Константин Кислов - Очерки Юринской жизни.fb2

ОЧЕРКИ ЮРИНСКОЙ ЖИЗНИ

В последние годы, бывая в Юрине, я замечаю, что улицы села кажутся уныло безлюдными и настороженно тихими не только вечерами, но и солнечными днями, будто в каменных особняках и избах никто уже не живет: не слышно задористо шумных ребячьих игрищ, не сидят на бревнах и завалинках философствующие старики — живые истории и патриархии села. Юрино дряхлеет и тихо, безропотно вымирает.

А ведь когда-то оно было многолюдным, старательно работным, тароватым на выдумки и богатым не столько денежно, сколько ремеслами и умелостью его жителей. И занимало оно во много раз меньшую площадь земли. Люди жили крупно и экономно, заботливо оберегая хлебные пашни, луговые угодья и свои небогатые огороды.

Село жило и старилось, но не там, где кому вздумается — историческое ядро поселения уже сформировалось и ставить обывательские подворья позволялось только вдоль крепостной стены усадьбы Шереметева, в сторону господского Бардинского бора да близких болот. «Новые линии» — так их обозначили, к началу нашего века застроены были две-три линии и то не сплошной плотностью: дом к дому, а в разрядку. Дальше, вплоть до кругленького болота на будущих «линиях» стояли отдельные избенки ремесленной бедноты.

Из окон этих «Избушек на курьих ножках» в зимнюю пору можно было увидеть в своем огороде зайцев, возле оставленных с осени кочерыжек, мышкующих лисиц, а долгими ночами доносился сюда страшный, пугающий не только детей, но и стариков вой голодных волков...

Однако уже в 20-х, начале 30-х годов в Юрине развернулся по всем направлениям строительный бум, который в то время оказался кому-то понятным и крайне необходимым, а кому-то увы... , потому что это строительство ушло, кстати, вся кирпичная крепостная стена Шереметевской усадьбы с встроенными в нее живописными, прямо-таки игрушечными теремками.

Бревенчатые избы и двухэтажные бараки стояли уже в большой и в малой гати. Никому, видимо, из власть-предержащих не пришла в голову до нельзя простой мужицкой мысли, что они рубят сук, на котором сидят.

Дело в том, что именно отсюда, с Большой и Малой гати, да еще с Полянки и набиралась промысловая сила и умельческая слава села. Не кожи, не рукавицы да бахилы были первым рыночным товаром села Юрина, а кирпичи, гончарные изделия, в которых хорошо преуспели гончарные горшечники.

Не думали и о том, что земля Большой и Малой гати, красные, благородных оттенков глины — это данная Богом кладовая сырья, благодаря чему гончарный круг Полянки (горшок-сола) работал без устали. Кладовая Юринской земли богата скорее всего не только превосходными гончарными глинами. На этой земле никогда не проводилось глубокой экологической разведки, и что хранят юринские недра — этого никто не знает, поскольку нет научного обоснования проблемы: изучать, анализировать было некому. Правда, наш земляк, известный художник-анималист П. М. Кожин в свой последний приезд в Юрино, изъявил благое желание взять под свою опеку гончарное и керамическое производство, но увы...

Полянские гончары — художники своего дела умели лепить не только горшки и плошки, они делали с успехом рыбные лодки, корчаги для варки крепкого домашнего и свадебного пива, кринки для молока, вместительные жбаны, цветочные горшки, которые, как необходимый запас укладывались высокими штабелями в Шереметевских оранжереях и цветочных теплицах. Создавали забавные детские игрушки. В наше время горшки и плошки везут в Нижний Новгород аж из Ульяновской области, из города Балакова и стоят они немалых денег. Но это, видимо, выгодно.

В большой гати мужики формировали крепчайший «лапотный» кирпич, который не разрушает ни вода, ни стужа, ни время — юринские строения подтверждения тому. Однако нельзя забывать, что гати каждый год подстерегала и обратная сторона их существования — в пору весеннего половодья они становились опасным для жизни полем бедствия. Они превращались в единое бурное море, поглощавшее не только все привычные, соединившиеся с Отарным болотом, Юрию становилось островом в необъятном Ветлужско-Волжском разливе водной стихии. А в подпольях этих застроек булькает вода и подают голоса лягушки.

В летнее время в Большой гати стояло 5—7 кирпичных сараев и несколько обжигательных печей. В Малой гати — два сарая и одна обжигательная печь. Весь процесс изготовления и формовки кирпича — тяжелая ручная, а в подготовке глины и «ножная» работа. Однако и она давала кирпичей так много, что позволяло построить огромную помещичью усадьбу с ее короной — замком, великолепный храм Михаила Архангела, десятки отличных особняков, которые радуют глаз и сегодня. Определенная часть готового кирпича и извести вывозилась из Юрина в другие места. Все строения Шереметева, владевшего лесами спелой древесины, возводились только из кирпича, кроме одного, почти игрушечного теремка — дома управляющего имением, сожженного изуверской сектой немца Шульца. Податливо вязкую глину брали лопатами из-под тонкого слоя почвы, после этого оставались неглубокие ямы, которые полая вода заселяла множество мальков щуки, окуня, сороги и даже сома. К осени воды в ямах почти не оставалось, а мы, мальчишки, с прилегающих улиц до безумия радовались — пришла пора вылавливать подросших за лето мальков: в ход пошли корзины, сачки, дырявые ведра. Домашние не только посмеивались, но и ворчали: «Ну и рыбаки! Закормили всю семью, а больше того кошек «красной-то рыбой» надо же...» Однако эту «красную рыбу» они же сортировали, промывали, подсаливали, укладывали на железные листы и — в жарко натопленную русскую печку. А мы потом грызли этих щурят, как семечки и были рады...

* * *

Известно, что после переселения Шереметевым в Юрию Богородских кожевенных дел мастеровых, и здесь этот промысел становится основой основ, поскольку его всячески поощряет сам помещик. В тоже время и кирпичное дело круто пошло в гору — надо было строить кожевни, усадьбу, особняки и много всего иного.

Весь берег Большого оврага, а от задней (Красноармейской улицы) и правый берег по всей старице, образовавшей три озера, соединенных между собою неглубокими, заросшими травой и кустарником ручьями; вплоть до деревни Майдан — вся эта прибрежная земля была застроена кожевнями многих заводовладельцев. Две небольшие плотины, перегородившие русло оврага, обеспечивали в полной мере потребности заводов: здесь промывали кожи, с плотов в специальных круглых корзинах (мытейках) мыли пеньку. По всему берегу росли горы их отработанного дубильного корья, тут же сливали подзол, кстати, он большей частью использовался на стройках кирпичных зданий в качестве скрепляющего раствора (о цементе тогда и разговора не было). И тем не менее в плотинках водилась рыба, в зарослях тростника и череды гнездились дикие утки и кулики. А дубильным корьем, после его использования в технологическом процессе, кормили коров, чуть подсыпая к нему отрубей. Ребятишки все лето купались в этих плотинках — вредных примесей в воде не было, в кустарном производстве о химии пока еще ничего не знали.

И мог ли представить себе даже самый безудержный фантазер, что его родное село Юрино в непредсказуемое время разрастется так широко и безалаберно, начиная от Большого оврага, захватит и подомнет под себя добрую половину Отарного болота, всю пахотную землю от сельского погоста до Кругленького болота и даже «жареный бугор» вместе со скотным могильником (в начале 20-х годов здесь закапывали скот, павший от «Сибирской язвы» — до этого скотного кладбища вообще не было). А тем временем в центре села, на его историческом ядре, да и не только — не менее того в деревнях стоят многие десятки брошенных развалившихся домов, заросших бурьяном и чертополохом подворий, будто бы они обречены единой судьбой с Макаровским особняком и с горечью ждут свершения своего бесправедного суда. Так была ли необходимость влезать в заповедные пределы усадьбы, в Бардинский бор, захватывать пашни?..

