Константин Кислов - Очерки Юринской жизни.fb2

ФРАГМЕНТАРНЫЕ ДОПОЛНЕНИЯ

К ИСТОРИИ СЕЛА ЮРИНО

И РАЗВИТИЯ В НЕМ

КОЖЕВЕННОГО ПРОИЗВОДСТВА

До Шереметевых, т. е. до начала XIX века село Юрино не имело никакой производственной направленности, кроме слабого гончарного ремесла на Полянке.

Василий Сергеевич Шереметев купил Юрино с деревнями у Ольги Жеребцовой в январе 1812 года и вскоре приступил к насильственному переселению сюда работных людей кожевенного дела из своих нижегородских вотчин. Вот они, эти переселенцы и положили начало быстрому развитию кустарного промысла. Немалую поддержку и помощь оказывал кожевникам (кожелупам) и сам помещик.

Уже к началу Первой Мировой войны в Юрине насчитывалось более 50 кожевенных предприятий. Большинство их составляли мелкие кустарные заводчики с сезонной и не полной переработкой кожевенного сырья.

Хозяева кожевен обычно работали семьями в тяжелейших условиях от зари до зари. У многих из них не было даже своих лошадей. Наемная рабочая сила привлекалась главным образом на крупные предприятия.

В остальных на производственный сезон нанимались 3—5 работников разных профессий. Надомничество, как правило, женское и подростковое в счет не бралось.

Что же касается межсезонья в рабочем процессе — это почти половина зимы и до открытия навигации на Волге, люди оставались без дела. Сырье (овчина) поступала из Астрахани товаро-пассажирскими пароходами, из Коканда (Северная Азия), из Калмыкии.

Юрино, как известно расположено на двух островах, разделенных глубоким оврагом (старицей). По берегам этого оврага и стояли кустарные кожевенные заводы (им нужна была вода, поэтому овраг в двух местах был перепружен плотинами, возле которых образовались небольшие водохранилища. Таким образом овраг, становился достаточно полноводным. Через него были перекинуты два капитальных моста: один — с бывшей Ерзовки на улицу Урицкого. Второй — с Площади на улицу Советскую. Первый мост был деревянным, второй — кирпично-арочный, с боковыми железными и деревянными ограждениями. Кроме этого, через овраг было два пешеходных перехода. Далее от арочного моста — кожевни, ставились они по берегам Кабацкого и Черного озер. На улицах, особенно в полосе плотных застроек, зольных и подобных им цехов почти не было.

И хотя кожевенное производство нельзя назвать экологически чистым, однако, в упомянутых озерах и плотинах оврага водилась рыба, росли в изобилии водоросли, тростниковые заросли, где гнездились даже дикие утки и кулики.

Тут же, в жаркое время, купались дети, а зимой по льду бегали на коньках.

Думаю, нет необходимости перечислять всех заводовладельцев, достаточно сказать о самых крупных юринских «буржуях». Кстати, что все они, эти «буржуи» до 1861 года были крепостными крестьянами, хотя земли у них не было и хлебопашеством не занимались. Внешне они почти не отличались от своих рабочих. Были в большей степени малограмотными или совсем неграмотными, но глубоко верующими преимущественно старообрядцами и потому, довольно сдержанными в общении, в питании, в быту.

В деревнях раскольников-старообрядцев было значительно больше, чем в Юрине.

КИСЛОВ МИХАИЛ ГАВРИЛОВИЧ

Это был наиболее богатый заводовладелец. Его особняк (двухэтажный полукаменный дом с мансардой) и по сей день стоит, хотя и в довольно подряхлевшем состоянии, на Советской улице (угол улицы и Кислова проулка). В этом доме раньше жил сам хозяин, здесь же была и контора. В настоящее время — коммунальные квартиры. Раскройный цех и часть заводских помещений находилась напротив упомянутого особняка, на берегу Черного озера. Хозяйственный двор (всевозможные склады, амбары, конюшни, скотный двор, все это располагалось на площади целого квартала).

Предприятие М. Г. Кислова работало круглый год. Самый крупный и наиболее организованный кожевенно-рукавичный завод в Юрине, в нем было 40 дубильных чанов и постоянно работало более 500 человек мастеровых разных профессий.

Село Юрино считалось надежным и важным центром кожевенно-рукавичного дела в Нижегородской губернии.

В отчете «О ходе торговли в Нижегородской ярмарке 1915 года» (составитель С. В. Сперанский, Москва, 1916 год). Так сказано: «Значение отдельных районов в изготовлении рукавиц далеко не одинаково, как по привозу, так и по организации сбыта первое место занимает производство с. Юрино, которое одно доставляет на Ярмарку более половины всех рукавиц».

Особо высоким качеством отличался товар М. Г. Кислова. Оптовые партии его часто шли за границу, получая высокие призовые знаки и награды.

В Н. Новгороде было Юринское подворье прямо на ярмарке, где всегда можно было встретить самых знаменитых юринских предпринимателей.

Михаил Гаврилович, был высок ростом, человек деятельный, умный и добрый, заметно скромный и глубоко верующий человек. К рабочим относился с пониманием и уважением. Именно эти в совокупности качества его были приняты во внимание, когда он умер (1924 год), единственный из мирян, не служивший в церкви, был похоронен за церковной оградой, с южной стороны храма Михаила-Архангела.

В отличии от мужа, его супруга Анна Васильевна Кислова, родом с Ветлуги, отличалась грубостью в обращении с рабочими, жадностью и презрением к простому человеку.

Михаил Гаврилович к каждому празднику готовил какие-то подарки рабочим, устраивал для них бесплатные обеды. Внимательно относился к их просьбам. Однажды Михаил Гаврилович привез из Нижнего Новгорода несколько ящиков чаю, корзины всевозможных фруктов и винограда. И все это роздал рабочим. А жена в это время кричала: «Что ты делаешь! раздаешь пьяницам добро!»

— Анна Васильевна, какие же они пьяницы — они нас кормят! — был его ответ.

Не раз заставлял он жену извиняться перед рабочими за ее грубость.

Надо сказать, что грубила не одна Анна Васильевна, были среди владельцев кожевен и жадные, и завистливые, и грубые, и жестокие. Наиболее жестоким самодуром в Юрине считали Королева Николая Егоровича (в его особняке находится СПТУ-31). Когда рабочие требовали у него заработанные деньги, он отвечал: «Ничего, потерпите, крыс будете жрать!..»

У Михаила Гавриловича было немало настоящих и близких друзей среди рабочих. Особым расположением его пользовались Николай Семенович Юрин (отец недавно скончавшегося учителя П. Н. Юрина) Александр Николаевич Баженов, которому, как свидетельствует недавно скончавшийся его сын Николай Александрович Баженов, Михаил Гаврилович лично поручил схоронить в саду наиболее ценные вещи в время революции, когда начались грабежи и бесчинства люмпен-пролетариата. Сад большой, надежно обнесенный оградой, с множеством фруктовых деревьев и кустарников был расположен примерно между кладбищем и «Кругленьким» болотом. Графически место это будет выглядеть так:

В настоящее время здесь проходит улица Пролетарская. Но нашел ли кто-нибудь этот клад — неизвестно. А. Н. Баженов умер в 20-х годах от сибирской язвы. Сын его, Николай, утверждает, что отец склонялся внезапно и никому не успел раскрыть этой тайны.

После революции, когда уже более-менее улеглись разбойничьи страсти местные власти не нашли подходящей кандидатуры для принятия к руководству кожевенным предприятием М. Г. Кислова. И решили доверить управление национализированным хозяйством самому бывшему его владельцу М. Г. Кислову.

Время чрезвычайно трудное. Завод, по существу, стоял, не было сырья и денег. Массовая безработица. И как рассказывал мне П. Н. Юрин (эта беседа проходила 13 августа 1986 года в квартире П. Н. Юрина) Михаил Гаврилович Кислов и Николай Семенович Юрин в 1920 году выезжали и в Москву с ходатайством об организации Юринского кооператива на базе кожевенного производства. Они якобы получили документы за подписью Ленина о согласии организовать такое дело в Юрино. Этот документ по свидетельству Юрина П. Н., отобрал у них (у ходоков) М. В. Лосев (он был секретарем Совета) и передал в «Губко» (это уже Нижегородское ведомство). Дальнейшая судьба документа неизвестна.

