Константин Кислов - Очерки Юринской жизни.fb2

ЮРИНСКАЯ ПОЙМА

Очерк

«Каждый имеет право на благоприятную окружающую среду, достоверную информацию о ее состоянии и на возмещение ущерба, причиненного его здоровью или имуществу экологическим правонарушением».

(Конституция Российской Федерации — проект, глава 2. Права и свободы человека и гражданина. Статья 42).

Если бы на этих песчаных буграх не стояли стеной глухие леса, не отражалось бы в пойменных водах Великой Волги теплое первородное золото корабельных сосен, — эти дюнные островки никогда бы не облюбовал человек. Не появилось бы здесь ни убогих скитов божьих людей, ни починков хлебопашцев, ни деревень. Не обосновалось бы здесь много позже и село Юрино. Но оно обосновалось пока еще приманчиво вольное, надежное к жизни и сытное; прибился и народ сюда из неведомо далеких и близких городов и весей. Пришел и стал жить. Его никто не опекал, не было пока и чужой власти над ним. Каждый человек уповал на своего Бога, жил трудом своим. Его кормила земля, хотя и не слишком богатая, сытнее кормили леса, поймы рек. Мужик оказался здесь могутно сильным, сноровисто-работным, бабы — догадливо мудрыми, детолюбивыми матерями и хозяйками. Вот тогда-то и углядели островных посельников завистливые людишки, жадные до чужого добра, до безмерной власти над всем, что сотворено на земле самим Богом. А с ними пришел сюда и конец покойной жизни. С этой поры в лесное село проторили дорожки невольники, поротые и битые, язычники, отступники святой веры, воры с вырванными ноздрями, и прочий сорный народишко.

И не бывает худа без добра — так говаривали люди. Село нежданно-негаданно стало богатеть, раздвинулись его границы. По крутым берегам Большого оврага разместились затхлые, дурно пахнущие кожевни кустарей — что поделаешь, у всякого свое ремесло. Похорошели избы, срубленные из отборных столетних бревен, а в ряд с ними один за другим стали вставать каменные особняки. И слава о селе Юрине пошла гулять уже по всему многоплеменному Поволжью.

Только вот никогда у здешних людей не было легкой жизни — вечно в заботах. Заботы заботами, но временами бывало и такое, что радовало и умиляло неспокойную душу, ласкало глаз мудреными поделками рук человеческих. Было, всякое было...

* * *

В пору весеннего водополья под самую Маковку — так звали старую церквушку, — подступала вода. Крутые волны бились о берег с такой озверелой силой, что вздрагивали врата деревянного храма, уныло стоявшего на холме у погоста. Пенные брызги обхлестывали покосившуюся паперть и замшелые каменные надгробия погоста.

Половодье не останавливалось перед Маковкой, не кланялось ее крестам, оно врывалось в глубокий овраг, ведомо катилось дальше, заполняя заброшенные выработки кирпичных сараев. И вот уже на просторах Малой и Большой гати вьются крикливые чайки, а под ними блескучей рябью играют волны. Вода, отделив деревню Быковку и северо-западную окраину Юрина от его державного центра, от рынка с богатым рыбным и хлебным торжищем, пошла дальше, еще дальше. Из Быковки сюда можно переправиться только на лодках — чем не заморская Венеция!

Полые воды, — а они подходили сюда почти каждый год, — заполнив Сомовскую торфяную низменность и, обогнув большое сельское кладбище на горе, затапливали березовую непролазнь Отарского болота до Самсоновой мельницы; дальше — через кочковатые пологи Бардинского бора, соединялись с необъятно широченным разливом уже за Полянкой. Село Юрино превращалось таким образом в два островных поселения, соединенных мостами через овраг.

Водопольное бедствие продолжалось недолго: полторы-две недели. Вода убывала, обнажая не только все бесчинство стихии, но и необозримо бескрайнюю пойму Волги, проснувшуюся от зимнего сна, умятую и вздохнувшую полной грудью. Ни в какое иное время года речная пойма не бывает так хороша собою, безумно щедра и ласкова, как после схода полой воды, когда реки, озера и старицы встанут в межень. И тут перед пытливым взором человека раскрывается великая и старая, как сам мир, тайна поймы: грива, — зеленый, весь в цветах луг в низине, — цепочка стариц, длинных, как коровы языки, озер и малых лягушиных бакалдин. И снова грива, луг, цепочка стариц. Так до самой береговой линии.

Волга, как единая часть Планеты, живущая по ее законам, веками бежала с севера, круша и подминая под себя лесные дебри, болота, могучей волной поднимала пески, выстраивая из них рубежи-гривы, для еще более мощного рывка вперед, к неприступным горам...

