Однажды на Украине

Жетон сына

Первое октября 2023 года, идёт второй год войны на Украине. Еду в Тамбовку к месту явления Пресвятой Богородицы. Восемьдесят лет назад шла другая война, Великая Отечественная, не сравнить с нынешней по обширности театра военных действий, протяжённости фронтов, задействованных войск – советских и немецких. Война украинская – не менее жестокая. В том далёком 1943 году под Тамбовкой Богородица поспешит на помощь девушке Екатерине, отведёт её от злых людей, затаившихся от войны в глубоком сибирском тылу. Много-много позже, через пятьдесят лет, Екатерина станет монахиней Евгенией, а ещё через десять лет перед самой своей смертью построит часовню в Тамбовке в честь иконы Божией Матери «Владимирская». Перед этим образом упадёт на колени её мама в то утро, когда материнское сердце вдруг затрепещет в тревоге: Катя в беде, что-то страшное, непоправимое грозит ей. Польётся слёзная материнская молитва к Богородице, Пречистая услышит и выйдет из леса к бегущей на верную гибель Екатерине.

Часовня станет со временем алтарём храма, вокруг него начнёт формироваться монастырская обитель, да однажды в студёный декабрьский день деревянная церковь вспыхнет, сгорит свечой до самого основания. Она обязательно будет выстроена заново, засверкает куполами, но этому быть позже, а сегодня на территории будущего монастыря освящение закладного камня другого монастырского храма и тоже в честь иконы Богородицы, её образа «Троеручица».

Впервые присутствую на Божественной литургии под открытым небом, когда нет палатки над алтарём, нет навеса. Литургия происходит в границах будущего храма, фундамент залит, линия стен очерчена. Вместо крыши – небо, низкое, суровое, сплошь затянутое серыми осенними облаками. Студёно. Жертвенник, престол, действия священнослужителей – всё на виду. Служит епископ Тарский и Тюкалинский Пётр, сослужат ему игумен Серафим и иерей Геннадий. Молящихся человек сорок. Я готовился к причастию, только что исповедался у отца Геннадия, изо всех сил пытаюсь сосредоточиться на молитве и не могу: из головы не выходит беседа с матерью воина Евгения, погибшего за полгода до этого при освобождении Бахмута.

Лилия Георгиевна живёт в Санкт-Петербурге, её телефон дал вагнеровец, воевавший с Евгением. Она – учительница начальных классов, в будние дни занята; договорились эсэмэсками, что позвоню вечером в субботу, это как раз накануне поездки в Тамбовку. Время не совсем удобное для меня, после всенощной надо вычитать каноны перед причастием, ну да что делать, откладывать на неделю не хотел. Звонил с опасением: как сложится разговор с человеком с незаживающей раной на сердце. Слава богу, получился исповедальный рассказ матери, сын которой не вернулся с войны, которую непременно со временем тоже назовут Отечественной, отправив в архив безликое, отдающее канцелярщиной «специальная военная операция». Всё те же двунадесять языков ополчились против нас, и Отечество поднялось против этой орды. Сын Лилии Георгиевны пошёл добровольцем. Не один раз она начинала плакать в трубку. В один момент скажет: «Думала, с каждым днём после похорон будет легче, а оно ещё тяжелее…» Клирос поёт: «Благослови, душе моя, Господа…», а я слышу голос Лилии Георгиевны…

Последний разговор с Женей толком не состоялся. Я ехала в трамвае с приятельницей. Уроки закончились, пока проверили тетради – уже пять. Трамвай полный, час пик, на задней площадке стоим, в салон не пройти, вдруг телефон запел в сумке. Женя обычно звонил в восемь утра по московскому времени, а здесь вечером высвечивается на экране: «Сынок Женя».

– Мамуль, здравствуй! – запела трубка.

Не знаю, что со мной в тот день было, предчувствие нехорошее или что, не могу сказать ему «здравствуй, сынок», ком к горлу подкатил, стоит. Это был наш последний разговор. Женя не дождался моего ответа:

– Мамуль, я знаю, ты плачешь, послушай меня, пожалуйста. Только не плачь, пожалуйста, послушай…

Не могу вспомнить, что после этих слов было. Всегда повторял:

«Береги себя, я очень прошу, скоро увидимся».

