Огненные дороги

Панчевский Пётр* (Панчевски Петър)

Огненные дороги

Перевод с болгарского Е. В. Рудакова

______________

* В СССР его звали Павлов Пётр Георгиевич.

{1}Так помечены ссылки на примечания. Примечания в конце текста

Аннотация издательства: Воспоминания П. Панчевского, бывшего министра обороны НРБ, посвящены славной когорте болгарских революционеров-интернационалистов. Автор - воспитанник Советской Армии, в рядах которой он вырос от курсанта военно-инженерного училища до генерала, командира соединения инженерных войск. В книге рассказывается о восстании 1923 года в Болгарии, об участии болгарских патриотов в Великой Отечественной войне Советского Союза против гитлеровской Германии, о строительстве народной армии и социалистических преобразованиях в Болгарии в послевоенный период.

Андрей Мятишкин: Автор воевал в Испании, во время Великой Отечественной войны командовал 12-й штурмовой инженерно-саперной бригады РГК.

Содержание

На берегу Огосты

Школьные годы

Борьба за рабоче-крестьянскую власть

К Бойчиновцам

В Югославии

В Стране Советов

В Испании

Под стенами Мадрида

Харамское сражение

Сила духа

В Сибирском военном округе

Великое испытание

Окружение и выход из него

В боях под Москвой

На Южном фронте

Бой за Мелитополь

Бои за Крым

Мост через Сиваш

Бои за Севастополь

В боях за освобождение Румынии

Здравствуй, моя родина!

Освобождение Будапешта

В боях за Вену

На родине

Высокое доверие

Примечания

Список иллюстраций

Посвящаю болгарским и советским воинам, их боевой дружбе во имя счастья наших братских народов

На берегу Огосты

Много дорог прошел я, много стран и народов видел, но не довелось встретить ничего дороже родного края. Будь благословенно, дорогое мое отечество!

То прозрачная и тихая, то бурная и полноводная, тысячелетиями течет река Огоста через Златию, течет и спешит слиться с Дунаем. В 20 километрах от того места, где великая река принимает Огосту в свои объятия, на ее левом берегу раскинулось мое родное село Бутан. Еще в XIX веке около десяти семей, гонимых бедностью, спустились с гор и направились к Дунайской равнине. Они поселились возле села Бутан. Хутор назвали так же, как и покинутое ими село - Кунино.

На Кунинском хуторе около села Бутан жила многочисленная семья деда Пело Панчева. У деда Пело было три сына: Тончо, Павел и Крыстю. Я был третьим ребенком его второго сына Павла и снохи Евдокии.

Родился я в январе 1902 года и наречен был Петром.

Отец мой, среднего роста, светловолосый, голубоглазый, был жизнерадостным и любознательным. Он окончил два класса начальной школы в Оряхово и слыл грамотным, знающим человеком. Одно время он даже работал писарем при адвокате и потому имел какое-то представление о законах. В силу всего этого отец считался авторитетом для крестьян, и они шли к нему за советом. Дедо Пано, как называли отца в селе, был активным деятелем читалища{1}. А вообще-то он был крестьянином среднего достатка и имел 15 гектаров земли. Семья обрабатывала землю своим трудом, и, пока мы, дети, были маленькими, вся тяжесть полевых работ ложилась на плечи отца и матери. Когда подросли, начали помогать и мы. В страду обычно не уходили с поля, потому что земельные участки были разбросаны: некоторые из них находились дальше чем в 15 километрах от села. Ночевали в поле, чтобы не гонять лошадей и беречь время для работы. Домой приезжали только в субботу, но кто-то один из нас оставался в поле стеречь стан, волов, инвентарь и бочонок с питьевой водой.

До сих пор не могу забыть чудесных летних ночей! Когда я оставался в поле один, меня сначала охватывал страх. Я прижимался к волам, уставшим от дневного зноя и равномерно жевавшим жвачку. Ночную тишину нарушал лишь стрекот кузнечиков. Потом я забирался в повозку, садился на бочонок с водой и долго-долго смотрел, как сгущаются сумерки и исчезают силуэты деревьев и кустов. Наконец, уставший и успокоенный удивительной тишиной и запахом спелой пшеницы, я устраивался в повозке и засыпал сладким детским сном. Незабываемые летние ночи родной Златии!

Воскресенье для мамы не было днем отдыха. Ее ждала тяжелая домашняя работа. Нужно было замесить и испечь хлеб на всю неделю, постирать белье и помыть нас, ребят. Зимой мама пряла шерсть и ткала шерстяную материю для верхней одежды.

Под влиянием местного учителя Владимира Петрова отец примкнул к радикальной партии. Во время первой мировой войны он был на фронте обозником. С фронта возвратился убежденным земледельцем - членом Болгарского земледельческого народного союза (БЗНС).

9 июня 1923 года, когда власть в стране в блоке с радикалами захватили "сговористы"{2}, учитель Петров на сельском сходе заявил: "Пано изменил радикалам и перешел к земледельцам". И, чтобы подчеркнуть свое презрение к "изменнику", публично дал отцу пощечину.

Мама всегда была задумчивой. Ее слегка ссутулившаяся фигура как бы воплощала собой все заботы о многочисленной семье. У нас в семье было пять мальчишек и ни одной девочки, которая могла бы стать помощницей в домашнем хозяйстве. Правда, шестой в нашей семье родилась девочка, которую назвали Недкой, но наша сестричка умерла совсем маленькой, и мама долго и безутешно плакала.

В школу я пошел в 1908 году. Первый учебный год был очень трудным, потому что мне тогда еще не исполнилось семи лет. Постепенно во мне проснулась большая тяга к знаниям. Это всячески поощряли отец и старшие братья. После школы время у меня проходило в играх и озорстве. Более взрослые дети ухаживали за скотом. Я прилежно учился, и отец и мама баловали меня.

В летние каникулы мы работали в поле: пололи и окапывали кукурузу, помогали и во время жатвы. Для детей это был напряженный, тяжелый труд. Дети сельских богатеев находились в другом положении. Богатеи сдавали землю неимущим крестьянам для обработки исполу или в аренду, и их дети не работали в поле.

