Очерки жизни в Киеве в 1919-20 гг.

I Граф Пирро

С тех пор как мне удалось каким-то чудом выбраться из Советской России, я привыкла делить людей на две категории. Одна из них это те, которые, правда, знают понаслышке о том, что там происходит, интересуются, — пожалуй, даже сочувствуют, но относятся ко всему этому приблизительно так, как мы в свое время относились к газетным сообщениям о чуме в Азии.

«Ужасно, люди гибнут сотнями, тысячами..., да ничего не поделаешь: Слава Богу, далече! Лишь бы карантин был хороший. Эти люди, когда узнают, что я русская и недавно оттуда, относятся ко мне сочувственно и хорошо. «Не правда ли, там ужасно?» — спрашивают они на языке тех стран, визу куда мне удалось получить, и, обыкновенно, не дождавшись ответа, продолжают: «слава Богу, что хоть вам удалось оттуда выбраться: здесь вы отдохнете и забудете». Но есть еще и другие, есть те, которые были там сами. Они знают, что выбраться оттуда еще недостаточно, что забыть нельзя. Они помнят, как обливалось кровью сердце у них, когда они спасали свою жизнь и оставляли там своих близких, свои семьи, своих друзей. Они понимают также, что, выбравшись оттуда, надо продолжать жить здесь, а жизнь — это вещь во всех отношениях очень сложная.

Вот, когда эти люди спрашивают меня о том, что делается там, и с дрожью в голосе называют лиц, фамилии которых мне, по большей части, незнакомы, тогда мне делается больно и досадно, что я так мало знаю и так мало могу им рассказать.

Мне жилось в Киеве при большевиках относительно легче, чем остальным. Объясняется это тем, что неожиданно для самой себя я очутилась служащей Китайского Исполнительного Комитета и Союза Китайских граждан; впрочем, так это учреждение называется теперь, а прежде, когда я в него поступала, это было просто Китайское Консульство.

Случилось это вот как: в день прихода в Киев Советской власти, в первых числах февраля 1919 года, половина нашего дома была реквизирована штабом какой-то дивизии или полка, не помню. Пришли они рано утром, человек 15; отделили для себя, разумеется, не спрашивая нас, несколько парадных комнат, а нам разрешили оставаться в наших спальнях. Обещали, что нас стеснять ни в чем не будут, лишь, бы им не мешали работать; словом, мы остались очень довольны нашими новыми постояльцами.

Вечером я сидела одна в столовой, брат же домой не вернулся, а из соседних комнат доносились смех и пение, там, очевидно, было очень весело. Действительно, солдаты ограбили какой-то буржуйский погреб, перепились и вскоре один из них явился в столовую ко мне делегатом: «чего ты, бабочка, одна сидишь, иди в наши апартаменты чай пить». Я обещала сейчас прийти и незаметно черным ходом, захватив почему-то, даже и теперь не могу понять почему, котиковую шапку брата, улизнула из дому.

Дело было зимой, вечером, в первый день занятия города большевиками; на улицах было пустынно и жутко, и я решила зайти в ближайший к нам дом моего дяди, где помещалось Китайское Консульство. Перед своим бегством в Одессу, мой дядя, по примеру прочих, пожелал заручиться какой-нибудь охраной для своего имущества. Вспомнил об этом слишком поздно, все европейские консула уже разместились по особнякам в Липках, и на его долю никого не оставалось. Кто-то сказал ему, что на окраине города, на Васильковской, кажется, улице живет китаец, по всем видимостям, — консул, и будет, вероятно, очень рад найти лучшее помещение. Мой дядя немедленно поехал за ним, привез на извозчике и водворил у себя. Последние дни перед отъездом и семья дяди, и все мы, бывавшие там, не переставали ухаживать за консулом. Я и теперь не могу вспомнить без смеха наших разговоров. «А что, чаю много пьют в Китае?» осведомлялись мы по очереди. «Цaй? пьют цaй; китайцы очень рюбят цай». Его манера не выговаривать большинства букв, произносить р вместо л, которое вообще отсутствует в китайском языке, а, в особенности, его необыкновенно комический внешний вид забавляли нас, а он добродушно смеялся вместе с нами, не понимая причины нашего веселья.

Вот, под охрану к этому мандарину, я и отправилась теперь, в трудную минуту.