Большое водополье преображало пойму: умытую и прибранную отдавало ее ветру и солнцу. И тогда атласной, терпко пахнущей зеленью одевались красноталы и кустарники, в розовой дымке цветения тонули куртинки колючего шиповника. Дни и ночи без угомона пели птицы, занимая места гнездования. А в старицах и озерах наступало время карасиной любви — нерестились карась и линь. В еще не просохших заилиных понизях в сочный рост подымались дикий лук-резанец, сладковато кислый щавель — наступала долгожданная пора вольной вольницы для босоногой, изъеденной голодными комарами ребятни. Но радость и жадным комарам умалить не под силу.

Так все и было почти от сотворения мира, пока не поглотили эти данные Богом земные богатства гнилые воды Чебоксарского водохранилища. И как же это подшутил над собою сам творец на земле, человек, безумно отняв у себя все, чем жил, все, что кормило, обогревало и радовало его душу. Невозможно подсчитать те невосполнимые утраты, какими наказал он себя, своих детей и грядущие поколения. Ведь даже в глубокую старину не умудренный печатной грамотой русский мужик хорошо знал, что малый ручей, какой лениво струится по равнине, и тот невозможно надежно и надолго укротить, чтобы не потерять всю равнину.

Так кому же стукнула в шальную голову нелепая мысль утопить в грязной воде эту золотую долину — пойму, ежели она так по-доброму, без корысти и жадности обихаживала человека?..

«Рукотворные моря», плотины всякие строить в горах, на больших перепадах, в глубоких каньонах, где не живет человек — там и Бог повелел. А здесь другое дело, давно настала пора пожалеть землю, не уродовать ее, а украсить ее, матушку, защищать лесными полосами. Вот это то, что нужно, только не Чебоксарское большое болото...

Воды, пораженные зеленой, а местами красновато-бурой гнилью — такая вода не пригодна ни скотам, ни диким зверям, ни птицам — никому! Человек от такой воды безнадежно хиреет и умирает, едва достигнув зрелого возраста.

* * *

Монополисты, а Чебоксарский гидроузел — типичный монополист со всеми присущими ему атрибутами — откуда бы они не происходили, каким бы не молились богам — им нет дела до забот и страданий простых людей. У них свои интересы. И какое им дело до того, что водохранилище поглотило только в Юринском районе 15 населенных пунктов, среди которых такие деревни, как Бардицы, Липовка, Мелковка, Анчутино, добротно простоявшие не одну сотню лет. Здесь рождались, жили, трудились и умирали деды и пращуры многих поколений — это же обетованная земля человечества, здесь формировались традиции, неповторимо первородный язык и культура народа. Все это хранит теперь только земля, о которой, к стыду нашему, перестали заботиться, отдав ее на поруганье бесам нового времени.

Ведомо ли молодым людям района, управителям и чиновникам, что такие деревни, как Бардицы, Липовка и Мелковка много старше самого Юрина. Это были изначальные поселения русских людей, не отмеченные в летописях монастырских старцев. Избы вековухи, срубленные из кондовых бревен, обустроенные, крытые дранкой подворья, расчищенные огнем и мужицкой силой пашни и огороды — такими были эти деревни.

Во многих утопленных деревнях благотворно существовали, открытые еще до войны 1914—1918 годов земские трехклассные училища. А в Липовке, кроме училища — своя старообрядческая церковь.

В сельских школах учили не хуже, чем в городе, спрашивали строго. Ивашки и Маряшки прилежно осваивали премудрости арифметики, познавали волшебные таинства русского языка, славянской письменности и чтения «Закона Божия», учились красиво писать. Школа в деревне — это и свой театр, зала для лицедейства, куда по праздникам шли кто с гуслями, кто с «тальянкой», кто с трехструнной балалайкой или тростниковой дудочкой. Народ умел жить, справлять праздники и веселиться. Но когда возникали опасности, достойно и всем миром мог постоять за себя, за свою честь и достояние свое.

Многие годы Бардинские и Липовские мужики вели земельную тяжбу с именитым, всесильным помещиком Шереметевым. И спор-то шел всего только о пастбищах и чащобных неудобицах. И ведь добились своего, не уступили даже перед законом, который был писан не для мужиков, а для господ.

И вот нет уже этих старых опорных деревень, а люди, жившие в них, разлетелись по свету вместе с пылью дальних дорог. Но не все так легко забывается — человек не только живет, но и многое помнит.