Весной Кругленькое болото ненадолго выходило из берегов и тогда вся эта пастбищная площадь превращалась в весело радостный птичий базар: на воду садились пролетные утки, по береговым отмелям шныряли проворные кулики, с неугомонным пронзительным криком носились чибисы (пиголици), в неоглядных высотах заразительно ржали бекасы, словно передразнивая кого-то, жаворонки — их голоса, как колокольчики звенели с восхода и до вечерней зари. А в болотных березовых колках ночи превращались в соловьиные радости.

Вспоминая все это, как великую щедрость природы, сердце изнывает от неуемной тоски — ничего этого давно уже нет.

В обход Кругленького болота застройки пошли по землям, которые еще в 20-х годах считались угодьями жителей села. Люди высевали здесь просо, рожь, выращивали картофель, и никто не опасался, что урожай соберут не они, а другие. Но теперь уже ничего этого нет и в помине.

Если взять в расчет пядь этой полезной земли от Большого оврага, застроенную частными подворьями, обозреть ее с достаточной высоты, село Юрино с его причудливой усадьбой, с парком, может показаться городом для вездесущих туристов — кстати оно не раз уже становилось туристической Меккой. Но городом даже малым по величине Юрино никогда уже не станет. Меня могут упрекнуть: село-то ведь растет и по числу жителей ему необходимы новые земли, поэтому оно и расширяется. Отнюдь, жителей Юрина стало меньше, чем было к началу нашего столетия. Странно, но это именно так. В опрятных на вид, недавно срубленных домиках живут либо одинокие беспомощные старики, которые доживают свой век у телевизора, либо малые, почти не трудоспособные семьи с одним, двумя чадами.

А что же произойдет с Юрино, если даже малый человек, подросток, не закончив еще школы, не ведая махнет рукой и покинет родительский дом? Что его поджидает завтра?

Может ведь так случиться, что в один беспросветно унылый день отпадет необходимость в существовании школы — никому и некого будет учить. Дома культуры превратятся в склады старых — петь и танцевать будет некому. А кто станет работать в заводских цехах, кто будет выращивать хлеб и картошку?

Все так и будет, если не произойдет чуда, или иного, может, космического импульса, который вдруг вернет стародавнее работное село на тот приемлемый уровень жизни, к тем духовным ценностям.

Проблема, да? И довольно сложная, какую произвели на свет божий мы сами.

До революции, как известно, в Юрине было более 50 кустарных кожевен, поставляющих на внутренний рынок до одного миллиона рукавиц (голиц), много кожи крупного рогатого скота, других изделий и вторичных деловых отходов кожевенного производства. Все население поселка от старого до малого работало: мужики — на заводах, в кожевнях, женщины и даже дети — надомники: тачали голицы и бахилы. Изобилия не было, но на жизнь хватало.

Надо наконец сказать правду о Юринских заводчиках (это не дворяне, не чиновные особы, а такие же потомки бывших крепостных крестьян, преимущественно многодетных) — они тоже работали в затхлых цехах своих кожевен, обычно мокрые, грязные, до предела уставшие. Большинство из них ничем не отличались от своих рабочих. Я часто бывал в семье Павла Красильникова (глухого), вместе со мной учился в средней школе его сын — Василий. Иногда мы вместе готовили уроки. Питание семьи не отличалось разнообразием: картошка в мундирах, квашенная капуста, лук, пареная свекла и бушма (брюква), ржаной хлеб. Редко, только в праздники можно было увидеть на их столе мясо и рыбу. А ведь они считались буржуями, у них был свой небольшой завод, но не помню, чтобы была своя корова и лошадь — Павел брал лошадь у матери, бабки Павлины.

А вот другой пример: Богатая семья Михаила Алексеевича Галина (Борисова) — это четверо здоровых сыновей, отличных мастеров своего дела. Их кожевенный завод и все подворье стояло над оврагом на приличной высоте от воды даже в половодье. Стояло на высоких бревенчатых сваях (ряжах). На этих ряжах были поставлены не только технологические цеха, но и сушильное и правильное помещение, вешела, а также конюшни, где постоянно содержалось 3—4 чистокровных жеребца. Вот это буржуй!

В зимнее время, особенно на масленице в Юрине начинались традиционные выезды и бега рысаков. И вот здесь Галиным было что показать. В этих конских ристалищах участвовали Беляковы (Полянские), Забелины, Красильниковы и другие, у кого водились резвые кони, красивые и легкие санки и наборное снаряжение — выездная сбруя. На эти бега собиралась масса болельщиков и ценителей лошадей, а еще больше ребят — здесь им нередко удавалось прокатиться на буржуйских рысаках.

Глава семьи Михаил Алексеевич Галин (Борисов) жил в «розовом доме», который еще и в наше время почитается как историко-художественный памятник с прекрасной резьбой по дереву — наличники окон. Вместе с родителями в этом доме проживал и младший сын — Павел и его семья. Двухэтажный кирпичный дом с рабочим полуподвалом, где находилась раскроечная, еще до революции, был построен для пока еще не женатых сыновей Алексея и Левы (в этом доме сейчас находиться поликлиника). Старший сын — Александр Михайлович жил в двухэтажном полукаменном особняке. Часть второго этажа арендовалась медицинским пунктом, который впервые появился в Юрине в 1892 году по ходатайству и при денежной помощи О. Д. Шереметевой (Скобелевой). В медпункте и в аптеке при нем в единственном числе работал фельдшер Алякринский Павел Алексеевич, старый и добрый человек, глубоко почитаемый населением. До этого в Юрине никакой медицинской службы не было. Даже Шереметевы пользовались врачами г. Козьмодемьянска.

Рядом с этим особняком Александр Михайлович Галин уже в период нэпа построил, тут же на своем садовом участке, еще один кирпичный особняк (зубной кабинет), предназначавшийся, для единственной дочери Елизаветы в качестве приданного. Елизавета училась пока лишь в четвертом или в пятом классе, а когда особняк ее деда (поликлиника) был конфискован, Михаил Алексеевич Галин, воспользовавшись послаблением политики нэпа, не мешкая, построил для сыновей на противоположной стороне улицы, там, где у него был сад, огород и нечто вроде дачи, два бревенчатых особняка. Один из них сохранился и до наших дней — в нем проживает Т. В. Кострова. Второй, точно такой же особняк сгорел и на его месте Лесокомбинат возвел двухквартирный бревенчатый барак.

В рабочий сезон у Галиных числилось наемных работников не более 10 человек, не считая надомников. К рабочим относились здесь доброжелательно: заработанные деньги выплачивали каждую неделю — это я хорошо знал, потому что мой отец когда-то работал у них закройщиком. Что касается более близкого общения, даже с близкими соседями они избегали. Семья отличалась абсолютной трезвостью, неразговорчивостью, никаких тяжебных, а тем более скандальных историй как в самой семье, а равно и с рабочими у них не случалось. Не помню, чтобы кто-нибудь даже из близких соседей бывал в их доме, как и они у соседей. Такая была отчужденность и замкнутость Галиных (Борисовых). Опасались видимо огласки своих капиталов.

Рядом с поликлиникой и до сих пор стоит старый бревенчатый дом, он достаточно близко примыкает к Галинскому особняку, кстати, изуродованному в последние годы пристройкой, грубо нарушивший весь архитектурный ансамбль: кому-то пришла в голову неграмотная идея понизить на целый этаж эту пристройку, возведенную из белого силикатного кирпича. Абсурд, каких в Юрине, к сожалению, не мало встречается.

Итак, вернемся к бревенчатому дому на две квартиры — он принадлежал большой рабочей семье Александра Андреевича Лосева. В наше время в его передней половине живет одинокий инвалид, внук его, Павел Лосев. Вторая половинка дома была в свое время продана Немцеву.

О Лосевых необходимо сказать более подробно. Глава семьи Александр Андреевич Лосев, рабочий по профессии, являлся первым Председателем Юринского Совета рабочих и солдатских депутатов. Беспартийный, высоко порядочный человек, в его семье было пять сыновей и четыре дочери. Дружная рабочая семья. Никто в Юрине не тачал голицы с такой, почти механической быстротой, как это делала их мать Мария Ивановна. Бывало, накинет жилетку на одно плечо, рука в рукаве прибежит к нам (тихо она не умела ходить), прибежит и тотчас же садится за работу: шьет, тачает, и, не переставая, что-нибудь рассказывает. Бабы удивлялись неистощимой энергией и рабочей сноровкой Марии Ивановны.

