Константин Кислов - Очерки Юринской жизни.fb2

УСАДЕБНО-ПАРКОВЫЙ КОМПЛЕКС

ПОМЕЩИКОВ ШЕРЕМЕТЕВЫХ

В ПОСЕЛКЕ ЮРИНО

РЕСПУБЛИКИ МАРИЙ ЭЛ

Земли, леса, обширные пойменные луга Юринской волости бывшего Васильсурского уезда Нижегородской губернии, расположенные по правобережью Ветлуги и левобережью Волги, с 1 января 1812 года принадлежали помещикам Шереметевым. Купил их у вдовы действительного камергера двора Его Величества А. А. Жеребцова внучатый племянник, сподвижника Петра Великого и первого на Руси графа Б. П. Шереметева отставной генерал-майор Василий Сергеевич Шереметев. И с той поры до революции 1917 года этими приволжско-ветлужскими землями владели четыре поколения Шереметевых, сменяя друг друга.

Выбор В. С. Шереметева, надо полагать, был хорошо обдуман и взвешен, прежде чем уплатить вдове камергера 350000 рублей ассигнациями. Этот озерно-лесной край был к тому времени уже достаточно освоен многими именитыми предшественниками Шереметевых. От села Юрина до левого берега Волги не более двух верст, шесть верст — до правого берега Ветлуги. Здесь много рыбных озер и стариц, в лесах — непуганые звери и птицы. В дополнение этому всегодичное бездорожье, а это значит, что побеги крепостных крестьян не будут столь частыми. Важно и то, что село Юрино находится не так уж далеко от его главной вотчины — нижегородского села Богородска.

Много позже честь строителя юринской усадьбы В. П. Шереметева генерал Д. И. Скобелев сообщит своей родственнице: «От Ольги (жена Д. И.) получил письмо от 30 июля 1878 года. Она у Шереметевых на Волге. Восхищается природою, парками и неоконченными дворцами, рыбами и цветами. В самом деле там должно быть хорошо...»

Лучше, пожалуй, не скажешь!

Сейчас мы находимся на Красной площади. Спокойно, это не Москва. Раньше она называлась «Базарная площадь». Мы стоим перед Главными воротами, ведущими на территорию усадьбы — перед «Столбами».

«Столбы» — это парадный подъезд, центральная и главная часть анфилады строений, соединенных между собою сквозными проходами и образовавших западную сторону крепостной стены. Начиналась стена от юго-западной смотровой башни (она не сохранилась), из нее был выход в двухэтажное здание бани и прачечной. Отсюда крепостная стена, с встроенными в нее небольшими помещениями, идет до «Столбов», а далее начинаются служебные и хозяйственные помещения, соединенные переходами. Нижние этажи крепостной стены — торговые лавки различных арендаторов. В северном направлении, напротив церкви Михаила-Архангела еще одни ворота «Евстафьевы». Здесь стоял небольшой одноэтажный, белокаменный, напоминавший сказочный теремок, домик, в котором многие годы жил охранник, отставной гвардейский солдат по имени Евстафий. Здешние ворота имели чисто хозяйственное значение: торная тележная дорога шла внутрь усадьбы от этих ворот к мастерским, к складам различного назначения, к садово-огородному комплексу. Отсюда крепостная стена шла параллельно Попову проулку до Новой линии (сейчас это — ул. К. Маркса), здесь она разворачивалась под прямым углом и уходила к «Северным воротам». Это была уже не в прямом смысле стена — ее составляли, плотно прижавшись друг к другу, такие же белокаменные конюшни, каретная, псарня, птичник и другие усадебные помещения.

«Северные ворота» (сохранились до наших дней, правда, в довольно жалком, полуразрушенном состоянии), они представляют собою два прямоугольных двухэтажных строения, соединенных аркой, выполненных в стиле русской архитектуры. От Северного подъезда замка к этим воротам шла пятиполосная осевая аллея, имевшая центральное значение в строении парка. Через «Северные ворота» выходила прямая дорога к скотному двору, к свинарнику, к сыроварням, находившимся уже за пределами крепостной стены. На восток от «Северных ворота» по точной геометрической линии высилась зубчатая (в русском стиле) стена без каких-либо пристроек — с внутренней стороны к ней подступала березовая роща. Кирпичная стена кончалась возле «Ивличевых ворот» и на юг, через лесной массив к Юринскому озеру, к дубраве был поставлен высокий тесовый забор, с натянутой по верху колючей проволокой.

Итак, чтобы пройти в усадьбу с «Красной площади», поначалу надо внимательно приглядеться к «Столбам» — это не ординарная «штучка» строителей, а целостный архитектурный замысел, позволявший создать единую стилевую композицию крепостной стены. Перед нами два полусферных трехэтажных здания, соединенных однопролетной аркадой. Здесь — две противоположных двери ведут в анфиладу белых зданий.

«Столбы», запиравшиеся глухими дубовыми воротами, мощной скульптурной фигурой несколько отделились от самой стены и выступили на площадь, как бы приглашая гостей.

Но вот мы уже прошли через главные усадебные ворота и теперь обозреваем внутреннюю стену белой анфилады. Но здесь она не белая — от «столбов» до пристроя пожарной охраны, высоко встала совершенно вертикальная стена без каких-либо обременяющих пристроек в виде террас и веранд. Стена декорирована лепнина из серого ноздреватого, как застывшая вулканическая лава, песчаника. Летом ее всю оплетает ярко-зеленый плющ и тогда она выглядит как мягкий пушистый ковер. От бордюра дорожки, идущей от «Столбов» на север и почти до первой боковой аллеи (это уже к востоку), разрастался и благоухал в радужном многоцветии великолепный розарий, особая любовь всех Шереметевых. По правую сторону, что приходит на западную сторону торцовой части замка — картины кустарников: сирень различных видов, желтая акация, жасмин и проч. А далее, к южной, к тому времени все еще недостроенной стене, почти вплотную подступала целая плантация многокрасочных пышных цветов.

Замок — вот он уже предстал нашему взору, — не слишком старое строение, ему чуть больше 100 лет! Он совершенно не похож на феодальные рыцарские замки западной Европы, хотя бы уже потому, что строился после отмены крепостного права в России. Однако первые прикидки архитектурных гипотез и вариантов «Главного дома» датируются еще 1835 годом. А это было уже время Сергея Шереметева, старшего сына В. С. Шереметева, наиболее властолюбивого и реакционного из всей этой семьи.

Наиболее активно строительство «Главного дома» велось во второй половине XIX столетия, поэтому замок, да и в целом усадьба, несут в себе черты эклектики, характерные для зодчества того времени. И эклектики не чисто русского происхождения — западного авангардизма, что выразилось во многостилевом украшении и фрагментаризме замкового ансамбля. Эклектика в те годы становится интернациональным явлением.

Влияние романской, готической, восточной и древнерусской архитектуры, пожалуй, в большей мере, чем где-либо, отразилось на формах и декоративном решении юринского усадебно-паркового комплекса. Главную роль играла здесь школа западной архитектуры.

Просматривая архивные материалы, можно с уверенностью сказать, что почти все архитекторы юринской усадьбы были иностранцы: Р. К. Мюллер, Штерн, А. А. Парланд, А. В. Корш. Конечно, это были мастера высокого класса, но не схожие по вкусам, по традициям и образовательному уровню школ. И только на завершающем этапе строительства (1905—1914 гг.) работы велись нашим соотечественником, известным зодчим П. П. Малиновским, который построил в свое время «Храм-на-крови» в Петербурге, и многие здания в Нижнем Новгороде.

«Главный дом» представляет собою разномасштабную, ассиметричную и разноэтажную группу объемов, соединенных между собою в одно сложное целое. И создавалась эта громада, как и весь усадебный комплекс, довольно долго, если начать отсчет от первоначальных записей в архивных документах — это получается не менее 70 лет! Он много раз перестраивался.

В конце 1892 года в замке произошел пожар. Большая часть кровли была черепичной — она обрушилась. Однако восстановительные работы начались без промедления. «Главный дом» и вся анфилада крепостных строений и даже склады и кладовые — все было покрыто железом. Замок возведен из красного и черного кирпича, последний образует симметрические полосы по внешним стенам здания. В оформлении фасадов широко использовались белокаменные детали, которые в сочетании с красно-кирпичными стенами создают прекрасный живописный декор. А черная металлическая кровля, купола и башни, высокие дымоходные трубы калориферного отопления с различными по форме и красоте дымниками, над которыми, как казачьи пики, упирались в небо громоотводы (таких труб с острыми шпилями на замке—13). Все это действительно напоминает что-то очень далекое и фантастическое, перед нами не просто усадьба какого-нибудь мелкопоместного сельского дворянина — невиданный в здешних краях стародавний, а быть может и необитаемый замок!

Еще в конце 70-х годов прошлого века корреспондент «Нижегородских ведомостей» А. Барановский, побывавший в Юрине, опубликовал в нескольких номерах «Ведомостей» очерк «Село Юрино»:

... «Еще издали (надо полагать, с берега Волги. К. К.) виднеется высокий терем или замок, обнесенный толстой каменной стеной и своим видом переносящий наше воображение в мрачные эпохи варварских рыцарских времен...» Корреспондент, надо сказать, несколько преувеличивал.

Конечно, без предвзятости нельзя было не заметить, что форма самого «Главного дома» никак не похожа на феодальный замок «мрачной эпохи рыцарских времен», здесь не возвышаются боевые башни из дикого камня, приспособленные для круговой обороны и длительной осады противника, нет перекидных на цепях мостов через рвы, заполненные водою. Здесь, в Юрине, черты замковой архитектуры: башни и башенки, зубчатые стены, устрашающие шпили, высокие трубы с причудливыми дымниками — все это придает только декоративный характер строению, и не более того.