На место разрушенного нашим безумием старого села Сумки, что стояло на правом, гористом берегу Волги, каждый год приезжают ни весть из каких далей бывшие его жители с детьми, внуками и правнуками. Служат молебен у памятного камня, где стояло село. Вспоминают, спрашивают друг у друга, отыскивают могильные холмики, на склонах горной гряды, где еще на памяти стариков буйно цвели яблоневые сады. И плачут, плачут, поминая недобрым словом тех, кто придумал варварскую идею разорять под корень старые деревни и села. Удивительно — село сравняли с землей, а церковь осталась стоять у берега. Кому-то, видимо, очень хотелось, чтобы она ушла на дно водохранилища, сотворив еще одну легенду о чудном граде Китеже. Но церковь и по сей день стоит одиноко у самого приплеска грозного «Окиян-Моря», бездумно созданного человеком. И службу, как ей положено, отправляет в ней старенький протоиерей — в прихожанах недостатка не бывает: кто прибывает издалека, кто из близлежащих марийских деревень. По большим и престольным праздникам возле церкви шаркаются автомобили с номерными знаками, чуть не всего бывшего Союза Советов.

Помолившись, подышав горным воздухом, паломники покидают родное место до следующего года памяти — так уж с далекой старины заведено у православных людей.

* * *

Невосполнимый урон нанесен пахотным землям: многие тысячи гектаров окультуренных, ухоженных полей превратились в неудобья и болота. Более того, пострадало прекрасное, высокопробное золото этих краев — леса. По первоначальному плану к затоплению приговорили 46 тысяч гектаров из 83 тысяч, числящихся за Юринским лесхозом. По всякого рода инструкциям полагалось хотя бы элементарно очистить площади, приговоренные к затоплению. Вот тут творилось нечто невообразимое, подобное нашествию диких пришельцев. Во весь мах руки, они самочинно врубались в сказочное Берендеево царство. Но выбирали только спелую корабельную сосну и пригодную для строений ель. Все остальное, попутное (береза, осина, сосна и ель, не достигшие зрелости) тут же, с необъяснимой поспешностью, по-воровски от народного глаза, сжигали в гигантских кострищах, бульдозерами зарывали в землю — ни государству, ни людям — пусть гниет и превращается в прах!

В этой, так называемой зоне затопления, и до сей поры можно увидеть уныло скорбные плешины, на которых еще недавно шумели леса, сейчас ничего не растет — это очаги страшной эрозии и питомники всевозможных вредителей.

А там, куда вползла непрошенная вода, затопив равнину местами не выше, чем по колено десятилетнему подростку, превратила всю огромную акваторию в несудоходное болото, непригодное даже для обычных в этих местах осиновых долбленок — ботников.

Догнивающие стволы берез и осин стоят, как страшные распятые с обломанными вершинами, покосившиеся, готовые вот-вот рухнуть в зловонную жижу разложившихся таких же деревьев, упавших ранее и давно отравляющих воду. И это там, где еще не так давно вольно расстилались прекрасные заливные луга...

К осени вся Волжско-Ветлужская пойма напоминала собою живописное полотно, сотворенное волшебной кистью художника Васнецова. На лугах аккуратными рядами стояли стога сена, каждый стожок был заботливо огорожен плетнем из молодого, гибкого тальника и дуба вместе с густотой листвы на ветках. Эти стога, устремив в пространство стожары, стояли до Великого поста, как щиты русских витязей, оставленные на поле жестокой битвы. Под стогами, а то и между пластов плотно улежавшегося душистого сена, дикое зверье устраивало надежные зимние лежбища — вольготно и сытно жилось на лугах. А когда на Волге и ее притоках наступала пора ледолома, из поймы все вывозилось, а вот зверье не всегда успевало унести ноги подальше от нашествия большой беды и тогда …

Так было и, к сожалению, ушло от нас навсегда. Люди только сейчас начали понимать, что они потеряли. И вот уже нечем кормить домашний скот. Животноводство, которое всегда было здесь первостепенной отраслью хозяйства, пошло под нож. А ведь только в Юрине было когда-то пять табунов, насчитывающих тысячи голов крупного рогатого скота, принадлежавшего рабочим ремесленного поселка. Большая часть пойменных лугов принадлежала крестьянам соседних деревень — значит, они потеряли во много раз больше, чем юринцы. Но было бы ошибкой думать, что жители этих мест потеряли только сенокосные угодья. Это не так.

Пойменные заросли кустарников многие десятилетия давали кожевенному промыслу села Юрина высококачественный дубильный материал — кору тальника и дуба. Люди, а особенно дети, лишились изобилия: ягод черной смородины, ежевики, черемухи, плодов шиповника, цветов...

И это не все. В пойменных лугах насчитывалось не один десяток больших и малых озер, в некоторых из них мощно били донные родники, поэтому вода была хрустально чистой, люди пили ее не кипяченой. Не все озера отличались большими глубинами — это старицы, оставшиеся от основных речных русел, но во всех, или почти во всех водилось великое множество, так называемой, «жилой» рыбы: щуки, окуня, сороги, карася и др. И только в двух-трех не слишком глубоких озерах в многоснежные холодные зимы наблюдались заморы. Местные рыбаки уже заранее знали, какие озера поджидает эта беда. И не упускали случая.