Китаец принял меня в высшей степени приветливо, пригласил также по телефону моего брата, и мы остались жить там. Для большей правдоподобности я стала корреспонденткой, а брат — юрисконсультом консульства. Кроме нас двух, штат состоял из консула самого, его лакея-китайца (бывшего впоследствии одно время его заместителем) и молодого человека, — которого дядя перед отъездом поместил в одной из комнат, — произведенного теперь в секретари. Впрочем, киевляне вскоре все узнали о существовании нашего учреждения; консул, по своему добродушию, никому не отказывал, и число служащих очень увеличилось. Появились врачи, корреспонденты, машинисты, курьеры, заведующие канцелярией, всего по нескольку экземпляров. Многие поселились в доме, благо пустых комнат много было, и кончилось дело так, что однажды, поздно вечером, когда мы, собравшись все вместе, расспрашивали консула, любят ли китайцы чай, у подъезда позвонили. Курьеры, врачи и корреспондентки попрятались, вышел отворить лакей-китаец. Выяснилось, что пришли из Чрезвычайной Следственной Комиссии за скрывающимися в консульстве частными людьми. Консул нас не выдал, поехал объясняться, но в результате число служащих принуждён был сократить. Зато оставшиеся стали пользоваться полной безопасностью.

В то время большевикам никто еще не угрожал, французская авантюра лопнула, добровольцы были загнаны далеко на Кавказ, и Советская власть чувствовала себя очень крепко. Как и всегда в такое время, они особой жестокости не проявляли, расстрелов почти не было, а занимались они главным образом, тем, что выматывали у населения душу своими приказами. Первый знаменитый приказ был о выселении буржуев из их квартир в лачуги и о вселении туда бедноты. Последняя отнеслась к этому очень недоверчиво, и мне лично кажется, что вселить бедноту и выселить буржуазию было одинаково трудно. Буржуев вообще не нашлось. Все жители города Киева оказались честными тружениками в деле насаждения и укрепления Советской власти, все были снабжены бумагами, ни к кому не придерешься!

Я пропускаю весь этот период, как не представляющий особого интереса для читателей, потому что такие большевистские приказы знают, в сущности, все, а мне хочется остановиться на одном эпизоде, который рисует довольно ярко способы борьбы с буржуазией, практиковавшиеся в Совдепии. Это было позже, летом 1919 года, когда началось наступление добровольцев. Непосредственной угрозы Киеву еще не было, но Советская власть насторожилась и решила взяться, как следует быть, за борьбу с контрреволюцией.

Однажды вечером наш богдыхан[1] явился домой в особенном возбуждении. Понять что-нибудь из его речи было довольно трудно, но после долгого и терпеливого усилия, мы выяснили, что число представителей иностранных государств в Киеве увеличилось. Приехал назначенный туда консул Бразилии граф Пирро, и через несколько дней мы устраиваем банкет в его честь. Будут все представители Европы и Азии, а так как я хорошо знаю английский язык, то занимать его сиятельство, посла Бразилии, буду я.

Мои знакомые, которым я рассказала о высокой чести, выпадающей мне на долю, стали относиться ко мне с особым почтеньем. Некоторые просили доставить им места в новом консульстве, которое должно было только сорганизоваться и будет нуждаться в служащих. Особенно приставал ко мне один мой приятель, недавно только сидевший в Ч.К. за то, что имел сахарный завод, и больше там сидеть не хотевший. У него были, правда, доказательства, что он вовсе не сахарозаводчик, а скромный ученик драматической студии, но ему хотелось чего-нибудь повернее: артистам большевики перестали доверять, что-то уж очень много их оказалось.

Я обещала, что если Его Бразильское Сиятельство вообще снизойдет до разговора со мной, то я попрошу о месте для него. Словом, ждали мы с большим нетерпением и вот, наконец, наступил торжественный день.

С утра мы все были в приподнятом настроении. На банкете в честь послов мы никогда не бывали, а при большевиках всякое развлеченье –особенная редкость. Приехал именитый гость с большим опозданием. На террасе в саду собрались уже представители всех держав и всячески выражали свое удивление по этому поводу. Наш консул, имевший особенно комический вид в белом шелковом костюме, не находил себе места. Человек он был с очень большой амбицией, и еще немного, вероятно, предложил бы мне, как корреспондентке, писать приказ о мобилизации в Китае. Наконец, в припадке негодования, он совсем ушел из дому. Гости тоже собирались расходиться, как вдруг появился граф Пирро.

Я приветствовала его на английском языке, но он прервал меня, сказав, что хорошо понимает по-русски и не хочет утруждать меня разговором на чужом языке. Разыскался и представитель Небесной Империи, и мы все пошли к столу.