Простите мои слёзы, не могу сдержаться. Это было в феврале, может, числа семнадцатого-восемнадцатого, до двадцатого февраля. Я потом ему отправляла поздравления к Дню защитника Отечества по телефону, но никакой реакции в ответ. Наверное, настолько было жарко и много работы, что некогда было посмотреть мои сообщения. Или связи не было.

В салоне трамвая стоял шум, кто-то ругался, даже мат услышала, на первой площадке молодёжь ехала, оттуда смех… Стоим с приятельницей, неудобно, она тоже в возрасте… Я говорю:

– Сынок, скажи, как твои дела?

– Мамочка, у меня всё замечательно, ты только береги себя.

И тут я не выдерживаю, отчего-то тревога была на душе:

– Женя, скажи мне, пожалуйста, скажи, а как может быть на войне замечательно? Что может быть хорошего на войне?

Взгляд опустила в пол, вся в разговоре, спрашиваю его с отчаянием… И вдруг понимаю: вокруг меня тишина. Физически ощущаемая тишина, будто все исчезли. Только что спорили женщины, кто-то громко разговаривал, смеялся. И вдруг тишина. Потом приятельницу спросила: «Я что, громко говорила?» Она заверила: «Нет, тихонечко, как обычно по телефону».

Говорю Жене:

– Объясни, что там может быть хорошего? Что?.. Только береги себя, Женя, пожалуйста, береги!

Сказала это, разговор прервался, подняла взгляд от пола, а на меня все смотрят. Сразу предложили сесть, место уступили, стали усаживать. Поблагодарила, сказала: через остановку выхожу. Стою, пальто на мне с капюшоном… Не знаю, кто подал пример? Чуть не каждый, проходя мимо к выходу, кто яблочко положит, кто – конфетку, кто – шоколадку. Женщина ободряюще погладила по плечу, парень обнял за плечо: «Мамочка, держитесь! Силы вам! Только верьте, молитесь за него!»

Вышли с приятельницей на своей остановке, капюшон – полный сладостей. Куда, думаю, всё это? Тут молодая женщина подходит с двумя девочками, одна класс второй, вторая года на два постарше.

– Вы не будете против, – говорю, – хочу угостить ваших девочек.

– Ой, да что вы, – заулыбалась, – они будут счастливы.

Выгрузила всё ей в сумку. С приятельницей расстались, ей в другую сторону, я присела на скамью на остановке, посидела, потом побрела домой, так было горько на душе, слёзы душили. Это был наш последний разговор с Женей. Не знаю, почему он таким получился. Всегда мы с ним хорошо говорили. У меня сохранилось видео одного разговора. Каждый день слушаю и смотрю и каждый раз новое нахожу в разговоре, в Женином взгляде.

Домой зашла, пальто сняла, и звонит невестка Наташа из Лучегорска, это Хабаровский край:

– У вас что-то случилось?

– Нет, – отвечаю, – с Женей минут двадцать назад переговорила.

Не подаю вида, что тяжело на душе.

– Женя и мне только что звонил, расстроенный, просил переговорить с вами. Сказал: «С мамой неладно. Что-то, наверное, случилось, узнай. Я с ней так хотел поговорить, а разговора не получилось, она только плакала и плакала».

Такой был у нас с ним последний разговор. Больше я сына не слышала.

Он не говорил, где конкретно воюет. Не могла смотреть военные новости. Пыталась заставить себя и не могла. В новостях постоянно говорилось о боях за Бахмут. Там был ужас, совершенно мёртвый, разрушенный город. «Хоть бы Женя не там», – думала. А он воевал в этом пекле, в штурмовом отряде.

Владыка Пётр читает Евангелие, затем совершаются ектеньи, владыка разделил между священниками и алтарниками заказные записки о здравии и упокоении. Читают про себя. Я впервые подал заупокойную записку, в которую вписал воина Евгения. Он третий в моём скорбном списке погибших на СВО. В списке тех воинов, о ком молюсь о здравии, более двадцати имён.