Юринского барина сейчас бы назвали неисправимым романтиком и фантазером, а может, еще и чудаком, помешанным на старине. Но он, гвардии поручик, гордо носил фамилию Шереметевых не только у себя в России, но и за ее пределами, он не желал ничего другого, кроме того, чтобы не только исходить лицом и статью на отважного генерала, своего деда, а быть может и дядю, но и в чем-то превзойти их, чем-то удивить, если не Россию, хотя бы поволжское дворянство, с великим любопытством и удивлением разглядывавшее с палуб проходящих пароходов его имение на левом берегу Волги. Он был не только честолюбив, но, надо полагать и завистлив. Ведь не ради же забавы на двух боковых пилонах южного парадного входа в замок стояла цифра 1706—это год появления на Петровской Руси первого графа Б. П. Шереметева. А ведь это — родная кровь! Вот почему Василий Петрович, а затем и его сын Петр Васильевич твердо держали ногу в дворянском строю Шереметевых!

Ну вот мы и подошли к парадному входу в замок. Северный подъезд! В замке два парадных входа: Северный (главный) и Южный — прогулочный, парковый. Кроме того, есть еще и 4 «рабочих» входа; это для прислуги: два на северной стороне, по одному — на западной и южной.

Северный фасад замка скомплектован из нескольких объемов. Средняя часть, пониженная по отношению к боковым трехэтажным пристроям, выделена балконом с монументальными колоннами из тесаного белого камня (кстати, белый камень в Юрино привозили из Н. Новгорода). Следует заметить, что северный фасад замка отличается большим стилистическим единством. Что же касается стилевого решения южного фасада, обращенного к Волге, здесь бросается в глаза разобщенность архитектурных форм и декоративных элементов. В конечном счете это и сформировало «многозначную» архитектуру Юринского замка.

Еще в 20-х годах по Волге путешествовало немало известных художников, архитекторов, поэтов, приверженцев нового направления в искусстве, а в том числе и архитектуре. Среди этих путешественников были Маяковский, Ильф и Петров и др. Они хотя и не останавливались в Юрине, (данных таких нет), но в общем-то негативно оценили стилевое решение юринского замка. Но эклектика—словно заимствовано из греческого языка — это ведь тоже одно из форм искусства, как и футуризм, который в те годы исповедовал Маяковский, Давид Бурлюк и их друзья художники и поэты. Эклектика в архитектуре—один из этапов общественной истории и отношение к ней не должно быть неравным по отношению к другим направлениям творческой мысли. Это мировая история. В то время наиболее заметным было стремление архитекторов и художников к колоссальным размерам, к грандиозности, а иногда и к некой вычурности форм. Конечно, это был отход от классической простоты в сторону усложнения и насыщенности многообразием декоративных элементов. Это в определенной степени связано с традициями Барокко.

Внутренняя планировка Главного дома складывалась постепенно, не раз перекраивалась и переделывалась, как и все прочее в усадьбе. Даже названия и назначение некоторых залов и комнат не раз менялись.

Первый этаж, куда мы уже зашли через парадные двери Северного подъезда, представляет собою комплекс помещений, в центре которого находится просторный вестибюль. Девять мощных колонн, точно Атланты, поставлены по всему кругу. Отсюда на второй этаж ведут дубовые двухмаршевые лестницы. Сразу от дверей, по правую и левую сторону — ступенчатый спуск в подвальное помещение, где находятся калориферные установки.

Здесь же проложены трубы водоснабжения и канализации, места для хранения инструментов и других рабочих принадлежностей. Однако «Страшных подземелий» в замке нет и не было. В архивах мало сведений о расположении помещений первого этажа — кем и для каких надобностей они использовались. Однако известно, что здесь размещались жилые и хозяйственные помещения. Контора и кабинет В. П. Шереметева, где он принимал рабочих-строителей, мастеров, арендаторов, служащих — это была рабочая контора, где проводились и денежные расчеты за сделанную работу. Далее, с видом на Волгу были детские спальни и комната гувернантки. Здесь же находились: столовая-гостиная, биллиардная, швейцарские комнаты, спальни для приезжих гостей, кухня, буфет, кладовые и проч. Всего по усадьбе и различным службам у Шереметева числилось прислуги и рабочих (не считая сезонных и нанятых по отдельным контрактам) 155 человек! В Главном доме, не считая поваров, находилось до 20 человек прислуги.

Мраморная лестница, что поднималась слева, вела на второй этаж — это был парадный этаж, где принимали только гостей, здесь же преимущественно размещалась большая часть исторических и художественных произведений. По этой лестнице можно было пройти в «Картинную галерею»; противоположная, такая же массивная дубовая дверь, чаще всего была наглухо закрыта — за нею находилась столовая, или как еще называли ее: «Китайская комната».

Дубовая лестница правой стороны тоже вела на второй этаж и с ее площадки также можно было пройти в «Картинную галерею», а в противоположную (правую) сторону — по узкому коридору мы проходим через небольшую, без обычных украшений комнату, служившую, по-видимому, помещением для курящих. Отсюда, продолжая идти по упомянутому тесному коридору, мы оказываемся на «перекрестке»: слева перед нами боковая двупольная дверь из черного дерева в «Большую гостиную», прямо — дверь в господскую спальню, а напротив ее — в санитарно-гигиенический узел (так бы назвали его сейчас), там стояла огромная ванная, вырубленная, а затем тщательно отшлифованная из целого гранитного блока розового цвета, туалеты, умывальники — все это, разумеется, находилось в отдельных, достаточно просторных комнатах. Далее по коридору мы попадаем в «Дубовую комнату», ее еще называют «рабочим кабинетом» хозяина усадьбы. Почти у самой двери «Дубовой» начинается прекрасная, сделанная с большим искусством все из того же мореного дуба винтовая лестница. Она ведет на третий этаж, там, окнами на север — еще одни господские покои, а из этого довольно обширного помещения, но уже в южном направлении — гимнастический зал и детские комнаты для занятий и игр, они выходят на открытый балкон, который находится над «Восточным кабинетом», отсюда по крутой дубовой лестнице можно подняться на главную замковую башню.

Теперь мы переходим в «Зимний сад», чтобы отсюда начать более обстоятельное знакомство с тем, что хранили в себе парадные залы и комнаты Шереметевского дворца.

«Зимний сад» — величественное в форме квадрата помещение. Его юго-западный угол срезан высокими до потолка окнами и дверью с выходом на балкон (в настоящее время этого балкона уже не существует).

Дворцовый Зимний сад сверху накрывает огромный стеклянный купол. (Раньше этот замковый сад называли еще и оранжереей). Тяжелый стеклянный купол опирается на внутреннее кольцо, выложенное свинцовой прокладкой. Оно декорировано керамическим орнаментом. Это кольцо держится на семи прочных колоннах, расположенных по круговой балюстраде. Пол в «Зимнем саду» мозаичный. Плоскости стен прорезают оконные и дверные проемы различной величины и очертаний. Двери — дубовые, резные с наличниками, выполненными с большим художественным вкусом — они являются украшением всего зала. Интерьер «Зимнего сада» выделялся прежде всего прекрасной королевской пальмой, крона которой поднималась под самый стеклянный купол (встречаются сведения, что снизу из внушительного объемного вместилища земли, к куполу поднимались две пальмы).

По всей окружности балюстрады, ограничивающей гранитную лестницу, поднимаются от южного парадного входа в замок, на ее ступенях стояли вазоны с диковинными цветами — это большой величины сосуды (даже дубовые кадки сами по себе представляли художественную неповторимость и ценность): китайские, украшенные страшными драконами, терракотовые, поднятые с морского дна, где они пролежали в иловых отложениях, может, не один век. Здесь же в зале стояли тончайшей работы мраморные статуи, произведения школьных мастеров. Статуи стояли и в нижнем вестибюле у лестницы, там же, возле лохматых стволов пальм, находились два резных дубовых кресла, большое зеркало в позолоченной ореховой раме. На стенах — десятки бронзовых светильников-жирандолей. Четыре внушительных по форме и красоте торшера, настенные канделябры. В зале — чучела медведей (семьи: медведица и три медвежонка). Картины, декоративные тарелки различных форм и художественных сюжетов на подвесках, легкая плетенная мебель. Это было прекрасное место для отдыха, для непринужденной беседы с гостями.

Из «Зимнего сада» одна дверь вела в так называемую «Китайскую комнату» — в столовую для важных гостей. Отсюда пять «итальянских» окон были обращены на северную сторону. Помещение столовой было выполнено в прямоугольном плане, пол мозаичный с геометрическим орнаментом, потолок плоский, кессонированный лепными розетками с внутренним алым подсветом. В столовой находились иконы старого письма, мебель красного дерева, 12 стульев, картина Айвазовского. Ольга Дмитриевна Шереметева постоянно интересовалась живописью и вообще творчеством Айвазовского, в замковой коллекции было несколько полотен этого живописца. Они, Шереметева и Айвазовский часто обменивались письмами. На стенах фарфоровые тарелки, на северной стене их было 27, на противоположной, южной — 36, а на стене, смежной с буфетом — 126! Пожалуй, именно такое изобилие настенных художественных тарелок с мифическими изображениями, а в особенности те, которые были разрисованы китайскими мастерами, и дало ей название китайской столовой.

Из «Зимнего сада» еще одна двупольная дубовая дверь ведет в «Картинную галерею». Кстати, в разное время она называлась по-разному: «Портретный зал», «Романовский зал» — это в честь августейших особ, великих князей со свитами, которых принимали в этом зале. Вероятно, подобающее место в этих приемах занимала и фрейлина Двора ее Величества красавица Ольга Дмитриевна Скобелева-Шереметева.