Как я уже сказала, занимать высокого гостя выпало на мою долю; всякий легко поймет, что приступила я к этому не без некоторой робости. Я считала нового консула человеком очень большевистского направления и высказывать открыто свои мысли побаивалась. Кроме того, меня несколько смущал его странный тон и манера держать себя за столом. Впрочем, неуменье обращаться с ножом и вилкой можно было, пожалуй, отнести на счет его бразильского происхождения. В самом деле! Почем я знаю? Может быть, в Бразилии принято есть варенье ножом.

Разговор между нами, разумеется, начался с того, где лучше — в Бразилии или России, и хорошо ли в Бразилии вообще. Граф отвечал с большой готовностью и сейчас же дал мне попять, что раньше ему в России очень нравилось, а теперь, увы, уже не то. Этой темы я развивать не хотела и перешла к тому, как хорошо он говорит по-русски. Это даже не было лестью с моей стороны. Я помню, как искренно удивилась, когда на предложение китайца налить ему вино, граф добродушно отвечал: «валяйте, валяйте, голубчик». В ответ на высказанное мною удивление, граф объяснил, что жил в России очень долго, и потому привык к некоторым чисто русским оборотам речи, но зато есть слова, представляющие для него непреоборимые затруднения.

«Какие же например?» полюбопытствовала я, ожидая услышать что-нибудь очень сложное.

«Да вот, хотя бы: вилка. Никак сказать не могу».

Вилка! Такое легкое слово, казалось бы! Но у графа, действительно, получалось «филька». Это было тем более странно, что все остальное он произносил с даже непривычной для моего киевского уха чистотой речи. Но все эти мелочи я вспомнила только потом. Граф пил очень много и был очень весел. Воспользовавшись этим, я решила исполнить данное мной обещание и осведомилась, есть ли в Бразильском консульстве свободные вакансии.

«Никого у меня еще нет», оживленно сказал граф. Вот не посоветуете ли вы кого-нибудь? Я ведь здесь совсем чужой!»

Такой удачи я никак не ожидала и, разумеется, ответила, что если граф согласен положиться на мою рекомендацию, то я могу предложить ему опытного секретаря.

«Непременно, непременно! Да вот, еще корреспондентка нам нужна. Не хотите ли вы взять это место?

«Нет, не могу, я ведь уже состою на службе в Китайском консульстве».

«Ах, да, правда! В таком случае посоветуйте мне кого-нибудь, только, тут граф нагнулся ближе ко мне и, продолжая в конфиденциальном тоне, — только не большевиков. Вам я могу сказать по секрету, — я их ненавижу!»

«Во всяком случае, не больше моего, радостно отозвалась я. — Можете быть совершенно спокойны, я вам дам буржуев чистейшей воды».

«Ну да, буржуев, и вообще контрреволюционеров. Ведь у меня они все будут в полной безопасности».

Я была в восторге от моего нового знакомого. Мы условились, что на следующий день в 10 часов утра новый секретарь будет уже на службе, и заговорили о другом. Под влиянием моей благодарности графу я решила даже закрыть глаза на то, что, как выяснилось из дальнейшего разговора, он когда-то съел на пари сразу шесть гусей.

«Мало ли что можно соврать под влиянием вина, думала я, — а все-таки он хороший человек, и у него можно будет многих устроить».

Обед подходил к концу, граф пил и веселился все больше и больше.

Наконец встали.

«Мне нужно вам кое-что сказать, не отойдете ли вы со мной в сторону», с этими словами обратился ко мне мой второй сосед за столом, пожилой человек, служащий одного из консульств, ныне трагически погибший.

«Вы так были поглощены графом Пирро, что меня совсем не заметили, — – улыбаясь, сказал он, — а между тем, я хочу вам дать хороший совет. Не поступайте к нему на службу. Об этом, кажется, у вас речь шла?»

«Я и не собиралась, — удивлённо отвечала я, — поступает один мой знакомый».

«Ну, вот видите! Так знаете что? Послушайтесь старого человека и не посылайте к нему вашего знакомого».

«Да отчего же?»

«Это все равно, отчего. Не спрашивайте меня ни о чем, я вам все равно не отвечу. А дальше поступайте, как хотите. Я свои долг исполнил».

Я призадумалась. Очень уж соблазнительно было это место для моего балансировавшего над Ч.К. знакомого, но и в тоне моего нового собеседника звучало что-то внушавшее доверие к нему. Я решила никого на службу в Бразильское Консульство не определять и обещала ни перед кем не упоминать о данном мне совете.

Прошло несколько дней; и вдруг, на всех улицах города Киева появилось расклеенное объявление о том, что граф Пирро снабжен особыми полномочиями, и что все служащие бразильского консульства находятся под особым покровительством Советской Республики.