Дети богатеев отличались и в школе. Одежду им шили из покупной материи.

Наша семья и семьи двух братьев отца жили в трех маленьких комнатках. Теснота была невероятная, и часто не хватало дров для отопления. Комнаты обогревались печками, сделанными из листового железа, и освещались керосиновыми лампами.

Когда вспыхнула Балканская война, я учился в третьем классе. Отца послали воевать с турками. Власти реквизировали упряжной скот вместе с повозками. В магазинах исчезли соль и керосин. Отсутствие керосина почувствовали и мы, дети, потому что керосиновые лампы были заменены лучиной.

На фронт взяли и младшего сына деда Пело, дядю Крыстю. Его жена, тетя Гана, была неграмотной, и письма дяди с фронта читал мой старший брат Яким, которому исполнилось 16 лет. Дядя Крыстю делился с ним, завтрашним солдатом, всеми тяготами фронтовой жизни. В одном письме дядя писал: "История-то славная, да дни-то ее "черные".

Балканская война окончилась, но дядя Крыстю домой не вернулся. Потом началась межсоюзническая война, раскрывшая предательство царя Фердинанда и послушного ему правительства.

Крестьяне начали восстанавливать разрушенное войной хозяйство. Им приходилось днем и ночью работать в поле, чтобы как-то прокормиться и вернуть богатеям долги, накопившиеся за войну.

Весной и летом крестьяне пропалывали посевы, окапывали кукурузу и ждали, что бог даст. Об орошении полей и речи не могло быть. Среди бескрайних полей Златии находился всего один колодец в местности Брестовец. Из него в горячие летние дни люди с трудом могли утолить жажду и напоить скот. Там всегда была толкучка: по нескольку часов ждали, пока дойдет очередь. К колодцу мы ходили вдвоем и на тележке возили бочонок, который наполняли питьевой водой. Один из нас доставал бадьей воду из колодца, а другой через большую жестяную воронку наполнял бочонок.

Урожаи были низкими. В самые благоприятные годы крестьяне получали по 90-100 мер пшеницы с гектара (мера равна 120-150 килограммам), ячменя немного больше. А в засушливые годы часто бедняки и середняки, едва возвратив семена, почти сразу же вновь становились должниками. Бедняки оказывались в постоянной зависимости от сельских богатеев и ростовщиков.

Экономическая зависимость, как правило, превращалась в политическую. Должник обязан был поддерживать партию "благодетеля", давшего ему взаймы, а это была буржуазная партия.

В конце Балканской войны вспыхнула холера. Общинные власти устанавливали перед домами, где были больные, красные флажки, выставляли и часовых. Но, несмотря на это, холера быстро распространялась и унесла много жизней. От холеры умер и наш дед Пело.

Не оправившись от потерь в Балканской войне, Болгария была ввергнута в еще более страшную - первую мировую войну. Отца взяли на фронт. Немного погодя призвали и старшего брата Якима. Обработка земли легла целиком на плечи мамы. Мне пришлось на год оставить учебу.

Иногда фронтовики приезжали в отпуск, и тогда мы узнавали о недовольстве солдат войной, о тяготах походкой жизни. Те, кто находился под влиянием Болгарской рабочей социал-демократической партии (тесных социалистов){3}. гневно осуждали войну и открыто говорили о ее бессмысленности и пагубности для болгарского народа.

Вести о событиях 1917 года в России проникали сквозь проволочные заграждения в окопы болгарских солдат и порождали у них революционные настроения. Росло недовольство войной и в тылу. Под влиянием Октябрьской революции солдаты начали покидать окопы. Во многих местах вспыхивали бунты. Отдельные волнения переросли затем в большое Владайское солдатское восстание.

Вопреки непрекращавшейся клевете буржуазной прессы на Советскую Россию, бурные революционные события 1917-1918 годов в России не могли не оказать положительного влияния и на нас, учащихся школы села Бутан.

Школьные годы

Я ходил в третий класс, когда брат Яким приехал с фронта в отпуск. От него я впервые услышал о расстреле солдат-социалистов. В это же время посадили в тюрьму и нашего учителя Петрова, анархиста, часто высказывавшегося против войны. Расставаясь с нами, учитель сказал: "Прощайте, дети! Из-за преступлений царя Фердинанда я должен сидеть в тюрьме".

Яким с увлечением и восхищением рассказывал об Октябрьской революции, о большевиках, которые свергли русского царя и буржуазно-помещичью власть, ликвидировали частную собственность, а фабрики и землю передали в руки народа. С гневом и возмущением говорил брат о муках и голоде, которые терпели наши солдаты по вине союзников и разжиревших болгарских торговцев. Я слушал его рассказы, и в моей душе тоже поднимался гнев против притеснителей и эксплуататоров народа.

Несправедливые войны, которые вела Болгария в интересах монархии и буржуазии в 1913-1918 годах, принесли много бед и несчастий трудящимся города и деревни. Первая мировая война переполнила чашу терпения рабочих и крестьян, одетых в солдатские шинели. Они оставляли окопы и с винтовками в руках отправлялись домой, чтобы привлечь к ответу виновников национальной катастрофы. Война открыла им глаза. Под влиянием активной пропагандистской работы тесных социалистов солдаты на фронтах в Македонии и Фракии осознали свою роль и стали главной движущей силой всех революционных битв народа, развернувшихся после войны. Коммунисты и земледельцы-антифашисты, пробывшие по два-три года в окопах, составили основную массу, участников первого в мире антифашистского восстания, вспыхнувшего в Болгарии в сентябре 1923 года.

В Оряхово, как и во всей стране, политическая жизнь била ключом. На собраниях и митингах широкие народные массы требовали привлечь к суду и наказать виновников войны, тех, кто обогатился во время войны. Учащимся запрещалось ходить на собрания и митинги и заниматься политикой, но мы находили возможности и способы посещать их, особенно те, которые проводились открыто. В школе и классах горячо обсуждались требования партий и их программы.