В начале 20-х годов — в стране все еще свирепствовал голод — в феврале начался замор в Юринском озере. Широкой, но вытянутой протокой подходило оно к самой Волге, но ручей, соединяющий его с рекой, был слабым и маловодно тихим. С западной стороны в озеро вливались — и тоже по ручьям — воды двух озер: Черного и Кабацкого, загрязненных кожевенно-заводскими сливами. Сюда же втекала по ручью вода из сильно заиленной Старой Ямины, где круглый год женщины стирали и полоскали белье и рабочую одежду.

Когда рыба начала задыхаться, она большими косяками плыла к берегам, к промоинам у самой кромки льда, откуда все еще поступала в озеро ничтожная малость кислорода. Рыба заполняла проруби, где ее вычерпывали сачками и даже лопатами выкидывали на снег. Это был великий рыбий замор, страшная, почти непоправимая беда. И люди пользовались ею не ради спасения рыбных запасов — как можно больше пробить в ледяном панцире окон, чтобы озеро могло нормально дышать. Нет — многие, даже не рыбаки, простые обыватели поселка целый день возили метровых, еще живых, не успевших уснуть щук, уложенных на салазки и увязанных веревками, как поленья дров.

Нельзя сказать, чтобы этот случай кого-то напугал, кого-то заставил задуматься — люди давно привыкли брать у природы все, что можно, не задумываясь. Но как знать...

Начиная с 30-х годов Юринское и Бардинское озера поздней осенью перед ледоставом облавливались неводами и ставными сетями, чтобы не повторилось той великой беды. Уловы были богатыми. Тут же на берегу рыбу разделывали, солили, укладывали в бочки и в ящики.

Рыбы было так много, что любители посидеть на берегу с удочкой, предпочитали удить в озерах. На Волгу, а тем паче на Ветлугу (шесть верст от Юрина!) ходили наиболее избалованные престижными уловами таких рыб, как достаточно крупный лещ, судак, жерех, а иной раз — сом!

Пойма была и прекрасным местом ружейной охоты. С богатыми трофеями водоплавающих охотники возвращались с Липовой гривы, где в малых, заросших тростником и тягучими водорослями гнездилась масса различных уток, на мочажинах — бекасы, дупели, кулики и другая птица.

Юринские охотники (их в те, теперь уже далекие годы, было чуть более 30-ти человек) преимущество все же отдавали Бардинскому озеру, оно представляло собою форму огромной подковы с небольшим полуостровом посередине. Больших глубин в озере не было, а в густых зарослях осоки, череды и мелкого тальника, росшего на плавучих кочках — это было настоящее царство пернатых. Охотники обычно выбирали удобное укрытие на полуострове и стреляли только в летящую птицу. Стрелять по плавающим или сидящим на кочках, а тем более — по «хлопунам», считалось позором.

Впрочем, юринские охотники далеко от поселка не уходили, дичи всюду было достаточно. А пойма и Бардинский бор — это как заповедные угодья, здесь и без ружья при желании, можно было что-то добыть.

Некоторые пойменные озера, кроме водоплавающей дичи и рыбных запасов хранили и другие богатства. Так в Старой Ямине, почти сплошь поросшей кувшинками и таловым коряжником. В той самой Ямине, где круглый год — она никогда не промерзала до дна — бабы полоскали белье и прочую обиходную лопоть, пожалуй, мало кто догадывался, что илистое дно ее являло собою кладбище некогда могучих дубов. Сейчас уже никто не ответит, что и в какие исторические эпохи произошло здесь. Какая сила свалила целую дубраву в старину, позже названную Яминой. Но когда помещик Василий Шереметев купил юринские земли и приступил к строительству усадьбы — вот тогда кто-то и надоумил его о тайном кладбище черного дуба. На это трудное дело подняли мужиков, в первую голову бывалых рыбаков и даже мальчишек. Они-то — бесплатная команда, — и ныряли в мрачные пучины до помутнения в глазах. Как землеройки ощупывали руками вязкое дно, прошитое кореньями водорослей, подкапывались под обнаруженные стволы деревьев, зачекорнивали их цепями (да будет прощено мне это чисто лесохозяйственное словечко), и уже лебедками, установленными на гриве, выволакивали тяжеленные стволы мореного дуба на берег. После просушки и обработки благородная древесина шла на изготовление высокоценных поделок и украшений усадебных интерьеров.

* * *

На некоторых озерах время от времени возникали какие-то загадочные явления, вызывавшие страх среди суеверного населения. Таким «заколдованным» озером считали мелководное с чистыми песчаными приплесками Плоцкое. Когда-то в нем купались молодые женщины и девочки-подростки.