В апреле двадцать второго года мы потеряли Женю. У него пятнадцатого апреля день рождения, я отправила по своему обыкновению посылку в Лучегорск. Сорок лет там не живу, но меня все знают. Двенадцатого апреля звонок из Лучегорска от знакомой, заведует почтовым отделением. Понять ничего не может, всегда день в день мои родственники забирали посылки, никогда с получением не тянули, тут который день не приходят. Спрашивает: «Не уехали твои куда?»

Звоню Жене – недоступен. Звоню невестке Наташе – не берёт трубку. Да что такое?.. На следующий день, уже тринадцатого, звоню внуку Климу – тоже не берёт трубку. У меня кошки заскребли на душе: что же случилось? Женя с Наташей очень хорошо жили. Не один раз слышала от него: «Как мне, мама, повезло с женой». Но мало ли, вдруг поругались, а Наташа не знает, как мне сказать об этом, и Женя не решается. И Клим ведь не отвечает. Я ему нет-нет, денежку на карточку брошу, молодой парень. Любит меня, уважает. Не из-за денег, конечно.

На следующий день Клим перезванивает в обед:

– Бабуль, как твоё здоровье?

– Что у вас там случилось? – спрашиваю. – Никто не отвечает.

– Ты, бабуля, только не переживай, папа в командировке.

– Когда приедет?

Внук выпалил:

– В следующую пятницу.

Разговор был во вторник.

– Папа тебе не может позвонить, – Клим говорит.

– А мама?

– У неё работы много…

Неубедительно у Клима прозвучало.

– Темните вы что-то! – бросила в сердцах.

Четырнадцатого числа открывается дверь, заходит дочь Таня с мужем Кириллом. Они живут в Кронштадте. Смотрю на дочь, она бледная. Я на диване сижу, тетрадки проверяю.

– Мама, ты только не переживай, – говорит, – всё будет хорошо.

У меня первое, что пришло в голову: авария, разбился. Женя иногда ездил в командировки в Находку или во Владивосток на своей машине.

Таня села рядом со мной, заплакала и сквозь слёзы:

– Мама, наш Женька ушёл на войну.

– Как это на войну? – не могу взять в толк.

– Позвонила Наташа, попросила сказать тебе, она не может. Несколько раз пыталась, слёзы душат. Так и не набралась смелости.

Женя Наташе тоже не отважился открыться, сказал, едет в командировку в Екатеринбург в головной офис. Из Москвы позвонил и объявил: «Наташа, не волнуйся, я вернусь. Я сейчас уезжаю на Украину». Наташа обалдела: «Ну, Женя, у тебя и шуточки. Ты что, бросаешь меня?» Чисто по-женски отреагировала, уходит из семьи, но ничего путного не может придумать. Ещё он попросил повременить со звонком мне, пусть пока считаю, мол, он в командировке.

Женя до последнего держал своё решение в секрете. Потом скажет мне в телефонном разговоре, мы так с ним и не увидимся больше, скажет, много думал с началом войны. Его дед, отец мой, всю Великую Отечественную отвоевал, дядя отца и мои братья тоже офицеры, жизнь посвятили военной службе, защите Родины. Старший сын Жени, мой внук Захар, морской офицер, на сторожевом корабле на Чёрном море, тоже в зоне СВО. Он один гражданский, и его очередь защищать страну, семью. Не мог он сидеть на диване в такое время. Сейчас везде плакаты, призывающие в армию, с номерами телефонов. Женя позвонил в Москву, его спросили: срочную служил? Ответил утвердительно, ему по-военному коротко: быть в Москве тринадцатого апреля по такому-то адресу в двенадцать часов. Он втихаря уволился с работы. Утром прилетел из Екатеринбурга в Москву, а в двенадцать дня их отправили в Грозный на подготовку. Человек сто двадцать, рассказывал, летело. Две недели готовили, а потом на передовую. Наверное, это отряд «Ахмат». Я уже стала разбираться.