Для меня наиболее заметным и в известной мере талантливым в семье Лосевых был Павел, года на два старше меня. Великий выдумщик и фантазер, часто очаровывал нас, мальчишек, своими удивительными идеями и особенно политиканством. В чтении он был не разборчив: читал много книг и газет, умел рисовать, особенно карикатуры...

Семья была большая, но назвать ее счастливой увы... Какой-то тяжелый рок господствовал над их домом. Старший сын Михаил погиб или пропал без вести еще в войну 1914—1918 годов, его портрет в солдатской форме и с траурной лентой всегда висел в передней избе. Остались только Александр, Леонид и приемная дочь Люба — все другие уже невестами и женихами, один за другим умерли от чахотки, которая жестоко свирепствовала в те годы, не щадя ни бедных, ни богатых.

Александр Андреевич Лосев вскоре ушел из политики, после разыгравшегося политического фарса, едва не стоившего ему жизни. Он опять вернулся работать в цех, но рабочие избрали его Председателем промартели «Самодеятельность», которая находилась в доме Федора Смыслова (районная библиотека), и тут он сидел не только в конторе — работал в цехах. «Самодеятельность» работала довольно успешно, но пришло время, начали объединять все промартели в единый «Комбинат», что из этого получилось уже известно.

Последние годы жизни Александра Андреевича неожиданно были связаны с баптистской религией, неизвестно откуда появившейся в консервативно-догматическом православном селе Юрине.

* * *

В мае 1930 года мы — я и Саша Тараканов — двое неразлучных школьных друзей, не слишком задумываясь над последствиями, покинули родное село Юрино и отправились на поиски птицы-счастья. Удалось ли поймать нам ее? В известной мере, пожалуй, да, только не поймать — такое вряд ли кому удается, — нашли и подобрали, может по единому золотистому перышку этой птицы. А больше, однако, ничего и не надо: пришла такая жестокая и опустошительная война, а мы живы, этого мало? Разве это не птица счастья? Живы!..

Но Юрино всегда оставалось в наших сердцах: ни горе потерь военных друзей, ни редкие минуты теплой радости, ни Матушка-Волга — ничто не заглушало светлую память о малой родине, о родных и близких, которые там остались. Никому не поверю, что он, покинув Юрино, уже с порога проклял и забыл о его существовании. Это неправда, ложная бравада. Кого бы из юринцев и где бы я не встречал, первый вопрос: «А

Как Юрино? Дышит ли, живет ли? Как Волга? Стоит ли замок — ох, какая это прелесть...»

Сейчас, уже на старости лет, я только полгода живу в городе, все остальное — в Юрине и остаюсь быть чем-то полезным ему.

Да разве можно забыть своих земляков, если каждый из них, кем бы ни был он — удивительная легенда, достойная художественного воплощения... Такое не забывается.

Вот многодетная бедная рабочая семья Николая Зотина, (уличное прозвище Дорочкины, Ширинкины). Старая покосившаяся изба Зотиных стояла на левом берегу Большого оврага (в наши дни здесь подворья Басовых и Тюриных), только «красные окна» Зотиной избы были обращены не на противоположную сторону улицы, а на конечную точку Прогона, будто там, где-то за Волгой, в кустарниковых дебрях Малый Жигулей, давно ждет эту семью великое счастье.

Глава дома Николай, невысокого роста мужичок с вечно всклокоченной бородой пепельного цвета, частенько запивал, а в голодные 20-е годы, неожиданно оставил семью, дом и отправился искать в неведомые края свой «Ташкент — город хлебный» — соскучился о сытой беззаботной и веселой жизни. В Юрино он возвратился уже во время нэпа. И столько рассказывал мужикам всяких былей и небылиц, особенно после стаканчика горькой, — возле него, на завалинку постоянно собирались любопытные послушать, как справно жилось ему у сартов (так тогда называли узбеков, таджиков и киргизов)». Верно сказываю, мужики: справно жилось мне, истинный крест, не вру. Сарты — они добрые, и опять же шибко полюбили меня. Их ты... даже взялись подыскать мне невесту, вот ведь как бывает. Только есть в этом деле, мужики, одна шибко серьезная штуковина, о какой вы и понятия не имеете. Обязательно надо вперед принять их магометанскую веру. Вот так. Как же говорю: вера у меня своя, православная, в церкви меня младенцем крестили, в святой воде купали. Я есть стал-быть, крещеный христианин. А они свое: ежели слышь, хочешь бабу иметь — соглашайся, у нас по-другому Аллах запрещает строжайше... Подумал, конечно, покумекал так и сяк, баба, она ведь не только хозяйка. Но дать свое согласие на такое не могу. Тут, мужики, мы опять же не все знаем... И домой, в Юрино, меня шибко потянуло».

Мужики, конечно, хохотали, как жеребцы и кричали: «Это надо еще поглядеть, Миколай, какой ты есть православный христианин...

Семья его жила трудно и скорее всего от неповоротливости и лени. Жена, Дорофея (Дорочка), даже теплой одежды не имела, потому и на люди почти никогда не показывалась. Бабы сказывали, что она постоянно болела и лежала на печи, махнув рукой на беспросветную жизнь свою.

Старшие сыновья тоже любили водочку, а вот младший — Николай Николаевич — умница, воздержанный и порядочный молодой человек. Он был не только совершенным трезвенником, но и как не парадоксально, работал в юринской казенке, заведовал винно-водочной лавкой. Но ни отцу, ни братьям не велено было сюда и носа показывать. Хороший был человек, Николай, жаль, что погиб на войне.

* * *

Две юринские улицы — Сборная и Прогон — улицы моего детства, память до сих пор хранит многие события, какие случались на этих улицах и, пожалуй, яснее всего изобилие.

Две юринские улицы — Сборная и Прогон — улицы моего детства, память до сих пор хранит многие события, какие случались на этих улицах и, пожалуй, яснее всего изобилие неповторимых образов их обитателей. Вот семья заводовладельца Василия Назарова. Небольшой завод его стоял не на овраге — отсюда он брал воду, технологические цеха размещались на подворье, площадь которого проходила через весь жилой квартал с юга на север от солнечного фасада. Сборной улицы до Ерзовки, как она сейчас называется, не помню. Хозяин Василий Назаров был не очень богатым, тихим и глубоко верующим старичком, исполнявшим сейчас бы сказали: «на общественных началах» — обязанности церковного старосты. Невысокого роста, седенький, ходил всегда в черном кафтане и в островских, как у богатого купца, лаковых сапогах. На заводе работала вся семья: 5 сыновей и одна дочь, наемных работников принимали только на сезонные работы, на пошив рукавиц и бахил.

Я хорошо знал младшего из сыновей Василия Назарова, Виталия, с которым мы дружили, а одно время вместе учились, пока он не бросил школу. Его больше тянуло не к образованию и знаниям, а к неким коммерческим играм. Очень нравился мне Петр, в 20-е годы он был уже парнем, работал где-то бухгалтером или счетоводом, а кроме того, увлекался художественной самодеятельностью, состоял членом драматического кружка при Народном доме. Высокий, крепко сложенный, сильный молодой человек. Однажды мне довелось играть с ним в спектакле «Красный бесенок» (автора соответствующей тому времени пьески не помню). Я играл главного персонажа «бесенка», а он — богатого распутного «снохача», моего деда, с которым «бесенок», разумеется, постоянно ведет борьбу, вроде Павлика Морозова, но без морозовского предательства.

Ставил спектакль и сам играл в нем бывший актер Нижегородского драматического театра, а в то время — преподаватель литературы и немецкого языка юринской средней школы Михаил Михайлович Лосев. Пьеса шла с неизменным успехом не только на юринской сцене в Портретном зале Шереметевского замка, но и в ближайших деревнях на школьных подмостках.

Петр Васильевич увлекался не только театральной самодеятельностью — не менее того спортом, особенно футболом. В те, 20-е годы юринская футбольная команда была довольно сильной, играла постоянно и успешно. Не могу точно вспомнить, но это произошло, кажется в 1924—1925 годах, в Юрино заехала по пути команда футболистов одного из городов Чехословакии.