Мужики и мальчишки купались в Новой Ямине, иногда — на Юринском озере. В Новой Ямине вода всегда была студеной и отменно чистой. В «Крещение» здесь вырубали обширную прорубь (Иордань), из ледяных блоков ставили большой крест, святили воду. Здесь же, после крещенской службы, купали в прорубь при всеобщей и громкой радости тех, кто много нагрешил за свою жизнь. Сколько-нибудь тревожных происшествий на Новой Ямине никогда не случалось.

А вот на Плоцком — бывало всякое. То вдруг среди купающихся женщин и девчонок появляется никому неведомое страшилище с зеленой бородой и красными, огненными глазами (не иначе водяной), то у какой-то рассеянной красавицы умыкнут с берега исподнюю рубашку и платье... Как хочешь, так и добирайся до дому. Почти каждый год кто-нибудь из женщин или девок непременно тонул в Плоцком. Правда, иногда людская молва начисто отметала происки «Водяного» и утверждала реальную причину несчастья: девица сама не пожелала жить дальше, у нее обстоятельство...

Но вот вслед за странными происшествиями кто-то обнаружил в воде «волосятника». Что это за зверь и откуда он взялся, никто не мог объяснить. Говорили, это он такой же по форме и по длине, как хвостовой конский волос (лошадей и в самом деле купали в Плоцком озере с той песчаной отмели, что начиналась от дороги на Волгу). Но этот волос был, оказывается, живым организмом, он впивался под кожу своей жертвы и заражал ее какой-то смертельной болезнью. Ничего подобного в других озерах не наблюдалось.

Женщины перестали купаться в Плоцком. А его травные заводи, где всегда можно было видеть удильщиков, опустели. Люди не появлялись на берегу озера и строго-настрого наказали пастухам не пригонять стада на водопой к Плоцкому.

Немало озерных легенд бытовало и в Ящеринских лугах (Ветлужская пойма сходилась здесь с поймой реки Волги). Мрачновато загадочным озером считалась Шихматика — глубоководная не слишком широкая старица, разделившая на две части не очень богатые сенокосные угодья. Узким неглубоким, но страшно захламленным ручьям она впадала в залив Бельского острова у самого устья реки Ветлуги.

В ночное время, особенно в жаркую сенокосную страду, из темных глубин озера доносились какие-то протяжные стоны, пугавшие не только здоровых мужиков-косарей, но и всех, кто оставался на лугах с ночевой. Зная об этих странностях, боязливые и суеверные люди приносили из дома на луга икону Божей матери и устанавливали ее в шалашах.

Такие или схожие утробные стоны люди слышали из глубин и другого озера — Глухого, находившегося всего лишь за гривой под горой, у самого Бардинского бора. Вода здесь казалась густой и черной, как ночь.

В пору весеннего паводка над Ящеринскими лугами вольготно гуляли волны. Здесь всегда штормило, уровень воды бывал очень высоким, и тогда из лесных рек, с низинных затопленных делянок выносило сюда бревна; порубочный хлам. Иногда можно было наблюдать, как в Волгу по широкому Ящеринскому водополью величественно плыли срубы, деревенские сараи, не редко с обезумевшим от крика петухом на крыше, и даже курные бани.

Шихматика и Глухое — озера рыбные. Но взять отсюда рыбку — дело почти безнадежное, и не только потому, что у названных озер крутые, не пригодные к уловистым снастям берега, а потому что на дне озер лежали топляки, а то и целые деревья...

И все-таки, кто же так тяжко стонет в озерах? Кто-кто?.. Сомы! Рыбаки говаривали, что в Шихматику и в Глухое озеро по большой воде заплывают сомы. Остаются и живут до следующего водополья. Глубины позволяют, корма хватает, и чистой студеной воды — ее поднимают в зимовальные ямы из недр пульсирующие родники. А вот добыть... Сутырские и Бардинские рыбного промысла мужики, хотя и с великим почтением относились к жирной, приятной на вкус соминке, все же приберегали свои уловистые и не дешевые снасти. «Его усатого черта не то что лягушкой — опалённым поросенком из омута не выманить. Скорее всего он тебя в коряжник утянет. Нет уж, пущай живет до поры до времени...»

А вот почему они стонут в сенокосную пору, это, кажется, и тороватым Сутырским рыбакам узнать не удавалось. Может, тоска их томила — простора в озерах мало для большой рыбы?..

От Полянки — это восточная окраина Юрина, — под горой, на которой когда-то стояли дремучие леса, и почти до Ящеринских лугов, цепляясь друг за друга небольшими проливами протянулись два озера: Малое и Большое Травяные. Они не глубоки и, как все пойменные озера, богаты рыбой, на удачную ловлю которой напрасно зарились даже рыбаки-любители — причины все те же.