«Картинная галерея» представляет собою прямоугольное помещение с высоким сводчатым потолком, с декоративными распалубками, медальонами по всему периметру и тянутым карнизом. Его освещают большие окна, выходящие на оба фасада. Здесь четыре двупольных двери. На северной стороне находится выход на балкон парадного подъезда. Пол галереи паркетный. Интерьер зала украшала тяжелая, многорожковая хрустальная люстра с розовыми подсвечными колпачками. (В документах проскальзывают сведения, что таких люстр в зале было 10! Это возможно до пожара).

На стенах были размещены 73 особого достоинства живописных полотна знаменитых художников. Кроме того, и здесь, как и во всех других залах и комнатах парадных этажей, множество декоративных тарелок, другой прекрасной посуды с художественными проработками. Их, пожалуй, нельзя назвать просто предметами прикладного искусства — это произведения мирового искусства. Здесь, в «Картинной галерее» одних только художественных тарелок было 103 штуки!

Вдоль стен располагались: рояль, мебель красного дерева и дубовые стулья, выполненные в готическом стиле. Двупольные резные двери с полуциркульными наличниками дополняли его необыкновенное художественное значение.

Этот зал представляет собою (хотя в нем ничего не осталось от прежнего, а сам он перенес не одно варварское нашествие) уникальное зодческое воплощение: живописные полотна, скульптура, предметы прикладного искусства, расставленные на специальных приставных столиках и подставках вдоль стен — это великолепие смотрелось с необыкновенным восхищением, без ощущения усталости и зрительного утомления. Здесь не было солнечных бликов или иных световых помех. Все виделось в объемном художественном сочетании. Само помещение было инженерно рассчитано настолько точно, с хорошим профессиональным пониманием и вкусом, что лучшего зала для художественных экспозиций вряд ли еще где найдется.

А сейчас мы переходим в «Большую гостиную» — вместительный квадратный зал с мозаичным гранитным орнаментом на полу. Гостиная служила для проведения балов, маскарадов и танцев. По инвентарной описи здесь находились рояль, пианино, три-четыре филигранной работы шкафа, два широких дивана и шесть стульев, пять золоченых кресел, большое, чуть не до потолка зеркало с мраморным столиком, высокий шкаф-горка с дорогой посудой и украшениями. Статуя из белого мрамора: «Венера, присевшая на одно колено». У северной стены зала — камин, декорированный панелью, снятой с помпейского дворца после раскопок, по обеим сторонам камина — две скульптуры из мягкого камня, все это было привезено из Италии с раскопок; восемь картин западных художников, саксонские и китайские вазы. Гостиную освещали две двойные хрустальные люстры.

В оформлении интерьера «Большой гостиной» видны элементы классицизма — ордер на порталах коринфский. В формах камина тоже использованы элементы классической архитектуры дорического ордера. Панель представляет собою доспехи и шлемы гладиаторов. Фасад же зала решен в неоготическом стиле. Здесь появилось одно из наиболее известных свойств эклектики — несоответствие внешних форм внутреннему архитектурно-пространственному решению.

Крайне необходимо добавить к этому еще несколько слов, касающихся «Большой гостиной». Ее плоский потолок был разграничен на прямоугольники (клетки) из липовых досок черной окраски с соответствующем орнаментом. Несколько лет назад эти клетки были разобраны, свалены в одно из подвальных помещений и там якобы сгорели, подожженные неким злоумышленником. В гостиную ведут три двупольные филенчатые двери черного дерева. Они были оформлены великолепными резными порталами, столбами колон, окантованными листьями капителей, несущих балку антаблемента. Эти прекрасные работы подлинного искусства западных мастеров в последнее время тоже куда-то исчезли...

Рядом с «Большой гостиной» находится одно из наиболее впечатляющих помещений господского дома — «Восточный кабинет», разделенный выступающими частями стен и изумительной по красоте колоннадой на две половины. Гладкие, темно-вишневого цвета с тончайшими голубыми и синевато-белыми прожилками, стройные колонны без капителей несут импосты с опирающимися на них стрельчатыми арками, заполненными ажурными керамическими решетками. Колонны доставлены уже обработанными водным путем из Италии (есть данные, что их доставили из Финляндии). Это скорее всего оттого, что все грузы Шереметеву в Юрино поступали морем в один из портов Петербурга). Арочные проемы плафона были украшены художественной персидской росписью растительного орнамента — правоверный мусульманин не должен рисовать ни зверей, ни птиц — только то, что растет на земле — растения. Шереметев был православным, но он знал законы востока. На полу, между колоннами сохранились арабские надписи, заключенные в два точно очерченных овала. Кстати, арабская вязь встречается на мозаичном полу и в других местах, но она до сих пор не поддается прочтению арабистов).

«Восточный кабинет» — это сказка Шехерезады, здесь все напоминало дворец царственно-богатого падишаха. Человек, входивший сюда, с изумлением глядел на раскрывшийся перед ним Средний Восток. Именно поэтому кабинет Юринской усадьбы являлся как бы художественным символом своеобразного искусства востока. Главное предназначение этого кабинета — игровые занятия господ, беседы у камина. Кстати, каминов разных по художественным достоинствам, по форме, по размерам в замковых залах и комнатах насчитывалось ВОСЕМЬ! Возле каминов и на их плоскостях непременно стояли бронзовые, либо мраморные предметы украшения. Полы мозаичные, покрытые персидскими коврами ручной работы лучших ковроделов. Деревянные потолки «Восточного» были украшены кронштейнами, балочками, кессонами, заполненными ажурной резьбой. В верхней части южного фасада — керамические решетки с заполнением из цветного стекла. Это, пожалуй, единственное помещение, если не считать «Большую гостиную», где не было икон. Возле большого камина, похожего по форме на некую обжитную печь, стояла мраморная статуя; на середине кабинета — стол орехового дерева с инкрустацией из слоновой кости; у стен — ломберные столики. Люстры, бра, письменный стол красного дерева. И стульев, диван, вазы китайской работы, хрустальная и фарфоровая посуда.

Из «Восточного кабинета» идет почти незаметная боковая дверь в господскую спальню с окнами, обращенными на запад. Здесь, в спальне, три однопольные двери из розового полированного орехового дерева, одна из них ведет в ванную комнату, в туалеты, вторая — в «Дубовую комнату». В спальне — небольшой, чуть выдающийся из стены, камин с мраморной облицовкой. На стенах были иконы и картины, на гранитном столбе, высотою немного более полутора метров, что стоял у стены в «Дубовую» поясной бюст не то древнего полководца, не то философа, тоже привезенный из Италии. Дорогие ковры на паркетном полу под цвет дверей.

«Дубовая комната» расположена в северо-западной части второго этажа Главного дома. Большое светлое помещение со сводчатым потолком. Панели, откосы и наличники — все это аккуратно обшито дубовыми пластинами. Комнату чаще всего называют «Дубовым рабочим кабинетом» помещика. И хотя нет сомнения в том, что он и на самом деле немало работал в нем, вряд ли сюда допускались рабочие-строители, служащие или какие-то подрядчики, которые могли идти сюда по коридору мимо ванной и туалетов—контора и еще один рабочий кабинет находились у него ведь на первом этаже.

«Дубовая» сообщается с северной круглой башней, по которой поднимается винтовая дубовая лестница на третий этаж. В помещении «Дубовой» стояла мебель красного и орехового дерева, на стенах—картины, гравюры, обязательно иконы, под потолком—дубовая люстра на 30 свечей, сделанная одним из местных мастеров. Помещик и его супруга поднимались сюда для того, чтобы отдохнуть и полюбоваться перспективой разнопородных аллей, ведущих к Северным воротам.

В юго-западной части третьего этажа, куда мы поднялись по винтовой лестнице, находился просторный гимнастический зал (у Шереметевых было пятеро детей, двое из них умерли в младенчестве и похоронены возле Старой церкви) — детские комнаты для занятий и игр. Здесь стояла добротно сработанная мебель, предметы и снаряды для гимнастических упражнений, книжные шкафы — все это, или почти все, было закуплено за границей. На стенах — живописные полотна, преимущественно религиозно-нравственных сюжетов, такие, как «Кающаяся грешница», «Зима», конечно—иконы. Полы застланы мягкими дорогостоящими коврами. Отсюда есть выход на открытый балкон, украшенный зубчатой балюстрадой из белого тесанного камня.

Однако, нам необходимо снова вернуться в северо-западное крыло здания, в «Зимний сад» — это все-таки центральное двухэтажное ядро Главного дома. Боковые здания имеют по три этажа.

Из «Зимнего сада», а можно и через «Китайскую столовую» войти в «Русскую комнату» или «Белый зал», как еще иногда называют ее. Это квадратное помещение с двумя белыми столбами, образующими арочную систему. Гранитный мозаичный пол. Три большие полуциркульные окна «Русской комнаты» выходят на внутренний дворик. В комнате находилась ореховая и дубовая мебель, зеркала, картины, в том числе еще одни Айвазовского, фарфоровые вазы и другие предметы.

Смежная с «Русской комнатой» и тоже с окнами на северную сторону — комната знаменитого Белого генерала, героя Балканской войны Михаила Дмитриевича Скобелева. Это помещение так и называлось: «Скобелевский зал». М. Д. Скобелев — родной брат супруги В. П. Шереметева, Ольги Дмитриевны.

«Скобелевский зал» по размерам небольшой, имеет прямоугольную форму. На стенах были расположены живописные портреты военной династии Скобелевых. Это боевые генералы: дед М. Д., его отец генерал-лейтенант Дмитрий Иванович, наконец и сам молодой красавец полный генерал Михаил Дмитриевич.