После болезни и кончины М. Г. Кислова, национализированным предприятием непродолжительное время управляла дочь М. Г. Кислова Аполлинария Михайловна Кислова. В конце 20-х годов ее сменил на этом посту демобилизованный командир Красной армии Костюков Иван Павлович. Вот он и возглавил уже новое предприятие «Маркокожтрест». Юрино было передано (1920 году) в состав образовавшейся Марийской автономной области.

Марийские власти волею Костюкова решили построить в Юрино гигант кожевенного производства (тогда уже входила в моду гигантомания), для этого разобрали крепостную стену усадьбы по всему периметру парка. Иначе, как диким вандализмом такое безумие назвать нельзя. Из этого кирпича построили цех технологической переработки кожевенного сырья, а это можно было назвать уже пределом глупости. Одноэтажное кирпичное здание этого цеха стоит и поныне, занимая почти половину южной (береговой) стороны Советской улицы. Укрывая от нее волжские просторы.

«Маркокожтрест» по-прежнему обрабатывал бараньи кожи, из которых шили рукавицы, бахилы. Выделывалась здесь кожа и для обуви и других изделий. После войны кожевенное дело в Юрино было ликвидировано, как дорогостоящее.

В поселке оставлено только валяльно-войлочное производство, каким юринцы никогда прежде не занимались.

Передняя улица (так она называлась раньше, ныне — Советская), здесь проживала наиболее богатая часть Юринских предпринимателей. Среди них 4—5 фамилий Кисловых.

Через дом от особняка М. Г. Кислова, в направлении к центру поселка, к Площади, стоит двухэтажный кирпичный дом, принадлежащий заводовладельцу.

АЛЕКСЕЮ СТЕПАНОВИЧУ КИСЛОВУ

Он тоже был довольно богатый и до некоторой степени чудаковатый в жизни человек: в народе его называли «Тетка Олеша». На люди он выходил в том же одеянии, в котором работал в цехах, непременно в подпоясанной пожарной запоном (фартуком), а иногда даже и в промасленных бахилах на ногах, в лаптях.

Зимой он частенько купался в прорубях, а потом забирался погреться в сушильную печь (в этих просторных печах сушили дубильное корье). Алексей Степанович называл эту печь «Крымом». И частенько обращаясь к своей супруге, говаривал: «Сашенька, Сашенька, пойдемка в наш Крым, косточки погреем...»

Кроме достаточного крупного кожевенного завода он еще имел буксирный пароход. Капитаном на нем служил некто Серов из правобережного села Сумки, используя его для целей малого каботажного плавания в пределах Нижегородских и Казанских линий, немало зарабатывая на этом.

В семье Алексея Степановича было две дочери и сын Михаил, который с 30-х годов проживал в Москве.

Младшая дочь, Клавдия, в конце 20-х годов была убита своим другом и одноклассником, Михаилом Тезиковым, который в приступах ревности заподозрил ее в связях с управляющим «Маркокожтрестом» И. П. Костюковым, проживавшим какое-то время в их доме или же по соседству.

Михаил Тезиков был осужден к 8 годам, но года через полтора-два освобождения приезжал в Юрино уже в форме офицера охраны колонии ОГПУ, где он отбывал заключение. А во время войны погиб на фронте.

На этой же Советской (Передней) улице через два дома от усадьбы А. С. Кислова, стоит довольно постаревший двухэтажный деревянный особняк с резными наличниками, аккуратно обшитый тесом и некогда покрашенный светло-зеленой масляной краской. Этот дом принадлежал

КИСЛОВУ МИХАИЛУ МИХАЙЛОВИЧУ

Хозяин его не обладал таким капиталом, какой был в руках у его соседей однофамильцев, и, пожалуй, не стоит на нем задерживаться, но поскольку автор этих записок доводится Михаилу Михайловичу внучатым племянником, я решил сообщить о нем то, что еще держится в моей памяти.

Михаил Михайлович младший брат моего деда Василия Михайловича Кислова. Отец их, мой прадед, Михаил Иванович Кислов, некогда исполнял должность Юринского бурмистра. (Во время крепостного права староста, назначаемый помещиком). У него кроме должности, было небольшое кожевенное производство.

Человек он, судя по отдельным, сохранившимся в семье воспоминаниям, был достаточно строгим, сильным и неподкупно честным. В семье был строг. Когда дети подросли, он равными долями поделил между ними все, чем располагал. Мой дед, получив наследство в деньгах, решил открыть свое кожевенное дело, поехал в Нижний на ярмарку, чтобы купить какое-то количество овчин и необходимых товаров. Но там, в Нижнем, его обокрали, он был в нетрезвом виде и этим воспользовались кто-то из числа его Юринских спутников. Домой он вернулся ни с чем. Отец ничего больше не дал ему, тут сказалось, видимо, и не любовь отца к своему старшему сыну, он был горбат, некрасив, позволял себе иногда выпить, а это бурмистру-отцу страшно не нравилось. Василий Михайлович был достаточно грамотным, и после того, как оказался без средств к существованию, занялся писанием всякого рода челобитных прошений и прочих бумаг по просьбам крепостных челобитников. Его ранняя женитьба тоже не пришлась по нраву отцу.

После смерти отца Василий Михайлович и два его сына: Андрей — мой отец и Федор — дядя нанимаются на работу простыми рабочими к своему более удачливому и счастливому младшему брату и родному дяде Михаилу Михайловичу.

У него, в раскроечном цехе (в этом помещении находится в настоящее время клуб или кинозал). Василий Михайлович и скончался в 1906 году за печью на кучах кожевенной обрези. И в жизни он не был счастлив. От первой жены осталось две дочери. Женился второй раз, жена умерла при родах. Он женился в третий раз на Суховой Анне Никифоровне. У них родилось 10 или 12 детей, большая часть их умерла в младенчестве. Вырастили 3-х сыновей и 4-х дочерей.

Михаил Михайлович до глубокой старости прожил в своем доме. Кожевенное дело он прикрыл уже после революции.

* * *

В ряд с этим живописным домиком, возвышается тяжелая каменная громада, добротно сработанная украшениями кирпичным «кружевным» карнизом. Дом этот принадлежал заводовладельцу Федору Овсянникову, достаточно богатому человеку. В настоящее время здесь находится контора «Валкомбината».

Говорить о Федоре Овсянникове, пожалуй, не стоит он мало чем отличался от прочих Юринских предпринимателей и в работе, и в жизни, хотя...

А вот о его сыне Леониде Федоровиче Овсянникове подробнее следует. Это был известный русский художник. Заслуженный деятель искусств, профессор Ленинградской Академии художеств. Некоторое время он заведовал кафедрой Академии и много сделал для развития нетрадиционного физико-химического метода в изображении (литография, офорт и пр.). Его работы в этой направлении известны не только в России, но и за рубежом.

Перед смертью (умер он, кажется, где-то в 50-х годах) Леонид Федорович завещал многие свои работы родному селу Юрино, и еще какую-то часть — Йошкар-Олинскому музею. В Юринский музей (тогда он был уже создан) его общественному директору или заведующему Полине Михайловне Румянцевой вдова художника прислала письмо, в котором подтвердила последнюю волю супруга и одновременно сообщила Румянцевой о том, что она готовит персональную выставку работ художника, и как только выставка закончится Юринцы могут приехать в Ленинград и получить свою долю завещанного наследства. И вскоре вдова художника скончалась.

Пока Юринские власти решали вопрос кого и когда послать в Ленинград, сын художника (у родителей с ним были довольно сложные отношения) забрал все под себя. Сперва начал торговаться с представителями Йошкар-Олы, давать противоречивые обещания, а потом и совсем отказался что-либо из наследия отца передать Юрину.