Тринадцатого июня контракт заканчивается, он возвращается в Россию. А у меня с десятого июня лечение в Челябинской области. Путёвку дали как онкобольной… Надо было бросить всё и мчаться на Дальний Восток. Женя отговорил, успокоил, не срывайся, тебе надо лечиться, позже увидимся. Наташа взяла ему и себе путёвки в военный санаторий в Хабаровском крае.

Долго с Женей в тот самый первый раз, как вернулся с войны, разговаривали. «Я знаю, мама, ты тоже стала ходить в церковь. Рамзан Кадыров не имеет отношения к нашей церкви, но ты мысленно молись за него, я очень благодарен ему и его бойцам, если бы не они». Благодарен, что остался жив. «Дважды, – рассказывал, – мог уйти на тот свет. Нас, русских добровольцев, оберегали его парни. Идём на операцию – чередуемся: чеченец, русский, чеченец, русский». Однажды дорогу переходили, вдруг чеченец со всей силы толкнул Женьку, отшвырнул грубо в сторону, Женя в первое мгновение психанул, что за обращение. Оказывается, тот увидел опасность, в результате пули просвистели над Женькой, а так бы ему достались. Второй раз чеченец прыгнул на него, увлёк в воронку, начался артобстрел, мина разорвалась рядом. «Когда первый раз увидел их, – рассказывал, – не по себе стало. Бородатые все, показались угрюмыми. Но настоящие воины и люди». Даже пафосно сказал: «Какие у них сердца! Два раза Рамзана Кадырова видел. В восторге от него. Это счастье воевать с такими командирами и бойцами, не жалко и умереть рядом с ними».

Договорились, я прилечу в Лучегорск на осенние каникулы, уже купила билет на самолёт. Двадцатого сентября Женя звонит:

– Мама, двадцать второго отправка.

– Куда?

– Мобилизовали меня.

Думаю, не будь мобилизации, он бы все равно вернулся туда. Они многие говорят: дело не доделано. Кто в первый раз не сломался, их тянет на войну.

Мысль, что Женя не вернётся, пришла в начале февраля, когда Наташа мне сказала… Мы договорились ничего друг о друге не скрывать, но она несколько месяцев скрывала, что Жене дали в подчинение пятьдесят человек с судимостью, которые подписали контракт с ЧВК «Вагнер». Когда открыла мне это, я ей ничего не сказала. А дочке говорю:

– Женя не вернётся.

– Мамочка, что ты такое говоришь? Разве так можно?!

– Он не вернётся.

Папа мой воевал и рассказывал, что в Великую Отечественную тоже на передовую отправляли заключённых. Так и говорил: «Как пушечное мясо их бросали в самое пекло». Пронзило меня: вот и Женька мой так же. Он не сделает, совесть не позволит, что они пойдут, а он будет отсиживаться.

В школе за всех заступался. На всю жизнь запомнила. Я работала в школе, где Женя учился. Иду мимо кабинета директора, слышу голос Жени. Он в десятом классе был. Думаю, наверное, что-то натворил, раз к директору вызвали? Мы, учителя, в кабинет директора спокойно входили, Виктор Дмитриевич Галицкий чудесный был. Захожу, спрашиваю, что случилось, Виктор Дмитриевич смеётся:

– Да вот наш праведник пришёл за друга заступаться.

Химичка у них была из натур, которые не могут не опоздать. Это было у неё хроническое. Звонок на урок прозвенел, Женька с другом Витей сидят за первой партой, вытянув ноги. Парты маленькие, а они парни высокие. Ноги вытянули на весь проход. Химичка не заходила в класс, врывалась ураганом. Женщина большая, энергичная, она в тот раз минут на пять опаздывала, наконец дверь с треском распахивается, она влетает, Женька успел убрать ноги, а Витя замешкался, не среагировал вовремя. Их было четверо друзей, так по жизни и держались – Женя, Витя, Саша, Рома. Все были на похоронах, сейчас поддерживают меня… Химичка запинается за ноги Вити, со всего маху грохается на пол, в руках несла стопку тетрадей, журнал – это всё летит во все стороны, она падает. В классе немая сцена, воцарилась жуткая тишина. Кто-то бросился помогать химичке. Она в ярости вскакивает, колготки на одном колене порваны, подбегает к Вите, хватает его за грудки, рвёт рубаху, пуговицы летят на пол, и тащит такого верзилу к директору. «Это тебе даром не пройдёт! – грозится на полную громкость. – Я добьюсь исключения из школы!» Витя пытается сказать, не надо его тащить, он сам пойдёт, она ничего не слышит, не отпускает его.