Меня чуть камнями не забросали. Как! я знакома с графом Пирро и не могла никому ни в чем помочь, никого к нему определить!

«Да вы просто не хотели», говорили мне. «Сказали бы лучше прямо, что оставляете эту протекцию на всякий случай для себя. Так не поступают».

Приходилось, скрепя сердце, отмалчиваться. Я, впрочем, и сама не была убеждена в том, что поступила правильно, не использовав ни для кого всех имевшихся у меня возможностей.

Между тем, дела большевиков стали хуже. Добровольцы наступали, и в связи с этим террор усилился. Хождение по улицам было разрешено только до одиннадцати часов вечера. Однажды ко мне пришла моя знакомая. Арестовали её брата, ему угрожало быть расстрелянным, или, в лучшем случае — увезённым заложником в Москву, и она просила меня поговорить с всесильным бразильским графом. Я не могла и не хотела ей отказать и позвонила ему по телефону, — просить об аудиенции. Он подошел сам, я тотчас же узнала его голос.

«Графа нет дома», сказал он мне.

«А когда он придет?»

«Не знаю, придет ли сегодня вообще, а кто говорит?»

Я назвала себя.

«Ах, так, ну что же, приходите».

«Да ведь его дома нет?»

«А вы придите в одиннадцать часов, тогда застанете», смеясь, ответил он мне.

Я повесила трубку и извинилась перед моей знакомой в том, что ничего не могу сделать.

С графом Пирро мне лично больше сталкиваться не приходилось, а что произошло дальше, я думаю, для читателей ясно вполне. В Бразильское Консульство действительно поступило много людей, считавших себя, ввиду усилившегося террора, в особенной опасности. Граф Пирро всех принял с распростертыми объятиями, и все они были в свое время арестованы и, по большей части, расстреляны. В числе прочих погибла г-жа Поплавская, совсем еще молодая женщина, служившая у него, кажется, секретарем. Граф Пирро, зная, что у неё муж во Франции, предложил ей туда поехать, возможность её туда послать у него была, а так как он выдавал себя за яростного врага большевизма, то предложил ей взять с собой какой-то будто бы необходимый там шифр. Они вместе выбрали её дорожное платье, вместе этот шифр туда и зашили. Все эти подробности мне рассказывал теперь в Варшаве один из товарищей Поплавского по консульству, впоследствии сидевший с ней в одной камере и освобождённый по специальному приказанию Раковского.

Выходя из дому на вокзал, Поплавская почувствовала себя плохо и, зайдя в ближайший подъезд где был телефон, вызвала графа. Она просила его разрешить ей отложить отъезд, так как у нее плохое предчувствие. «Все женщины таковы», отвечал ей Пирро, «сначала усиленно добиваются чего-нибудь, а потом, когда приходит исполнение — пугаются». Затем он спросил ее, откуда она говорит, и задержав ее немного разговорами у телефона, в конце концов, все-таки посоветовал ехать, так как другой такой возможности может и не быть.

Не успела Поплавская отойти от телефона, как была арестована и отправлена в Ч.К.

На допросе, сознавая отлично, что этим себя губит, она назвала Пирро провокатором, а допрашивавших её негодяями.

На расстрел она пошла, как на праздник, говорил мне её товарищ.

Эта история и происшедшие в связи с ней аресты наделали много шума в Киеве. Дело получило большую огласку, и большевики спохватились, что такого способа борьбы с контрреволюцией в программе их партии нет. В газете появились сообщения о какой-то организации, выдававшей себя за бразильское консульство и поставившей себе целью свержение советской власти. Во главе стоял некто, называвший себя графом Пиррo и расстрелянный будто бы в первую очередь. Я лично слышала потом от некоторых большевиков, что он перед приходом деникинских войск бежал в Москву на автомобиле Петерса, бывшего председателя московской Ч.К., приезжавшего тогда в Киев для наведения революционного порядка. Кто был Пирро, в точности установить не удалось. Одни считали его маленьким агентом Киевской чрезвычайки. Другие — их было много, — думали, что это был сам Петерс[2].

Рассказанное мной случилось давно, два года тому назад. С тех пор произошло очень много событий. Из Советской России утекло много крови и воды. Мне хочется теперь, когда я здесь, когда я могу более или менее спокойно, вспоминать о перенесенном там, поделиться с читателями еще кое-какими воспоминаниями. Пусть простят мне несколько бессвязную форму: все это было слишком сильно пережито.