Футболистов прельстил старинный замок, поэтому в Юрине и состоялась товарищеская встреча. Чехословатские футболисты играли в черно-белых полосатых футболках, в бутсах европейского класса, наши внешне во многом уступали гостям. Игра состоялась в Большой гати, на лужайке, недалеко от быковских огородов.

Никакого по-настоящему нормального и постоянного стадиона в Юрине тогда не было. В нашей команде играли В. П. Назаров, А. И. Мозолин (отрок), Н.П. Юрин (Жолтиков), тренером и одновременно игроком выступал А. Бессонов — в Юрине он остался после возвращения в Нижний бывшего кадетского корпуса. Руководил некоторое время гимнастическим кружком в Народном доме, а потом перешел на службу в милицию.

Игра с Чехословатской командой привлекла большое количество зрителей и болельщиков, в том числе и быковских. Закончилась она победой юринских футболистов. Пожалуй, именно с этого времени наша футбольная команда заслужила почет и славу одной из лучших команд автономной Марийской области. С ней стали считаться.

* * *

На высоком берегу оврага, там, где в настоящее время стоит бревенчатая изба Гурьяновых (многие годы здесь проживала В. Колесникова — Гусятница) в 20-х годах стояла кожевня Павлины Никифоровны Красильниковой (Гашкиной). Кожевня с давних времен почему-то не работала, кроме ее толчеи, где дробили (толкли) дубильное корье. Толчея с конным ходом служила не только владельцам ее, Красильниковым, она использовалась и соседними кожевниками. Когда работала эта адская машина — она находилась в тесовом пристрое к заводу, от пыли и грохота дробильных пестов, некуда было деться: люди глохли, на голову лошади одевали толстый мешок, чтобы она ничего не видела и не слышала. Рабочий затыкал уши и ноздри ватой или льняным охлопком, его так обволакивала пыль, что он походил на страшного домового. А потом, когда заканчивалась работы, лошадь, если это было в летние месяцы, вели на озеро купать, потому что вся она казалась дикой, тревожно взъерошенной и мохнатой от рыжей корьевой пыли. Зимой же просто обметали метлой, а глаза и уши промывали теплой водой. Работник отправлялся париться в жаркую баню. Такие вредные толчеи в то время были у всех более-менее состоятельных владельцев кожевен.

Бабушка Павлина — так звали ее на нашей улице — волевая, жесткокостистая, высокая старуха, временами добрая, но чаще всего сердитая. Ребятишки боялись ее и не позволяли при ней даже безобидно малых шалостей. Такое поведение ребят ей было явно по душе: иногда она давала ребятишкам по ломтю ржаного хлеба, а к нему — истекающую духмяным янтарем дольку сотового меда, только что выломанную из рамки. У них была небольшая пасека. Были пчельники и у многих других юринцев, даже у земского врача Алексея Николаевича Королева, у юринского энциклопедиста Константина Павловича Тезикова — юринских пчеловодов всех не перечислишь.

На улице знали, что бабушка Павлина исповедовала иную веру, чем в их Суховой родне — какую-то старообрядческую религию. На богомолье она ездила в Казань, еще куда-то, а иногда — в приветлужскую деревню Липовку, это уже совсем близко.

У бабушки Павлины было 6 сыновей и одна дочь Марья, проживавшая в Удельной, куда была выдана замуж. Старший Павел (глухой) жил отдельно, имел двухэтажный дом на Ерзовке, точно такой же, как и у матери, маломощный кожевенный завод. Семья состояла из трех сыновей, дочерей и зятя Николая Опытника — все ее мужики погибли на фронте. Среди них старший, красавец Иван Павлович, высокий, ладный, добрый и почтительный к людям — отец Тамары Ивановны, до недавнего времени бывшей Управительницы юринской конторы Госбанка.

Остальные бабушкины сыновья — здоровые мужики, у некоторых из них были уже свои дети, как у Алексея, Галина Изоркина, сыновья работали в кожевенном производстве у матери (своего дела у них не было), и держала она их довольно строго, не гнушалась иногда в подходящий момент дать тому или другому чаду своему хорошего подзатыльника. Страшно не любила пьяниц ни чужих, ни среди ближайших родственников.

Напротив нашего дома, на самом перекрестке радовала глаз усталого путника лужайка всегда чистая, приветливо ласковая. Зимой мы устраивали здесь карусель: еще с осени заколачивали в землю дубовый кол, вокруг него постепенно намораживали ледяную глыбу, надевали на кол колесо с телеги на деревянном ходу, две жердины, крепко привязанные к колесу, двое салазок. И карусель готова.

Летом же ребячьи игрища бушевали в заброшенной кожевне. А лужайка становилась прибежищем пьяных мужиков, возвратившихся в свои деревни из церкви или базара. Здесь они отдыхали, а некоторые наиболее «уставшие», оставались на ночлег. Бабушка Павлина узнает от ребятишек о таком непорядке на нашей улице и уже тут как тут: подойдет, оглядит со всех сторон сладко и блаженно храпящего бедолагу, нарвет где-нибудь у забора мелколиственной крапивы, жалящей до белых волдырей (удивительно: крапива ее не обжигала), без крика и ругани натолкает она пьяному мужику под рубаху, в штаны и уйдет. Присядет на лавочку двора и наблюдает, жестоко поджав тонкие морщинистые губы. Она никогда не улыбалась, а уж смеяться — и тем более: грешно. Мужик сперва начинает беспокоиться, возиться, бормоча что-то невразумительное, потом примется одурело пьяно орать. Подымется на четвереньки, безумно обозревая вокруг и не соображая еще, что с ним произошло. Некоторых мужиков крапива так обжигала, что они с безумной жестокостью рвали на себе рубахи, штаны и почти голышом бежали, понося площадной руганью проклятый перекресток и всех, кто живет возле него.

В эту крапивную баню чаще всего, как уже сказано, попадали деревенские мужики — юринские пьяницы давно были знакомы с коварными проделками бабы Павлины и обходили лужайку стороной. Крапивная припарка частенько по поводу и без такового доставлялась и нам, особенно, когда старухе удавалось захватить какого-нибудь растяпу в ее необитаемой кожевне.

Девки и парни поздними вечерами обычно парочками сиживали на лавочках, какие были возле каждой избы, они с возмущением рассказывали своим родителям, что старуха постоянно озорничает, чтобы своим озорством помешать их приятно-тихому общению. Впрочем, эти рассказы и даже жалобы не имели последствий, таких неулыбчивых и зловредных шутников, как Павлина Гашкина, в Юрине и в ближайших деревнях было достаточно.

* * *

Многодетные семьи ремесленного села Юрина — явление в те далекие годы обычное. Малых семей почти не было. Моя бабушка Анна Никифоровна, в девичестве Сухова, младшая сестра Павлины Красильниковой, о которой только что было сказано, родила 12 детей! До зрелого возраста дожило только 7 и еще две дочери от первого брака деда Василия Михайловича Кислова. Женат он был три раза, две первые жены умерли при родах. Детская смертность — массовое явление в семьях ремесленников, где дом одновременно является и рабочей мастерской всей семьи. И удивительно — никто из этого не делал трагедии: «Бог дал, и Бог взял» — вот и все оправдание происходящему, и никакой скорби.

И тем не менее, население села росло, как на дрожжах. К началу революции только на двух улицах: на Прогоне и Сборной, о которых я пишу, детско-подростковая колонна составляла по самым грубым подсчетам не менее 100 человек. В наше время на этих улицах едва ли наберется и десяток малышей и подростков.

Необходимо иметь в виду и еще одно серьезное обстоятельство: домашнее воспитание. Малограмотные, а чаще всего совсем неграмотные родители этих мальчишек и девчонок были обременены всякими житейскими заботами — главная о хлебе насущном. В этом случае можно с уверенностью сказать, что воспитателями их была улица. Конечно, и дома чему-то учили: старшие водились с младшими братиками и сестренками, тачали голицы, ухаживали за скотиной, ловили рыбу, собирали грибы и ягоды, в лес они ходили без провожатых. А за промахи в делах, особенно за озорство даже малое и никому не приносившее вреда, строго наказывали, что оставалось в памяти на всю жизнь.