В зале хранилась великолепная, многообразная по историческим эпохам коллекция холодного и огнестрельного оружия, украшали ее и личное оружие Скобелевых. Боевое снаряжение М. Д., его вещи, награды и даже походный солдатский котелок, которым он пользовался. Различные виды и системы оружия, предметы снаряжения коня и солдата были выставлены и в «Белом зале». Оружие стояло в пирамидах, в козлах и других приспособлениях. Сабельные стенды встречались и в других комнатах. Именно отсюда, по существу, и начинался музей Шереметевых.

Этажом выше находилась знаменитая многозначная библиотека Шереметевых. Здесь на застекленных стеллажах хранились редкостные издания авторов отечественной и мировой литературы на их родных языках, прекрасно оформленные. Здесь стояли столики для чтения. На стенах — портреты знаменитых писателей. Часть этой уникальной библиотеки и до сей поры еще сохраняется в областной (Ленинской) библиотеки Нижнего Новгорода.

Юго-восточное крыло замкового комплекса, где в настоящее время находится «пансионат» — о нем сохранилось ничтожно мало архивной документации. Это — флигель, соединенный с основным ядром Главного дома галереей на арках, по верху идет открытый переход с белокаменным парапетом. Вместе с северной южная галерея образуют внутренний, почти замкнутый дворик. Эта часть замка не была построена. В ней предполагалась усадебная церковь. Все Шереметевы исповедовали православную религию, были глубоко верующими, строго соблюдали не только в семье своей, но и в среде крепостных крестьян православную регламентацию. Хотя по сохранившимся документам они не слишком жаловали священнослужителей Юринской церкви, распри между ними доходили даже до суда. Духовное завещание В. С. Шереметева, которое он писал около 4-х лет, и каждому члену семьи предопределил, что ему надо делать и как жить, — в нем, однако, можно встретить какие-то элементы старообрядчества, раскольнические мотивы. Но время все расставило по своим местам. Время — всему судья. И неизвестно, как бы воспринял В. С. Шереметев, не позволявшим своим дворовым крестьянам пить даже чай, не говоря уже о крепких напитках, женитьбу своего правнука Петра Васильевича на католичке, француженки Луизе.

В восточной пристройке размещалась кухня, комнаты для прислуги, еще в большей мере — хозяйственные помещения. Здесь, в первом полуподвальном этаже, находилось машинное отделение и электростанция, дававшая электроэнергию всему усадебному комплексу. Система водоснабжения замка и служб обеспечивалась главным образом через энергетические установки на паровой мельнице, которая находилась в восточной половине парка почти на границе между Юриным и Полянкой — четырехэтажная мельница сгорела в начале нашего века. Приемный колодец для водопровода был еще и в лугах, между озер «Юринское» и «Ямина», там стояла насосная установка, ею, видимо, пользовались уже после пожара на мельнице.

Над средней частью флигеля возвышается четырехгранная часовая башня с белокаменным циферблатом, с витыми колонками по углам, поддерживающими граненые башенки с аккуратными парапетом и завершающей верхней частью с пирамидальным покрытием. Часы в свое время были на ходу, а их куранты передавали мелодичную музыку: возможно русский гимн или одну из наиболее популярных молитв (точно восстановить уже невозможно).

В последние годы многое стало известным о Шереметевской усадьбе в Юрине, однако следует привести еще один довольно любопытный документ-свидетельство архитектора П. П. Малиновского о южном фасаде к пристройке флигеля, о чем он поделился в письме к Шереметеву.

«...Как мне кажется, переход от случайных англо-инженерно-романских форм левого крыла к романским, частью готизированным формам по середине и чисто «российскими» (но не русским) на правом крыле найден: в основу, как видите, я взял романские формы с мягким уклоном в сторону южной готики Флоренции, использовал формы Болоньи и подошел незаметно к нижегородской отсебятине».

Надо сказать, что Шереметев хорошо понимал мягкий юмор архитектора, ему тоже не по душе был южный фасад и не только восточного крыла — всего замкового комплекса, поэтому он и поручил архитектору Малиновскому, чтобы тот разработал новый проект. Это говорит о том, что помещик неплохо разбирался в стилях и формах, да и вообще в архитектуре, потому и постоянно что-то переделывал в замке, не жалея на это никаких средств и трудов. Но Малиновский уже не успел сделать эту работу.

Теперь, пожалуй, настало время, чтобы немного, хотя бы поверхностно ознакомиться с парком.

Юринский парк — это не регулярный, подстриженный, заботливо ухоженный парк, какие встречаются в Западной Европе или в Японии. Это лесо-парк, где все естественно и свободно от частого вмешательства человека. Это Русский парк!

Надо заметить, однако, что вклад Шереметевых в его формирование достаточно весомый и многогранный. Нельзя также забывать, что к его созданию причастны не только предшественники Шереметевых, в более значительной мере — сама Природа. Верхний бор, например — это все-таки есть естественное продолжение более старого Бардинского бора. Столь же много вековой была и дубрава, охранявшая парк с южной стороны от разрушительной эрозии. Дубрава брала свое начало еще в далеких Ящеринских лугах — во время Первой мировой войны и голодные годы, она была вырублена на дрова.

И вот мы уже снова спускаемся по гранитной лестнице «Зимнего сада», любуясь попутно необыкновенным изяществом сотообразной стены, которая идет с нами по левую сторону. И кажется, что вот-вот из этих золотистых сотов вылетит огромный пчелиный рой и поднимется к самому куполу.

Растворились тяжелые дубовые двери, и мы вышли на парадное крыльцо (словно не очень подходящие к этому случаю) южного фасада дворца. Остановились, как завороженные. Вся необъятная южная площадь перед Главным домом, обращенная к Волге — волшебная плантация прекрасных цветов многих форм и удивительных расцветок. Это чарующее царство цветов начиналось от юго-западной беседки, его отделяло от белой стены, от хозяйственных построек, от спортивных кортов невысокая, с большим профессиональным навыком сделанная балюстрада. Параллельно ей, к волжской ограде шла пешеходная прогулочная дорожка, которая в конце концов замыкалась в круг — тогда он назывался «Малый прогулочный круг». А по середине, в центре этого круга — бассейн и мощный фонтан, щедро рассыпавший серебро освежающих брызг на цветы и травы.

Над цветником, поделанным на картинки, грядки различных форм и очертаний витал дух наших и заморских растений, смешавшись с терпкими запахами диких трав и цветов речной поймы, здесь постоянно царствовал аромат богатой русской природы.

Отсюда по слегка пологой дорожке, вымощенной кирпичами и посыпанной промытым золотистым песком, мы поднимаемся на южную парковую бровку, к вековым, исхлестанным жестокими западными ветрами, невысоким соснам с полуобнаженными корнями — так их грызет ветровая эрозия. По левую сторону дорожки чуть не до вершин этих сосен поднимается искусственная насыпь, с плавным понижением в сторону флигеля, похожая на постамент величественного памятника. На самом верху этой насыпи стояла беседка для детей. Отсюда они, вооружившись зрительными средствами смотрели на Волгу, на бело-розовые пароходы, на пойменную дымку, на Малые Жигули правого берега. Это был прекрасный уголок для игр и забав детей.

На пешеходную дорожку от самой беседки спускалась ажурная, с двумя небольшими площадками для игры или для отдыха лестница из красного кирпича. К сожалению, нет уже и беседки, и этой милой лесенки и даже искусственной насыпи — на их месте остались рваные ямы, заросшие бурьяном и горькой полынью.

Наверху, на приличном расстоянии от ограды начинался «Большой круг» тоже вымощенный кирпичом. Это была широкая, пересекшая парковый бор, круговая дорога, хорошо ухоженная, обсаженная по обеим сторонам кустами сирени и акации. Здесь тоже прогуливались гости, отдыхали на скамейках, наслаждались смолистым ароматом соснового бора.

В парке, на его юго-восточной окраине, защищенной густолистой дубравой, возвышалась «Соловьиная гора». Весенними ночами здесь «трудились» неугомонные соловьи. А люди слушали их виртуозное пение, как зачарованные.

Парк представлял собою надежное убежище многих птиц, белочек, смело бравших из рук детей и взрослых сладкие орешки; даже зайцы чувствовали себя здесь безопасней и вольготней, чем в большом лесу.

Примерно на половине «Большого круга» мы спускаемся по склону в Березовую рощу. Здесь надо остановиться и поговорить.

Березовая роща тогда еще молодая и шумная, заселенная многоголосьем птиц, подступала к озерам, питавшим водой паровую мельницу, с другой стороны она простиралась до разделительной канавы, густо обсаженной колючим боярышником. За канавой начиналось уже садово-огородное хозяйство. Тут же рядом с канавой, там, где сейчас стоит детсадик «Теремок», возвышаясь островерхий, как немецкая кирха, просторный с двумя противоположными воротами большой вместительный корпус — это был всего лишь сеновал. Возле него стояла конная прессовальная установка. Тюки сена укладывались под самую крышу. В другом, приземистом корпусе были кладовые и склады различного назначения. За канавой и живой изгородью от самой дороги в северном направлении, где сейчас стоят гаражи, возвышались остекленными кровлями оранжерейные корпуса. В них хорошо созревали персики, абрикосы, виноград и даже ананасы.

Под сенью берез почти у крепостной стены, стоял кирпичный особняк, здесь жили с семьями садовод, огородник и цветовод. Это были преимущественно иностранные специалисты своего дела. Там, где в настоящее время стоит двухэтажный четырехквартирный дом, у Шереметева возвышалась вместительная силосная башня и большая бетонированная емкость, где приготовлялся силос. Земля была поделена на плантации, та ее часть, примыкающая к современной больнице — овощные посадки. Далее, на восток, и тоже обозначенная разделительной канавой — молодой, но уже обильно плодоносящий фруктовый сад. На землях садово-огородного комплекса выращивали высокие урожаи всех культур, и отменного качества.

