в один из тех бесконечных споров, которые так легко и так часто затевал в прошлом. Теперь они приводили его в замешательство. Человеку с репутацией Фентона, особенно если он иногда все еще выступал в качестве критика, приходилось быть очень осмотрительным. Будучи романистом, он умел и даже предпочитал быть великодушным; мог сделать так, что собеседники говорили потом: «Что я ценю в Фентоне, так это то, что он всегда восторженно говорит о других романистах». Публикуя от случая к случаю критические статьи в ежемесячниках, он заботился единственно о том, чтобы не сказать в частной беседе то, что лучше было бы приберечь для публики. Вот, например, заговорили о Блэре Стердже. Очень некстати. Книга Стерджа выходила в следующем месяце, а Фентон еще не решил, что собирается сказать о ней. Это зависит от неких неизвестных величин, среди которых, разумеется, уровень книги. Он мог воспользоваться фразой, которая на днях пришла ему в голову: «перо высококвалифицированной гувернантки, которая только что открыла для себя секс», — если, конечно, предположить, что новая книга в достаточной мере похожа на предыдущую. Но с другой стороны, Стердж и Рамзботам закадычные друзья, что сильно затрудняет…

Он медлил. Он медлил так успешно, что прежде чем спор закончился, пришло время чаепития. Его собеседники заказали чай. Фентон чувствовал, что ему, как человеку, вновь принесшему запах хмеля в английский роман, подобает с усердием приняться за высокую кружку пива. Он никогда особенно не любил пива, оно повергало его в уныние. Все-таки Лондон мерзкое место. Где он сегодня ужинает? Он заглянул в записную книжку и понял, что нигде. Черт!

Он перевернул несколько страниц и увидел перед собой незаполненную неделю. Кроме вторника, когда он должен ужинать у Моуберли. О Боже, он совсем забыл!

Это случилось на коктейле. Ну хорошо, а что делать на коктейле? Сколько сотен книг он прочел — ладно, просмотрел — о подобных приемах, на которых… И Боже мой, всего один поцелуй… а куда еще можно положить руку? И это современная девушка, штудирующая искусство… А ведь он до этого момента преклонялся перед ней.

Проклятая Синтия Моуберли!

Он попробовал придумать одну-две реплики для невысокого полного человека, пишущего рецензию на роман, в котором молодая девушка дает мужчине пощечину всего-навсего из-за того, что он поцеловал ее… Придумал несколько. Великолепно-презрительные, иронические…

Похоже, жизнь слишком многогранна, чтобы приравнивать ее к самому что ни на есть реалистическому роману. Пощечина в тридцатые годы двадцатого века! Кто бы мог подумать?

Нет, он не может ужинать у Моуберли. Это несомненно.

Он снова ощутил внутри то, что недавно было кружкой пива, и снова подумал, что Лондон мерзкий город. Почему бы не покинуть его и не поехать в загородный дом? И не заняться всерьез книгой? Писателям дозволено принимать внезапные решения, это всегда прекрасно выглядит в сообщении издателю. Он напишет миссис Моуберли. Он уедет из Лондона сегодня же вечером.

И тут мистер Фентон вспомнил про часы. Ну что ж, ничего страшного, он занесет их ростовщику сегодня по пути домой и отошлет деньги мисс Фейрбродер и велит ей взять двухнедельный отпуск. Он вытащил бумажник. К счастью, у него было при себе достаточно денег, ведь банки к этому времени уже не работают. Две пятифунтовые банкноты и вдобавок три фунта десять шиллингов. И, разумеется, если он отошлет Нэнси чек, у него останутся деньги за часы.

Он вышел, собираясь найти ростовщика, весьма довольный собой как человеком с внезапно меняющимся настроением, человеком, способным, когда нужно, принимать решения. Он вернулся домой в Блумсбери, позвонил экономке в загородный дом и написал три письма.

Фанни в Богнор-Реджис он написал:

Дорогая Фанни, надеюсь, вы все добрались благополучно. Глава Пятая застопорилась, и я собираюсь поехать в загородный дом на две недели, чтобы ее дописать.

Арчи.

Он перечитал письмо и добавил: «С любовью ко всем вам».

Фанни прочла письмо и сказала себе: «Хотела бы я знать, что это означает». А затем вслух: «Нет-нет, дорогая, не надо есть сразу варенье и джем».

Миссис Эндрю Моуберли на Сеймур-стрит он написал:

Дорогая миссис Моуберли, сможете ли вы когда-нибудь простить меня? Да, я позволяю себе надеяться, что сможете, потому что вы тоже обладаете артистическим темпераментом и знаете, в каких рабов он нас превращает. Я должен уехать за город, подальше от всех, и единоборствовать с новой книгой. Сейчас или никогда. Вы, как мало кто из женщин, представляете, каково это. Разве я не прав, когда ставлю работу на первое место, даже выше учтивости по отношению к той, чья доброта ко мне безмерна? У меня ощущение, что я прав и что вы поймете, почему, с огромным сожалением, прошу вас разрешить мне не присутствовать за вашим чудным гостеприимным столом во вторник.

Искренне ваш

Арчибальд Фентон.

Он перечитал письмо и остался недоволен сочетанием «гостеприимный стол». Но будь он проклят, если станет переписывать.

Миссис Моуберли прочла письмо и передала дочери. Синтия прочла и сказала: «Пока он единоборствует не со мной, а с книгой, я ничего не имею против».

Мистер Фентон принялся за третье письмо. Мисс Нэнси Фейрбродер в Элм-Парк-Мэншнс он написал:

Дорогая мисс Фейрбродер, я должен уехать за город и поработать над этой главой в одиночестве. Это в самом деле ключевая глава всей книги. Прилагаю чек на пятнадцать фунтов десять шиллингов — то есть двенадцать фунтов десять шиллингов за часы вашей сестры плюс ваше недельное жалованье. Я предлагаю вам взять двухнедельный отпуск на половинном жалованье (поскольку у вас не было времени организовать отдых), и, возможно, в этих обстоятельствах вы не будете против того, чтобы следовать инструкциям, которые я буду посылать вам, скажем, дважды в неделю. Мне пришлось потрудиться, чтобы добыть эти двенадцать фунтов десять шиллингов, и сомневаюсь, чтобы кто другой сумел получить за них больше десятки, поэтому, я думаю, Джойс будет вам признательна. Передайте ей от меня, чтобы была осторожнее в будущем! И присмотрите за мисс Нэнси Фейбродер в мое отсутствие, не дайте ей попасть в переделку!