В четвертом классе (по-теперешнему в восьмом) я был членом школьного туристического общества, которым руководили молодые коммунисты. Большое влияние на формирование моего мировоззрения оказал один из видных молодежных деятелей Асен Воденичарский. В 1919 году я был принят в Молодежный коммунистический союз. Зимой я занимался с прогрессивно настроенной молодежью из народа, читая им произведения великих учителей пролетариата, а летом работал с семьей в поле. Трудовая жизнь еще теснее связывала меня с народом.

После окончания оряховской школы в 1921 году я поступил в Ломское педагогическое училище, которое окончил в 1923 году.

В Ломе было больше промышленных предприятий и рабочих. Вместе с портовыми грузчиками рабочие составляли прочную опору коммунистической партии - самой влиятельной партии в городе и в этом районе.

Многие преподаватели училища были передовыми людьми по своим убеждениям. Некоторые сочувствовали коммунистической партии. Логику и психологию нам преподавал коммунист Тодор Павлов.

В Ломе я сразу же включился в молодежное коммунистическое движение, а в начале 1922 года был избран секретарем молодежной организации училища. Мы посещали клуб коммунистической партии, почти каждый выходной день проводили собрания, на которых слушали и обсуждали доклады и рефераты. На этих собраниях присутствовали представители городского комитета партии и молодежного комитета. Очень часто с докладами на наших собраниях выступал Тодор Павлов.

В училище мы готовили рефераты на педагогические темы. Помню, мне поручили доклад "Образование и воспитание в Советской России". При его подготовке я использовал книгу Петра Блонского "Образование в Советском Союзе". Училищное начальство, ознакомившись с докладом, одобрило его, но рекомендовало убрать положения, касавшиеся общественного строя. Тогда я договорился с товарищами о том, чтобы они задали мне вопросы по тем положениям, которые были убраны из доклада. И получилось так, что, отвечая на вопросы, я разъяснил положения, связанные с классовым характером образования и воспитания в СССР.

В Ломском педагогическом училище значительным влиянием пользовались толстовцы и вегетарианцы. Мы спорили с ними и на наших, и на их собраниях. Спорили и в классах, и на переменах. В этих спорах мы всегда чувствовали поддержку старших товарищей - коммунистов.

Городской комитет партии и комсомола организовал для нас и военную подготовку. Чаще всего она проводилась под видом пикника или экскурсии в окрестностях города и по берегу Дуная. Так мы изучили оружие и несколько раз организовывали стрельбы.

Основной боевой единицей была тройка. Руководители молодежных и партийных десяток назначались руководителями боевых групп. Оружия было мало, а приобретать его становилось все труднее. Доктор Александр Карастоянов отвечал за молодежную организацию перед городским комитетом партии. Он ознакомил нас с инструкцией Центральной военной комиссии, которая требовала: "Немедленно сообщай руководителю десятки или прямо секретарю партийного комитета о важных событиях. Будь внимательным и бдительным! Не записывай имен и адресов. Не оставляй там, где живешь, документен и нелегальной литературы. Помни, что ты боец за коммунизм и поэтому должен самым непосредственным образом изучать противника, знать, какую организацию он имеет, кто в нее входит, что это за люди, как их воспитывают, вооружены ли они и откуда получают оружие, каковы их настроения, какова их жизнь, есть ли в их рядах коммунисты или сочувствующие".

В молодежную организацию входили комсомольцы из солдат 2-го кавалерийского полка, где были созданы боевые группы. Они осведомляли партийную организацию о жизни в казармах, о произволе некоторых офицеров, рассказывали о прогрессивных офицерах, которые сочувствовали нам. Очень большое значение для нас имел революционный опыт доктора Карастоянова. Будучи студентом в Одессе, он участвовал в борьбе одесской большевистской организации (Благоевская группа) вместе с Николой Димитровым и Стояном Джаровым. Продержав Карастоянова несколько месяцев в тюрьме, царские власти выслали его в Болгарию. Позже мы узнали, что он был единственным из партийных руководителей Лома, кто остался в Болгарии до конца Сентябрьского восстания. Карастоянов погиб вместе с последними защитниками свободы. Два года спустя фашисты убили и его брата.

Молодежная организация Лома развила бурную деятельность по оказанию помощи голодающим Поволжья. Эта работа имела большое политическое значение. В союзе с международным империализмом болгарская буржуазия не упускала случая объявить партию большевиков виновной в стихийных бедствиях, постигших Россию. БКП разъясняла болгарскому народу, что кроме засухи есть и другие причины голода на Волге - иностранная интервенция и наследие, оставленное царской властью.

Вместе с партийными руководителями члены ломской молодежной организации ходили по селам, выступали перед сельской молодежью. Вместе с Александром Карастояновым я ходил в Медковец, Крива-бара и другие села Ломской околии{4}, призывая оказать помощь голодающим детям Поволжья.

Примером всем нам служила интернациональная солидарность ломских женщин. Женским сектором в партийной организации руководила Георгица Карастоянова. Она рассказывала о действительных причинах голода в России, объясняла обращение ЦК, опубликованное в газете "Равенство". На собрании она объявила о решении взять в свою семью на воспитание одного русского мальчика.

- У меня две дочки, пусть будет у них братишка, - сказала она.

Около двадцати женщин выразили желание приютить в своих семьях русских детей.

Газета "Равенство" в августе 1921 года поместила статью о поступке ломских женщин. В ней говорилось: "Комиссии сразу начали работу и собрали 1300 левов и 10 мер зерна, выявили желающих принять в свои семьи двадцать детей".

Не пройдет и четырех лет со времени этого собрания, как советские женщины примут в свои семьи десятки болгарских детей, вынужденных покинуть родину.

В 1922 году я был избран от ломской молодежной организации на съезд комсомола, который состоялся в Софии в первых числах июня. В Софию мы прибыли в последний день работы IV съезда партии, на котором присутствовала советская делегация во главе с Владимиром Милютиным. Были делегации и от других братских компартий.