Совершенно аналогичная история произошла и с завещанием другого Юринского художника П. М. Кожина: В этом случае все перехватил его брат и размотал. Сам же умер внезапно на берегу у Юринской пристани.

А юринские музейные работники теперь даже не знают, где и у кого находится вся эта переписка, а в том числе — завещательные документы. Может быть, они уже давно в руках у недоброжелателей Леонида Федоровича Овсянникова. На вышеупомянутом здании конторы «Валкомбината» есть мемориальная доска, посвященная памяти художника.

* * *

Из этого сообщения видно, что на Передней улице поселка проживали не только богатые толстосумы, но и представители интеллигенции и мастера высокого искусства, общественные деятели.

Так, в доме № 36 (современная нумерация зданий на Советской улице) на втором этаже, в комнатах, окнами, обращенными на Волгу, прошли детские и юношеские годы Сергея Андреевича Лосева, Депутата Верховного Совета СССР, бывшего Генерального директора ТАСС. В этот дом (он принадлежал Лапшовым и находится как раз на углу ул. Советской и Лапшова проулка) Лосевы — мать и сын переселились после расторжения брака между Полиной Петровной и Андреем Андреевичем Лосевыми.

Попутно, пожалуй, следует остановиться и у большого кирпичного двух с половиной этажного дома под номером 24, хотя он и не сопричастен к традиционному для Юрина кожевенному промыслу. В этом здании в настоящее время размещается детский приют, детдом.

Его строителем и владельцем был Алексей Иванович Блездов — староста деревянной церкви Михаила Архангела. Блездов, как староста, руководил строительными работами нового двуэтажного кирпичного храма. Строительные материалы находились в его руках. Немалая часть из них, как мы видим, попала и на строительство его собственного дома. Кожевенного дела у Блездовых не было.

Во время революции дом был конфискован, в нем размещался революционный Совет (в начале он, Совет, находился в усадьбе, в доме управляющего имением). Потом здесь много лет полновластным хозяином был Юринский районный (кантонный) комитет партии большевиков и райком комсомола. В первом полуподвальном этаже в определенном порядке хранился весь юринский арсенал (стрелковое оружие и боеприпасы).

Кстати, следует сказать, что здесь, как и в нижнем этаже дома Ф. Овсянникова, после революции непродолжительное время располагались воинские подразделения Красной Армии, которые вели борьбу с бандами и дезертирами, укрывавшимися в лесах.

* * *

Мне кажется, не пришло еще время расставаться с бывшей Передней, ныне Советской улицей и ее обитателями. Это не просто Передняя (Передовая, Первая) — особая улица с односторонним порядком домов, с окнами на полуденное солнце, на «Малые Жигули» в утренней дымке, на красавицу Волгу. Впереди этих надежно крепких красно-кирпичных особняков, по всему озерному берегу, стояли только заводы (приземистые и серые, как гигантские черепахи кожевни, тесовые хозяйственные сараи набитые дубильным корьем, да кой-где виднелись искривленные избы рабочих).

Да, это был некогда своеобразный домашне-кожевенный юринский Бродвей, богатый и чопорный, куражливый и полупьяный, конечно жаль, что эта магистральная (парадная) улица до сих пор не приведена в порядок, исключающей тяжелые транспортные аварии и травмы пешеходов.

Отсюда, из окон каждого дома весной можно было любоваться не только буйным разгулом бескрайней речной поймы — достаточно хорошо видеть и саму Волгу, и бегущие по ней пароходы многих назначений, вслушиваться в их голоса, музыку гудков, по которым мальчишки безошибочно в былое время угадывали какой фирме и пароходному сообществу принадлежит это судно. А взрослые по этим гудкам сверяли часы.

Поздними, тихими вечерами в раскрытые окна улицы вплывал густой запах трав и тонкий аромат луговых цветов. Такого забыть нельзя!

Однако пора продолжить знакомство с былыми хозяевами главной улицы большого промыслового села Юрино.

У самого арочного моста, перекинутого через овраг стоят и до ныне три дома, о их бывших владельцах следует рассказать особо.

Двухэтажный деревянный дом, украшенный скромной резьбой по дереву — Постоялый двор Александра Румянцева (в последние годы здесь была районная гостиница). О самом хозяине вряд ли можно сказать что-то заслуживающее внимание, производства у него никакого не было, в Юрино Румянцевы переселились из д. Сутыри.

Сын его Петр во время войны был взят на фронт. В одном из боев, что было в порядке вещей, политрук поставил перед солдатами задачу: «Возьмем эту высоту и все могут считать себя коммунистами!» Всех бойцов политрук занес в список и упрятал его в планшетку. Начался бой. Высота действительно была отбита у немцев, а Румянцев в этом бою получил не только обещанный партийный билет, но и тяжелое ранение, которое не позволяло ему дальше оставаться в боевом строю. В Юрино он вернулся на костылях. Поначалу аккуратно платил членские партийные взносы, посещал собрания. Но потом перестал платить взносы, запил, не стал ходить на собрания. Его вызывали в райком, беседовали, уговаривали. Но он никак не реагировал на эти уговоры и в конце концов положил на стол партийный билет, прихлопнул его ладонью и заявил, что он не может далее считать себя коммунистом.

С этого и началась бесконечная бюрократическая партийная канитель. Никто не хотел брать на себя ответственность считать фронтовика Петра Румянцева беспартийным. Канитель эта наконец дошла до такого накала, что Румянцев пришел в райком и прямо на заседании бюро сказал: «Чего вы привязались ко мне? Я — ваш классовый враг! Разве вам неизвестно, что районная гостиница — это дом моего отца, лишенца и кулака Александра Румянцева. Разве такой человек может состоять в рядах Ленинской партии. Я ведь родной сын Румянцева!»

И только после такого заявления Румянцева признали его, добровольно вышедшим из рядов ВКП(б). Года через два он поправил здоровье, работал маляром где придется, постоянно пил горькую и со смехом рассказывал собутыльникам и просто знакомым рабочим о партийной истории, приключившейся с ним.

Рядом, чуть не стена к стене с Постоялым двором Румянцева, стоит двухэтажный с парадным крыльцом дом крупного заводовладельца Тезикова (Тезина) Ивана Ивановича. Дом этот был построен еще в 1877 году.

Усадьба Тезина занимала целый квартал: кожевни, зольники, кисели, раскроечный цех (закроина) и др. — все это занимало правый берег оврага между Передней и Задней (Красноармейской) улицами. Его завод функционировал круглый год, постоянных рабочих было 50 человек, не считая надомников.

Тезин располагал достаточными денежными резервами, постоянным дебитором его был ни кто-нибудь, а сам помещик Шереметев, которому всегда не хватало денег на строительство и закупку произведений искусства, и предметов обстановки.

Сам Иван Иванович Тезин — человек мощной физической силы. Среди юринских старожилов бытовали легенды о его силовых упражнениях (забавах).

Дом его в значительной мере испорченный всевозможными пристроями, в настоящее время занимает Юринский райотдел милиции.

* * *

Напротив здания Райотдела милиции, стоит двухэтажный полукаменный дом, в котором размещается аптека, ее склады и службы.

Дом принадлежал торговцу Федору Локтеву. Судьба этого человека достаточно мрачная и даже трагическая. Где-то в половине 20-х годов, он был расстрелян по приговору суда за изготовление и распространения фальшивых червонцев. Тогда червонец положил придел всем прочим советским денежным знакам. Государственным денежным знаком с плавающим курсом стал червонец.

Его подделкой в Юрине занималась довольно опасная группа опытных фальшивомонетчиков. Возглавлял ее некто Дементьев, житель деревни Быковка. В эту преступную группу, входили упомянутый Ф. Локтев, часовых дел мастер Алексей Разгулин, бывший предприниматель Михаил Страхов и другие. Всего было арестовано более 2-х десятков подозреваемых. Сидели они в одной или двух камерах предварительного заключения, оборудованных в крепостной стене, возле которой находится сейчас праздничная трибуна.