Ваш А.Ф.

Он перечитал письмо и добавил:

P.S. Я не заложил, а продал часы, потому что вы хотели именно этого.

Нэнси прочла письмо и сказала: «Слава Богу, он убрался с дороги. Теперь я действительно могу что-то сделать».

I

Дженни раньше никогда не ночевала под открытым небом, но имела об этом довольно полное представление. Леди Барбара бежала от заключения ненавистного брака, переодевшись в мужской костюм, и много ночей провела в стогах сена; то же самое Нэд Треджеллис, который бежал от заключения в тюрьму, переодевшись в женское платье. Оба они восторженно отзывались о своем опыте. «Клянусь небом, — говаривал юный Треджеллис, — я просто заболеваю, когда мне снова приходится ночевать в четырех стенах»; а леди Барбара (при совершенно других обстоятельствах) заявляла: «Когда я не могу провести ночь под небесным балдахином, клянусь, я не ложусь спать вовсе». В таком случае хорошо бы им было пожениться, но, к сожалению, они были из разных книг. Дженни до двух не давал заснуть козодой, а в четыре ее разбудила навозная муха, так что она не ощутила особого восторга. Задолго до того, как фермер надумал встать, она уже спустилась со своего стога, чувствуя себя невыспавшейся, и сказала себе, что к таким вещам, очевидно, придется привыкать.

И все-таки она это сделала. Она спала под открытым небом — одна-одинешенька. Много ли девушек могут сказать это о себе? И вот она снова на берегу своей речки, она начинает новый день. Несмотря на то что все тело щекотала и колола сенная труха, она ощущала уверенность в себе, и это ее поддерживало. Она совершила потрясающий поступок.

Выкупаться? Ей не избавиться от этих травинок, если она не выкупается. Тут есть маленькая бухточка, где берега круто спадают вниз к песчаному дну. Никто не встает так рано, поблизости никого нет. Стоит ли? Она огляделась вокруг. Никого не было. Она слезла вниз, сняла рюкзак, ботинки и платье, приготовила полотенце. Теперь она была в пижаме, в пижамах часто ходят. Она умылась. Пора. Она влезла на берег и еще раз огляделась. Все спокойно. Снова вниз. Раз, два, три — ух!.. Она лежала на спине, вода катилась вокруг нее и поверх нее, солнце светило сквозь ольховые ветви, птицы пели — клянусь небом, я просто заболеваю, когда мне снова приходится купаться в фарфоровой ванне.

Она лежала так, радуясь тому, что это она, настоящая Дженни, которая сумела ускользнуть от мисс Уинделл и от всего мира. Но было прохладно. Она позволила воде накрыть ее с головой, села, глотая ртом воздух и вылезла. Быстро вытерлась и оделась. Уселась на солнышке, весело грызя шоколад. Теперь ей было хорошо и внутри, и снаружи, и она была готова ко всему. Гусар, разве не весело? Разве я не стала другой? Вскоре она уже шагала вперед, подумывая о завтраке.

До обычного времени завтрака оставался еще час, когда она встретила Художника.

«Ой! — сказала себе Дженни. — Тут кто-то пишет этюд».

Она собиралась пройти мимо, быть может, поздороваться, но он заговорил с ней, и его голос оказался приятнее, чем у Бродяги.

Он сказал, не поворачиваясь к ней:

— Вы, случайно, не натурщица?

— Боюсь, что нет, — ответила Дженни и на минутку остановилась.

— Ох, какая жалость.

— Вам нужна натурщица? — спросила Дженни, ей вдруг пришла в голову мысль.

— Ну, в общем, да.

— Зачем? То есть для чего? — Она должна в ближайшее время каким-то образом заработать.

— Для водяной нимфы или русалки. Вы не против стать водяной нимфой или русалкой? Другими словами, наядой?

— Что на них надето?

— Ничего, — ответил Художник.

— Тогда, боюсь, я не смогу, — неохотно отказалась Дженни.

— Так и думал, что вы не сможете.

— А натурщица смогла бы вам позировать?

— Наверное. Если бы я хорошо ее попросил.

— Забавно, — задумчиво пробормотала Дженни. А затем объяснила: — То, что к этому привыкают.

— Верно. И натурщица, и художник.

— Как забавно.

— Но если посмотреть с другой точки зрения, забавна именно одежда.

— Да, это зависит от того, как смотреть.

— Именно это, — сказал Художник, — я и имел в виду.

Дженни немного помолчала, затем спросила:

— Я бы, наверное, смогла, правда?

— Нет, — ответил Художник, — наверное, нет.

— Тем не менее под открытым небом все кажется другим. Я хочу сказать, если я спрошу: «Вы женитесь на мне?», а вы ответите «Думаю, что нет», это вполне нормальный вопрос, и вполне правильно ответить «нет», раз вы не собираетесь этого делать.

— Именно так.

— Мне очень жаль. Вы не против, если я посижу и понаблюдаю за вами?

— Нисколько. Вы разбираетесь в живописи?

— Боюсь, что нет.

— Это хорошо.

Он продолжал писать, а Дженни наблюдала за ним.

— Существует много такого, о чем ничего не знаешь.

— Практически обо всем.

— Вы живете поблизости?

Он показал кистью куда-то за плечо.

— Я живу там, на ферме. В одной-двух милях отсюда.

— Ой! Удивительно!

— Почему?

— Я спала в их стоге прошлую ночь. Как вы думаете, они не рассердятся?

— Уверен, они были бы в восторге, если бы узнали об этом.

— Надеюсь, они не будут сердиться.

Художник, уныло переводя взгляд с холста на речку и обратно, спросил:

— Именно так вы и живете?

— Что вы имеете в виду?

— В стогах сена.

— О нет, я путешествую, — гордо ответила Дженни.

— Как это делается? Мне всегда хотелось узнать.

— Ну, ты идешь с рюкзаком…

— То есть то, что мы называем «ходить пешком»?

— Ну да. И спишь в стоге сена и все…

— То есть, то, что мы называем «спать под открытым небом»?

— Да. Ну, вот и все, я думаю.

— Понятно. Я рад, что наконец понял, в чем дело. И вы путешествуете совсем одна?

— Да, — ответила Дженни, — и это довольно забавно.

— Скорее всего. А как вы обращаетесь к себе, когда разговариваете сама с собой?

— То есть, как меня зовут?

— Именно так.

Дженни едва удержалась, чтобы не сказать «Дженни Уинделл».