От нашего города в делегацию на съезд комсомола входили: Никола Аврамов - секретарь городской молодежной организации; я - секретарь молодежной организации педагогического училища; третьим делегатом был младший из трех братьев Чушковых - выходец из рабочей семьи, преданной партии. Из конспиративных соображений мы сели в поезд не на Ломском вокзале, а на станции Медковец. Вместе с нами в Софию ехал и Тодор Павлов. Ему предстояло выступать на съезде комсомола докладчиком по вопросам печати. После съезда он не вернулся в Лом.

Съезд завершился грандиозным митингом, состоявшимся перед Народным домом на площади Львов Мост. С вокзала мы отправились прямо на митинг. Огромная площадь была заполнена волнующейся людской массой. Когда с балкона Народного дома раздались звуки боевой трубы, в шести местах одновременно взвились красные знамена, обозначившие места трибун для ораторов. Кто-то запел "Интернационал", и его подхватила вся площадь.

На общинных выборах, проводившихся до 9 июня, ломские коммунисты получили больше депутатских мест по сравнению с любой другой партией. Несмотря на огромные трудности, Ломская коммуна, прежде чем была распущена, до конца 1922 года сумела провести ряд социальных мероприятий. На последних выборах в мае коммунисты получили большинство - 8 из 14 мандатов, но правительственная комиссия шесть месяцев отказывалась передать власть новому общинному совету. Тогда партийная организация сама решила привести в исполнение то, что предусматривалось законом. В декабре 1922 года после проведения четырех митингов две боевые группы комсомольцев захватили здание общинного совета. Председатель правительственной комиссии сбежал через окно. Над Ломской общиной вновь развевалось красное знамя.

На первом заседании Ломской коммуны доктор Александр Карастоянов от имени партийной группы сделал заявление о планах работы партии в Ломе по преодолению запущенности хозяйства города и бедственного положения его жителей:

- В кварталах на окраине города нет воды и освещения. Улицы совершенно разбиты и запущены. До сих пор средства, отпускавшиеся для благоустройства центра города, использовались в интересах богачей, а о простом народе не проявлялось никакой заботы. Школьные здания не ремонтируются, нет учебных пособий. Граждане вынуждены не пускать детей в школу, так как нет одежды и обуви... Сто пятьдесят четыре жителя города Лома погибли на войне. Их сироты оставлены на произвол судьбы. Наш человеческий долг - позаботиться о них, как о собственных сыновьях и дочерях. Повсюду царит безработица. Нужно организовать бюро по трудоустройству и предусмотреть бюджетом средства для содержания тех рабочих, которым своевременно не будет предоставлена работа. Крайне необходимо организовать школьные столовые. В рабочих кварталах следует ввести должности работниц, которые присматривали бы за детьми. В деятельность общины нужно внести коренные изменения. Община больше не собирается обслуживать спекулянтов и богатеев, а будет заботиться о благе народа...

Карастоянов предполагал открыть приюты для инвалидов войны, для больных и престарелых, для душевнобольных. Затем он выступил с резкой критикой общества по борьбе с туберкулезом и открыто отказался предоставить обществу помощь. Представители буржуазии в общинном совете поспешили возмутиться: "Как это так можно, чтобы врач выступал против помощи больным?.."

Однако Карастоянов дал достойный отпор. С трибуны общинного совета он разоблачал грабительский характер этого общества. На протяжении многих лет его руководители присваивали отпускаемые общиной средства, собранные у населения. Чтобы ввести горожан в заблуждение, общество устраивало шумные вечеринки якобы с благотворительной целью, а в действительности доходы от них поступали в карманы организаторов.

Карастоянов привел данные и о беззакониях на табачной фабрике "Добруджа": сорок несовершеннолетних детей в возрасте от 14 до 17 лет работали по 10 часов в сутки в крайне антисанитарных условиях. Защитник общества по борьбе с туберкулезом возразил ему, что это, мол, дело не общины, а центральной власти. Карастоянов гневно прервал его:

- Где остались ваши заботы о больных туберкулезом?

Мы, молодежь, поддержали нашего руководителя бурными аплодисментами, и он закончил свою речь словами:

- Прошу, господа депутаты, Голосовать за представленный проект бюджета и тем самым подкрепить идеи, направленные на благо народа, ибо сегодня рабочая скотина ценится дороже человека.

Борьба за рабоче-крестьянскую власть

Буржуазные партии - народники, радослависты и прочие "исты" - не могли примириться с экономическими и политическими ограничениями, которые правительство Александра Стамболийского ввело по отношению к крупной буржуазии, хотя эти ограничения и носили половинчатый характер.

Осенью 1922 года эти партии организовали так называемую встречу в Велико-Тырново. В действительности же это была не встреча, а сборище реакции, фашиствующей буржуазии, которая надеялась при благоприятных условиях расправиться с правительством Земледельческого союза.

Подготовка этого сборища велась открыто, и правительство Стамболийского приняло контрмеры: "оранжевая гвардия"{5} очень быстро разогнала эту "встречу".

После столь успешной акции правительство Стамболийского решило, что с буржуазией уже покончено, и нацелило свои удары против коммунистической партии. До тырновских событий правительство проявляло к коммунистам определенную терпимость и сам Стамболийский, чтобы припугнуть руководителей буржуазных партий, не раз заявлял в парламенте, что, если потребуется, он передаст власть коммунистам.

В апреле 1923 года в стране проходили выборы в Народное собрание и в общинные советы. БЗНС получил на выборах подавляющее большинство голосов и депутатских мест. В это время крупная буржуазия и царь готовили фашистский переворот, направляя своих агентов в Земледельческий союз, которые вели подрывную деятельность против земледельцев и коммунистов.