Юринское ГПУ (оно располагалось в двухэтажном особняке одного из братьев Смысловых, в настоящее время его занимает коммерческий банк «Аяр»), работало видимо тоже не очень профессионально. Молодые чекисты без предварительной разведки пришли на квартиру к Дементьеву, жена или кто-то из членов семьи сказали, что хозяин на сенокосе. Сотрудники отправились на луга, подъехали к одинокому косарю в белой рубашке. Спросили: не знает ли он, где косит траву Дементьев? Тот сразу сообразил в чем дело. Неспеша обтер пучком травы косу, задумчиво поглядел вокруг, подумал и сказал: «Вон, видите, за тем вторым бугром мужики косят?.. Дементьев как раз там и докашивает свой пай...»

Чекисты поехали туда, а он (это и был сам Дементьев) быстро убрался с лугов. Говорили потом, что он сумел перебраться за границу, в Норвегию, где побывал в качестве военнопленного Первой мировой войны. Ходили и другие слухи: его будто все-таки поймали, осудили и расстреляли вместе с Локтевым, Разгулиным, Страховым. Несколько человек было осуждено к различным срокам тюремного заключения. Остальных отпустили с миром.

Фальшивые червонцы так подорвали рыночную торговлю в Юрине, что марийцы с горной стороны или отказывались принимать дискредитированные червонцы или совсем покидали Юринский воскресный базар.

Даже пусть суда над фальшивомонетчиками восстановить и нормализовать рыночную торговлю в Юрине удалось не сразу: люди все еще рассматривали червонцы, глядя на солнце.

* * *

По пути к Базарной площади (она именно так называлась) и Шереметевской усадьбе есть необходимость сказать о том, что из числа коренных юринских старожилов рыночной торговлей (лавочной) занимались 3—4 человека. И среди них, пожалуй, наиболее заметным можно назвать Павла Ивановича Лосева. Его лавка преимущественно москательных товаров находилась в нижнем этаже его жилого дома (сейчас в этом помещении расположен книжный магазин)

Второй его дом стоит на углу ул. Касаткина, против здания почты. Это старый, деревянный полуразрушенный дом с пристройками, которые упираются в стену сеней бывшей церковно-приходской школы. Фасадная (передняя) часть дома арендована каким-то кооперативом, торгующим мясными продуктами.

Лавка бакалейных товаров Красильниковых (Емангашских) была на площади, в нижнем этаже дома, в котором еще до недавнего пожара размещался Юринский райсовет народных депутатов. Ведала торговлей жена одного из Красильниковых Анна Николаевна.

Все наиболее крупная торговля в Юрине находилась в руках купцов переселившихся сюда из разных городов и весей, и добротно обосновавшихся на юринских островах.

Мануфактурой торговали такие, как В. Макаров, А. Графов. У них были свои лавки и павильоны на месте современного Ленинского сквера. Каменные «Культмат» и «Универмаг» (тогда он, кстати, был одноэтажным) принадлежали быковскому купцу-мануфактурщику Малину.

Магазин смешанных товаров Сергеева, довольно крупное, двухэтажное торговое заведение — это теперешний «Хозмаг». На втором этаже жила семья Сергеевых.

Хлебная торговля (пироги, колобашки и прочие хлебные изделия, а также чайная — находилась в руках Я. В. Тараканова, родом из села Белавка Васильсурского уезда...).

Торговлю в Юрине держали также казанские татары Садыков и Халиков. В базарные дни много приезжало торговцев различными товарами из Козьмодемьянска, Васильсурска и других купеческих городов. А в ярморочную неделю она начиналась в «Сергиев день» (День рождения помещика Сергея Шереметева) в Юрине приезжало много иноземных купцов по пути с Нижегородской ярмарки. И тогда тут было все: игры, карусели, клоунада, музыка шарманщиков и пьяный пляс!

В заключение хочется сказать еще раз, что коренные юринцы изначально не любили торговлю. Да им, пожалуй, и некогда было заниматься ею. Они целиком поглощены только работой, своим ремесленным делом, которое создавало немало забот.

На улице Касаткина находится известная всем и каждому почта, достаточно видный голубой (скорее всего, пожалуй, ультрамариновый) двухэтажный кирпичный особняк. Владельцем особняка был Иван Васильевич Тарасов, по прозвищу «Лабазный». Кстати, раньше в Юрине можно было скорее разыскать нужного человека по его уличному прозвищу, чем по фамилии.

Поскольку Иван Васильевич в истории Юрино личность довольно заметная, а для кого-то может показаться еще и одинокой, о чем хочется рассказать поподробней. Внешне этот невзрачный бардинский мужичок какое-то время служил у помещика Шереметева, ведал хозяйственными делами и, наверно, не без успешно, потому что вскоре уволился с усадебной службы, женился на сестре К. П. Тезикова (просвещенного юринского предпринимателя) и открыл свое торговое дело. Торговал он крупными партиями муки. Лабазы с мукой и зерном находились на той же усадьбе, где стоит здание почты (в те годы здесь был довольно обширный пустырь и — лабазы). А он — «Лабазный». Полагаю, что в этой истории имеет место определенная деловая связь с Шереметевской паровой мельницей, сгоревшей при невыясненных обстоятельствах. Только мощная паровая мельница могла наполнять мукой лабазы И. В. Тарасова и создавать тем самым широкую возможность оптовой (да, вероятно, и розничной) торговли мукой. Немало ржаной муки шло и в кожевенное производство, в так называемые «кисели». Но «Лабазный» торговал не только мукой, но еще и дорогими винами, и хозяйственными товарами.

Иван Васильевич, хорошо понимавший свое дело, он многим давал в долг и муку, и деньги, иногда даже забывал кому и сколько одолжил. В его амбарной книге можно встретить такие записи: «Рыжему Яшке... столько-то; Рябому Ивану Майданскому... и т. п.». Мог позволить себе покуражиться. Но самым серьезным его пороком был — запой, во время таких загулов он все забывал, все шло прахом. Допивался до того, что не во что было одеться. И когда этот дикий запой кончался, он брал в руки посох (палку), надевал лапти, через плечо подвязывал сумку и пешком отправлялся в деревни собирать долги. Люди расплачивались с ним, видимо, верили, что «Лабазный» опять вернулся к нормальной жизни. И действительно, вскоре все как в сказке становилось на свои места: наполнялись мукой лабазы, шла серьезная прибыльная торговля. И так, до нового загула. Кожевенными делами Тарасов не занимался.

На Прогоне (ул. Пионерская) и Сборной улице (Чечерина) крупная усадьба принадлежала богатому предпринимателю

МИХАИЛУ АЛЕКСЕЕВИЧУ ГАЛИНУ

Кожевенный завод, склады и вспомогательный цех, где правились, сушились и затаривались в чехлы готовые рукавицы, установлены были на «ряжах» — на высоких прочных столбах, в несколько рядов поставленных над оврагом. Такого в Юрине до Галиных еще никто не придумал — это уже походило на производственный эксперимент! На этих «ряжах» была еще сооружена широкая мостовая из однорезных бревен. На мостовой сушили шерсть, пеньку, здесь были пристроены на столбах (или на козлах) вешела, на которых просушивали поднятые из дубильных чанов кожи. Этот процесс кожевенники называли «взломом».

Сам хозяин (у него было 4 взрослых сына) и младший сын Павел с семьей жили в одноэтажном «розовом» доме, известным удивительной резьбой по дереву. В настоящее время этот дом считается историко-художественным памятником поселка Юрино, к сожалению, только считается... Рядом с ним стоит трехэтажный из красного кирпича жилой дом, в нем сейчас поликлиника. Построен он в 1904—1905 годах для сыновей Алексея и Льва. Но в нем никто не жил — эти сыновья были холостые. Во время революции дом был конфискован. И Михаилу Алексеевичу, но уже во время нэпа пришлось построить сыновьям другой дом. Один из них сохранился, в нем сейчас живет с семьей Т. В. Кострова. Второй, точно такой же, был поставлен на углу Пионерской и Чичерина — это для младшего сына Льва. Дом несколько лет тому назад сгорел, а на его месте построен барачного типа дом, в котором живут В. П. Горбачева, и еще одна семья. Эти два дома были построены в саду, там же находилась хозяйственная (дачная) изба, баня. И другие помещения. Все это было конфисковано, а владельцы не то сосланы, не то разъехались сами.