— Глория Харрис, — произнесла она.

— Вы не можете всерьез хотеть, чтобы вас называли мисс Харрис, — сказал Художник, немного подумав.

— Да! — горячо согласилась Дженни.

— И я так думаю. Что же касается имени «Глория», против него я не возражаю.

— Удивительно, — сказала Дженни, — я всегда думала, что это красивое имя, а сейчас оно кажется мне довольно глупым.

— А как вас называли в школе?

— Я не посещала школу.

— Жалость. Это могло бы дать нам более широкий выбор.

Неожиданно Дженни вспомнила, что у нее с собой два платка с вышитой на них буквой «Н». Вдруг она уронит платок!

— Глория Харрис не полное мое имя, — сказала она.

— Я так и предполагал.

— Меня зовут Глория Наоми Харрис. На самом деле я Наоми. Я хочу сказать, для друзей.

— Это гораздо лучше. А теперь, — сказал Художник, — хотя вы не проявляете никакого интереса к этой теме, я назову вам свое имя.

— Ой, я хочу узнать. Правда, хочу, — честно созналась Дженни. — Назовите, пожалуйста.

— Дерек Фентон.

— Ой!

— Именно.

— Вы имеете отношение к Арчибальду Фентону?

— Нет. Он имеет отношение ко мне.

— Я имею в виду…

— Так случилось, что мы братья. Я, — объяснил Художник, — благовоспитанный брат.

— Удивительно.

— Ничуть, если вы видели Арчибальда, — сказал Художник.

— Я имею в виду, удивительно, потому что… — Тут Дженни замолчала. Она не была уверена, может ли Глория Наоми Харрис быть знакома с Нэнси Фейрбродер. Безопаснее, если они не будут знакомы. — Я имею в виду, ну, потому что все знают Арчибальда Фентона. «Стадо овец» и все прочее.

— Вы читали «Стадо овец»?

— О да!

— Вы должны рассказать мне об этой книге.

— А вы ее не читали? — удивилась Дженни.

— Нет.

— Но разве вы не должны были прочесть?

— Ну, он же не видел этой картины, — заметил Дерек.

— Забавно, — сказала Дженни, — вчера в омнибусе две девушки говорили на эту тему.

— О картине? — удивился Дерек.

— Нет-нет, я имею в виду книгу.

— Об этой картине, — сказал Дерек с нажимом, — будут говорить в такси.

Забавно, подумала Дженни, ведь они еще толком не видели друг друга. Она проходила позади него; она уселась позади него, и он ни разу не обернулся к ней. Сейчас она разглядывала со спины его загорелую шею, а он переводил взгляд с картины на реку, с реки на картину, на палитру, на картину, снова на реку; бросая реплики, так сказать, через плечо. Иногда она видела линию его подбородка, смуглого и мощного. Волосы сзади коротко подстрижены — не как обычно у художников, но, возможно, он не такой уж хороший художник, — и это на самом деле оказалось потрясающе. Удивительно, прожить столько лет — восемнадцать — и никогда прежде не видеть, как выглядит сзади мужская стрижка.

— Вы ведь намного моложе брата, правда?

— Да.

— И вы никогда не читали его книг?

— Нет.

— Почему?

— Вдруг бы они мне понравились.

— Но… но ведь это основание, чтобы прочитать их, правда?

— Ну, дело в том, что я не люблю Арчибальда.

— О! — Она немного подумала и спросила: — Почему? — Казалось удивительным, что брата можно не любить.

— В мире много людей, нельзя же любить их всех. Поэтому я… не люблю Арчибальда.

Дженни попробовала вспомнить еще каких-нибудь братьев, которые бы не любили друг друга. Ей пришли в голову только Иаков и Исав.

— Он украл у вас наследство? — спросила она.

— Да, в некотором роде.

— Каким образом? Или вы не любите говорить об этом?

— Я обожаю говорить об этом.

— Ну, и как же?

— Видите ли, я унаследовал фамилию Фентон, а он пришел и испортил ее.

— Испортил? — возмущенно переспросила Дженни. — Он прославил ее.

— Именно об этом я и говорю. Он испортил ее для меня. Как только я называю себя, все говорят… ну, то же, что сказала Глория Наоми Харрис.

— Что же я сказала? — задала себе вопрос Дженни, наморщив лоб. — Да, вспомнила. Но ведь вы должны испытывать гордость.

— Я испытываю. Гордость барахтаться в волнах от парохода славы Арчибальда, если вы улавливаете смысл метафоры. Я представляю себе день, — продолжал он мечтательно, — когда самодовольный, самонадеянный Арчибальд в сопровождении дворецкого с зычным голосом появится в полной народа гостиной, и, услышав его имя, все гости бросятся к нему с вопросами: «Скажите, скажите же, имеете ли вы какое-то отношение к Дереку Фентону?» Вот почему, — сказал мистер Дерек Фентон, указывая на холст круговым движением руки с зажатой в ней кистью, — я делаю это. В частной жизни я занимаюсь виноторговлей.

II

Услышав, что он виноторговец, Дженни поначалу пришла в замешательство. Молодая девушка, чей опыт с алкоголем сводился к одному коктейлю, не обладала той чувствительностью, которая позволила бы ей оценить пропасть между продажей бургундского и продажей овсяного печенья. Но повторное изучение его спины и затылка убедило ее в том, что такой человек, как он, не может продавать бутылки, скорее всего он владелец chateau[18] во Франции, вокруг которого растут виноградные лозы, — нечто вроде джентльмена-садовника, а это просто потрясающе. Но она решила не обсуждать с ним вопросы виноторговли на случай, если это не так.

— Простите, что я спрашиваю, — вдруг сказал Садовник после нескольких трепетных минут наедине с Искусством, — но в перерывах между вашим пребыванием… или, точнее, не-пребыванием в роли речной нимфы, вы где-нибудь живете?

— В Сент-Джонс-Вуде, — ответила Дженни, не подумав.

— А, понятно, лесная нимфа. Тогда я задам еще вопрос: бывает ли у дриад Сент-Джонс-Вуда когда-нибудь завтрак?

— Да, разумеется, — улыбнулась Дженни.

— Расскажите мне, — попросил Дерек, — об этом все.

— То есть, что я ем на завтрак?

— И пьете, и рассматриваете, и от чего отказываетесь, и воротите нос, а чего съедаете две порции.

— По разному. Обычно я съедаю грейпфрут, и тост, и омлет, и джем, и яблоко. И, конечно, кофе.