В город Лом - эту крепость коммунистической партии - власти привезли уголовников из русенской тюрьмы. Прямо с пристани, вооруженные дубинками и плетями, они двинулись по главной улице города, стремясь угрозами и побоями запугать коммунистов и обеспечить земледельцам победу на выборах. Они терроризировали коммунистов и в день выборов били каждого, кто голосовал за них. Ломская буржуазия голосовала за Земледельческий союз. После победы на выборах богачи нацепили оранжевые ленты и устроили демонстрацию. Ломские богачи ликовали. Преследование коммунистов усилилось.

Утром 9 июня в Ломе стало известно, что правительство Стамболийского свергнуто. Войска блокировали город. На улицах появились плакаты о падении "ненавистной власти оранжевых", а те, кто несколько дней назад демонстрировал радость по случаю победы земледельцев, теперь сменили оранжевые ленты на трехцветные и кричали: "Долой Стамболийского!"

Молодые коммунисты, учащиеся последнего курса Ломского педагогического училища, собрались перед партийным клубом, где заседал городской комитет. Я доложил секретарю коммунистической молодежной организации Николе Аврамову о том, что мы готовы выполнить любую задачу, поставленную партией.

- Ждем решения городского комитета, - сказал он. - С утра заседают.

И мы ждали. В двенадцать часов дня к нам подошел адвокат Арсений Георгиев, член городского комитета партии, и сказал:

- Молодые товарищи, идите по домам. Борьба ведется между городской и сельской буржуазией. Наша партия не будет вмешиваться в эту борьбу. Посмотрев на нас и понимая наше недовольство таким решением, он добавил: Уходите скорее, а то вас исключат из училища.

После него вышел Карастоянов. Он поговорил с Николой Аврамовым и, подойдя к нам, сказал:

- Положение не совсем ясное. Необходимо быть в боевой готовности.

В тот же день мы узнали, что на заседании городского комитета партии было высказано два мнения. Александр Карастоянов и Алексей Беремлиев призывали с оружием в руках поддержать земледельцев, другие же члены комитета предлагали выждать, как будут развиваться события.

Тревожное предчувствие предстоящей беды вскоре подтвердилось. Переворот не только был направлен против центральной власти правительства земледельцев, но и в одинаковой мере представлял угрозу для коммунистической партии.

Власть в Ломе находилась в руках коммунистов, и, хотя в первые дни сторонники переворота не посягали на эту власть, каждый чувствовал нависшую опасность. Вскоре вновь всплыли имена ненавистных ростовщиков, торговцев, мельников, которые два года вели скрытую борьбу против коммуны с первых дней ее создания. Многие семьи бедняков были обеспокоены тем, как решится вопрос с землей, полученной ими от общины. Раньше спекулянты получали бешеные деньги за эту землю, брали с торгов каждый клочок общинной земли и сдавали ее в аренду. Теперь инвалиды войны, больные и бездомные с тревогой ждали, что новая власть лишит их той помощи, которую им оказывали коммунисты.

Эти предчувствия вскоре оправдались. Пользуясь поддержкой новой власти, крупные землевладельцы потребовали возвращения земель, розданных безземельным крестьянам. Некоторым крестьянам разрешили пользоваться полученной землей исполу. Крестьяне вынуждены были подписывать договоры, по которым обязывались отдавать землевладельцам половину урожая. Подняли голову и владельцы фабрик. Был введен более продолжительный рабочий день, начали использовать детский труд, притеснять рабочих штрафами.

На заседании актива ломской партийной организации, проведенном совместно с представителями окрестных сел, был избран революционный комитет, или, как его назвали сами повстанцы, штаб для руководства боевыми действиями в околии. Председатель совета Ломской коммуны Крум Пастармаджиев, а также Арсений Георгиев и два адвоката, которые были капитанами запаса и имели боевой опыт, стали руководителями повстанческих отрядов, Александр Карастоянов - руководителем боевого отряда партийной организации города.

В качестве первой задачи революционный комитет выдвинул оказание помощи сельским организациям в подготовке восстания. Члены партийного комитета и руководства молодежной организации обходили села Ломской околии, изучали состояние боевой готовности партийных организаций, проводили совместные заседания с представителями Земледельческого союза. Повсюду самым больным вопросом было отсутствие оружия.

Партия поставила перед комсомолом задачу найти оружие, которое военные укрывали в различных местах околии, чтобы оно не попало в руки англо-французской контрольной комиссии, созданной в Болгарии после окончания первой мировой войны.

Сведения, поступавшие от молодежи, проверившей десятки мест, подтверждались донесениями некоторых членов партии. Были обнаружены десятки складов, о которых руководство партии не знало. Стало известно также, что затворы от винтовок и пулеметов хранились в отдельных тайниках.

Как свидетельствуют полицейские и военные архивы, представители буржуазной власти города имели довольно точные сведения о подготовке восстания. "По полученным от моих агентов сведениям, - писал начальник полицейского управления Ломской околии министру внутренних дел. - на собрании коммунистов г. Лома, на котором присутствовали и делегаты от сел, весьма оживленно обсуждался вопрос об акции, которую коммунисты намерены провести в ближайшее время. На собрании было высказано два мнения: одно, поддержанное Арсением Георгиевым. - о том, что они еще недостаточно готовы, и другое - о том, что полностью готовы для осуществления упомянутой акции.

Другие сведения говорят о том, что и земледельцы усиленно готовятся к проведению в ближайшем будущем совместной с коммунистами акции. Это обстоятельство полностью подтверждается и добытым нами воззванием № 1, изданным временным руководящим органом (постоянным присутствием) Земледельческого народного союза. Экземпляр воззвания находится в моем управлении".

Командир 2-го кавалерийского полка подполковник Халачев в дневнике о действиях полка писал: "22 сентября. В 10 часов утра получена последняя телеграмма № 251 от командира 6-го полка из Видина следующего содержания: "Особую бдительность соблюдать 22 и 23 сентября". Полку приказано быть в полной боевой готовности. Город Лом и околия (35 сел) находятся полностью под влиянием коммунистов и земледельцев. Здесь представителей других партий почти нет, и мало надежды на их помощь.