Вторая часть усадьбы М. А. Галина находилась на ул. Сборной (Чичерина). Она принадлежала старшему сыну Михаила Алексеевича Александру. Его двухэтажный полукаменный дом сохранился и до сих пор в нем коммунальные квартиры. На месте достаточного просторного сада Александр Галин во время нэпа построил одноэтажный дом из красного кирпича. Он предназначался для единственной дочери Елизаветы, видимо, в качестве приданного. В этом доме районная стоматологическая поликлиника (зубной кабинет).

Отец и его 4 сына непрерывно участвовали в производственном процессе предприятия. Семья была дружная, работящая, никакими порочными привычками не была запятнана. Наемных рабочих, не считая надомниц, тачавших голицы и бахилы у Галиных с сезонными (стригаля овчин) доходило до 20 человек.

Все сыновья, да и отец их тоже, были страстными любителями лошадей. В зимние месяцы, особенно по праздникам на Большом проспекте (от старой церкви, вдоль крепостной стены и до конца Попова проулка) устраивались гонки рысаков. Галины постоянно содержали 3—4 рысака, известных русских пород. Помнится, где-то в 20-х годах они купили у цыган прекрасного рысака: лошадь была хорошего природного экстерьера привели ее в Юрино на серебряных подковах. Оказывается, цыгане выкрали ее из конюшни какого-то господаря в Бессарабии и привели в Россию, получив здесь за нее хорошую цену.

В этих расистых гонках активно участвовали на своих рысаков Беляковы (полянские), участвовали и другие лошадники. Посмотреть гонки рысаков собиралась масса народу, особенно во время масленицы.

Не могу точно сказать: устанавливались ли какие-либо призы, был ли тотализатор, скорее всего это был показательный кураж Юринских богачей. А впрочем, кураж куражом, а любовь к такому красивому зрелищу сильнее.

* * *

О Шереметевской усадьбе сказано много, и вряд ли можно найти что-то еще новое и неизвестное. Поэтому я остановлюсь только на хозяйственном дворе, на описание садово-огородных плантаций, путь к которым лежит от ворот Евстафьева сторожевого домика. Справа от хозяйственной дороги стоит каменный корпус, в котором размещались различные мастерские усадебного назначения (сейчас в этом корпусе находится ветеринарная лечебница). Дорога и производственный корпус практически отделяли хозяйственный двор от парковой зоны.

От Евстафьева домика крепостная стена продолжала свой путь в северном направлении. Двор занимал большую территорию. По северной сторона и до Северных ворот находились конюшни, большинство из них с выездными воротами во внутрь двора. 2—3 конюшни — с выездами на улицу.

Там, где сейчас задуман какой-то пищеблок и пищекомбинат, это бывшие коровники. Здесь же, в этом дворе находился птичник, псарня, денники, манеж для выгула и разминки рысистых и скаковых лошадей, кузница, каретная. Тут же работал и усадебный ветеринарный пункт.

У юго-восточной границы хозяйственного двора и уже как бы за его пределом стоял деревянный, необыкновенно уютный и красивый дом с мансардой и балконами. Это дом управляющего имением немца Фрейдлиба. Кстати, пожалуй, единственный деревянный дом во всем усадебном комплексе Шереметевых. Потому что даже сарай он строил только из кирпича.

Справа в небольшом удалении от хозяйственной дороги и центральной многополосной аллеи, это уже северная часть парковой зоны; там, где сейчас футбольное поле — всю эту возвышенность занимали вольеры диких животных. За достаточно прочной железной оградой, плотно обсаженной с внешней стороны желтой акацией, выгуливалось более десяти голов благородных оленей.

Если кому-либо из ребят удавалось подойти близко к ограде, олени без боязни подходили с крупными, как спелой сливы, прекрасными, слегка настороженными глазами, устремлялись на пришельцев и чего-то ждали от них. Но смотрители не позволяли задерживаться возле ограды.

На восток от ладного, как забавная игрушка домика управляющего имением, почти на том самом месте, где в настоящее время возведены корпуса частных гаражей, стояли другие корпуса — оранжереи. Их было несколько каменных, под стеклянной кровлей, хорошо утепленных, с достаточно субтропической влажностью воздуха. В этой атмосфере хорошо созревали абрикосы, персики, виноград и даже ананасы. На стеллажах вдоль стены и даже на влажном земляном полу всегда стояло много всевозможной глиняной посуды, в которой, должно быть, выращивались саженцы, а быть может, цветы и рассада.

Оранжерейное хозяйство сохранялось и в те, первые годы пребывания в усадьбе Нижегородского кадетского корпуса. А руководство специализированного учебного заведения так бережно сохраняло выращенные здесь плоды, что даже нам «приготовишкам» не раз доводилось наслаждаться этим «заморским» десертом в столовой за ужином или обедом.

Оранжереи стояли как раз на границе, откуда начиналось садово-огородное хозяйство. Оно было развернуто на большой площади наиболее плодородной земли. И завершалось где-то на уровне Ивличевых ворот, там, где крепостная стена продолжалась в направлении к Юринскому озеру, но уже высоким тесовым забором.

Земельный массив надежно был защищен с севера крепостной стеной, а по всей длине ее, вплоть до ворот плотника Г. Ивличева, мощно поднималась березовая роща. Где-то на южной опушке этой рощи, недалеко от пахотной межи стоял одноэтажный белый кирпичный (покрашенный) дом на три или четыре квартиры. В нем жили с семьями садовник, овощевод, возможно, и другие специалисты земледелия.

Фруктовый сад был отделен от овощных плантаций глубокой поперечной канавой, обсаженной кустарниками.

На середине плантации овощных культур, стояла высокая, обшитая белым металлом башня—здесь, в широкой зацементированной траншее приготовлялся силос из кормовых культур и послеуборочных остатков.

Силос — это было ведь в начале 20-х годов! А у Шереметева еще и раньше. Хорошо приготовленная силосная масса загружалась в башню.

На овощных плантациях выращивалась капуста, морковь, столовая и кормовая свекла, много других овощей и зелени. Культуры были высокого качества, весь урожай их складировался тут же в специальных хранилищах.

С южной стороны плантации была проложена глубокая защитная канава, по обоим бортам ее стояла плотная живая изгородь из колючего боярышника. Возле канавы находился длинный одноэтажный кирпичный цейхгауз — так называлось это помещение, когда в усадьбе размещался кадетский корпус. У Шереметева он, вероятно, назывался иначе. Это были просто склады для хозяйственного инвентаря, семян и других припасов.

Если цейхгауз располагался параллельно защитной канаве, то рядом с ним стояло еще одно кирпичное здание, торцевой стороной обращенное к канаве. Здание было очень высоким, с крутой и острой готической крышей. Он на несколько десятков метров вторгалось в парковую зону. На его месте сейчас стоит детский «Теремок».

А было оно всего лишь сенным складом. Здесь прессовалось сено, тюки его аккуратно укладывались под самую крышу обширной каменной емкости.

Сад находился на восточной части массива. Он был еще молод, хорошо ухожен и давал неплохие урожаи яблок разных сортов, груш, косточковых плодов и ягод.

Кстати, все это хозяйство сохранилось в неприкосновенности и при кадетском корпусе и весь урожай шел на кормление воспитанников.

Юринским ребятам, которые проживали у себя дома, а не в интернате, кадетского корпуса, ежемесячно выдавался сухой паек. В те голодные годы это значило много не только для воспитанников, но и для его домашних. Кадеты старших классов в нужное время принимали участие в уборочных и других работах на плантациях.

В 1926 году после катастрофического наводнения весь этот сельскохозяйственный массив, включая и оранжерейные корпуса, был передан в распоряжение местных властей для переселения сюда жителей из затопляемых улиц поселка. Теперь — это Парковая улица Юрина, застроенная панельными трехэтажками.