— Мне сегодня не везет, — сказал Дерек. — Я надеялся, вы скажете: апельсин, и булочки, и крутое яйцо, и масло, и банан. И, конечно, молоко.

— Да? — в замешательстве пробормотала Дженни.

— Если бы вы это перечислили, мы бы открыли вон ту хозяйственную сумку и посмотрели бы, что нам туда положили.

— О! — восторженно воскликнула Дженни. — Вы приглашаете меня позавтракать?

— Непременно, как говорят у нас в Америке.

— А вы были в Америке?

— И да, и нет, — сказал Дерек.

— Либо были, либо нет, — рассмеялась Дженни. — Разве не так?

— И да, и нет, если вы улавливаете смысл.

— Боюсь, не совсем.

— Однажды я отплыл в сторону Америки, но на борту было шестьдесят американцев, которые так много и так громко расспрашивали меня об Арчибальде, что я понял: не стоит и пробовать ужиться среди ста пятидесяти миллионов американцев.

— И что вы сделали?

— Вернулся.

— Вы хотите сказать, сразу же?

— Как только корабль повернул обратно.

— И вы совсем не видели Америки?

— Я видел Нью-Йорк со стороны реки, — восторженно произнес мистер Дерек Фентон, — когда садилось солнце, и меня никто не спрашивал, как Арчибальд выглядел в детстве, а этого достаточно. Так вы принимаете мое приглашение?

— Позавтракать? С удовольствием!

— Прекрасно.

Он выпрямился. Теперь они стояли лицом друг к другу. Она попыталась определить для себя, как он выглядит, запомнить его облик, чтобы потом, когда она уйдет отсюда и больше никогда его не увидит, можно было иногда думать о нем. Был ли он красивым или безобразным, высоким или низким? Она едва ли понимала. Она понимала только, что он нравится ей, он не может не нравиться, что, если рассказать ему о Гусаре, он все поймет, что, даже если рассказать ему о тете Джейн, он все поймет правильно. Она вспомнила о Бродяге и подумала, что он тоже, в сущности, очень мил, если узнать его получше. Дерек Фентон делал милым любого… И вдруг ей стало жарко, и она быстро отвернулась, чтобы не было видно лица, потому что ей вспомнился их разговор о водяных нимфах, когда на одну удивительную минуту в этом утреннем солнечном свете мир казался таким далеким от всего, чему ее когда-либо учили, а она вдруг ощутила что быть у него натурщицей — водяной нимфой — вовсе не ужасно, а просто, естественно и прекрасно. Теперь вдруг она поняла, что он единственный в мире человек, которому она никогда, никогда не могла бы позировать в таком виде.

III

— Это, — сказал Дерек, разбивая яйцо о носок башмака, — завтрак, а не государственное учреждение. Если я спрошу вас что-то неподходящее, просто небрежно передайте мне масло, и я буду знать, что я на скользкой почве. Хорошо?

— Да, — ответила Дженни. — Спасибо.

— Итак, грубо и в общих чертах, куда мы отсюда идем?

— Вы хотите сказать, куда я иду?

— В чьем стогу вы собираетесь ночевать сегодня?

— Ну, — осторожно начала Дженни, — я как бы иду к побережью.

— Если вы идете в том направлении, что раньше, когда мы встретились, вы доберетесь до него в Нортумберленде. Вы, случайно, не в Норвегию направляетесь?

— Нет.

— Держите масло под рукой на всякий случай. Вы убегаете от кого-то или от чего-то?.. Спасибо. И соль, если вам не трудно. — Он намазал булочку, макнул яйцо в соль и принялся жевать.

— Мне очень жаль, — сказала Дженни, умоляюще глядя на него.

— Все в порядке. Еще один вопрос, и мы сможем перейти к апельсину. Сколько вам лет, Наоми?

— Восемнадцать.

— Вы уверены, что не шесть?

— Восемнадцать, правда.

— Или шестьсот?

— Ну хорошо, на самом деле восемнадцать с половиной.

— Какая разница? Хотите апельсин?

— Спасибо.

— Если в восемнадцать лет не делать того, что хочется, то когда же? Ответ: никогда.

— Разве в тридцать нельзя?

— Мне тридцать, и я не могу делать то, что мне хочется.

— Правда не можете? — удивилась Дженни.

— Нет. Я хотел бы написать солнечный свет на воде, но не могу. Я хотел бы убить Арчибальда, но не должен этого делать. Я хотел бы… — он бросил на нее быстрый взгляд и закончил: — о, много всего. Ну хорошо, послушайте, Дриада.

— Да?

— Вы слушаете?

— Да.

— Ну, начнем. Вы собираетесь путешествовать от стога к стогу, очень хорошо. Я живу у Бассеттов, и это тоже очень хорошо. Вы представляете себе мисс Бассетт только как женщину, которая печет чудесные булочки, и думаете, что на другие добродетели ее просто не хватит. Вы ошибаетесь. Она обладает всеми мыслимыми добродетелями. Она — мать для тех, кто нуждается в матери, и тетушка для тех, кто любит тетушек. В написанном мной портрете, — сказал мистер Фентон, переходя на восторженный тон, — который висит в ее гостиной, отражены все эти качества. Даже мотив булочек проходит сквозь него — я бы сказал — мастерски.

— Как бы мне хотелось посмотреть на него, — сказала Дженни, заразившись его восторженностью.

— К этому мы и стремимся. Чтобы сделать все должным образом, мы сейчас вернемся к стогам сена. Сено, несомненно, может быть отличной постелью. У американцев, как я обнаружил за время своих путешествий в эту удивительную страну и обратно, есть даже такое выражение «завалиться на сено».

— Как забавно! И что оно означает?

— Оно означает лечь спать. По пути в Нортумберленд вам придется заваливаться на сено весь следующий месяц или около того. Если же ваше нортумберлендское паломничество всего-навсего оправдание ночевок в стогу, то тем же самым можно прекрасно заниматься по соседству с Бассеттами, как вы обнаружили прошлой ночью. Мы попросим фермера Бассетта не накрывать стог, пока мисс Харрис будет им пользоваться. Но если просто хочется побыть вне Лондона или, — осторожно сказал мистер Фентон, — как иногда бывает, оставаться неузнанным и незамеченным, раствориться в пейзаже, пока погоня не пройдет мимо, тогда, я снова вас спрашиваю, что может быть более подходящим, чем ферма Бассеттов?