Весь день было затишье, казалось, будто что-то готовится. В восемь часов вечера по телефону было получено сообщение о том, что села Добри-дол, Ярловица и Толовица (теперь Сентябрийцы) объявили себя советскими республиками. Немедленно доложили об этом по телефону командиру 6-го пехотного полка и попросили у него помощи, однако он ответил: "Сами справляйтесь с положением!" Позже он сообщил, что распорядился выслать подмогу из видинского гарнизона".

Эти далеко не полные сведения противника о действительном положении дел показывают, что при тесном взаимодействии между коммунистами и земледельцами, при хорошей организации и умелом руководстве народными массами фашизм не смог бы победить в роковой 1923 год.

* * *

К концу июня, получив аттестат зрелости, я вернулся в родное село Бутан. Коммунисты и земледельцы села были встревожены известием о том, что к нам скоро должен прибыть с отрядом капитан Маринов, который "умиротворял" население околии. Спустя некоторое время он действительно прибыл в село. На другой же день мама взволнованно сообщила о том, что меня вызывают в общину.

- Отца твоего вызвали еще с утра. Наверное, его будут бить, - сказала она и добавила: - Лучше не ходи, спрячься!

Я ничего не ответил и пошел посоветоваться к своему товарищу Трифону Николову. Он и его старший брат Христо разгружали воз со снопами. Когда сообщил ему, что меня вызывают в общину, он сказал:

- И меня вызывают.

Я посоветовал ему не ходить: Трифон пользовался большим авторитетом в селе и, если его арестуют, партийной организации будет нанесен большой удар. Со своей стороны Трифон с помощью почти таких же аргументов доказывал, что он пойдет в общину, а я должен скрыться. Брат Трифона Христо, беспартийный, но имевший больший, чем мы, житейский опыт, сказал:

- О чем спорите? Знаете, для чего вас вызывают в общину? - И сам же ответил: - Чтобы переломать вам кости. Нашли о чем спорить. Садитесь в телегу, отвезу вас в кукурузу, а вечером посмотрим, что будет. Никому из вас нельзя являться в общину!

Мы послушались Христо и до вечера пробыли в поле. В сумерках возвратились в село. Группа капитана Маринова расположилась в школе. В одной из самых маленьких комнат капитан Маринов вел "следствие".

От "следственной" комнаты до школьной ограды, представлявшей собой полутораметровую кирпичную стену, было около 20 метров. С Трифоном и Иваном Пулевским, моим одноклассником, мы прильнули к ограде и решили посмотреть, что за нею делается. В комнате находились капитан и два унтер-офицера. На дворе под окном стояли три местных кулака. Маринов, высунувшись из окна, сказал:

- Следующий Лазар Джонов. Какие за ним числятся преступления и что он заслуживает?

- Джонов? А, это хитрый коммунист. Много философствует и заслуживает хорошей взбучки, - отвечали "храбрые" сторонники переворота 9 июня.

Капитан вызвал жертву и начал задавать вопросы. Унтер-офицеры сопровождали его вопросы ударами.

В "следственную" комнату ввели моего отца. Кулаки осведомили "следователя", что это земледелец, опасный человек и что все его сыновья коммунисты. Отца начали бить. Он пытался усовестить палачей:

- Слушай, парень, не стыдно тебе меня бить? Я ведь ровесник твоему отцу.

Схватив револьвер, я хотел выстрелить в офицера, но Трифон отвел мою руку:

- Оставь этих гадов, мы еще с ними за все рассчитаемся.

После "умиротворительной" работы, которую проделала бандитская шайка капитана Маринова, возросла решимость значительной массы крестьян к борьбе против антинародного правительства. Все честные, трудолюбивые люди ходили озабоченные и часто спрашивали нас, комсомольцев:

- Ну что, разве ничего не будем предпринимать? Ведь ваша партия сильная, а мы все ее поддержим!

Поскольку из центра не поступало никаких указаний, партийная организация села поручила мне поехать в Лом и узнать, что происходит. В начале августа я отправился в город. Там встретился с Николой Аврамовым.

Каких-либо особых указаний я не получил, но Никола дал мне некоторые рекомендации и практические советы:

- Использовать все возможности и способы для вооружения коммунистов. Не поддаваться на провокации. Постоянно поддерживать состояние боевой готовности. Коммунисты должны делать все возможное, чтобы не попасть в тюрьму, а те, кому это угрожает, должны переходить на нелегальное положение.

Молодой, энергичный Никола вместе с Карастояновым и Беремлиевым возглавлял в то время группу в городском комитете партии Лома, выступавшую за проведение активных действий еще 9 июня.

Эти указания околийского комитета партии, переданные в форме советов Николы, были неофициальными, но они полностью подтверждали нашу оценку положения и совпадали с общим настроением трудящихся масс. Мы хорошо понимали, что необходимы решительные действия против готовящегося удара по коммунистам со стороны фашизма. Поэтому, когда позже мы получили официальные указания о прямой подготовке вооруженного восстания на основе решения ЦК партии от 5-7 августа, вопросы практической работы по его проведению, материально-техническому обеспечению, планированию боевых действий и другие меры приобрели первостепенное значение.

Прежде всего мы сосредоточили все усилия на том, чтобы достать как можно больше оружия. В начале сентября, темной ночью, во дворе соратника Ботева деда Спаса Цекова партийная организация села провела совещание. На нем присутствовали секретарь партийной организации Бено Гергов, Благой Иванов, Алексей Христов, Трифон Николов и я. Основным был вопрос об оружии.

Трифон Николов сказал, что может приобрести оружие у одного человека из села Ботево, но для этого нужны деньги. Наши возможности в этом отношении были небольшие: удалось собрать 2800 левов. Трифон сразу поехал в село Ботево, но не смог купить оружия, так как человек, который должен был его встретить, не явился.