И только, как памятник о прекрасном уголке облагороженной природе, щедро отдававшей свои плоды, стоит белокаменный цейхгауз, давно уже перестроенный под начальную школу для малышей. Хорошо, что его не снесли, как поступили с его соседом — островерхим, как готический храм сеновалом, в котором можно было при скромных затратах развернуть спортивный зал для молодежи поселка.

Многих гостей Юрино, да, пожалуй, и самих юринцев удивляет необыкновенная прочность и красота старых «буржуйских» особняков с оконными наличниками, украшенными, искусно сработанными кирпичными кружевами. Конечно, их строили мастера высокого класса. Вот они и красуются. Некоторые здании выстояли не менее 150 лет! А они все такие же красивые, такие же прочные и гордые, а стены из красного кирпича даже не утратили своей естественности природной краски. Удивительно!

Шереметевская усадьба, замок, церковь Михаила-Архангела, они тоже построены из того же юринского лапотного кирпича, который вручную формировали в Большой быковской и Малой заовражной гати, подсушивали в тесовых кирпичных сараях, и там в гати обжигали кирпичи в специальных обжигательных печах — горнах.

Столь же прочны, красивы и долговечны были полянские горшки, крынки для молока, корчаги для пивоварения и даже детские игрушки.

Так откуда же появился этот юринский красно-кирпичный феномен, который и до сих пор не поддается разгадке и потому юринские жители из года в год ездят куда-нибудь за водохранилище за силикатным кирпичом, который от первого же дождя превращается в песок?

Старокирпичное производство и гончарное дело в Юрине давно разрушено. Не осталось и мастеров — умевших формировать кирпич и крутить гончарный круг.

Республиканские строительные структуры не заинтересованы ни юринскими гончарными изделиями, ни твердым, как горный камень кирпичом. А правительству Марий Эл и тем более. Для них это слишком дорого, а для юринцев... Черт догадался поселить их, на этих разбойничьих островах!

Но все-таки в чем секрет юринского красного кирпича?

Оказывается, как говаривали старые, многоопытные мастера, Юрино стоит на мощных пластах таких глин, на сырьевой основе столь высокого качества, что здесь можно ставить современную фабрику и выпускать даже фарфоровую посуду царских стандартов и редкостной музейной красоты. Это же утверждал и наш земляк, известный художник-керамист Павел Михайлович Кожин, и даже обещал личную помощь юринским гончарам.

Проверял ли кто-нибудь эту удивительную гипотезу, способную круто развернуть колесо промышленного производства в Юрино? Пожалуй, нет. Ведь почти все эти площади (Большая и Малая гати) давно застроены жилыми домами и бараками, а обитатели этих домов слушают лягушиные концерты, которые временами раздаются из подполья.

Здесь есть над чем подумать и геологам, и почвоведам, и химикам. Конечно, не формально, не для галочки и не при помощи бумажной суеты, а заинтересованно, умно и честно!

* * *

В начале было уже сказано об экологической стороне кустарного кожевенного производства. Правда, чистым его не назовешь. Сырье (овчины) шли ведь сюда с далекого юга, и кто знает, насколько благополучны, в смысле болезней животных далекие те края.

Сибирская язва, например, не раз бывала «гостьей» среди юринских кустарей.

Овечьи кожи давали не только рукавицы, бахилы и кожаной обуви разных фасонов, она давала прекрасную шерсть, пеньку, кассовое сырье, материал (рога и копыта) для галантерейной промышленности.

Кустарниковое корье после 3-х—4-х недель нахождения в соку дубильных чанов, использовалось на корм скоту. Сочное, мягкое и еще теплое дробленое корье чуть-чуть посыпали отрубями и коровы охотно поедали его.

Дубовое и еловое (уже использованные в производственном процессе корье) хорошо просушивали на солнце и топили в избах «подгонки», «буржуйки» и т. п.

Подзол — великолепный, не уступающий цементу раствор, — использовался для кирпичной кладки. Все старые кирпичные особняки в Юрино стоят на подзольном растворе.

Промытая и просушенная пенька (остатки шерсти после острижки овчины) использовалась, как сырье, для изготовления войлоков и кошмы.

Практически все шло в дело, и потому водоемы не представляли опасности ни животным, ни человеку.

Все давало доход, а людям — работу.

* * *

В наши дни нельзя уже с абсолютной точностью сказать, какая духовная вера первой появилась среди жителей юринских островов. Западные миссионеры и в те далекие времена, пожалуй, еще и не догадывались о существовании Юрина, да и добраться сюда было не так легко — можно было и голову потерять где-нибудь в прибрежных дубравах.

Первыми, вероятно, появились язычники и идолопоклонники, до смерти боявшиеся басистого грома, извергающего из темной пучины «огненные стрелы», страшились протяжного воя и голодного рычания зверей и даже собственных сновидений...

А время, как и прежде, струилось, текло, играло на волжских перекатах прозрачно-светлыми водами. Вот тогда-то и прибились к здешним лесным раменам голодные и страшно гонимые раскольники, проповедники истинной «древлевой» на Руси веры.

И, пожалуй, только один нижегородский писатель и государственный чиновник по расколу «Мельников-Печерский», глубоко изучивший жизнь и быт в раскольнических поселениях на Керженце, знал, что и на соседних песчаных Юринских островах, в Приветлужских дубравах густо и бедно ютится все та же Керженская братия. Но он обошел их своим прозорливым вниманием — оставил в покое. Зато других искателей «грешных душ» было в достатке.

Пришло время и Юрино стало не по своей воле (а всякая власть, как известно, от Бога), собственной вотчиной Желтоводского (Макарьевского) монастыря.

К этой поре здесь уже было довольно людное поселение, хотя оно, может, пока и не имело собственного имени. Здесь на песчаных дюнах сперва водрузили дубовый крест с медным распятием Христа. Крест, прожив свой век, заеденный древесным червем, он покосился, припал к земле и погребен был прибрежным песком. Чуть повыше поставили малую часовенку из зернисто-серых речных камней. И ей, часовне, поклонялись люди.

А в 1770 году на это место собрался народник со всей островской округи и порешил воздвигнуть под «Маковкой» — (так стали называть берег старицы — большого озера) церковь во имя спасителя Михаила-Архангела. Вот с тех пор Юрино получило звание села и еще одно более важное прозвание: «Юрино-Архангельское» для того, чтобы отличить его от других и селений с таким же названием (В Нижегородской губернии было еще два села Юриных).

Церковь была срублена на славу, на крепких, в два обхвата, смолевых столбах из вековых сосновых бревен. Рубили лучшие мастера плотницкого дела, собирали без единого гвоздя, заклепки, скобы, так как исстари рубили на Руси храмы. И голосисто-распевная звонница, и аккуратные маковицы, крытые осиновой дранкой — все чин по чину.

Долго и исправно служила прихожанам эта деревянная церковь, но время и для нее обозначило красную черту.

В 1913 году последний юринский помещик П. В. Шереметев обратился к нижегородскому епископу за благословением на реставрацию «Старого храма, покровителя села Юрино». Но жизнь уже неудержимо шагала к войне, и реставрация не состоялась.

В старой бревенчатой церкви еще иногда, в какие-то особые дни проводилась служба. Но в основном она использовалась, как хранилище церковной утвари, старинных «древнего» письма икон, предназначенных к реставрации, рукописных старославянских церковных книг.

Под Маковкой у церковных стен были захоронения — небольшое кладбище, огражденное деревянным забором. Мне запомнились несколько белокаменных надгробий на могилах, расположенных справа и слева от алтаря. Их было не более десятка с эпитафиями. Все одинаковой формы, тесаный белый камень (1,5 м. длины, высота над землей примерно 50 см.) Чьи это были могилы, сказать затрудняюсь.

Этих надгробий давно уже нет там, а «Маковка» стала значительно ниже по высоте и сравнялась с прилегающей к ней площадью.

Лето 1920 или 1921 года было засушливым и очень знойным. Даже ночью не было никакого спасения от духоты и жары, живительного дыхания Волги не ощущалось.