А мы продолжаем наше путешествие по Березовой роще уже в сторону замка. Мы проходим мимо «Медвежьей берлоги» — искусного декоративно-сказочного сооружения, сложенного все из того же песчаника. Конечно, «мишки косолапые» никогда не «квартировали» в этих хоромах, построенных для забавы. А та медвежья семья, из которой сделали чучела и поставили в «Зимнем саду» — это охотничья добыча помещика и его егерей.

От вольеры диких животных, куда мы подошли, нам преградила путь высокая ограда великолепного чугунного литья. Красой выглядели двустворчатые ворота и боковые калитки. Эта ограда шла по окраине липовой рощи, с тыльной стороны большого конусообразного погреба, крытого зеленой черепицей, и упиралось в гору.

В усадьбе все было хорошо продумано и рассчитано — Шереметев строил этот дворец для себя, для своих потомков, для гостей и близких.

Мы покидаем этот чудесный и, слава богу, пока не разрушенный до основания, не опоганенный уголок русской земли с душевной грустью. И вместе с тем остается какая-то надежда — люди поймут наконец, что в мире много земных красот, но такой красоты, такого ландшафта и такого необыкновенного замка, какой стоит в малом поселке Юрине — такого больше нигде нет. Им надо не только любоваться, но и всемерно беречь его.

Ноябрь, 1993 г.

Нижний Новгород.

ПРИМЕЧАНИЯ:

В работе над настоящим путеводителем использовались материалы:

1. Государственный архив Горьковской области: Фонды: 933 и 763.

2. Кислов К. Очерки, статьи, письма в различные государственные и партийные инстанции. Газетные публикации за многие годы.

3. Родикова Т. Г. — «Юринский замок Шереметевых» (Историческая записка).

4. По чисто профессиональным вопросам (Архитектура) консультировался у специалистов, научных работников Архитектурно-строительного института в Нижнем Новгороде (г. Горьком).

ЮРИНСКАЯ ПОЙМА

Очерк

«Каждый имеет право на благоприятную окружающую среду, достоверную информацию о ее состоянии и на возмещение ущерба, причиненного его здоровью или имуществу экологическим правонарушением».

(Конституция Российской Федерации — проект, глава 2. Права и свободы человека и гражданина. Статья 42).

Если бы на этих песчаных буграх не стояли стеной глухие леса, не отражалось бы в пойменных водах Великой Волги теплое первородное золото корабельных сосен, — эти дюнные островки никогда бы не облюбовал человек. Не появилось бы здесь ни убогих скитов божьих людей, ни починков хлебопашцев, ни деревень. Не обосновалось бы здесь много позже и село Юрино. Но оно обосновалось пока еще приманчиво вольное, надежное к жизни и сытное; прибился и народ сюда из неведомо далеких и близких городов и весей. Пришел и стал жить. Его никто не опекал, не было пока и чужой власти над ним. Каждый человек уповал на своего Бога, жил трудом своим. Его кормила земля, хотя и не слишком богатая, сытнее кормили леса, поймы рек. Мужик оказался здесь могутно сильным, сноровисто-работным, бабы — догадливо мудрыми, детолюбивыми матерями и хозяйками. Вот тогда-то и углядели островных посельников завистливые людишки, жадные до чужого добра, до безмерной власти над всем, что сотворено на земле самим Богом. А с ними пришел сюда и конец покойной жизни. С этой поры в лесное село проторили дорожки невольники, поротые и битые, язычники, отступники святой веры, воры с вырванными ноздрями, и прочий сорный народишко.

И не бывает худа без добра — так говаривали люди. Село нежданно-негаданно стало богатеть, раздвинулись его границы. По крутым берегам Большого оврага разместились затхлые, дурно пахнущие кожевни кустарей — что поделаешь, у всякого свое ремесло. Похорошели избы, срубленные из отборных столетних бревен, а в ряд с ними один за другим стали вставать каменные особняки. И слава о селе Юрине пошла гулять уже по всему многоплеменному Поволжью.

Только вот никогда у здешних людей не было легкой жизни — вечно в заботах. Заботы заботами, но временами бывало и такое, что радовало и умиляло неспокойную душу, ласкало глаз мудреными поделками рук человеческих. Было, всякое было...

* * *

В пору весеннего водополья под самую Маковку — так звали старую церквушку, — подступала вода. Крутые волны бились о берег с такой озверелой силой, что вздрагивали врата деревянного храма, уныло стоявшего на холме у погоста. Пенные брызги обхлестывали покосившуюся паперть и замшелые каменные надгробия погоста.

Половодье не останавливалось перед Маковкой, не кланялось ее крестам, оно врывалось в глубокий овраг, ведомо катилось дальше, заполняя заброшенные выработки кирпичных сараев. И вот уже на просторах Малой и Большой гати вьются крикливые чайки, а под ними блескучей рябью играют волны. Вода, отделив деревню Быковку и северо-западную окраину Юрина от его державного центра, от рынка с богатым рыбным и хлебным торжищем, пошла дальше, еще дальше. Из Быковки сюда можно переправиться только на лодках — чем не заморская Венеция!

Полые воды, — а они подходили сюда почти каждый год, — заполнив Сомовскую торфяную низменность и, обогнув большое сельское кладбище на горе, затапливали березовую непролазнь Отарского болота до Самсоновой мельницы; дальше — через кочковатые пологи Бардинского бора, соединялись с необъятно широченным разливом уже за Полянкой. Село Юрино превращалось таким образом в два островных поселения, соединенных мостами через овраг.

Водопольное бедствие продолжалось недолго: полторы-две недели. Вода убывала, обнажая не только все бесчинство стихии, но и необозримо бескрайнюю пойму Волги, проснувшуюся от зимнего сна, умятую и вздохнувшую полной грудью. Ни в какое иное время года речная пойма не бывает так хороша собою, безумно щедра и ласкова, как после схода полой воды, когда реки, озера и старицы встанут в межень. И тут перед пытливым взором человека раскрывается великая и старая, как сам мир, тайна поймы: грива, — зеленый, весь в цветах луг в низине, — цепочка стариц, длинных, как коровы языки, озер и малых лягушиных бакалдин. И снова грива, луг, цепочка стариц. Так до самой береговой линии.

Волга, как единая часть Планеты, живущая по ее законам, веками бежала с севера, круша и подминая под себя лесные дебри, болота, могучей волной поднимала пески, выстраивая из них рубежи-гривы, для еще более мощного рывка вперед, к неприступным горам...

Большое водополье преображало пойму: умытую и прибранную отдавало ее ветру и солнцу. И тогда атласной, терпко пахнущей зеленью одевались красноталы и кустарники, в розовой дымке цветения тонули куртинки колючего шиповника. Дни и ночи без угомона пели птицы, занимая места гнездования. А в старицах и озерах наступало время карасиной любви — нерестились карась и линь. В еще не просохших заилиных понизях в сочный рост подымались дикий лук-резанец, сладковато кислый щавель — наступала долгожданная пора вольной вольницы для босоногой, изъеденной голодными комарами ребятни. Но радость и жадным комарам умалить не под силу.

Так все и было почти от сотворения мира, пока не поглотили эти данные Богом земные богатства гнилые воды Чебоксарского водохранилища. И как же это подшутил над собою сам творец на земле, человек, безумно отняв у себя все, чем жил, все, что кормило, обогревало и радовало его душу. Невозможно подсчитать те невосполнимые утраты, какими наказал он себя, своих детей и грядущие поколения. Ведь даже в глубокую старину не умудренный печатной грамотой русский мужик хорошо знал, что малый ручей, какой лениво струится по равнине, и тот невозможно надежно и надолго укротить, чтобы не потерять всю равнину.

Так кому же стукнула в шальную голову нелепая мысль утопить в грязной воде эту золотую долину — пойму, ежели она так по-доброму, без корысти и жадности обихаживала человека?..

«Рукотворные моря», плотины всякие строить в горах, на больших перепадах, в глубоких каньонах, где не живет человек — там и Бог повелел. А здесь другое дело, давно настала пора пожалеть землю, не уродовать ее, а украсить ее, матушку, защищать лесными полосами. Вот это то, что нужно, только не Чебоксарское большое болото...

Воды, пораженные зеленой, а местами красновато-бурой гнилью — такая вода не пригодна ни скотам, ни диким зверям, ни птицам — никому! Человек от такой воды безнадежно хиреет и умирает, едва достигнув зрелого возраста.

* * *

Монополисты, а Чебоксарский гидроузел — типичный монополист со всеми присущими ему атрибутами — откуда бы они не происходили, каким бы не молились богам — им нет дела до забот и страданий простых людей. У них свои интересы. И какое им дело до того, что водохранилище поглотило только в Юринском районе 15 населенных пунктов, среди которых такие деревни, как Бардицы, Липовка, Мелковка, Анчутино, добротно простоявшие не одну сотню лет. Здесь рождались, жили, трудились и умирали деды и пращуры многих поколений — это же обетованная земля человечества, здесь формировались традиции, неповторимо первородный язык и культура народа. Все это хранит теперь только земля, о которой, к стыду нашему, перестали заботиться, отдав ее на поруганье бесам нового времени.

Ведомо ли молодым людям района, управителям и чиновникам, что такие деревни, как Бардицы, Липовка и Мелковка много старше самого Юрина. Это были изначальные поселения русских людей, не отмеченные в летописях монастырских старцев. Избы вековухи, срубленные из кондовых бревен, обустроенные, крытые дранкой подворья, расчищенные огнем и мужицкой силой пашни и огороды — такими были эти деревни.

Во многих утопленных деревнях благотворно существовали, открытые еще до войны 1914—1918 годов земские трехклассные училища. А в Липовке, кроме училища — своя старообрядческая церковь.