— Вы хотите сказать, — нетерпеливо спросила Дженни, — что я могу остаться там?

— А почему нет? Но я предлагаю романтический и замысловатый способ, приличествующий дриаде, наяде и — если предположить, что вы поднимались на Конститьюшн-Хилл, — ореаде. Послушайте, как бы вы отнеслись к тому, чтобы назваться вымышленной фамилией?

Мисс Харрис залилась румянцем.

— Разумеется, вы шокированы, — сказал Дерек, — но иногда это довольно забавно.

— Да, действительно, — подтвердила мисс Харрис.

— Хорошо. Тогда почему бы вам не стать моей сестрой?

— Вашей сестрой?

— Я знаю, что вы сейчас думаете. Вы говорите себе: «Господи, тогда Арчибальд тоже станет моим братом», и приходите в ужас от этой мысли.

— О нет, нет, — с жаром принялась отрицать Дженни. — Мне кажется, это чудесная мысль.

— Ну, вы одна из самых храбрых девушек, которых я когда-либо встречал. Но нельзя требовать слишком многого. Вы будете моей единокровной сестрой, а Арчибальд всего лишь вашим единокровным братом. Вы кончили завтракать?

— Спасибо, да.

— Вы курите? Конечно, нет, раз вы дриада.

— Спасибо, нет.

— Теперь я должен подумать минуты две.

К тому времени, как трубка раскурилась, он был готов.

— Вы — мисс Наоми Фентон. Вы собирались в пеший поход с подругой. Как ее имя?

Нэнси Фейрбродер? Нет, он может вспомнить имя секретаря брата. Эсетилин Питт? Никто не поверит в такое имя.

— Нэнси Питт, — сказала Дженни.

— Хорошо. Вы и мисс Питт шли — куда, как мы скажем?

— В Эндоувер?

Дерек бросил на нее быстрый взгляд:

— Вам известен Эндоувер?

— Я проезжала его вчера. А что?

— Я понял. Вы сумеете найти обратную дорогу к нему?

— Наверное. — Она задумалась. — Да, уверена, что найду.

— Прекрасно. Значит, в Эндоувер.

— Почему вы на меня так посмотрели?

— Как?

— Словно вам это совсем не нравится.

— Вы очень сообразительны.

Вторая гувернантка Дженни, с которой они учили названия европейских столиц, говорила, что Дженни очень прилежна и подает большие надежды, а третья, с которой они от столиц перешли к «Жизни пчел»[19], считала, что Дженни любознательна и что ее поведение в высшей степени удовлетворительно, но еще никто не называл ее сообразительной. Она зарделась.

Дерек объяснил:

— У человека, которого я не люблю, в Эндоувере есть загородный дом. По счастью, сейчас он не там.

— Ваш брат? — сообразила Дженни.

— Свойственник, — сдержанно сказал Дерек, — по имени Арчибальд. Продолжим. В Эндоувере ваше путешествие прервалось. Может быть, мисс Питт растянула лодыжку? Или ее призвали к постели больного дядюшки Томаса?

— Лодыжка. Как бы дядя узнал, что она в Эндоувере?

— Вы предусмотрительны. (Дженни снова зарделась.) Она растянула лодыжку и вернулась омнибусом в Танбридж-Уэллс, а затем в город. Ей не хотелось портить вам отдых, и она настояла, чтобы вы не провожали ее. Но вы вряд ли сможете продолжать ваше путешествие в одиночку.

— Почему? — перебила Дженни.

— Потому что, — ответил мистер Фентон после некоторого пребывания в задумчивости, — вы обещали своему сводному брату Дереку не делать этого.

— Да, поняла.

— Прекрасно. Вы, наверное, удивитесь, но у Бассеттов есть телефон, хотя, слава Богу, нет радио. В Эндоувере вы вспоминаете, что ваш сводный брат Дерек остановился на ферме Бассеттов. Посадив мисс Питт в омнибус, вы идете на почту и звоните Бассеттам. Дерека нет на месте, и вы беседуете с миссис Бассетт. Здесь действует много Бассеттов, но это не важно. Вы просите миссис Бассетт передать вашему брату, что вы придете к чаю, и интересуетесь, нет ли у нее, случайно, свободной комнаты, поскольку вы путешествовали с подругой, которая растянула лодыжку… но нам не обязательно повторять все это снова. Вы следите за мной?

— Это не трудно, — сказала Дженни. — А у нее есть свободная комната?

— Есть. Сейчас есть. Нам нужно тайно вернуть вас назад, в Эндоувер. Как вы шли вчера?

— Первую милю вдоль реки, а потом отошла от нее и дальше шла по дороге.

— Кого-нибудь встретили?

— Одного человека.

— Мужчину или женщину?

— Разговаривали с ним?

— Да. Мы… мы немного побеседовали, — торопливо сказала она.

— Кто это был?

— Довольно милый человек средних лет, — ответила Дженни.

— Вы хотите вернуться тем же путем или пойдете по дороге?

— Думаю, что лучше по дороге, — сказала Дженни. Каким-то странным образом она ощущала, что Гусар покинул ее и что без него она не будет такой смелой. Каким-то странным образом она поняла, что впредь будет зависеть от присутствия этого другого человека, занявшего место Гусара. Без него на берегах речек и в стогах сена было страшно.

— Это безопаснее, — согласно кивнул Дерек. — Нехорошо получится, если вы встретитесь со стариной Бассеттом у вашего стога, в то время как должны быть на пути в Танбридж вместе с мисс Питт. Хорошо, я сейчас расскажу вам, как пройти. Но не торопитесь. Вы позвоните из Эндоувера около половины первого. Скажите миссис Бассетт, что идете через поля вдоль реки, и спросите, не могу ли я встретить вас, так как вы не очень хорошо знаете дорогу. Я выйду после обеда и приведу вас на ферму. Тем временем пообедайте сами и идите тем же путем, что вчера. Ну как?

— Чудесно, — сказала Дженни, энергично кивая.

IV

Мисс Наоми Фентон взяла телефонную трубку.

— Это ферма Бассеттов? — спросила она.

— Да, это говорит миссис Бассетт, — отозвался уютный материнский голос, явно принадлежавшей женщине, пекущей чудесные булочки.

— Говорит мисс Наоми Фентон. Могу ли я поговорить со своим братом?

— Мистера Фентона сейчас нет. Передать ему что-нибудь?

— Я звоню из Эндоувера. Я хотела спросить, что, если я зайду сегодня ближе к вечеру и выпью с ним чаю.