И вот в одну из таких жарких и тихих ночей вдруг загремел своей набатной мощью вечевой колокол новой каменной церкви, где уже несколько лет проходила служба. А затем над Маковкой вспыхнуло и разлилось в темной летней ночи зарево, осветившее все вокруг. Чуть позже его было уже видно даже в дальних от Юрино деревнях и на лесных кордонах. На улицах появились толпы пожилых людей с иконами, с крестами. На базарной площади, на близлежащих к Маковке улицах и переулках бестолково суетился народ, бегали, кто с ведрами, кто с баграми и топорами, с лопатами. Люди что-то кричали, на подворьях дико ревел скот. Все безумство сельской паники кружилось и беспомощно охало здесь перед жарко пылающей церковью. Двести бочек воды и столько же простодушно хрипящих пожарных насосов ничего не могли сделать — их слабые водяные струи даже порой не достигали очага пожара. Огонь перекинулся уже на соседние дома, горели сараи, палисадники, деревья. Просохшие за столетия до каменного звона смолевые церковные бревна горели с каким-то яростным воем, словно это был не привычный и всегда необходимый человеку огонь, а неземное чудовище, проголодавшееся за долгую жизнь и теперь пожиравшее все на своем пути.

А когда пламя поднялось как огромная свеча на уровень большого, главного креста храма, юго-восточный ветер поднял в воздух мириады искр, и тогда на недосыпаемой большой высоте образовалось нечто напоминавшее млечный путь, протянувшийся через все село. Большую часть до деревни Быковка и далее. Летели не только искры, но и целые головешки. Мы, мальчишки и взрослые парни бегали по крышам своих и соседних изб и сараев, набитых сеном, с ведрами воды, которые нам едва успевали подавать на веревках. Плескали и заливали те места дряхлых тесовых крыш, куда упала головешка или малая искра.

Горела старая церковь... Это было жуткое зрелище, какое-то космическое наказание за грехи всех поколений. Страшная трагическая ночь для жителей Юрина.

Пожар продолжался целые сутки, пока не сгорели последние бревна, доски, поленницы дров на соседних подворьях. И уже никто не боролся с огнем, и нечем было вести такую борьбу, сил не было, люди отдали все, что могли.

После такого бешенного огня растрескались белокаменные надгробия и ниже стала осиротевшая Маковка — любимое место отдыха жителей Юрина.

* * *

Новая двухэтажная кирпичная церковь, нареченная тем же святым именем — храм Михаила-Архангела строилась с 1869 по 1889 год: ровно 20 лет! Выше было уже сказано, что староста еще той старой, сгоревшей церкви А. И. Блездов за это время (или одновременно) успел построить не только храм, но и собственный дом — особняк на Передней (Советской) улице из этого же материала, будто на показ всему Юрину: глядите, как мы имеем!..

Храм Михаила-Архангела воздвигали все те же юринские мастера каменных дел: Смысловы, Морозовы, Кочетовы и др., которые строили Шереметевский замок, усадебные службы, крепостную стену и особняки богатых юрян.

Внутреннюю отделку, художественную роспись стен храма производили многолетние мастера «богомазы» из городов Владимира, Нижнего Новгорода и даже из Суздаля. Артелью умелых людей руководил известный иконописец Федоров (фамилия, возможно не совсем точная).

Особенно сильное впечатление оставляла роспись стен и плафонов на библейские темы. Чудная старо монастырская стенная роспись была, конечно, и в старой церкви. Но там ее было немного и располагалась она весьма экономно, для этого не хватало места.

Мне и сейчас помнится роспись плафона второго этажа новой церкви, в условиях небольшого села, это было что-то неподражаемое. В центре полусферного голубого плафона изображен Бог-Саваоф, выпускающий из рук белого голубя. Золотые лучи, расположенные в каноническо-строгой симметрии как будто бы ниспадали с высоты на грешную землю, одновременно осыпая ее ярким золотом звезд.

В искусственной резьбе и в золоте представлялись алтари первого и второго этажей, с великолепными иконами святых в золотых круглых рамах на темно-синем ультрамариновом фоне.

Все стены, столбы и переходы обоих этажей также расписаны в самом высоком стиле — здесь были изображены в полный рост апостолы, а там, где не доставало площади лики великомучеников. Во всем храме не было ни одной росписи, где хотя бы в малой мере повторялся сюжет уже имевшихся икон и росписей.

Размышляя о прошлом, пожалуй, можно сказать, что храм Михаила-Архангела строился в расчете на значительное увеличение прихожан. В 1904 году по сведениям Нижегородской епархии в Юрине было 4654 православных прихожан и 194 раскольника.

Двухэтажный храм мог вместить больше.

Кроме народных пожертвований, немалый материальный вклад в строительство храма внесли помещики Шереметевы, М. Г. Кислов, братья Тезиковы (Тезины) и многие богатые предприниматели села Юрина. Немало было положено труда и денег на приобретение колоколов для храма. Музыкальный перезвон Юринской колокольни, был слышен чуть ли не во всех деревнях юринской волости. А самый большой (вечевой) колокол весил что-то около 350 пудов!

Даже в Советское время клир юринского храма был все еще довольно значительным: три священника, 2 диакона, псаломщики, два великолепных по подбору голосов хоровых коллектива. Церковь вплоть до ее административного закрытия в 1937 году работала нормально и прихожан было достаточно.

Однако надо сказать, что среди священников, а равно и среди остальных служителей церкви постоянно возникали конфликтные ситуации.

До приезда в Юрино, после окончания духовной академии, Формозова А. Н. (отца Александра), настоятелем церкви был Беляков (отец Николай). Вокруг него постоянно велась борьба, его подозревали в преступных связях с Охранным отделением. К такому подозрению, видимо, были основательные причины. Даже его сыновья (их у него было трое) не стали жить вместе с отцом...

В этой краткой записке мне хотелось бы назвать младшего сына Бориса Николаевича Белякова, автора уникального двухтомного издания об истории развития театрального и концертного дела в Ниж. Новгороде (г. Горьком) начиная с XVIII века и до наших дней.

Сам Борис Николаевич личность незаурядная, он по праву мог бы войти в генетический фонд села Юрино.

Формозов (отец Александр) стал настоятелем церкви. Это был высокообразованный, внешне красивый и обаятельный человек, обладающий прекрасным бархатистым голосом.

Прихожане обожали его. Но это не нравилось другим священникам, исходившим черной завистью.

Среди завистников — надменный, высокорослый, честолюбивый старик Модеритов. Угрюмо-мрачный Крылов, клонившийся к «обновленческим» идеям. Верующие не любили еще и за распутное поведение его взрослых сына и дочери, вступившей в сожительство, с агентом юринского уголовного розыска Русановым.

Некоторые из служителей злоупотребляли спиртным питьем и не соблюдением постов.

Конечно, все это не могло положительно отразиться на деятельности церкви. Надо иметь в виду и другое: юринский рабочий «кожух» никогда не был слишком приверженным к церковному стоянию. Он удивительно похож на того русского мужика, о благоверии которого сказал Виссарион Григорьевич Белинский в письме, написанном перед смертью, Николаю Васильевичу Гоголю.

Такова история и ее жизненные перекосы.

* * *

Жизнь каждого человека продолжается между двух отправных стадий: рождением и смертью. Что касается рождения, тут все ясно; младенец дышит, питается молоком матери, крепнет, растет сам, возрастают и его жизненные потребности.

А как со второй стадией?.. Гроб, саван, три аршина земли для вечного успокоения. Ничего другого ему не требуется, он уже не человек, а бренные останки его. Но для захоронения требуется место — кладбище или погост, как еще называют это свято и вместе с тем страшное место, вокруг которого всегда витают злые духи и роятся легенды.

В Юрине есть одно кладбище, находится оно на довольно обширном песчаном плато на северо-восточной окраине поселка. Лет 50—70 тому назад возле кладбища никаких хозяйственных построек не было, а тем более жилых домов. Боялись люди.