В сельских школах учили не хуже, чем в городе, спрашивали строго. Ивашки и Маряшки прилежно осваивали премудрости арифметики, познавали волшебные таинства русского языка, славянской письменности и чтения «Закона Божия», учились красиво писать. Школа в деревне — это и свой театр, зала для лицедейства, куда по праздникам шли кто с гуслями, кто с «тальянкой», кто с трехструнной балалайкой или тростниковой дудочкой. Народ умел жить, справлять праздники и веселиться. Но когда возникали опасности, достойно и всем миром мог постоять за себя, за свою честь и достояние свое.

Многие годы Бардинские и Липовские мужики вели земельную тяжбу с именитым, всесильным помещиком Шереметевым. И спор-то шел всего только о пастбищах и чащобных неудобицах. И ведь добились своего, не уступили даже перед законом, который был писан не для мужиков, а для господ.

И вот нет уже этих старых опорных деревень, а люди, жившие в них, разлетелись по свету вместе с пылью дальних дорог. Но не все так легко забывается — человек не только живет, но и многое помнит.

На место разрушенного нашим безумием старого села Сумки, что стояло на правом, гористом берегу Волги, каждый год приезжают ни весть из каких далей бывшие его жители с детьми, внуками и правнуками. Служат молебен у памятного камня, где стояло село. Вспоминают, спрашивают друг у друга, отыскивают могильные холмики, на склонах горной гряды, где еще на памяти стариков буйно цвели яблоневые сады. И плачут, плачут, поминая недобрым словом тех, кто придумал варварскую идею разорять под корень старые деревни и села. Удивительно — село сравняли с землей, а церковь осталась стоять у берега. Кому-то, видимо, очень хотелось, чтобы она ушла на дно водохранилища, сотворив еще одну легенду о чудном граде Китеже. Но церковь и по сей день стоит одиноко у самого приплеска грозного «Окиян-Моря», бездумно созданного человеком. И службу, как ей положено, отправляет в ней старенький протоиерей — в прихожанах недостатка не бывает: кто прибывает издалека, кто из близлежащих марийских деревень. По большим и престольным праздникам возле церкви шаркаются автомобили с номерными знаками, чуть не всего бывшего Союза Советов.

Помолившись, подышав горным воздухом, паломники покидают родное место до следующего года памяти — так уж с далекой старины заведено у православных людей.

* * *

Невосполнимый урон нанесен пахотным землям: многие тысячи гектаров окультуренных, ухоженных полей превратились в неудобья и болота. Более того, пострадало прекрасное, высокопробное золото этих краев — леса. По первоначальному плану к затоплению приговорили 46 тысяч гектаров из 83 тысяч, числящихся за Юринским лесхозом. По всякого рода инструкциям полагалось хотя бы элементарно очистить площади, приговоренные к затоплению. Вот тут творилось нечто невообразимое, подобное нашествию диких пришельцев. Во весь мах руки, они самочинно врубались в сказочное Берендеево царство. Но выбирали только спелую корабельную сосну и пригодную для строений ель. Все остальное, попутное (береза, осина, сосна и ель, не достигшие зрелости) тут же, с необъяснимой поспешностью, по-воровски от народного глаза, сжигали в гигантских кострищах, бульдозерами зарывали в землю — ни государству, ни людям — пусть гниет и превращается в прах!

В этой, так называемой зоне затопления, и до сей поры можно увидеть уныло скорбные плешины, на которых еще недавно шумели леса, сейчас ничего не растет — это очаги страшной эрозии и питомники всевозможных вредителей.

А там, куда вползла непрошенная вода, затопив равнину местами не выше, чем по колено десятилетнему подростку, превратила всю огромную акваторию в несудоходное болото, непригодное даже для обычных в этих местах осиновых долбленок — ботников.

Догнивающие стволы берез и осин стоят, как страшные распятые с обломанными вершинами, покосившиеся, готовые вот-вот рухнуть в зловонную жижу разложившихся таких же деревьев, упавших ранее и давно отравляющих воду. И это там, где еще не так давно вольно расстилались прекрасные заливные луга...

К осени вся Волжско-Ветлужская пойма напоминала собою живописное полотно, сотворенное волшебной кистью художника Васнецова. На лугах аккуратными рядами стояли стога сена, каждый стожок был заботливо огорожен плетнем из молодого, гибкого тальника и дуба вместе с густотой листвы на ветках. Эти стога, устремив в пространство стожары, стояли до Великого поста, как щиты русских витязей, оставленные на поле жестокой битвы. Под стогами, а то и между пластов плотно улежавшегося душистого сена, дикое зверье устраивало надежные зимние лежбища — вольготно и сытно жилось на лугах. А когда на Волге и ее притоках наступала пора ледолома, из поймы все вывозилось, а вот зверье не всегда успевало унести ноги подальше от нашествия большой беды и тогда …

Так было и, к сожалению, ушло от нас навсегда. Люди только сейчас начали понимать, что они потеряли. И вот уже нечем кормить домашний скот. Животноводство, которое всегда было здесь первостепенной отраслью хозяйства, пошло под нож. А ведь только в Юрине было когда-то пять табунов, насчитывающих тысячи голов крупного рогатого скота, принадлежавшего рабочим ремесленного поселка. Большая часть пойменных лугов принадлежала крестьянам соседних деревень — значит, они потеряли во много раз больше, чем юринцы. Но было бы ошибкой думать, что жители этих мест потеряли только сенокосные угодья. Это не так.

Пойменные заросли кустарников многие десятилетия давали кожевенному промыслу села Юрина высококачественный дубильный материал — кору тальника и дуба. Люди, а особенно дети, лишились изобилия: ягод черной смородины, ежевики, черемухи, плодов шиповника, цветов...

И это не все. В пойменных лугах насчитывалось не один десяток больших и малых озер, в некоторых из них мощно били донные родники, поэтому вода была хрустально чистой, люди пили ее не кипяченой. Не все озера отличались большими глубинами — это старицы, оставшиеся от основных речных русел, но во всех, или почти во всех водилось великое множество, так называемой, «жилой» рыбы: щуки, окуня, сороги, карася и др. И только в двух-трех не слишком глубоких озерах в многоснежные холодные зимы наблюдались заморы. Местные рыбаки уже заранее знали, какие озера поджидает эта беда. И не упускали случая.

В начале 20-х годов — в стране все еще свирепствовал голод — в феврале начался замор в Юринском озере. Широкой, но вытянутой протокой подходило оно к самой Волге, но ручей, соединяющий его с рекой, был слабым и маловодно тихим. С западной стороны в озеро вливались — и тоже по ручьям — воды двух озер: Черного и Кабацкого, загрязненных кожевенно-заводскими сливами. Сюда же втекала по ручью вода из сильно заиленной Старой Ямины, где круглый год женщины стирали и полоскали белье и рабочую одежду.

Когда рыба начала задыхаться, она большими косяками плыла к берегам, к промоинам у самой кромки льда, откуда все еще поступала в озеро ничтожная малость кислорода. Рыба заполняла проруби, где ее вычерпывали сачками и даже лопатами выкидывали на снег. Это был великий рыбий замор, страшная, почти непоправимая беда. И люди пользовались ею не ради спасения рыбных запасов — как можно больше пробить в ледяном панцире окон, чтобы озеро могло нормально дышать. Нет — многие, даже не рыбаки, простые обыватели поселка целый день возили метровых, еще живых, не успевших уснуть щук, уложенных на салазки и увязанных веревками, как поленья дров.

Нельзя сказать, чтобы этот случай кого-то напугал, кого-то заставил задуматься — люди давно привыкли брать у природы все, что можно, не задумываясь. Но как знать...

Начиная с 30-х годов Юринское и Бардинское озера поздней осенью перед ледоставом облавливались неводами и ставными сетями, чтобы не повторилось той великой беды. Уловы были богатыми. Тут же на берегу рыбу разделывали, солили, укладывали в бочки и в ящики.

Рыбы было так много, что любители посидеть на берегу с удочкой, предпочитали удить в озерах. На Волгу, а тем паче на Ветлугу (шесть верст от Юрина!) ходили наиболее избалованные престижными уловами таких рыб, как достаточно крупный лещ, судак, жерех, а иной раз — сом!

Пойма была и прекрасным местом ружейной охоты. С богатыми трофеями водоплавающих охотники возвращались с Липовой гривы, где в малых, заросших тростником и тягучими водорослями гнездилась масса различных уток, на мочажинах — бекасы, дупели, кулики и другая птица.

Юринские охотники (их в те, теперь уже далекие годы, было чуть более 30-ти человек) преимущество все же отдавали Бардинскому озеру, оно представляло собою форму огромной подковы с небольшим полуостровом посередине. Больших глубин в озере не было, а в густых зарослях осоки, череды и мелкого тальника, росшего на плавучих кочках — это было настоящее царство пернатых. Охотники обычно выбирали удобное укрытие на полуострове и стреляли только в летящую птицу. Стрелять по плавающим или сидящим на кочках, а тем более — по «хлопунам», считалось позором.

Впрочем, юринские охотники далеко от поселка не уходили, дичи всюду было достаточно. А пойма и Бардинский бор — это как заповедные угодья, здесь и без ружья при желании, можно было что-то добыть.