— Думаю, он будет очень рад, мисс. Что сказать ему, в котором часу вас ждать?

— Ну… Это говорит миссис Бассетт?

— Да, мисс.

— Ну… Вы знаете, я путешествовала с подругой, а ей пришлось вернуться, и я хотела бы узнать, не могу ли я остановиться там же, где брат, потому что я осталась одна, и хотела бы узнать, что, если… но, я думаю, у вас нет свободной комнаты.

— Есть, мисс, если вас устроит одна спальня.

— Да, конечно, именно одна спальня.

— У мистера Фентона есть гостиная, и вы сможете там вместе обедать и отдыхать по вечерам, а если вас устроит только спальня, то я приготовлю вам хорошую комнату…

— Это было бы чудесно.

— Хорошо, мисс, я скажу ему, и мы будем ждать вас к чаю.

— Спасибо вам. Да, миссис Бассетт…

— Я слушаю, мисс.

— Я спрашивала дорогу, и мне сказали, что, если я пройду к реке мимо мельницы, а потом по берегу, то выйду к вашему дому…

— Все верно, мисс. Если вы пойдете по реке, то это около шести миль, но…

— Вы не скажете мистеру Фентону, что я иду этой дорогой и не попросите его встретить меня? И скажите, что я примерно в половине второго отправлюсь в путь от мельницы, и…

— Не беспокойтесь, мисс, он вас встретит. Это совсем близко от реки.

— Ну да. То есть, я хочу сказать мы там шли сегодня утром, и моя подруга растянула лодыжку…

— О Боже, мисс, какая жалость.

— Ну да, можно сказать, вывихнула, поэтому она решила, что должна вернуться, а еще у нее дядя не очень хорошо себя чувствует, и она подумала, что ей стоит вернуться, и поэтому…

— Да, мисс. Я обязательно скажу мистеру Фентону, и ручаюсь, мы сделаем все, чтобы вам было удобно.

— Спасибо вам большое. До свидания, миссис Бассетт.

— До свидания, мисс Фентон. А я пока приготовлю для вас комнату.

— Спасибо вам большое. До свидания.

— До свидания, мисс.

Миссис Бассетт вернулась к своей готовке.

I

К трем часам дня с Дженни Уинделл (если бы она только знала об этом) было снято главное подозрение. Несмотря на то что версия об убийстве Джейн Латур не была опровергнута, в результате мастерски проведенного вскрытия тела покойной доктором Уиллоби Хатчем, стало ясно, что ни одна женщина не могла нанести этот роковой удар. Напротив, он был нанесен сзади невысоким и, по всей вероятности, полным мужчиной, существовали также некие косвенные доказательства, что убийца, хотя и обладал достаточной силой, пребывал не в лучшей форме. Отсутствие неких других доказательств ясно свидетельствует о том, что покойная находилась с преступником в дружеских отношениях.

— Погодите, погодите, — сказал инспектор. — Как вы это выяснили?

— Отсутствуют какие-либо признаки борьбы, — терпеливо объяснил доктор Хатч. — Напротив…

— Так что ж, если сейчас в комнату войдет персидский шах, а я запущу ему в голову чернильницей, вряд ли это будет свидетельствовать о том, что я нахожусь с ним в дружеских отношениях, не так ли? На самом деле я и не нахожусь, — добавил он, чтобы на этот счет не оставалось никаких сомнений.

Доктор Уиллоби Хатч сунул в глаз монокль и принялся хладнокровно рассматривать инспектора. Покивал, словно ожидал чего-то подобного, но счел необходимым окончательно убедиться. Он встал.

— Вы хотите узнать что-то еще?

— Погодите, погодите, доктор. Я ведь не оспариваю того, что вы сказали. — На губах доктора мелькнула легкая улыбка. — Но мне нужно рассмотреть дело со всех сторон. — Он принялся записывать. — Невысокий полный мужчина… малоподвижный образ жизни?

— Это уже ваша область, — сказал Эксперт, снова усаживаясь. — Я просто констатирую, что он полноват и не в очень хорошей спортивной форме. Делайте из этих фактов любые выводы, которые сочтете обоснованными.

— «Малоподвижный образ жизни, — записывал инспектор, считая этот вывод обоснованным. — И знаком с убитой». А что вы можете сказать о девушке?

— Я так понял, что вы сами можете мне рассказать о ней все.

— Я знаю, кто она, если вы об этом, но не могу сказать, чтобы я знал, что она делала.

— Что ж, мисс Латур и мисс Уинделл вели беседу, и в это время произошло убийство. Когда мисс Латур ударили, она упала девушке на плечо, а уже потом на пол.

— Точно?

Доктор Хатч начал нащупывать свой монокль, и инспектор предупредительным жестом поспешно поднял широкую ладонь.

— Хорошо-хорошо, — сказал он, — я просто хотел понять, как вы это узнали, вот и все.

— На правой стороне грудной клетки маленький синяк, полученный в момент смерти. Поскольку там не было ничего, обо что она могла бы удариться…

— Пол, — сказал инспектор без большой надежды в голосе.

— В таком случае область синяка была бы более обширна. Более того, отсутствие каких-либо ушибов коленей…

— Хорошо-хорошо, — сказал инспектор. — Но ведь тогда дело выглядит так, что она могла быть соучастницей, верно? Занимать убитую беседой, пока убийца…

Доктор Уиллоби Хатч пожал плечами. Его интересовали факты, а не выводы.

— Или, разумеется, не соучастницей, — сказал инспектор, стремясь быть справедливым. — Как вы говорите, мы рассматриваем дело со всех сторон.

Доктор, который не говорил ничего подобного, встал.

— Дознание завтра, — сказал инспектор. Он просмотрел свои записи. — Что ж, мы продвинулись.

Они действительно продвинулись. Подробное описание мисс Дженни в костюме для прогулки и широкополой шляпе появилось во всех вечерних газетах. Это описание, снабженное еще одной фотографией инспектора Меригольда и кабинетной фотографией мисс Уинделл в вечернем платье без шляпы, фотографией, демонстрировавшей, как восхитительно лежат локоны. Однако, по какому-то джентльменскому соглашению между редакторами, фамилия «Уинделл» нигде не упоминалась, как не имеющая значения, и публику просили искать просто Дженни, и если кто-нибудь увидит Дженни, немедленно сообщить об этом в Скотланд-Ярд или в ближайший полицейский участок.

ГДЕ ДЖЕННИ?