Проходит пять минут, десять. Класс делегирует Женьку: узнай, что там такое? Мой сын рассказал директору, как было дело, никто учительнице подножку не собирался специально ставить, так получилось. Инцидент в конце концов был исчерпан, Витя извинился перед учительницей, та успокоилась.

Женькины однополчане Саша Олимпус, а также Кирим Протектор, из Дагестана парень, говорили, что Женька мог не идти в тот день на штурм. Но ему совесть не позволила их отправить, а самому остаться. И ещё – он первым шагнул к дому, в котором была засада, и получил очередь из автомата.

Владыка Пётр читает молитву, которая более года звучит в наших храмах за каждой литургией. В ней мы просим у Бога силою Его дать нам Победу. Просим помощи в одолении врагов, ополчившихся на нас, жаждущих в слепой извечной злобе погубить Россию: «Воины и вся защитники Отечества нашего в заповедех Твоих утверди, крепость духа им низпосли, от смерти, ран и пленения сохрани! Лишенныя крова и в изгнании сущия в домы введи, алчущия напитай, недугующия и страждущия укрепи и исцели, в смятении и печали сущим надежду благую и утешение подаждь! Всем же во дни сия убиенным и от ран и болезней скончавшимся прощение грехов даруй и блаженное упокоение сотвори!»

Меня поддерживают Женины одноклассники, их семьи. И вагнеровцы, с кем воевал Женя. Кирим приезжал в Лучегорск, навещал Наташу. Извинился, что не уберёг Женю. Вместе были в том роковом бою. Кирим дал себе слово встретиться с жёнами, матерями всех погибших товарищей. Уже объехал нескольких. Вежливый, предупредительный. Первый раз позвонил, спросил, всё ли у меня в порядке со здоровьем. Очень удивился, что я в семьдесят три года работаю. Говорю, буду работать, люблю школу, это моя жизнь. Коллектив у нас очень хороший, не тяжело работать. Единственное, проблемы со зрением, а надо у компьютера много сидеть. Онколог говорит: освобождайтесь от гаджетов, компьютеров. А как без них? В этом году уговорила директора, я учитель начальных классов, освободить от четвёртого класса, дать продлённую группу, это легче. Директор пошла навстречу.

Кирим сказал Наташе, что никак не может решиться на поездку ко мне, личную встречу. Я его пригласила, сказала – очень бы хотела поговорить с ним, он выносил Женю после боя.

Первым из Жениных однополчан ещё в апреле позвонил Саша, позывной Олимпус. Представился, сказал, что служил с Женей, хорошо его знает. Сейчас мы напуганы, кругом мошенники, могут хоть кем себя назвать, Саша в разговоре сказал такие вещи, которые может знать только тот, с кем Женя делился личным. Женьку называет братом. Все его так называют.

Олимпус хватил в жизни лиха. Детдомовец. В первом нашем разговоре сказал:

– Всю жизнь хотел кого-нибудь называть мамой, вы не будете против?

Я поначалу смутилась – ни да, ни нет. Он ровесник Женьке, сорок три года. По логике, если он говорит «мама», я должна сыном называть, но у меня один сын – Женька. Поначалу сердцем не приняла эту просьбу. Просто промолчала. Прошло время, сейчас называю его сынулей. Каждый день звонит, утром или вечером. Бывает – и утром, и вечером.

Психика расшатана. У них, у всех воевавших, посттравматический синдром. На него часто накатывает, видит во всём и во всех плохое. Пытаюсь переубедить, что хороших людей больше:

– Саша, ты не прав, не все такие.

Озлоблен. Вернулся с войны, никуда на работу не берут. Живёт в станице в Ростовской области.