Некоторые пойменные озера, кроме водоплавающей дичи и рыбных запасов хранили и другие богатства. Так в Старой Ямине, почти сплошь поросшей кувшинками и таловым коряжником. В той самой Ямине, где круглый год — она никогда не промерзала до дна — бабы полоскали белье и прочую обиходную лопоть, пожалуй, мало кто догадывался, что илистое дно ее являло собою кладбище некогда могучих дубов. Сейчас уже никто не ответит, что и в какие исторические эпохи произошло здесь. Какая сила свалила целую дубраву в старину, позже названную Яминой. Но когда помещик Василий Шереметев купил юринские земли и приступил к строительству усадьбы — вот тогда кто-то и надоумил его о тайном кладбище черного дуба. На это трудное дело подняли мужиков, в первую голову бывалых рыбаков и даже мальчишек. Они-то — бесплатная команда, — и ныряли в мрачные пучины до помутнения в глазах. Как землеройки ощупывали руками вязкое дно, прошитое кореньями водорослей, подкапывались под обнаруженные стволы деревьев, зачекорнивали их цепями (да будет прощено мне это чисто лесохозяйственное словечко), и уже лебедками, установленными на гриве, выволакивали тяжеленные стволы мореного дуба на берег. После просушки и обработки благородная древесина шла на изготовление высокоценных поделок и украшений усадебных интерьеров.

* * *

На некоторых озерах время от времени возникали какие-то загадочные явления, вызывавшие страх среди суеверного населения. Таким «заколдованным» озером считали мелководное с чистыми песчаными приплесками Плоцкое. Когда-то в нем купались молодые женщины и девочки-подростки.

Мужики и мальчишки купались в Новой Ямине, иногда — на Юринском озере. В Новой Ямине вода всегда была студеной и отменно чистой. В «Крещение» здесь вырубали обширную прорубь (Иордань), из ледяных блоков ставили большой крест, святили воду. Здесь же, после крещенской службы, купали в прорубь при всеобщей и громкой радости тех, кто много нагрешил за свою жизнь. Сколько-нибудь тревожных происшествий на Новой Ямине никогда не случалось.

А вот на Плоцком — бывало всякое. То вдруг среди купающихся женщин и девчонок появляется никому неведомое страшилище с зеленой бородой и красными, огненными глазами (не иначе водяной), то у какой-то рассеянной красавицы умыкнут с берега исподнюю рубашку и платье... Как хочешь, так и добирайся до дому. Почти каждый год кто-нибудь из женщин или девок непременно тонул в Плоцком. Правда, иногда людская молва начисто отметала происки «Водяного» и утверждала реальную причину несчастья: девица сама не пожелала жить дальше, у нее обстоятельство...

Но вот вслед за странными происшествиями кто-то обнаружил в воде «волосятника». Что это за зверь и откуда он взялся, никто не мог объяснить. Говорили, это он такой же по форме и по длине, как хвостовой конский волос (лошадей и в самом деле купали в Плоцком озере с той песчаной отмели, что начиналась от дороги на Волгу). Но этот волос был, оказывается, живым организмом, он впивался под кожу своей жертвы и заражал ее какой-то смертельной болезнью. Ничего подобного в других озерах не наблюдалось.

Женщины перестали купаться в Плоцком. А его травные заводи, где всегда можно было видеть удильщиков, опустели. Люди не появлялись на берегу озера и строго-настрого наказали пастухам не пригонять стада на водопой к Плоцкому.

Немало озерных легенд бытовало и в Ящеринских лугах (Ветлужская пойма сходилась здесь с поймой реки Волги). Мрачновато загадочным озером считалась Шихматика — глубоководная не слишком широкая старица, разделившая на две части не очень богатые сенокосные угодья. Узким неглубоким, но страшно захламленным ручьям она впадала в залив Бельского острова у самого устья реки Ветлуги.

В ночное время, особенно в жаркую сенокосную страду, из темных глубин озера доносились какие-то протяжные стоны, пугавшие не только здоровых мужиков-косарей, но и всех, кто оставался на лугах с ночевой. Зная об этих странностях, боязливые и суеверные люди приносили из дома на луга икону Божей матери и устанавливали ее в шалашах.

Такие или схожие утробные стоны люди слышали из глубин и другого озера — Глухого, находившегося всего лишь за гривой под горой, у самого Бардинского бора. Вода здесь казалась густой и черной, как ночь.

В пору весеннего паводка над Ящеринскими лугами вольготно гуляли волны. Здесь всегда штормило, уровень воды бывал очень высоким, и тогда из лесных рек, с низинных затопленных делянок выносило сюда бревна; порубочный хлам. Иногда можно было наблюдать, как в Волгу по широкому Ящеринскому водополью величественно плыли срубы, деревенские сараи, не редко с обезумевшим от крика петухом на крыше, и даже курные бани.

Шихматика и Глухое — озера рыбные. Но взять отсюда рыбку — дело почти безнадежное, и не только потому, что у названных озер крутые, не пригодные к уловистым снастям берега, а потому что на дне озер лежали топляки, а то и целые деревья...

И все-таки, кто же так тяжко стонет в озерах? Кто-кто?.. Сомы! Рыбаки говаривали, что в Шихматику и в Глухое озеро по большой воде заплывают сомы. Остаются и живут до следующего водополья. Глубины позволяют, корма хватает, и чистой студеной воды — ее поднимают в зимовальные ямы из недр пульсирующие родники. А вот добыть... Сутырские и Бардинские рыбного промысла мужики, хотя и с великим почтением относились к жирной, приятной на вкус соминке, все же приберегали свои уловистые и не дешевые снасти. «Его усатого черта не то что лягушкой — опалённым поросенком из омута не выманить. Скорее всего он тебя в коряжник утянет. Нет уж, пущай живет до поры до времени...»

А вот почему они стонут в сенокосную пору, это, кажется, и тороватым Сутырским рыбакам узнать не удавалось. Может, тоска их томила — простора в озерах мало для большой рыбы?..

От Полянки — это восточная окраина Юрина, — под горой, на которой когда-то стояли дремучие леса, и почти до Ящеринских лугов, цепляясь друг за друга небольшими проливами протянулись два озера: Малое и Большое Травяные. Они не глубоки и, как все пойменные озера, богаты рыбой, на удачную ловлю которой напрасно зарились даже рыбаки-любители — причины все те же.

В летнюю пору умиротворенная поверхность Большого Травного озера превращалась в чудесный ботанический сад — на плаву зеленые лапы кувшинок, едва не закрывают от глаз все водное зеркало. Над ними чуть-чуть приподняты «кубышки» желтых и белых, как ранний снег цветов; тростниковые заросли по всему берегу и почти у самой воды, в густом травостое колышутся нарядные шапочки дикого лука, а за ними столбунцы выбросили свои рыжие метелки поближе к солнцу. Даже в зимние холода Травное не теряло своей неразгаданной прелести. По запорошенному льду туда и сюда разбегались хитрые наброски заячьих игривых следов, а между ними — спокойные лисиные стежки, и множество следов малого и большого лесного зверья. Похоже, природа давно облюбовала эти озера и ждала случая, чтобы подсчитать по следам своих сожителей поголовно.

У северного берега Большого Травного озера некогда плотной богатырской стеной стояла вековая дубрава. От Бардинского бора ее отделяла не очень широкая мочажина, поросшая ольхой и крушинником. В этих глухих местах привольно жилось зверю и птице. А уж белых грибов бывало — марийцы целыми семьями приезжали сюда на подводах с правого берега Волги.

Когда началась Первая мировая война, дубрава пошла под топор — ее срубили на дрова для солдатских семей, заодно пошли на дрова и ольха, и крушинник. От дубравы осталась голая плешина, а от дупелиной мочажины — лягушиное болото, рассадник малярии, какой жители Юрина и близких деревень до того и знать не знали.

* * *

Рассказ об озерах и старицах Волго-Ветлужской поймы можно и продолжить, только вот надо ли?.. Пожалуй, надо хотя бы потому, что здесь часть нашей истории, которую поколения, идущие за нами, вероятно, уже никогда не узнают. Да и настоятельного повода к воспоминаниям о старицах, каких молодежь не видела, скорее всего не возникнет. Зато тем, кто даже в минуты слабости и безграничных фантазий не сумел предвидеть дьявольской силы разрушения, какое принесет на горе людям водохранилище — они ведь знали наперечет все озера и старицы и дорожили ими, как волшебными зеркалами, реально отражавшими божественную красоту голубого неба. Да и как иначе? Эта непридуманная человеческая любовь передавалась из поколения в поколение с молоком матери. Старики говаривали: «Озеро — не лохань помоев, каждое имеет свое законное имячко, свой норов и свою, только ему даденную Богом жизнь...» Старики вечно тоскуют и жизнь знают со всех сторон. Ведь среди этих именитых и безымянных озер встречались и такие, где даже неприхотливые караси не водились, лягушек и тех не бывало. Творя водохранилище «преобразователи» природы, не разобравшись, слили все воды в одно болезнетворное болото.

Хочется рассказать еще о двух озерах: о Волоконном и Танькиной Ямке. Находились они неблизко друг от друга, но на одной параллели и напоминали собою довольно необычную форму. Танькина Ямка — почти идеально круглая, а берега у нее были настолько круты, точно их вырубил некий гигантский механизм. Если смотреть на озеро с луговой гривы, заросшей колючим кустарником, водное зеркало его уместится в голубом чайном блюдце. Рыбаки говорили, что в озере обитает много разновородной рыбы, но ее никто не ловил, кроме, разве, любителей, ставивших в определенное время жерлицы на щуку.

Глубина озера была так велика, а подходы к нему из-за береговой крутизны не всегда казались возможными — это и не позволяло произвести точного обмера поверхности и особенно глубины, а может, никого и не интересовал такой обмер. К воде вела через густую непролазь едва лишь приметная тропинка проторенная, должно быть, рыбаками-любителями.

Похоже, что такое озеро могло возникнуть в результате мощного тектонического процесса еще до подхода сюда с северной стороны главного русла Волги.

Озеро Волоконное схожее с Танькиной Ямкой разве только по расположению, по невымеренным глубинам и глухой замкнутости — сюда, как и в Танькину Ямку не впадало ни одного ручья и ни одного не вытекало отсюда. Береговые очертания озера капризные, угловато изломанные, а само название более созвучно гордому дворянскому имени. Но кто и почему так назвали его? Может, когда-то и что-то живое, и неистово сопротивляющееся волокли из его мрачных глубин по приказу дворянина-хозяина?