В это время полиция уже начала проводить аресты. В селе были задержаны Благой Иванов и три брата - Спас, Цено и Иван Еленковы, все члены БЗНС. 12 сентября арестовали Трифона Николова и отвезли в Оряхово. Атмосфера становилась все более напряженной. Начались аресты активных коммунистов в соседних селах. Обсудив создавшееся положение, наша организация решила, что Благою Иванову и мне необходимо перейти на нелегальное положение, так как нас могли арестовать в первую очередь.

23 сентября мы узнали, что произошло восстание в городах Лом и Фердинанд, а также в ряде сел. Вечером 23 сентября мы с Благоем Ивановым и некоторыми другими товарищами обсуждали вопрос о том, как захватить общину. В это время в другом конце села послышались ружейные выстрелы. Оказалось, это нам на помощь спешили около десяти товарищей из села Крива-бара. Вместе с ними мы немедленно двинулись к общине, открыли огонь и бросили несколько ручных гранат в окна. В общине не застали никого: староста и стражник успели скрыться. Так в ночь на 24 сентября 1923 года власть в селе Бутан перешла в наши руки. Соседи из Крива-бара ушли, а мы начали арестовывать старосту, стражников и особенно активных кулаков и фашистов.

Рано утром 24 сентября коммунисты Алексей Христов, Горган Мечников и я вместе с двумя земледельцами Василом Младеновым и Спасом Стойковым провели первое совместное собрание, посвященное установлению новой власти и проведению первых революционных мероприятий. На этом заседании было решено создать революционный комитет вместо ранее существовавшей в общине трехчленной комиссии.

В революционный комитет вошли пять коммунистов, а также Александр (Сандо) Микин и еще один член БЗНС, имени которого я не помню. Помню только, что он был кавалеристом во время войны и, когда на другой день, 25 сентября, пришлось пойти на помощь восставшим в селе Бойчиновцы, он с готовностью откликнулся, сказав: "Раз придется вести бой, дайте мне коня, я кавалерист!"

Революционный комитет единогласно избрал меня председателем. Это было сделано по предложению Васила Младенова.

- Он молодой, энергичный, к тому же учитель, сумеет организовать работу, - сказал Васил.

Васил Младенов был трудолюбивым и честным человеком, он пользовался уважением в селе и в местной организации БЗНС. Когда у власти находился Александр Стамболийский, Младенов не увлекался политиканством и административным карьеризмом. Он правильно оценил антинародный режим Цанкова и сам пришел к выводу о необходимости единства действий с коммунистами против засилья монархии и крупного капитала. Васил Младенов понимал, что коммунистическая партия обладает более высокой организованностью и революционной силой, что она тоже в борьбе с эксплуататорами защищает интересы трудящихся как города, так и деревни. Его предложение об избрании меня председателем революционного комитета было единодушно всеми поддержано. Люди верили в новую власть, в ее долговечность и понимали необходимость хорошей организации.

В первый день установления новой власти работа революционного комитета состояла в том, чтобы собрать все имеющееся оружие, арестовать еще остававшихся на свободе некоторых фашистов и установить связь с соседними селами. Оружие собрали довольно быстро. Это были преимущественно старые винтовки, хранившиеся в домах фронтовиков, охотничьи ружья, пистолеты различных систем и сомнительной годности. Владельцы сами приносили и передавали оружие, и этот факт сам по себе говорил о доверии к новой власти. Были, конечно, и такие, кто сдавал оружие из страха, боясь, что иначе последуют строгие меры.

В течение нескольких часов были арестованы все лица, которые, по мнению революционного комитета, могли предпринять активные действия против новой власти. Не сумели отыскать только наиболее ярого фашиста - сельского богача Стефана Опрова. Это он составлял и передавал капитану Маринову списки коммунистов и земледельцев, которых подвергали истязаниям. Думаю, что в тот вечер, когда капитан Маринов вел "следствие", Опров был одним из троих, кто стоял под окном школы. Чувствуя свою вину, Стефан Опров сбежал из села и, по словам его сына, прятался где-то в зарослях на берегу Огосты.

Ко всем арестованным мы отнеслись весьма гуманно. Они шли под арест со всем необходимым для тюремной жизни скарбом (матрацами, подушками и т. д.), а за ними их жены и дочери несли хлеб, жареных кур и вино. Единственным, кто нарушил спокойствие арестованных, был мой отец.

Я решил посмотреть, что делают арестованные и как их охраняют. У дверей стоял часовой. Он не служил в армии, не знал порядка и находился прямо в помещении арестованных. Часовой объяснил, что не имеет права пропустить меня. Более того, он сообщил, что у арестованных ведет следствие комиссия. Как оказалось, "следствие" организовал мой отец. Мне же было известно, что отец находился в поле с овцами. Часовой Марин Бануцов не пустил председателя революционного комитета к арестованным!..

Как выяснилось, отец, узнав о перемене власти, оставил своих овец на попечение товарищей, а сам бегом поспешил в село. Вооружившись железной спицей от воловьего ярма и прихватив одного или двух человек, отец направился к арестованным. Их часовой пропустил, и отец начал проводить "следствие". От его "следствия" пострадал лишь один-единственный человек сын Стефана Опрова Ванко, от которого плакало буквально все село.

25 августа я находился в общине и просматривал мобилизационные списки, которые с усердием готовил мне Коцо Петков Хубавешкий - бессменный писарь при любой власти. В это время кто-то закричал: "Грузовик едет!"

Я подумал, что это грузовик с солдатами, и вместе с несколькими товарищами, находившимися в общине, схватил оружие и залег, чтобы встретить противника. Грузовик остановился. Выскочивший из него шофер сердито крикнул:

- Чего выставили винтовки? Мы ведем бой у села Бойчиновцы, а вы в нас стрелять хотите? Мы за подмогой прибыли!..

Приехавшие на грузовике рассказали, что под Бойчиновцами и Фердинандом против повстанцев действуют белогвардейцы и регулярные войсковые части, что повстанцы храбро сражаются, но им необходимо подкрепление. Захватив с собой нескольких человек, они уехали.