– Выйду за ворота, – говорит с неприязнью, – парни наглые, пьяные болтаются без дела, там люди за них гибнут, Донбасс совсем рядом, а они молодые, сильные…

В первом нашем разговоре заявил:

– Не знаю, будете со мной разговаривать или нет, сразу скажу: у меня судимость, отбывал серьёзный срок, из зоны пошёл воевать.

– Ну и что, – говорю, – в жизни всё может случиться.

– Вы – второй человек в моей жизни, кто так отреагировал. Не удивился, что я зэк в прошлом. Женя тоже сказал: «Зато ты настоящий». Бывало, ругал меня, по делу ругал, не обижаюсь. Он был за справедливость всегда.

Саша благодарен Жене за эти слова: «Пусть сидел, зато ты настоящий!»

Тяжело ему, позавчера вечером позвонил:

– У меня желание сесть в машину, разогнаться, – у него машина, благо, сейчас в ремонте, – и уйти на тот свет к брату Жеке.

Говорю:

– Саша, это не выход. Жизнь лёгкой не бывает. Тебе досталось, как мало кому, столько испытал. Детства нормального не видел, рос без родителей, воевал. Остался живой после такой мясорубки, и теперь сесть за руль и врезаться в бетонную стену. Ты Женю зовёшь братом, меня мамой. А обо мне ты, сынок, подумал? Я потеряла Женю, ещё и тебя… Мы за полгода стали родными, ты меня очень поддерживаешь своими звонками, и опять я буду одна…

Мне кажется, он был выпивши. Хотя их порой трудно понять, почти все заикаются после контузии. Я ведь со многими общаюсь…

Это было ещё до гибели Жени – позвонили из Лучегорска, попросили навестить парня. Недалеко от моего дома госпиталь, парня туда привезли из Донбасса, оторвало взрывом руку. Несколько раз ходила к нему, деньги родители прислали, смартфон попросили купить. И меня затянуло. Его уже выписали, а я продолжала ходить, это стало потребностью. Пока с ним общалась, с другими познакомилась. Много ребят с Сахалина, Сибири, Дальнего Востока.

Каждую субботу, стало уже потребностью, иду. Суббота у меня выходной, и у них с десяти утра свободное время, рядом с госпиталем парк, выходят туда. В школе рассказала женщинам, тоже появились желающие. Не скажу – шефство. Напекла, например, одна пирогов и понесла. Они смущаются, начинают отнекиваться: нас хорошо кормят. Мы им ягоды летом носили, сначала клубнику, потом вишню. Они, как дети, радуются угощениям, нашим визитам. Для меня, конечно, они дети и внуки. Молоденькие – девятнадцать, двадцать лет. Безрукие, безногие выезжают на этих инвалидных колясках. Картина не для слабонервных. Человек сорок на колясках. Да молодые все… Начнут играть в футбол на инвалидных колясках. И азартно так, ну, дети и дети…

Кто без рук, их вывозят на прогулку.

В одно из первых моих посещений парень без ног говорит:

– Вы нас простите за наше уродство, беспомощность… Вот такие мы теперь.

И начал, по-русски говоря, ныть…

– Не виноваты вы не в чём, – говорю, – за что мне вас прощать.

Никогда не говорю о гибели Женьки, не козыряю этим. Тут не выдержала.

– Вы радуйтесь, что остались живы! Наоборот, вы счастливые, вернулись с войны живыми. У меня сынок лежит в земле. Погиб в Бахмуте! Все мы туда когда-нибудь уйдем. А пока цепляйтесь за жизнь, нельзя киснуть, Бог оставил вам жизнь, значит, живите за себя и за погибших парней. За моего сына…

И, вы знаете, они стали на меня по-другому смотреть, глаза заблестели. Я стала для них своей, ведь я тоже покалечена войной. Тяжело им, у многих в душе отчаяние. Редко приезжают родственники. Как-то прихожу, а женщина, возраста моей дочери, стоит и плачет-плачет. Подошла к ней, спрашиваю, что случилось.