Помню проводы солдат, отправлявшихся на войну летом 1915 года. Среди них был и мой отец, приезжавший на побывку, поэтому мы с матерью, с дядьями и тетками находились на пристани. Солдат было немало, они ждали парохода, некоторые из них отправлялись прямо на фронт уже после госпиталей и кратковременной домашней побывки. Собралась на проводы и большая семья Мельниковых (Поляковых) с Ерзовки — это были родные Любови Васильевны Евдашовой, они провожали ее брата. Погода стояла сухая, жаркая, над водой с криком носились чайки-мартышки, подхватывая с поверхности мелких рыбешек. Двое подростков сыновей Мельникова, скинув штаны и рубашки, попрыгали в воду и заплыли довольно далеко от берега и от пристани. И надо же такому случиться: «снизу» шел на всех парах товарно-пассажирский пароход, который должен был взять этих солдат. Пловцы-мальчишки повернули назад, но сильное течение — Волга тогда была еще Великой Волгой — втянуло их в фарватер на опасную близкое расстояние от парохода. На берегу началась паника, крики о помощи, бестолковая беготня. Капитан парохода, видимо, заметил, что на берегу и на пристани творится что-то неладное и немного сбавил ходовую скорость колесника. Один из мальчиков выбившись из сил, и страшно испугавшийся парохода, начал захлебываться: он то появлялся над поверхностью, то снова скрывался под водой. Кто-то из взрослых в чем был, в том и ринулся с борта пристани в воду: с большим усилием ему удалось схватить за волосы тонущего, второй еще кой-как плыл к берегу, где уже стоял страшно взволнованный, побагровевший отец. Пловцов наконец выловили из воды, отец, ни говоря ни слова, схватил того, который едва не попал под колеса парохода, нашлепал его, сгреб второго за мокрые волосы и тоже наподдавал как следует. Мальчишки даже не рвались, чтобы убежать от порки и не плакали. А пароход уже торопил пассажиров, подавая отвальные гудки. Отец погрозил сыновьям узловато мощным кулаком и что-то крикнув, побежал на пристань, чтобы не отстать от своей команды. Что и говорить: попрощался отец с сыновьями. Не знаю, вернулся ли он живым после войны. И мальчишек этих я больше не встречал. Мать только сказала мне, когда пароход отвалил от пристани: «Вот видишь, как плохо бывает, когда не слушаются родителей. Ты еще мал, но не забывай такого...» А ведь я хорошо уже знал, что среди моих дружков не было ни дураков, ни калек, ни дебилов, как теперь называют всяких недоумков, да и запойных пьяниц на все село было не больше десятка. Честная любовь к ремеслу, к делу — это главное, что составляло их жизнь. А что касалось отшлепать сына, либо непослушную дочь — греха в том никто не видел.

* * *

В 1922 году на пасхальной неделе, когда с утра и до вечера церковные колокола игриво серебряным перезвоном услаждали юринских обывателей, мы с двоюродным братом Алексеем отправились в Отарное болото за березовыми удилищами. Долго искали подходящие по нашему разумению лесники, и попались они нам только в конце болота, у «Самсоновой мельницы». Остановились, чтобы получше присмотреться и вдруг с кочки, обросшей мелким кустарником, с тревожным криком выскочила дикая утка. Мы подбежали к кустарнику и увидели в прошлогодней пожелтевшей траве на сухой кочке гнездо, а в нем до десятка утиных яиц. Конечно, утиные гнезда и даже выводки пушистых утят нам и раньше доводилось находить, но никогда и мысли не было, чтобы разорить гнездо или отнять у матери ее выводок. А тут... будто бес попутал. Не споря друг с другом, мы решили воспользоваться находкой: взять эти яйца, принести домой и подложить под курицу-клохтушку, чтобы она высидела утят, а из них, когда подрастут, получить хорошую подсадную крякву, с какими каждую весну охотились юринские ружейники. Впрочем, какая конечная цель этой варварской затеи, мы и сами не могли бы ответить более вразумительно хотя бы потому, что мы еще не были охотниками и не имели ружей.

Уложив в фуражку яйца, забыв про удилища, мы, окрыленные безумной идеей, помчались домой. Утка, прямо-таки с истерически тревожным криком, охрипшим от горя, чуть не над нашими головами летела почти до самого дома. Мы рассказали родителям и, не мешкая принялись искать курицу-клохтушку. Обежали все соседние подворья — клохтушки ни у кого не было, курицы пока только откладывали яйца и, кажется, ни одна из них, как по тайному птичьему сговору не собиралась клохтать.

Наши отцы с молчаливой озабоченностью следили за бестолковой суетой своих чад. Начинало смеркаться, умолкли церковные колокола, притихли улицы, а курицы-наседки увы... И тогда мой отец, сердито нахмурив брови, сказал:

— Ну вот что, охотники сопливые, сейчас же, пока не стряслось большой беды, бегите туда, где вы разорили гнездо и украли у беззащитной птицы ее кладку. Положите яички на место, и сделайте все как было.

— Но ведь уже смеркается, а туда далеко, может, еще найдем клушку, — сказал Алексей.

— Ничего, наперед умнее будете.

— От людей стыдно, от Бога еще стыднее — в такой Великий праздник, — вмешался дядя Федор. Вручил нам холстовую сумку с какой-то мягкой подстилкой внутри. Это, чтобы не раздавить. В школе, чай, учат вас, оболтусов, что можно, а чего нельзя. Или до вас не доходит?..

На место к «Самсоновой мельнице» мы прибежали, когда уже солнце опустилось глубоко в лесные заросли, а на безгранично аспидном небосводе появился золотистый серпик молодого месяца. Гнездо в кустах мы нашли без труда, нам показалось, что оно все еще хранило слабое тепло, но утки в нем не было. Крупные пестрые яички, словно осыпанные веснушками, мы осторожно сложили в гнездо и молча покинули кочку, торчащую среди болотистых зарослей, думая и осуждая себя и свой поступок.

Рано утром на следующий день, не уговариваясь и не советуясь с родителями, мы опять побежали к Старому болоту, осторожно, как воришки, пробрались к гнезду — ни яиц, ни утки там не было. Алексей, передохнув, заметил: «Лиса, поди, сожрала кладку вместе с уткой...»

Но я так не думал: если бы съела лиса или другой хищный зверь, на кочке остались бы какие-то следы разорения: яичная скорлупа, например, перо да гнездо было бы все истерзано. Нет, Олька, утка-мать нашла другое место, во рту перетаскала туда всю кладку и устроила новое гнездо. Согласен? Интересную книжку я недавно прочитал: «Сетон-Томпсона», не оторвешься...

Алексей не возражал. Домой мы возвращались с тонкими уловистыми удилищами и в радостном настроении: проступок, необдуманно совершенный нами, остался позади и более уже не преследовал нас. Хотя мы не могли утверждать, что все кончилось, именно так, как предполагали мы, благополучно. Однако этот случай научил нас не вмешиваться так грубо и безответственно в тайную жизнь природы, данную, может, самим Богом, как утверждают родители.

* * *

Пожалуй, не только я, но и все мои дружки, не смогли бы точно ответить, отчего безграмотные деревенские, особенно быковские мужики, куда бы и по каким важным делам они не направлялись, проходя мимо безалаберно шумной ребячьей ватаги, почему-то молча кланялись и почтительно приподнимали над головами старомодные картузы. Что это, крестьянское воспитание? Может быть...

Наши родители не превращали свои слова в красивые, сладко звучащие лозунги, они своим житейским опытом, а то и жизнью предков своих терпеливо, а когда-то и жестоко влияли на безумие своих потомков. Однако свободы и даже вольности нам хватало более чем достаточно: не было постоянных опекунов, нянек, которые болезненно бы суетились и вздрагивали на каждый произвольный чих. Уже на Пасхе, когда в понизях лежал еще снег, мы выбирали солнечные полянки и босиком играли в бабки (в козны); когда отступала полая вода, целыми днями, мокрые по шею бродили в грязных баклушах, вылавливая заблудившуюся рыбешку. До глубокой осени, чуть не до заморозков бегали босиком и ноги не зябли; за лето на них побывало десятки больших и малых заноз, болячек и рубцов, а подошвы уже не ощущали ни тепла, ни холода: кожа на них становилась воловьей. И когда ватага подростков захватывала необитаемую кожевню, сердитая баба Павлина Гашкина неожиданно отступала — крапивы, с которой она не расставалась, уже никто не боялся, кроме пьяных деревенских мужиков. Их-то она все-таки отучила устраивать «пикники-отдыхи» на шелковисто веселой лужайке.