Юрино — многовековое поселение и, надо полагать, похоронено оно за эти века великое множество своих граждан и подданных. Где хоронили их? Считаю, что поначалу таким местом была Маковка, хотя и называлась возможно иначе. Я не говорю о тех захоронениях под тяжелыми белокаменными надгробиями — это могилы более позднего времени, когда здесь стояла уже первая юринская церковь Михаила-Архангела. И покоятся в них останки не простолюдинов, а прежде всего отцов церкви, ее служителей, а также семейные погребения владельцев крепостного села Юрино, каких здесь побывала немало.

Помню я и другое: в годы больших половодий, а таковые случались довольно часто и вода подступала под Маковку. Крутые волны с великой силой бились о берег и вымывали из-под слоя песка и глины кости, останки древних захоронений. Повторялось такое вымывание костей в каждую большую воду.

Итак, это, вероятно и было кладбище юринского первопоселения. В 1770 году, когда здесь был построен храм, хоронить умерших стали на том «Большом» кладбище. Кстати, его так и называли даже в более поздние годы. Большое кладбище—здесь хоронили не только юринских, но привозили покойников из ближайших деревень; места было достаточно. В восточной части кладбища хоронили старообрядцев, раскольников...

Время идет, многое изменилось с тех пор даже на кладбище. Захоронения эти составляют здесь уже не один этаж — целый пантеон многих поколений безвестных, не признанных и вполне возможно талантливых. И самого кладбища, каким оно помнится мне, давно уже нет. Тогда на могилах стояли преимущественно деревянные кресты с эпитафиями, похожими одна на другую, написанными местным «живописцем» и мастером на все руки Андреем Ивановичем Тяпиным на жестяных листах.

В лихолетье кресты выломали и расставили по избам на топливо, эпитафии тоже исчезли, и кто лежит под тем или другим могильным холмом — никто уже не скажет. Но здесь пока сохранились еще могилы и старой юринской знати, они, конечно, тоже серьезно пострадали, однако приглядываясь к ним, можно еще что-то узнать.

Вот железная ограда семейных захоронений Овсянниковых. «Павел Николаевич Овсянников, умер 72 лет». Это, видимо, родоначальник семьи; Нина Федоровна Овсянникова — это уже сестра художника Леонид Федоровича Овсянникова. Здесь все было сделано достаточно богато, традиционно строго, но с художественным вкусом, хотя сам Леонид Федорович похоронен на одном из Ленинградских кладбищ. Здесь — памятник из черного мрамора, достаточно просторный склеп и тяжелая железная дверь, наполовину заваленная землей. Склеп пуст и находился ли в нем чей-то прах - неизвестно. Можно увидеть приличные памятники и на других захоронениях разных лет — их можно сосчитать по пальцам.

Однако все это даже приблизительно не напомнит тот культ предков, мастерство скульпторов, тот наконец порядок какой можно увидеть, скажем на армянских или грузинских кладбищах даже в малых населенных пунктах.

Как жаль, что здесь царит хаос запустения и безответственность чиновников, которые, видимо, забывают, что придет время и им предстоит обрести здесь вечный покой.

Но в Юрине есть еще одно место захоронения — это церковь Михаила-Архангела.

С левой, северной стороны храма у стен его, как мне помнится было две могилы: отца Николая Белякова, настоятеля церкви и его сына, командира Красной Армии Антонина Белякова. Оба они умерли почти одновременно от тифа в 1919 году. Но хоронили их по-разному: Отца — по церковному чину, Антонина — с музыкой.

На правой, южной стороне храма похоронен владелец усадьбы и ревностный строитель ее Василий Петрович Шереметев. На его могиле лежал тяжелый камень из черного мрамора с эпитафией и стоял высокий, прекрасной работы, и тоже из черного мрамора, крест с позолоченным распятием. Сейчас ничего этого нет даже могильный холм стерт с лица земли временем и людским равнодушием. Могила его, как мне помнится, должна быть где-то возле тропы, проложенной через скверик на Площадь.

В своих ранних записях я предполагал, что склеп, в котором находился саркофаг последнего из Шереметевых, Петра Васильевича, уходил под церковную стену, где-то у алтаря. Я побывал в этом склепе, в 1916 году вместе с мамой, тогда мне было всего шесть лет. Что осталось в моей памяти? Это прежде всего бесконечно длинная, узкая и темная лестница, которая вела куда-то в подземелье. Когда мы спустились — перед нами оказалась несколько приоткрытая железная дверь. Это, видимо, было вскоре после похорон. В склепе никого не было, но горели свечи в больших подсвечниках. Я первый раз увидел лицо покойника под стеклом. Мне было страшно, а мама стояла и молилась, левой рукой прижимая меня к себе.

Теперь, однако, для меня ясно, что склеп находился не под церковной стеной, а параллельно ей, на некотором отдалении, и лестница в склеп начиналась недалеко от паперти, шла вдоль стены и потому казалось мне такой бесконечно длинной.

Нужно ли было вести раскопки этого захоронения, поскольку давно было известно, что прах Шереметева выброшен, а склеп превращен в склад керосина, но затем разрушен вандалами и засыпан толстым слоем земли, но это вопрос уже другого порядка, в чем должны разбираться сами прихожане храма.

Все там же, на южной стороне были и другие захоронения, в частности там был погребен стойкий и рачительный церковник, бывший предприниматель Кислов М. Г. Нередко от его захоронения были две-три могилы церковнослужащих.

Меня всегда беспокоил вопрос: где была похоронена супруга В. П. Шереметева, Ольга Дмитриевна Шереметева (Скобелева). Запрашивал Москву, Рязань (родовое имение Скобелевых в Спасском районе рязанской области), но нигде пока ничего не удалось найти. Последние годы ее жизни почти отсутствуют в архивных документах, а в материалах о Скобелевых упоминается только одна сестра М. Д. Скобелева, Надежда.

Вполне возможно, что последние годы Ольга Дмитриевна прожила в Италии на своей вилле и там похоронена. Умерла она в 1898 году. Но это пока только предположение, и надо сказать, не единственное.

* * *

Ветры многих веков прошумели над песчаными островами левобережья Волги. Трудно, порой с кровью доставалась жизнь беглым, гонимым и презираемым островитянам.

Им многого нехватало, но они не падали духом, в тяжких трудах ломали себя, растили детей, надеялись на лучшее. И оно нечасто, но приходило в их дом. А потом опять наступало новое лихолетье и тогда, сцепив зубы, они теснее сходились друг с другом, забывали междоусобицы и обиды, стояли стеной. И побеждали.

Вот таким было русское село Юрино, таким оно и пришло к нам.

Боги дарили жителям островов радость и счастье, но вот снова пришла беда, боги стали сердится... На людей пошла в наступление вода, большая, опасная своей непредсказуемостью. Ее нарасти «Рукотворным морем», у людей отняли кормившие их леса и речные поймы. Взамен напустили болезни, неуверенность в завтрашнем дне, а суетным малым властям — трясущую лихорадку и беспомощность в действиях.

Люди, потерявшие веру, стали покидать свои жилища, надеясь где-то на стороне найти хлебную сытную жизнь, покой и счастье. Они еще не ведали тогда, что все это иллюзорно и худо. Там, вдали от родных мест их будет истаскивать тоска, стыд и боль за все содеянное в сторонах.

За долгую жизнь свою я много встречал бывших юринцев даже в самых отдаленных и труднодоступных уголках нашей страны. И первый вопрос всегда был неизменным: «Как Юрино? Стоит ли на месте замок, постарел, чай, бедняга? Не срубили ли на дрова парк? Как там живут люди?» И вот тут начинались не только вздохи, многие плакали. Нет, не ради случая — с болью, от всего сердца, проклиная свое малодушие.

Надеюсь, все это пройдет, уймутся слезы, успокоятся сердца, здравый рассудок возьмет свое и поведет их к родному дому. Один вернутся, чтобы жить и работать, другие, чтобы с покаянием умереть на родной земле.

Юринцы всегда были оптимистами и не завидовали чужим достаткам. Они умели трудиться и создавать счастье не только себе, но и другим, кто протягивал им руку дружбы. Так было и так будет!

Август, 1994 г.

п. Юрино.