– Я вот приехала, а сынок мой два дня назад умер…

Честно скажу, не было жалко её. За полгода она впервые удосужилась. Получилось, приехала к холодным ногам сына. Живёт в Новгороде. Рядом ведь. Не стала расспрашивать, почему полгода собиралась к раненому сыну. Люди с Камчатки, Сахалина приезжают. Парни быстрее выздоравливают, отогреваются рядом с родными. Мне парнишка один по секрету признался, без ноги он: «Тётя Лиля, мне медсестра одна очень нравится, и я ей». И счастливый. Видела потом эту медсестру, молоденькая девчонка, простенькая, а он светится, глядя на неё. Представляете, какая жизненная мотивация! Он безногий, покалеченный нужен кому-то. Само собой, осуждать легко, возможно, у матери умершего парня была очень уважительная причина. И всё одно, не могу понять: сын столько времени в госпитале, не могла найти хотя бы одного дня? С виду – обычная наша женщина. Конечно, ей было тяжело. Она ещё до конца не осознала случившееся, этот крест ей нести теперь до конца своих дней.

Не стала расспрашивать её, утешать, говорить, что сама смерть сына пережила…

После похорон Жени первый раз пошла в госпиталь пятнадцатого апреля, в день его рождения. Потом до летних каникул ходила пусть не каждую субботу, но часто. И дочь ко мне присоединяется по возможности. Я уже говорила, она в Кронштадте живёт, а работает в Питере. Бывает, кто-то из моих приятельниц присоединяется. Летом реже ходила, на месяц уезжала в Лучегорск, осенью почти каждую субботу иду в госпиталь… Он стал частью моей жизни…

А ещё хожу в Троицкий собор.

В своей проповеди после литургии владыка Пётр говорит о силе материнской молитвы на евангельском примере язычницы хананеянки, которая упросила Иисуса Христа исцелить жестоко бесновавшуюся дочь. Материнская любовь, самоотверженная вера в Господа, смирение перед Богом, сила прошения, когда всем сердцем, всей душой возносится молитва за своё чадо, неотступность оказали своё действие, дочь была исцелена. Счастливы дети, говорил владыка, которые постоянно находятся под покровом материнской молитвы. И ещё сказал: у каждого из нас, христиан, есть небесная заступница – Матерь Божия. Она слышит наши молитвы, неотступно просит своего Сына о прощении наших грехов и даровании Божией милости.

Не скажу, что изначально подтолкнуло Женю к вере. За год до войны стал постоянно ходить в церковь. Сначала один, потом с Наташей и Климом. Они не так часто, он – постоянно по воскресеньям. И в будние дни…

Я приехала в Лучегорск, обратила внимание на это. Он спросил:

– Мама, ты против?

Училась в пединституте, за крестик на шее могли исключить. В семье у нас ни одного верующего. Мужчины все военные, женщины – учителя. Всю жизнь была далека от Бога.

– Мне в церкви очень хорошо, – говорил Женя. – В душу приходит спокойствие. Могу всё взвесить, обдумать. Близких людей обрёл в храме. Батюшка наш, отец Сергий – сама любовь, внимание, уважение…

Женя старался помочь церкви. При мне забор покрасил. Свою краску принёс, кисти.

– Мама, ты бы знала, как это хорошо поработать во славу Божию. Всегда на таком подъёме делаю церковные дела.

За внука Захара теперь молюсь. Двадцать пять лет ему, два раза был в Сирии. Красивый парень, а стал, как дедушка, лысый. В тревоге живёт. На сторожевом корабле служит. За него теперь молимся – научилась, не могла раньше, а теперь молюсь. И за упокой души Жени. Недалеко от моего дома Троицкий собор. Утром иду на работу – зайду, свечи поставлю. И вечером после школы. Поплачу. Батюшка мне говорит, ты очень часто ходишь, достаточно одного раза в неделю. А мне хорошо в церкви, часть боли уходит, становится легче. Бог помогает моей душе.

Батюшка Сергий отпевал Женю. «Мой сын, моё духовное чадо», – говорил о Жене. Извещение о смерти я легко прочитала, сразу решила – явная ошибка, не Женька. Женя родился в 1980 году, в извещении стоял 1986-й. Женя воевал в Донецкой области, это я знала, в извещении Луганская область. Женя говорил, что у него в части есть однофамилец. Посчитала: путаница, сердце ничего не подсказало. Не кольнуло – это ведь Женя мой, сыночек.