А ежели кто-то из мальчишек являлся домой со слезами и с расквашенным сопливым носом, ему была еще приготовлена родительская добавка: «Не можешь, силенки не хватает — в драку не ввязывайся и кляузничать не привыкай, не то будешь сидеть дома и тачать голицы...»

Большинство современных детей не вступало голой ногой на землю, не ощущало ее благотворного тепла и ласки, им постоянно уже по привычке или к случаю дают в уши родители, бабушки и тетки: «нельзя земля студеная, простудишься, захвораешь, ножку поранишь и умрешь... И понесут тебя на кладбище в сосновом гробике».

Способствует ли такое воспитание формированию здорового поколения? Не жалко труса, не «маменького сынка», а человека полного здоровья, а когда надо и мужества? Подумайте, не отсюда ли произрастает никогда ранее неведомая в русской армии «дедовщина»? Я прослужил в вооруженных силах 27 лет, не знал и не слышал такого. «Дедовщина». Откуда, в какие исторические времена появилось это почти не объяснимое жаргонное словечко в нашей армии? Где искать его корни?...

Сейчас, пожалуй, можно уже более-менее ответить на этот вопрос.

В начале 30-х годов, на XVI партийной конференции, было сказано, что в нашей армии служит 800—850 тысяч физически крепких, морально проверенных, преданных делу молодых людей. В пограничные войска ОГПУ, где довелось мне служить, не призывали судимых, отбывших наказание в местах заключения. И не только самого призывника, но и его родителей и близких. Почти такая же проверка проводилась и в Красной армии.

В наше время призывают без разбора: тюремно-лагерные привычки, хулиганский «гулаговский» жаргон — все это беспрепятственно поступает не только в молодежное общество, на эстрадные подмостки, но и в солдатское братство, в вооруженные силы, а если учесть при этом, что чуть не половина призывников, 18-летних парней, прошли «школу» лагерей и колоний, близкое общение с преступным миром. Ответ напрашивается уже сам собою...

Дети, конечно же, болеют и даже умирают, но не оттого, что ребенок ступил босой ногой на землю, откуда черпает силы все живое — тут надо искать иные причины. Но эта область уже врачебная и я, по вполне понятным причинам не стану, да и не имею права, в нее вмешиваться.

* * *

Есть желание объяснить поелику возможно происхождение юринских прозвищ (в предыдущих главах попавшие прозвища я заключил в скобки).

В различных справочниках происхождение их объясняется так: «Название, данное человеку по какой-нибудь характерной его черте свойству».

В Юрине уличные прозвища встречаются так часто, что далеко не все можно объяснить какой-то «характерной чертой». Например, найти нужного человека в Юрине, пожалуй, легче всего именно по его уличному прозвищу, нежели по родовой фамилии. Многие жители села, особенно те из них, деды и прадеды которых были переселены сюда Шереметевым еще в ту далекую пору, чтобы не перепутать и не потерять в дороге переселенца, ему давали прозвище. Вот они: Косой, Рыжий, Рябой и т. д. Они соответствуют объяснению справочников, а дальше все пошло уже по инерции.

Прозвища, а в ряде случаев и не по одному имели, например, все Красильниковы, Зотины, Тезиковы, Капустины, Суховы и др.

Но вот Токшинские... Прямо-таки какое-то дворянско-княжеское прозвище. На самом же деле принадлежало оно никаким ни дворянам и князьям, а владельцам кожевни средней руки Овсянниковым, красно-коричневый двухэтажный особняк их до сих пор сохранился на Каравашках (ул. Урицкого). А «дворянское» прозвание было «пожаловано» их деду Николаю Васильевичу Овсянникову, который закупал сырье для своего производства где-то на никому неизвестной станции Токшин, туда же поставлял готовые изделия: голицы, бахилы, и прочее. У него была большая семья: 4 сына и 3 дочери...

По схожему сценарию появились в Юрине заводовладельцы Емангашские (Красильниковы) — большая семья. Их дома и сейчас еще целы: здание бывшего Поссовета, районо. Дом бывшего райисполкома: два года тому назад оно сгорело, до сих пор, кажется, не установлены причины пожара и не завершена реставрация особняка.

У хозяев, а после революции у кооперации, на первом этаже этого добротного двухэтажного дома находился самый крупный в Юрине бакалейный магазин, а наверху аптека.

«Емангашскими» эти Красильниковы стали потому, что их торгово-закупочные операции шли за Волгой, через Емангаши и другие марийские села. Однако свой «бизнес» там, за Волгой делали не только богатые кожевники. Ближе к осени, уже после сенокоса, туда устремлялись бедные безработные мужики вставлять «ладонь». Голицы за год изнашивались, новые купить мог не каждый. И вот мужики отправлялись туда, чтобы «вставлять ладони» на месяц, а то и более, пока хватало работы. У голицы раньше всего изнашивалась ладонь.

В Юрине, особенно из тех исконных жителей, найти человека по родительской фамилии среди юринцев не числилось. А вот Лабазного знали все. Личность любопытная во всех случаях. Он торговал мукой, его лабазы стояли на земельном участке, где и до сих пор находится почта-дом, занимаемый ею — его собственностью. Это был очень богатый и добрый человек: давал в долг хлеб и часто забывал кому он одолжает. Страдал слабостью к «зеленому змию» и часто все свое богатство спускал на нет. А когда кончался загул, обувался в лапти, в рваное холстовое одеяние, надевал на плечо котомку и отправлялся в деревни собирать долги. Мужики верили ему, и он снова, как птица Феникс возрождался из пепла и обретал не только былое богатство, но и добрую славу.

Немало встречается в Юрине и таких уличных прозвищ, какие не связаны ни с хозяйственной, ни с иной общественно-полезной деятельностью. Красильников Алексей Александрович — Чебурда. (В предыдущих главах попавшие прозвища я заключил в скобки). Так что же обозначает это слово, откуда оно пришло? Из Юрина редко кто-то уезжал, кроме как на военную службу да в тюрьму. А женщины — они от рождения и до кончины оставались в родном селе. Может, из Африки или из Персии пришло это прозвище?..

Оказывается, все не так. Молодой Алексей Красильников только что вернулся с действительной военной службы, кто-то из родственников или друзей полюбопытствовал: чем же они там занимались на военной службе, если настоящей войны еще не было?

— Чем занимались? — переспросил Алексей. — А ни-чем: прыгали, скакали, играли по всякому. Начальники наши придумали какую-то чебурду, черт их подери. Вот так и шло дело. Прозвище это на всю жизнь пристало к нему, видимо оттого, что он был слишком тяжел и высок ростом, громогласно басовитым. А когда шел по тесным юринским тротуарам, доска со скрежетом прогибалась под его богатырскими сапогами. А произошло это слово от широко известной русской игры в Чехарду.

Русский мужик любит праздники-беззаботники, а пуще того — вволю покуражиться и посудачить. Бывало, соберутся наши мужики у кого-нибудь на завалинке, а еще милее на бревнах, приготовленных к делу.

И пойдет-пойдет мужицкая философия — удержу нет...

— Селу нашему ни суда, ни власти не требуется, — начнет кто-нибудь из закоперщиков. На кой черт власти? Народ и без них знает свое дело. Он все умеет: не только голицы тачать, шкуры опойка да барана выделывать. Потребуется, у него и деньги свои появятся, юринские. Скучно станет, али на душе муторно—и царь свой найдется, с короной и со всеми иными причиндалами. Такой уж дотошливый до дела мужик юринский. Шереметев не зря заметил в нем такую смекалку. Вот так, мужики... Юрино, брат, это не село, а целое государство...