задавал вопрос один плакат, а другой объявлял:

ЛИЧНОСТЬ ДЖЕННИ УСТАНОВЛЕНА. ГДЕ ЖЕ ОНА?

Третий плакат содержал прямой призыв, обращенный к прохожим:

ВЫ НЕ ВИДЕЛИ ДЖЕННИ?

Теперь уже не было подозрений относительно того, что Дженни могла быть соучастницей убийства. Ни один джентльмен не мог позволить себе сказать ничего подобного по поводу подопечной Уоттерсона, Уоттерсона и Хинчоу. Дженни, по всеобщему мнению, была другой жертвой, и сейчас, наверное, находилась на пути в Аргентину. Весьма известный доктор с Харли-стрит высказывал свои соображения относительно того, можно ли накачать наркотиками (и увезти в Аргентину) девушку телосложения Дженни и, судя по всему, считал, что, если ее не ввели в заблуждение, будто кто-то из дорогих ей людей внезапно заболел в Аргентине и призывает ее, невозможно переправить ее с одного корабля на другой без какого-то содействия с ее стороны. С другой стороны, известная романистка в статье «Могут ли наши девушки без риска ходить по улицам?» приводила пару удивительных примеров того, что едва не случилось с дочерьми ее друзей, когда они, прогуливаясь по Риджент-стрит, поравнялись с больничной медсестрой. Становилось ясно, что, если убийца переодевается медсестрой, может произойти все, что угодно.

При таких обстоятельствах отрадно сознавать, что все морские порты охраняются…

Нэнси читала все это в кафе в Блумсбери. Она пробыла на работе несколько дольше обычного, чтобы не пропустить мистера Фентона, потому что мистер Арчибальд Фентон должен был вернуться не просто из клуба, но и от ростовщика, с деньгами для старшей сестры Джойс. В пять часов она решила больше не ждать. В любом случае она не может послать деньги в Танбридж-Уэллс, не получив весточки от Дженни. Оказавшись на улице, она купила газеты и стала читать их за чашкой чая с батской булочкой.

Она представила себе, что ищет Дженни по описанию и фотографии. Безнадежно опознать настоящую Дженни, не имея никаких других сведений. Фотограф снял мисс Уинделл в один из тех неудачных моментов, когда бываешь в вечернем платье и смотришь на очень некрасивого маленького человечка с огромным галстуком-бабочкой. Нэнси была уверена, что слишком многих девушек успевали застигнуть именно в такой позе, чтобы какая-либо из них могла привлечь особое внимание. А потом, читая про все эти ужасы, которые не случились с Дженни, она вдруг подумала: ведь, наверное, мистер и миссис Уоттерсон беспокоятся?

Мистер Уоттерсон, разумеется, был Опекуном и Поверенным, и таким образом принадлежал к тем двум категориям, которые известны тем, что не проявляют беспокойства, когда их подопечный, с чьими деньгами они имеют дело, пропадает. Кроме того, ему было восемьдесят лет, и девятнадцатилетней Нэнси казалось — единственное, что должно беспокоить джентльмена восьмидесяти лет, это условия и перспективы в мире ином. Но несмотря на это и даже на то, что мистер и миссис Уоттерсон не были связаны с Дженни узами родства, они могли беспокоиться о ней. Разве она не должна постараться успокоить их?

Но каким образом? Написать анонимное письмо измененным почерком? Это безопаснее, чем напечатать на машинке, потому что детективы всегда обнаруживают неправильно стоящее в пишущей машинке «е» и принимаются искать по всему Лондону, пока не найдут. Она не может опустить письмо в Челси, но может купить открытку в ближайшем почтовом отделении и тут же отправить ее.

Написанное левой рукой, большими буквами, послание гласило:

ВАША ПЛИМЯНИЦА ЖЕВА И ЗДАРОВА НЕ МОГУ

СОБЩИТЬ БОЛШЕ ОБУТА В РЕНТОНФРЕРЗ. ДРУГ

Нэнси и в этот раз осталась довольна тем, как у нее получаются письма. Во-первых, племянница. Никто из читателей газет не мог предположить, что Дженни племянница мистера Уоттерсона, но тот, кто встречался с Дженни и слышал, как она говорит о «дядюшке Хьюберте», мог сделать именно такую ошибку. Затем ботинки. Ботинки Дженни, купленные у «Рентон-Фрерз», теперь находились в квартирке Нэнси. Мистер Уоттерсон мог бы посчитать письмо шуткой какого-нибудь полоумного, но упоминание ботинок определенной фирмы, что могут подтвердить слуги, в сочетании с ошибкой относительно племянницы, делали письмо убедительно подлинным. Она опустила открытку в почтовый ящик и отправилась домой. В омнибусе она раздумывала о ДРУГЕ, и решила, что это капитан баржи, которая сейчас медленно ползет к Ньюкаслу.

II

Элис сказала:

— Как это я могла забыть про ее часы!

Кухарка рассказывала им о своем знакомом по имени Альфред Труби, которому отрезало большой палец циркулярной пилой.

— Как это выглядело, миссис Прайс? — спросила Хильда. — Какой чай горячий, — пожаловалась она, наливая чай в блюдце и дуя на него.

— Да уж ничего хорошего, — ответила кухарка, качая головой. — Просто страшно. И вот, я вам говорю, никогда не знаешь, что может с тобой случиться. За пять минут до того, как это произошло, он нипочем бы не подумал, что лишится пальца, а через пять минут большого пальца как не бывало, и хоть бы все лучшие хирурги собрались, никто бы не приставил его обратно.

— Неужели пила отреза́ла ему палец целых десять минут? — спросила Хильда, которая только что открыла самый удачный способ дуть на чай, так что получалась рябь. — Я думала, в один момент. Посмотри-ка, Элис. — Она подула еще. — Как маленькие волны.

Элис сказала:

— Как же это я забыла про ее часы. Прямо на меня не похоже.

— Часы? — переспросила кухарка, готовая сменить тему.

— Вы рассказывали про пилу, и тут меня как осенило. Часы мисс Дженни.

— Посмотри-ка, Элис, — сказала Хильда.

— Ты про часы, которые она носила?

— Ну да. Все в бриллиантах и все такое прочее. Я ничего не говорила о них мистеру Меригольду.

— Ну же, Элис, посмотри! Как красиво!

— Ерунда это, Хильда, — резко сказала кухарка. — Тут есть вещи поважнее. Ее часы, Элис? Ну как же ты так сглупила!

— Мне в голову не пришло.