В Лучегорске в военкомате нам выдали жетон его и крестик. Наташа на сорокалетие подарила Жене серебряный крестик и цепочку. Я попросила отдать мне жетон. Ничего, говорю, мне больше не надо, только жетон, который был на Жене. Мне с ним легче. Шнурок не очень аккуратно завязан, не перевязываю, как сын завязал, так и ношу, не снимая.

Этим и живу. Самое страшное, думала, с каждым днём будет легче, а оно – наоборот. Вечером накатывает… В школе забываешься, работы много, какая-то суета, домой заходишь, и такой ужас охватывает. Голова никакая, и впечатление, будто всё изнутри вырвали у тебя, осталась чёрная пустота. И тревога, не могу от неё избавиться. При дочке стараюсь держаться, а когда одна… На работе говорят: какая вы стойкая. А что, говорю, хотите, чтобы я свалилась и стонала? Не дождётесь…

Стала ненавидеть цветы, полное отторжение. Всегда любила. Первого сентября рук не хватало домой нести, заваливали букетами. День учителя – цветы обязательно, на Восьмое марта всегда дарят бывшие ученики и настоящие. Женька на день рождения дарил. Муж первые годы совместной жизни без всякого повода приходил с букетом. Сама отучила. Кокетничала, наверное, скажу:

– Не надо мне цветы, ученики вёдрами дарят, ещё и ты…

Он послушался. На Восьмое марта, в день рождения подарком отделается и всё. Один год так, второй. Я с претензией:

– Почему перестал дарить цветы? Разлюбил, что ли?

– Сама ругалась, – заворчал, – зачем трачусь, мол, без моих цветов ученики вёдрами дарят.

– Пусть один цветочек, но твой! Чисто по-женски – и не надо, и надо.

Муж умер двадцать лет назад. Не любил лечиться, вовремя не обратился к врачу, меня не послушался. Совершенно неожиданно стала вдовой…

Таких похорон, как Женькины, не видела. У меня папу, ветерана Великой Отечественной, так не хоронили. Дядя вообще был начальником Кронштадтской школы мичманов и прапорщиков. А Женю, невоенного человека, с такими почестями, да ещё наградили орденом Мужества. Митинг на центральной городской площади Лучегорска. Очень много народу собралось. Строй пограничников, офицеры Бикинской воинской части, откуда мобилизовали Женю. Мы сидим, перед нами цинковый гроб. С правой стороны от него небольшой столик для цветов, люди подходили-подходили к гробу с цветами, целая гора на столике выросла, подставили второй, третий… В основном кроваво-красные гвоздили. Мне Женькины боевые товарищи сказали, в луже крови умирал он, пока шёл бой, истёк кровью, а подобраться к нему, вытащить было невозможно. Смотрю на цветы, будто не они на столах, а кровь, и Женька мой там лежит.

После этого смотреть на цветы не могу. Первого сентября ученики идут с букетами, я в руки боюсь взять.

– Ребята, – прошу, – вон вазы, поставьте туда, пожалуйста.

После уроков пошла к девчонкам-гардеробщицам:

– Забирайте цветы, раздавайте – в библиотеку отнесите, в столовую, себе возьмите, кто хочет.

Ни одного цветочка домой не взяла. Для меня цветок – это часть страданий сына. Может, неправильно это, никому не говорила о нелюбви к цветам, вы первый. Но так и есть. Увижу цветок, и сразу картина перед глазами: мой сын умирает, истекая кровью…

Владыка освящает камень в основании церкви. Хмурое небо понемногу разъясняется, расчищает путь солнцу и Ангелу новой церкви, он занимает свой охранный пост в вышине. Невидимый, до скончания века будет стоять над храмом, над святым местом, которое являет нам пример силы материнской любви, материнской молитвы, заступничества Пречистой Богородицы.

Пресвятая Богородица, все святые, молите Бога о нашей Победе!