Юринским старожилам, пожалуй, и до сей поры не забыть старенького согбенного жизнью седобородого очкарика, которого можно было видеть всякий базарный день с незатейливой и не слишком ходовой торговлей: старенькая рогожка, постеленная прямо на землю, а зимой — на снег. На рогожке ржавые амбарные замки, дверные скобы, железки всякого назначения, много раз чиненные примусы и керосинки.

И звали этого торговца — тихого, малоразговорчивого старообрядца, — царёк, хотя где-то в тяжеленных томах церковных записей, а быть может, в делах следственных значился он как Зарубин Петр Иванович. Но так было в книгах: Зарубиным, а тем более Петром Ивановичем его никто не называл. В Юрине и по всей ближайшей округе его называли Царьком.

Еще в 70-х годах XIX столетия известный русский писатель и государственный чиновник по религиозному расколу Павел Иванович Мельников (Андрей Печерский) в своих книгах, особенно в «Лесах», рассказал, что в Приветлужских селениях, укрытых в лесной глуши (в том числе и в селениях юринской поймы, частенько баловались фальшивой денежкой).

Грешили этим пороком и юринские «умельцы». В 20-х годах уже нашего столетия в селе Юрино была обезврежена большая, технически оснащенная группа фальшивомонетчиков, которую возглавляли Дементьев (быковский) торговец Локтев, в его доме находится аптека, заводовладелец Страхов, часовых дел мастер Разгулин.

Вот и наш юринский умелец оказался мастером на все руки: кроме дверных замков умудрялся делать вещи более ценные и всегда нужные, за это, свое умельство, он и попал на далекий каторжный остров Сахалин. Там, видимо, он и обрел титул Царька.

Его супруга, Аграфена Федоровна доводилась нашей матери Павлине Ивановне Кисловой (в девичестве Тезиковой) родной теткой и крестной матерью. А наш юринский живописец Алексей Петрович Зарубин приходится внучатым племянником Петру Ивановичу Зарубину, сиречь Царьку.

Аграфена Федоровна часто заходила к своей крестнице. Много рассказывала интересного и даже фантастического. Вся семья Зарубина П. И. вплоть до окончания русско-японской войны находилась с ним в ссылке на острове Сахалине. Бабушка Аграфена умела рассказывать: «Почитай, целых два месяца плыли на пароходах вместе с каторжниками, ворами и убивцами. Сколько морей и страшных океанов одолели — сказать, не скажешь. Киты агромадные, полени, фараоны, русалки — все и до сих пор перед глазами стоит. То жара нестерпимая, то стужа, голодали, многие не выдерживали — умирали. Что из этого? Обернут его сердешнего в мешковину и — за борт, акулам на съедение: они большой стаей, проклятые, так и плывут за кораблем. Петр Иванович-то там — и день и ночь молился, а теперича здесь — покуда молится две-три рубахи сменит. Вот оно как бывает...

А Сахалин, боже мой, пресвятая Богородица, страсть-то какая; все жители каторжники и арестанты, и убежать не убежишь: кругом злое и серое море. Остров...

Однако и среди арестантов находились люди порядочные и честные: помогали друг дружке чем могли...»

Царек, как ни трудно и там развернул какое-то дело: фотографией занялся, мелкой торговлей. И жилось им там, кажется, не так уж плохо. И даже тогда, когда остров захватили японцы. Бабушка Аграфена рассказывала, что японцы на лицо далеко не похожи на русских и даже совсем неприятные, но не обижали их. Правда солдатня — это другое дело, надоедали шибко: то ему дай, другое ему надо. Жили-то они в ту пору не шибко богато: жрали мышей, лягушек, змей ядовитых. Наловят в болоте лягушек и требуют, чтобы их им зажарили: рыба ква, вот же бесстыжие. После такой жарки сковородку приходилось выбрасывать.

Царек в Юрине жил в двухэтажном домом на бывшей почтовой улице, его половина — она сохранилась и до наших дней, примыкает к подворью, где стоит каменный особняк Потребсоюза.

Детей у них было мало: две дочери, старшая была замужем за Константином Павловичем Тезиковым, младшая — старая дева, жила с родителями...

Юрино — неисчерпаемый кладезь больших и малых человеческих судеб, но все это вряд ли когда-нибудь заинтересует Йошкар-Олинские верховные ведомства. К этому русскому селу у них нет родовой привязанности.

Конечно, очень жаль, что и местная молодежь и даже учителя все еще стоят в стороне от проблем истории древнего и бывшего крепостного нижегородского села. А пора бы уже освоить эту строптивую и вместе с тем интересующую проблему: сказать о Юрине и юринцах все, что лежит пока еще под замками. Польза от этого будет великая.

* * *

На старых географических картах не всегда можно увидеть малый кружочек, микроскопическую точку, под которой значится слово: Юрино. Редким исключением могут быть, пожалуй, карты, дополняющие карты Волжского бассейна, поскольку здесь в былые годы стояли пристани и грузовые причалы речных судов. И тем не менее село Юрино, отторгнутое от берега Волги на полторы-две версты необозримо широкой поймой, островками дикого кустарника и кростала, травными озерами (старицами) жило, надежно и крепко вцепившись в островную землю. И почему-то всегда приманивало к себе художников, деятелей культуры, любителей увлекательных странствий, историков и особенно артистов.

Не раз упоминалось уже об активной и разносторонней самодеятельности юринской интеллигенции, возглавляемой учителями, а когда и профессиональными артистами, приезжавшими на летние отпуска такими, как и Н. И. Успенский и М. М. Лосев. В Народном доме (торговое помещение, арендованное Волостным правлением у одного из юринских купцов), во всех школах, не только в Юрине, но и в деревнях, достаточно плодотворно работали драматические кружки. Даже в начальной школе (в доме бывшего заводовладельца Николая Королева) где всего-то было два-три учителя, один из них Никитин В. Н. разыгрывал с детьми (конечно, не в ущерб учебной программы) такие пьесы, как «Недоросль» Фонвизина, «Очерки Бурсы» Помяловского и выходил с этими спектаклями, где все роли исполняли ученики 4-го класса, на большую, теперь уже клубную сцену (в Шереметевский замок) при непременном аншлаге.

Искусство лицедействий взрослых или детей — в одинаковой степени и всегда было любо жителям ремесленного села. И как не изнурительно тяжел был их труд и деность жизни, тяга к культуре, к познанию мира, к искусству была сильнее житейских забот. Здесь они отдыхали, ощущали себя столь же счастливыми, что забывали всю суетность невзгод.

В 1927 году в Юрино «зазимовала» украинская группа имени Марко Кропивницкого (видимо, «бродячая»). Главный режиссер и он же директор-распорядитель группы с женой актрисой проживали в доме А. В. Зотина (дом напротив «Северных ворот» усадьбы). Спектакли их шли не только на русском, но и на украинском языке, какого юринцы, конечно же, не знали, а многие, вероятно, и впервые услышали обворожительную мягкую и певучую украинскую мову.

В Большом замковом зале (бывшая картинная галерея), с его тесовыми, наскоро сколоченными, густо скрипящими ярусами, с галереей зрителям не хватало места, многие сидели прямо на полу в проходах.

Для массовых сцен украинские артисты привлекали молодежь из местных самодеятельных коллективов, обрядив ее соответственно в украинскую «одягу». Здесь, на столь несовершенной, самодеятельной сцене бывшего помещичьего дворца происходило не только историческое и вполне естественное слияние языков и культур — неразделимое братство двух славянских народов. Кое-кто из юринцев, после таких спектаклей, после искристо веселых, а временами и просто озороватых песенок уже начинали «балакать» по-хохлацки.

И до сих пор мне вспоминается молодой, звонкоголосый красавец артист труппы Андрей Кикоть. Он был комсомольцем и не раз присутствовал и даже выступал умно и заинтересованно на наших общепоселковых комсомольских собраниях в «Дубовой комнате». Хорошо запомнил его в роли Орлика в музыкальной драме «Мазепа». Быть может, это он, Андрей Кикоть, много позже завораживал слушателей своим голосом в звании Народного артиста Украины?