В летнюю пору умиротворенная поверхность Большого Травного озера превращалась в чудесный ботанический сад — на плаву зеленые лапы кувшинок, едва не закрывают от глаз все водное зеркало. Над ними чуть-чуть приподняты «кубышки» желтых и белых, как ранний снег цветов; тростниковые заросли по всему берегу и почти у самой воды, в густом травостое колышутся нарядные шапочки дикого лука, а за ними столбунцы выбросили свои рыжие метелки поближе к солнцу. Даже в зимние холода Травное не теряло своей неразгаданной прелести. По запорошенному льду туда и сюда разбегались хитрые наброски заячьих игривых следов, а между ними — спокойные лисиные стежки, и множество следов малого и большого лесного зверья. Похоже, природа давно облюбовала эти озера и ждала случая, чтобы подсчитать по следам своих сожителей поголовно.

У северного берега Большого Травного озера некогда плотной богатырской стеной стояла вековая дубрава. От Бардинского бора ее отделяла не очень широкая мочажина, поросшая ольхой и крушинником. В этих глухих местах привольно жилось зверю и птице. А уж белых грибов бывало — марийцы целыми семьями приезжали сюда на подводах с правого берега Волги.

Когда началась Первая мировая война, дубрава пошла под топор — ее срубили на дрова для солдатских семей, заодно пошли на дрова и ольха, и крушинник. От дубравы осталась голая плешина, а от дупелиной мочажины — лягушиное болото, рассадник малярии, какой жители Юрина и близких деревень до того и знать не знали.

* * *

Рассказ об озерах и старицах Волго-Ветлужской поймы можно и продолжить, только вот надо ли?.. Пожалуй, надо хотя бы потому, что здесь часть нашей истории, которую поколения, идущие за нами, вероятно, уже никогда не узнают. Да и настоятельного повода к воспоминаниям о старицах, каких молодежь не видела, скорее всего не возникнет. Зато тем, кто даже в минуты слабости и безграничных фантазий не сумел предвидеть дьявольской силы разрушения, какое принесет на горе людям водохранилище — они ведь знали наперечет все озера и старицы и дорожили ими, как волшебными зеркалами, реально отражавшими божественную красоту голубого неба. Да и как иначе? Эта непридуманная человеческая любовь передавалась из поколения в поколение с молоком матери. Старики говаривали: «Озеро — не лохань помоев, каждое имеет свое законное имячко, свой норов и свою, только ему даденную Богом жизнь...» Старики вечно тоскуют и жизнь знают со всех сторон. Ведь среди этих именитых и безымянных озер встречались и такие, где даже неприхотливые караси не водились, лягушек и тех не бывало. Творя водохранилище «преобразователи» природы, не разобравшись, слили все воды в одно болезнетворное болото.

Хочется рассказать еще о двух озерах: о Волоконном и Танькиной Ямке. Находились они неблизко друг от друга, но на одной параллели и напоминали собою довольно необычную форму. Танькина Ямка — почти идеально круглая, а берега у нее были настолько круты, точно их вырубил некий гигантский механизм. Если смотреть на озеро с луговой гривы, заросшей колючим кустарником, водное зеркало его уместится в голубом чайном блюдце. Рыбаки говорили, что в озере обитает много разновородной рыбы, но ее никто не ловил, кроме, разве, любителей, ставивших в определенное время жерлицы на щуку.

Глубина озера была так велика, а подходы к нему из-за береговой крутизны не всегда казались возможными — это и не позволяло произвести точного обмера поверхности и особенно глубины, а может, никого и не интересовал такой обмер. К воде вела через густую непролазь едва лишь приметная тропинка проторенная, должно быть, рыбаками-любителями.

Похоже, что такое озеро могло возникнуть в результате мощного тектонического процесса еще до подхода сюда с северной стороны главного русла Волги.

Озеро Волоконное схожее с Танькиной Ямкой разве только по расположению, по невымеренным глубинам и глухой замкнутости — сюда, как и в Танькину Ямку не впадало ни одного ручья и ни одного не вытекало отсюда. Береговые очертания озера капризные, угловато изломанные, а само название более созвучно гордому дворянскому имени. Но кто и почему так назвали его? Может, когда-то и что-то живое, и неистово сопротивляющееся волокли из его мрачных глубин по приказу дворянина-хозяина?

Пойменные озера... Кто их теперь найдет и обозначит? Одни плотно затянулись студенистым слоем ила и грязи, пропитанным нефтью, и сравнялись с береговой линией. Другие превратились в опасные для всего окружающего кладбища уснувшей на веки рыбы, гниющих водорослей. Третьи, если там все сохраняются большие глубины, а сквозь золотистые пески бьется целебная ключевая вода — там сохранились зимовальные ямы для рыб, оставшимся на зло всем смертям жить.