— Кому нужны эти дурацкие старые часы? — спросила Хильда, раздраженная, как всякий художник, посторонним вмешательством как раз в тот момент, когда совершенство было достигнуто.

— Ну как же, нужны.

— Если бы меня спросили, я бы сказала, что, если уж ее не нашли по платью и шляпе, то вряд ли найдут, если будут спрашивать время, чтобы взглянуть, какие часы.

— Да не в этом дело, Хильда, — возразила Элис. — Как раз часы, если что-то… если бедная мисс Дженни… если ее… — Она всхлипнула и предоставила дальнейшие объяснения кухарке.

— Первым делом они, — сказала кухарка выразительно, обращаясь к Хильде, — продадут часы. За такие часы можно много получить. Бриллианты ведь настоящие, Элис?

Элис кивнула.

— Ну вот. А полиция обойдет всех…

— Скупщиков краденого, — перебила Элис, почерпнувшая сведения об этом из книжек Дженни.

— Всех ростовщиков. И будет спрашивать: «Никто не пытался продать вышеупомянутые часы?», и так они получат описание этого человека, а это будет ключ к разгадке, поняла?

— Да ладно! — ответила Хильда и допила свой чай.

Поэтому, когда мистер Уоттерсон вернулся домой из своей конторы в шесть часов, Элис пошла и сказала ему, о чем она забыла сообщить. Мистер Уоттерсон позвонил инспектору, и Элис подробно рассказала ему, как выглядят часы Дженни, а затем инспектор Меригольд сделал именно то, что предполагала кухарка. А примерно в десять часов мистер Уоттерсон снова позвонил инспектору Меригольду, и инспектор снова появился в доме на Экейша-роуд. Снова Элис отправилась в кабинет, но на этот раз ее спросили только про ботинки мисс Дженни. Когда она дала ответ, инспектор и мистер Уоттерсон с серьезным видом покивали друг другу, а чуть позже инспектор Меригольд ушел. И в одиннадцать часов, чувствуя, что теперь-то он полностью расчистил площадку, как в давние времена на стадионе «Лордз», лег спать пораньше, готовый завтра целый день участвовать в игре.

III

Без двадцати семь мистер Арчибальд Фентон миновал Челси-Бридж в своем «Сандемане-6», направляясь в Эндоувер. Как сказал один критик, успех «Стада овец» был обусловлен тем, что роман поднял множество проблем. Одна из них встала перед автором — завести шофера или водить автомобиль самому. Мистер Фентон решил не заводить шофера по весьма обоснованной причине, а именно — тот, кто водит автомобиль, всегда при автомобиле, в то время как, если машину водит шофер, она в самый неподходящий момент может понадобиться жене, а он чувствовал, что восхищение жены может иссякнуть, если постоянно объяснять ей, как необходимо для его искусства взять автомобиль на сегодняшний вечер. Разумеется, он не говорил всего этого Фанни. Он объяснил довольно просто, что для его искусства необходимо, чтобы они жили по средствам, и, что, хотя это неудобно им обоим, ему кажется, им стоит попробовать обойтись без шофера. Фанни высказала весьма неразумное желание тоже научиться водить автомобиль, но муж сказал, что, сознавая всю нелепость своих волнений, будет тем не менее ужасно нервничать, зная, что Фанни разъезжает на автомобиле одна, особенно в Лондоне.

Мистер Фентон водил хорошо. Это было его единственным физическим достижением, если не считать полноты; потому что, хотя в последние года два он стал заядлым игроком в крикет, играл он скорее плохо, чем хорошо, с видом человека, предпочитающего играть неважно, отдавая дань литературной традиции. Ведя автомобиль, он с приятным удовлетворением, которое, правда, время от времени покидало его, думал о своих переговорах с ростовщиком. Он был, как ему казалось, совершенно в образе, вплоть до того, что потихоньку, прежде чем войти, снял галстук и поднял воротник пальто. Продемонстрировав, таким образом, свою бедность, он изложил историю о больной жене Джесси, которой в свое время преподнес эти часы как свадебный подарок, и о насущной необходимости вывезти ее за город на две недели. Его зовут Уильям Мейкпис Теккерей — да, подумал мистер Фентон, тоже очень неплохое имя. Ростовщик, которому, судя по всему, было все равно, сколько у мистера Теккерея больных жен, неохотно выдал ему двенадцать фунтов десять пенсов. Мистер У.М. Теккерей покинул лавку с квитанцией в кармане жилета. Нашел свой автомобиль. Вновь повязал галстук и отогнул воротник. И тут он вспомнил о Джулии и о насущной необходимости вывезти ее за город на две недели.

Джулия Трехерн была необычайно красивой и умной актрисой, замужем за своим Искусством и мистером Аллисоном уже десять лет, и не имела ни малейшего намерения изменять ни тому, ни другому. Она действительно преданно любила и Искусство, и мужа. Но и она, и мистер Аллисон прекрасно понимали, что актрисы отличаются от других женщин и что в известных границах ей необходимо быть всем для всех мужчин, в особенности, если они имели или могли иметь отношение к театру. Джулия держалась точно в установленных границах, получая большое удовольствие, и, как и муж, заботилась о том, чтобы это не получало огласки. Мистер Арчибальд Фентон (который, однако, не вполне знал правила) был ее последним завоеванием, и он только что вспомнил, что в пятницу у нее день рождения.

В пятницу. А сегодня среда. Приобрести ей подарок можно было бы без труда еще до отъезда из Лондона, но слишком поздно выбирать что-либо особенное, что он сделал бы с любовью и вниманием, вспомни он раньше. А ведь подарок дожидается его: часы с выложенной бриллиантами буквой «Д» — Джулия!

Мистер Фентон вернулся в лавку. С извинениями и упоминаниями о дядюшке Мейкписе, у которого, как он вдруг вспомнил, он еще не занимал, выкупил часы. Он понял, что, если бы продумал все это раньше, то мог бы купить их прямо у Нэнси дешевле, но он был удивительно честен в денежных делах и не пожалел, что подписал чек, который отправил ей. Он забрал часы с собой в дом. Они лежали у него в кармане, когда он поднимался к Хрустальному Дворцу. Завтра он отошлет их Джулии вместе с письмом… с таким письмом… и тогда! — кто знает? Даже, может быть, в следующее воскресенье…

Спускаясь по Ривер-Хилл, он остановился, думая об этом, и принялся составлять письмо. Когда он подъезжал к Танбриджу, оно превратилось почти в поэму…