Юринцы долго вспоминали братьев-украинцев. А в репертуарах самодеятельных коллективов, после отъезда из Юрина труппы, почему-то появились такие пьесы, как «Атаман Коршун», «Приговор» и др., переведенные с украинского на русский язык и тоже самодеятельными переводчиками.

К сожалению, юринцы не могут похвалиться певучестью родной речи, но по-настоящему добротные и сильные голоса встречались и у жителей Юрина. Таким голосом в первую голову обладал простой рабочий, раскройщик рукавиц Сухов Николай Иванович. Это был высокий, крепкий в кости человек, по-мужицки красивый, с густой курчавой бородой, с гривой бурых волос, спадавших до плеч, видимо, это и дало ему прозвище «Бурешка», а может быть, все тот же мощный, мягко раскатистый бас, клокотавший в груди его. В чьей-нибудь «буржуйской» полуподвальной раскроечной, пропахшей дубителями, кончив день и выстругав липовые кроильные доски, «закройщики» садились покурить, обдумать предстоящую работу на завтра, а Николай запевал свою любимую «Вдоль по питерской...» Мужики как бы замирали, перестав курить злым самосадом, забыв и думы свои.

Глубокий и чистый голос — именно он на многие годы, если не на всю жизнь определил судьбу Николая: в начале империалистической войны его зачислили на курсы полковых дьяконов в город Казань. После курсов — на фронт. На курсах Николай Сухов учился вместе с Максимом Дормедонтовичем Михайловым, будущим Народным артистом СССР, солистом Большого театра. После войны Николай служил дьяконом в юринской церкви. Иногда, особенно после стаканчика отнюдь не церковного пойла, в доверительном окружении Николай говорил: «Эх, Максим, Максимушка, далеко шагнул, а, чай, не забыл того, как мы с тобой не только ведь славно пели, но и пивали в свое удовольствие. А ты, Максимушка, еще не дотягивал своим голосом до Миколая Сухова. Помнишь поди, али забыл?..»

И действительно, у Сухова был настоящий мощный бас, когда он запевал, гасли свечи в подсвечниках, стоявших вблизи, и в руках у богомольцев...

После закрытия церкви, пел редко и только в «особых» случаях. Опять пошел кроить голицы, а потом долго работал сторожем. Похоронили не признанного юринского «Шаляпина» не по церковному чину и не у стены храма, а на сельском погосте.

Из числа юринских церковных хористов вышел Кочетов Евгений Иванович, вознагражденный природой вполне театральным тенором. Некоторое время он прослужил в хоровом коллективе оперного театра в Нижнем Новгороде. Но город есть город. Евгений Иванович заскучал по родному спокойно-тихому Юрину, вернулся домой и пел уже не в театре, а в местной самодеятельности, облагораживая ее своим благозвучным драматическим голосом.

Трудно представить, но именно здесь, все на тех же примитивных подмостках с изношенными декорациями жители Юрина впервые слушали оперу Даргомыжского «Русалка», смотрели оперетту композитора Целлера «Продавец птиц» и другие музыкальные спектакли с которыми нередко приезжали в Юрино артисты Нижегородских театров. Однако выступали здесь не только артисты-профессионалы. В 1923 году учителя юринских школ провели серию литературно-просветительных чтений. Особенно запомнилось выступление выпускника Вышеначального училища, преподавателя математики, коренного юринца Василия Михайловича Токарева. Он великолепно, с какой-то, пожалуй, артистической выразительностью в голосе прочел за два вечера «Старосветских помещиков» Н. В. Гоголя, сопровождая чтение демонстрацией «видовых картин».

Позже В. М. Токарев — человек неординарных способностей, закончив Казанский университет, стал профессором одного из ВУЗов города Казани.

Читались, конечно, и другие классические произведения отечественной и зарубежной прозы и поэзии, но уже другими преподавателями. Слушателей всегда было более чем достаточно. Главное, люди понимали полезность и необходимость таких просветительных чтений. И все-таки надо иметь в виду, что в Юрине никогда не было специального, типового что ли, Дома культуры, не было и простейшего помещения для кинозала. Марийское руководство много лет обещало Юрину и его жителям построить и Дом культуры, и кинотеатр, и даже спортивный комплекс. Были многочисленные решения, планы, сметы, определялись площади, где должны быть поставлены эти Дворцы культуры, но увы... Денег истрачено много, немало вложено еще и труда специалистов, а кончилось все бестолковой суетой. Да и сейчас вся юринская культура ютится там, где ей как бедной попрошайке найдется укромный уголок.

После прекращения церковной службы, именно бывшая церковь стала по самоволию властей Юринским Домом культуры. Парадоксально, но это так!

Сначала робко, затем более уверенно и смело культурно-просветительная работа, наподобие «Синей блузы» проводилась и здесь. В какое-то время и сюда стали навещать артисты не только из ближайших городов, появлялись и столичные «звезды».

В 1987 году в Юрине выступал цыганский ансамбль «Ромэн» под руководством Жемчужного.

Побывал с концертными программами Народный артист Владимир Трошин, неоднократно вызывавшийся на «бис», популярный комедийный артист Евгений Моргунов, певец Сергей Мартынов, Елена Камбурова, рок-певца и, кажется, юринская землячка Ольга Кормухина и многие другие. Однако... Вскоре после войны, юринские власти решили пригласить композитора, заслуженного деятеля искусств Н. В. Макарову дать концерт для своих земляков. Макарова охотно согласилась, но спросила: где она должна будет выступать? И когда ей ответили, что в Юрине есть Дом культуры — это бывшая церковь, Макарова, волнуясь, сказала: «Извините, Бога ради, но мне такое не подходит, я просто не смогу. Извините...»

Что же, церковь, есть церковь, и то что ответила Макарова — это не беспринципное честолюбие, а голос совести верующего человека, ее моральное право, не подлежащее осуждению.

И что там ни было, юринскими островами интересовались не только артисты театров и эстрадные певцы. Полюбилось Юрино и прекрасный ландшафт его, и столичным киностудиям. Еще в начале 20-х годов, в эпоху «великого немого» здесь велись натурные съемки кинокартины «Медвежья свадьба». Подробно рассказывал об этом профессор Горьковского (Нижегородского) университета Серафим Андреевич Орлов, присутствовавший на съемках. А в 1922 году воспитанники Школы-коммуны (бывш. Нижегородского кадетского корпуса) впервые увидели настоящее кино — короткие фрагменты из документальных и художественных картин, прошедший на столичных экранах, и в ряде крупных городов страны. Впрочем, тогда это называлось несколько иначе — «Синемо».

В 1983 году в Юрине, вернее, на фоне усадебного ансамбля снимался кинофильм: «Кто сильнее его?» Это был, кажется, марийский сюжет. Фильм должно быть не вышел в число удачных и лучших: даже среди юринских кинолюбителей его увидели единицы. Но играли в нем популярные советские артисты Александр Парра, Ариадна Шенгелая, Александр Лазарев, Владимир Ивашов и другие. Жили артисты в Юрине почти весь период съемок.

Но вот случилось совершенно непредвиденное: кому-то из руководителей фильма приглянулось не только старинное село Юрино, но еще и Шереметевская люстра венецианского стекла и ее… умыкнули, но довезти успели только до Козьмодемьянска — хватилась пропажи юринская общественность, обратилась в прокуратуру. Началась тяжба. Люстру все-таки удалось вернуть, но как и в каком состоянии: похитители принесли в мешке груду разбитых на куски деталей прекрасной старинной люстры, некогда украшавшей один из замковых залов. Так отреагировали на свой позор высокие гости «Мосфильма».

Юринцы всегда рады добрым и честным гостям, готовы протянуть им руку бескорыстной дружбы, но они не уважают тех, кто приезжает сюда с черной завистью и с тяжбой в помыслах. И в этом случае кто-то не сдержался и сказал: «Нет, такие «кинщики» Юрину приносят только поругание, а радость — где там! Пусть уж поищут себе другое место...»

Когда люди теряют в гостях приличие и совесть, их вежливо выпроваживают за дверь.

Конечно, это не касается любимых в народе артистов, они ничего такого и знать не знали.