Озерная проблема Волжско-Ветлужской поймы и связанная с нею хозяйственная деятельность и жизнь местного населения никогда и никем серьезно не изучалась. А жаль.

* * *

До заполнения Чебоксарского водохранилища не только в пойме, но и в ближайших и дальних лесах, в оврагах, в давно усохших болотах встречались родники студеной ключевой воды. Некоторые из них почитались населением как святые. Возле такого родника непременно стоял деревянный крест с образами Христа, либо Девы Марии, на подставках лежала колода и берестяные черпачки для питья. Нередко над таким родником была поднята и тоже берестяная двускатная крыша. Если родник недалеко от деревни или от лесного кордона — сюда вела торная дорожка, люди ходили по воду, а иные просто посидеть в холодке, утолить жажду, умыть разгоряченное работой лицо, помечтать...

В 20-х годах в Большом юринском овраге — тогда он в двух или трех местах был перепружен невысокими плотинами, — воды вполне хватало не только для полива огородов, но и для нормальной работы кожевенных заведений. Полезный был овраг, особенно если иметь в виду частые пожары деревянных строений в селе. У переходной дорожки через овраг, в нескольких шагах от нее пульсировал родничок. Однако на него никто не обращал внимания, — нужды в нем не было — на высоком берегу у крайнего двухэтажного дома Тезиных был колодец, из которого все жители округи пользовались мягкой и приятной на вкус водой.

Но вот малый родничок захлопал сильнее, вода размыла возле него приличную ямку. И тогда люди обратили внимание на зернисто крупный, солнечно чистый песок, какой родник выталкивал из глубин земли.

— Откуда такое диво?..

— Золото! Золото подает Бог бедным людям, — взволнованным шепотом передавали старушки из уст в уста. — Вот это и есть великое чудо...

---

Вскоре обложили родничок (приямок) диким камнем, и жители приовражья перестали брать воду из Тезина колодца — ходили сюда, под гору, к золотому родничку. Вода здесь была на редкость студеная и сладкая, как леденец, но золота в ней не было — зернистый песок в постоянном биении водной струи, да еще в лучах солнца, и в самом деле игриво блестел.

Несколько лет этот «золотой» родничок вдоволь поил чистой, как детская слеза, водой жителей приовражья и некоторых смежных улиц.

А потом, как часто бывает у нас, овраг превратили в свалку грязных отходов, ручей, что бежал по дну оврага, загнали в бетонные трубы. Родничок умер тихо и незаметно, не сказал людям о своей беде.

Чебоксарское водохранилище подняло уровень подпочвенных вод, испортило (опоганило) воду колодцев, отравило родники, отняв у людей божественную веру в глоток чистой воды.

* * *

«Человек, его права и свободы являются высшей ценностью. Признание, соблюдение и защита прав и свобод человека и гражданина — обязанность государства».

(Конституция Российской Федерации, Глава 1, Основы конституционного строя, статья 2.)

Предыдущие заметки — рассказ об экологических проблемах одного Поволжского района, он, конечно, не произведение более-менее полной картины, если не коснуться жизни народа, его судеб. Историки, видимо, ждут, что «белые пятна» заштрихует сам народ, а может, просто забудет. Но история здесь такова, что забыть ее невозможно. За неполных три века и вплоть до нашего XX столетия Юрино и деревни всей этой округи побывали во власти по крайней мере 7—8 владельцев. Юринские земли много раз продавались и покупались, либо использовались, как козырная карта в нечестной игре крепостников. И вот, чтобы подвести некоторые итоги, надо сказать, что жители этого старинного русского села уже третий раз подвергаются насилию. Такова горькая судьба юринцев, которых можно причислить к схожей судьбе репрессированных народов. Эта драма, к сожалению, развивается и до сих пор с какой-то бесчеловечной последовательностью.

Действие первое.

В 30-х годах XIX столетия помещик Шереметев В. С. (Юрино с деревнями он купил в январе 1812 года) насильственно переселил сюда, кроме закупленных на вывод у других помещиков, более 130 семей крепостных крестьян из своих нижегородских вотчин.

Эти бедные люди ютились поначалу в шалашах, в землянках, влачили жалкое существование, умирали от голода, накладывали на себя руки, наиболее отчаянные пускались в бега. Продолжалось такое до тех пор, пока Шереметев не дал им возможность и право заниматься кожевенным ремеслом, их родовым промыслом.

Действие второе.