Пойменные озера... Кто их теперь найдет и обозначит? Одни плотно затянулись студенистым слоем ила и грязи, пропитанным нефтью, и сравнялись с береговой линией. Другие превратились в опасные для всего окружающего кладбища уснувшей на веки рыбы, гниющих водорослей. Третьи, если там все сохраняются большие глубины, а сквозь золотистые пески бьется целебная ключевая вода — там сохранились зимовальные ямы для рыб, оставшимся на зло всем смертям жить.

Озерная проблема Волжско-Ветлужской поймы и связанная с нею хозяйственная деятельность и жизнь местного населения никогда и никем серьезно не изучалась. А жаль.

* * *

До заполнения Чебоксарского водохранилища не только в пойме, но и в ближайших и дальних лесах, в оврагах, в давно усохших болотах встречались родники студеной ключевой воды. Некоторые из них почитались населением как святые. Возле такого родника непременно стоял деревянный крест с образами Христа, либо Девы Марии, на подставках лежала колода и берестяные черпачки для питья. Нередко над таким родником была поднята и тоже берестяная двускатная крыша. Если родник недалеко от деревни или от лесного кордона — сюда вела торная дорожка, люди ходили по воду, а иные просто посидеть в холодке, утолить жажду, умыть разгоряченное работой лицо, помечтать...

В 20-х годах в Большом юринском овраге — тогда он в двух или трех местах был перепружен невысокими плотинами, — воды вполне хватало не только для полива огородов, но и для нормальной работы кожевенных заведений. Полезный был овраг, особенно если иметь в виду частые пожары деревянных строений в селе. У переходной дорожки через овраг, в нескольких шагах от нее пульсировал родничок. Однако на него никто не обращал внимания, — нужды в нем не было — на высоком берегу у крайнего двухэтажного дома Тезиных был колодец, из которого все жители округи пользовались мягкой и приятной на вкус водой.

Но вот малый родничок захлопал сильнее, вода размыла возле него приличную ямку. И тогда люди обратили внимание на зернисто крупный, солнечно чистый песок, какой родник выталкивал из глубин земли.

— Откуда такое диво?..

— Золото! Золото подает Бог бедным людям, — взволнованным шепотом передавали старушки из уст в уста. — Вот это и есть великое чудо...

---

Вскоре обложили родничок (приямок) диким камнем, и жители приовражья перестали брать воду из Тезина колодца — ходили сюда, под гору, к золотому родничку. Вода здесь была на редкость студеная и сладкая, как леденец, но золота в ней не было — зернистый песок в постоянном биении водной струи, да еще в лучах солнца, и в самом деле игриво блестел.

Несколько лет этот «золотой» родничок вдоволь поил чистой, как детская слеза, водой жителей приовражья и некоторых смежных улиц.

А потом, как часто бывает у нас, овраг превратили в свалку грязных отходов, ручей, что бежал по дну оврага, загнали в бетонные трубы. Родничок умер тихо и незаметно, не сказал людям о своей беде.

Чебоксарское водохранилище подняло уровень подпочвенных вод, испортило (опоганило) воду колодцев, отравило родники, отняв у людей божественную веру в глоток чистой воды.

* * *

«Человек, его права и свободы являются высшей ценностью. Признание, соблюдение и защита прав и свобод человека и гражданина — обязанность государства».

(Конституция Российской Федерации, Глава 1, Основы конституционного строя, статья 2.)

Предыдущие заметки — рассказ об экологических проблемах одного Поволжского района, он, конечно, не произведение более-менее полной картины, если не коснуться жизни народа, его судеб. Историки, видимо, ждут, что «белые пятна» заштрихует сам народ, а может, просто забудет. Но история здесь такова, что забыть ее невозможно. За неполных три века и вплоть до нашего XX столетия Юрино и деревни всей этой округи побывали во власти по крайней мере 7—8 владельцев. Юринские земли много раз продавались и покупались, либо использовались, как козырная карта в нечестной игре крепостников. И вот, чтобы подвести некоторые итоги, надо сказать, что жители этого старинного русского села уже третий раз подвергаются насилию. Такова горькая судьба юринцев, которых можно причислить к схожей судьбе репрессированных народов. Эта драма, к сожалению, развивается и до сих пор с какой-то бесчеловечной последовательностью.

Действие первое.

В 30-х годах XIX столетия помещик Шереметев В. С. (Юрино с деревнями он купил в январе 1812 года) насильственно переселил сюда, кроме закупленных на вывод у других помещиков, более 130 семей крепостных крестьян из своих нижегородских вотчин.

Эти бедные люди ютились поначалу в шалашах, в землянках, влачили жалкое существование, умирали от голода, накладывали на себя руки, наиболее отчаянные пускались в бега. Продолжалось такое до тех пор, пока Шереметев не дал им возможность и право заниматься кожевенным ремеслом, их родовым промыслом.

Действие второе.

В 20-х годах нашего века, после Октябрьской революции, также, как и сейчас начался бездумный, варварский дележ (вернее — разграбление) национальных богатств России. Рушились государственные устройства, границы губерний, не принимая в расчет ни экономические, ни национально-этнические условия. Появились автономии, пока еще не называющие себя суверенными. Так из двух уездов Казанской губернии, Козьмодемьянского и Чебоксарского, где преобладало марийское население, революционное правительство РСФСР специальным декретом образовало Марийскую автономную область. Тогда, в революционном вихре событий, конечно же, никто не думал о правах человека и гражданина. Поэтому и здесь, не спросив даже у своего рабочего класса и его верного союзника крестьянина, не посоветовавшись с ними ни на митингах, ни на сходках, Нижегородские комиссары возложили на алтарь новорожденной автономии бесценный подарок: две своих волости вместе с движимым и недвижимым. Народ же, жители этих волостей восприняли такой неправедный акт, как откровенное предательство своих единокровных братьев по борьбе и труду.

Столь необычный подарок, оказался, вероятно, полной неожиданностью даже для националистов, какие всегда есть и будут. Ведь в этих бывших волостях не было ни одного марийского населенного пункта, а в обширную шереметевскую латифундию из марийского кармана не было вложено и копейки. Теперь же эти две русские волости преобразовались в некий уже совершенно не марийский Юринский кантон, словно все жители — не только юринцы, но и марийцы — по воле могучего волшебника оказались в неведомой Швейцарии, оплоте международной буржуазии, с которой они боролись.

Впрочем, такие подарки даже в революционное время не позволялись. В конце концов этот пренебрежительно барский поступок «революционеров» обернулся полной деградацией некогда богатого и процветающего в своем ремесле села Юрина. А народ, переживший в свое время жестокое крепостное насилие, попал в иную, не поддающуюся логическому объяснению общественную ипостась. И бог им судья, кто повинен в совершении такого — может, наступит время, и их потомки поймут и осудят этот абсурд?

На этом, однако, драматическая судьба Юрина и промысла, которое кормило население всей округи, не закончилась.

Пока тянулись горячие дискуссии быть или не быть «Чебоксарскому» морю (а эта кабинетно-чиновничья говорильня заняла более 15 лет!), жители Юрина и многих окрестных деревень, уже порядком обнищавшие, сидели, как на чужом вокзале и с тревогой ждали третьего звонка. Им не разрешалось строить и создавать на своих подворьях что-то надежное и капитальное, без чего не мыслится нормальная человеческая жизнь. Да, не разрешалось — зона затопления! Даже усадебные строения были брошены на произвол судьбы, в необитаемых парадных шереметевских залах и гостиных разбойничали ватаги оголтелых подростков. Денег, строительных и прочих материалов Юрину выделялось столько, чтобы как-то протянуть время и не умереть. И наконец:

Действие третье.

В шестидесятых годах на огромном пространстве поймы началось сооружение, так называемой, «Инженерной защиты», и поспешно-лихорадочный — опять же без согласия населения, — снос и затопление старых деревень, в результате чего Юринский район, как уже было сказано, потерял 15 деревень и население района сократилось почти на половину. Лишенные права спокойно жить в своем доме, люди бросали свои пожитки, достояние, возможно, многих поколений и уезжали куда глаза глядят, насколько хватало тех жалких денег, брошенных ожиревшим монополистом.

Без нужды и дикого зверя гонять грешно — не вынесет он такого, погибнет. А человек... зачем же его лишать покоя, нормальной человеческой жизни, гонять с места на место? Этого понять невозможно...

Так завершилось еще одно действие человеческой трагедии. Как назвать это бесчинство: перемена места жительства? Переселение по хозяйственной целесообразности? Наказание?! Но за какие грехи должен принять такое наказание целый народ?..

Старейший юринский учитель математик Юрин П.Н. (здесь многое связано с неведомо-загадочным именем Юрия) как-то в глубоком раздумье сказал:

— Где-то суетятся, без ума и расчета строят большие и малые города и на таких землях, в таких гиблых местах, откуда люди, пожив год-два, побегут без оглядки. А здесь, на матерей земле, где издавна живут люди, сто раз на прочность ломаные... здесь давят, давят под самый корень, на погибель всего живого... Давят словом, бетоном, вон она хваленая инженерная защита, стоит без пользы, как памятник великому головотяпству...

Тут, пожалуй, и возразить нечем.

Сейчас, когда суверенная Чувашия, и тоже ни с кем не считаясь, настоятельно, а пожалуй, с какой-то амбициозной мстительностью грозится поднять уровень водохранилища до 65 отметки, Юрину придется продолжить эту горькую историю еще на одно, теперь уже четвертое действие. Вот тогда будет поставлена точка в трагической судьбе юринского народа.

Март, 1995 г.