В 20-х годах нашего века, после Октябрьской революции, также, как и сейчас начался бездумный, варварский дележ (вернее — разграбление) национальных богатств России. Рушились государственные устройства, границы губерний, не принимая в расчет ни экономические, ни национально-этнические условия. Появились автономии, пока еще не называющие себя суверенными. Так из двух уездов Казанской губернии, Козьмодемьянского и Чебоксарского, где преобладало марийское население, революционное правительство РСФСР специальным декретом образовало Марийскую автономную область. Тогда, в революционном вихре событий, конечно же, никто не думал о правах человека и гражданина. Поэтому и здесь, не спросив даже у своего рабочего класса и его верного союзника крестьянина, не посоветовавшись с ними ни на митингах, ни на сходках, Нижегородские комиссары возложили на алтарь новорожденной автономии бесценный подарок: две своих волости вместе с движимым и недвижимым. Народ же, жители этих волостей восприняли такой неправедный акт, как откровенное предательство своих единокровных братьев по борьбе и труду.

Столь необычный подарок, оказался, вероятно, полной неожиданностью даже для националистов, какие всегда есть и будут. Ведь в этих бывших волостях не было ни одного марийского населенного пункта, а в обширную шереметевскую латифундию из марийского кармана не было вложено и копейки. Теперь же эти две русские волости преобразовались в некий уже совершенно не марийский Юринский кантон, словно все жители — не только юринцы, но и марийцы — по воле могучего волшебника оказались в неведомой Швейцарии, оплоте международной буржуазии, с которой они боролись.

Впрочем, такие подарки даже в революционное время не позволялись. В конце концов этот пренебрежительно барский поступок «революционеров» обернулся полной деградацией некогда богатого и процветающего в своем ремесле села Юрина. А народ, переживший в свое время жестокое крепостное насилие, попал в иную, не поддающуюся логическому объяснению общественную ипостась. И бог им судья, кто повинен в совершении такого — может, наступит время, и их потомки поймут и осудят этот абсурд?

На этом, однако, драматическая судьба Юрина и промысла, которое кормило население всей округи, не закончилась.

Пока тянулись горячие дискуссии быть или не быть «Чебоксарскому» морю (а эта кабинетно-чиновничья говорильня заняла более 15 лет!), жители Юрина и многих окрестных деревень, уже порядком обнищавшие, сидели, как на чужом вокзале и с тревогой ждали третьего звонка. Им не разрешалось строить и создавать на своих подворьях что-то надежное и капитальное, без чего не мыслится нормальная человеческая жизнь. Да, не разрешалось — зона затопления! Даже усадебные строения были брошены на произвол судьбы, в необитаемых парадных шереметевских залах и гостиных разбойничали ватаги оголтелых подростков. Денег, строительных и прочих материалов Юрину выделялось столько, чтобы как-то протянуть время и не умереть. И наконец:

Действие третье.

В шестидесятых годах на огромном пространстве поймы началось сооружение, так называемой, «Инженерной защиты», и поспешно-лихорадочный — опять же без согласия населения, — снос и затопление старых деревень, в результате чего Юринский район, как уже было сказано, потерял 15 деревень и население района сократилось почти на половину. Лишенные права спокойно жить в своем доме, люди бросали свои пожитки, достояние, возможно, многих поколений и уезжали куда глаза глядят, насколько хватало тех жалких денег, брошенных ожиревшим монополистом.

Без нужды и дикого зверя гонять грешно — не вынесет он такого, погибнет. А человек... зачем же его лишать покоя, нормальной человеческой жизни, гонять с места на место? Этого понять невозможно...

Так завершилось еще одно действие человеческой трагедии. Как назвать это бесчинство: перемена места жительства? Переселение по хозяйственной целесообразности? Наказание?! Но за какие грехи должен принять такое наказание целый народ?..

Старейший юринский учитель математик Юрин П.Н. (здесь многое связано с неведомо-загадочным именем Юрия) как-то в глубоком раздумье сказал:

— Где-то суетятся, без ума и расчета строят большие и малые города и на таких землях, в таких гиблых местах, откуда люди, пожив год-два, побегут без оглядки. А здесь, на матерей земле, где издавна живут люди, сто раз на прочность ломаные... здесь давят, давят под самый корень, на погибель всего живого... Давят словом, бетоном, вон она хваленая инженерная защита, стоит без пользы, как памятник великому головотяпству...

Тут, пожалуй, и возразить нечем.

Сейчас, когда суверенная Чувашия, и тоже ни с кем не считаясь, настоятельно, а пожалуй, с какой-то амбициозной мстительностью грозится поднять уровень водохранилища до 65 отметки, Юрину придется продолжить эту горькую историю еще на одно, теперь уже четвертое действие. Вот тогда будет поставлена точка в трагической судьбе юринского народа.

Март, 1995 г.