Я вновь занялся мобилизационными списками, отбирая тех, кто мог быть зачислен в отряд и завтра же отправлен на фронт. Таких набралось около 70 человек. Утром они явились к общине. В это время нам стало известно, что по пути в Бойчиновцы через наше село пройдет отряд из Оряхова и окрестных сел под командой Павла Пурчева. Нашему отряду следовало присоединиться к нему.

Перед общиной собрали сельский сход. Пришло около 250 мужчин. Я забрался на телегу и рассказал о событиях под Бойчиновцами и Фердинандом, о том, что мы идем туда на помощь.

- Кто за победу революции, пусть идет с нами! - закончил я свою речь.

Сход одобрил это выступление громким "ура".

И одновременно мощное "ура" раздалось со стороны приближавшейся колонны отряда Пурчева, насчитывавшего 450 человек. После короткого совещания наш отряд влился в общую колонну и мы двинулись на помощь повстанцам под Бойчиновцами. Вместо меня председателем революционного комитета остался Алексей Христов.

- Нужно, - сказал Пурчев, - реквизировать все царвули{6} в лавке. В отряде много босых людей. Необходимо также взять и продовольствие.

Павел Пурчев был функционером окружного комитета партии в городе Враца. Ему поручили организовать отряд в Оряхово и прилегающем к нему районе, а затем принять участие в боевых действиях в центре восстания - городе Фердинанд и селе Бойчиновцы. Сам он был из села Остров Оряховской околии, расположенного на берегу Дуная. Из своего села Пурчев двинулся с повстанцами через город Оряхово, потом через села Буковицы, Гложене, Бутан, Крива-бара, Хайредин, Михайлово, Лехчево и оттуда на Бойчиновцы. Нам сообщили, что в каждом селе к отряду должны были присоединиться местные повстанцы.

После Сентябрьского восстания Павел Пурчев эмигрировал в Югославию. У политэмигрантов он пользовался большим доверием и авторитетом как активный партийный деятель и один из руководителей восстания в нашем краю. Затем по поручению партийного руководства ему предстояло перейти границу и возвратиться в Болгарию, чтобы помочь восстановлению и укреплению партийных организаций после ударов, нанесенных им в сентябре 1923 года.

Реквизицией обуви занимался я. Хозяин лавки Димитр Стоянов заявил, что с радостью отдаст все для революции, только пусть ему дадут расписку. Не долго думая, я написал расписку за все царвули, которые были в лавке (около 150 пар). Позже, после подавления восстания, Димитр Стоянов воспользовался данной мною распиской и с помощью фашистских властей опять же с радостью предъявил ее моему отцу для оплаты. Отец продал все, что мог, и оплатил эти царвули.

К Бойчиновцам

Отряд Павла Пурчева пополнился 70 добровольцами в селе Бутан и 15 добровольцами в селе Крива-бара. Обеспечив себя продовольствием и обувью, отряд двинулся к селу Хайредин, лежавшему на пути к Бойчиновцам. После пополнения в селах Крива-бара и Хайредин численность отряда достигла приблизительно 700 человек. Разбившись на взводы, отряд покинул Хайредин и двинулся на запад к селу Михайлово.

Дорога между Хайредином и Михайловом шла по левому берегу реки Огоста. На правом, более высоком берегу реки в трех километрах от Хайредина находилось село Монастырище. Когда колонна поравнялась с этим селом, ее обстреляли из пулемета. Пули засвистели над нашими головами. Люди заволновались. Оценив обстановку, командование отряда решило направить группу повстанцев через реку с целью обойти село и ударить по противнику с тыла.

Подразделения в отряде Пурчева формировались по территориальному (земляческому) принципу: люди из одного села составляли отдельную боевую единицу. Бутанский отряд (70 человек из села Бутан и 15 человек из села Крива-бара) следовал в хвосте колонны. Командир отряда П. Пурчев и его заместитель И. Чолаков, офицер запаса, земледелец, приказали нашему отряду ликвидировать противника в селе Монастырище. Командиром Бутанского специального отряда был назначен Стефан Бонев, плотник по профессии, унтер-офицер запаса. Мне Пурчев поручил вести политическую работу в отряде и во всем оказывать помощь командиру. Одним словом, мне предстояло быть чем-то вроде политрука или комиссара отряда.

Глубина реки была примерно по колено. Не разуваясь, мы перебрались на другой берег Огосты в 300-400 метрах восточнее того места, откуда обстреляли нашу колонну. Пулеметный огонь подгонял нас. Помню, кто-то крикнул:

- Быстрее перебирайтесь на другой берег... Там безопаснее!

Действительно, пули там не ложились рядом с нами. Позже, изучая теорию стрельбы и узнав о существовании так называемого мертвого пространства, я понял, что человек, который это крикнул, кое-что понимал в военном деле. Во всяком случае, он правильно оценил обстановку: если бы мы замешкались на левом берегу, то противник мог обнаружить нас и уничтожить фланговым огнем.

Правый берег круто спускался к реке. Заросли молодого дубового леса скрывали нас от глаз противника и защищали от его пуль. К пяти часам дня мы остановились в 1,5 километра юго-восточнее села Монастырище. Местность была пересеченной, открытой. Начали обсуждать план атаки. Нашлись и "специалисты" - участники первой мировой войны. Они предупреждали, что наступать с одними винтовками (а в отряде были люди и без винтовок) против пулеметов бессмысленно. "Одного пулемета достаточно, - утверждали они, чтобы скосить нас за несколько минут".

Я не служил в армии и не мог принять участия в споре уже воевавших людей. Четвертые сутки я не спал, и, как я ни старался, глаза у меня невольно слипались. Чтобы не заснуть, я время от времени дергал себя за отросшую бороду. Это прогоняло сон. Недалеко от нас паслись овцы. Пастух сообщил, что в селе находятся три пулемета и около 30 солдат, прибывших из города Враца, и что ими командует капитан Гашевский.

Гашевских было два брата, и оба они участвовали в событиях 1923 года. Один из них, Иван, был коммунистом и сражался вместе с повстанцами из Оряхово. В бою за село Галатин, в пяти километрах севернее станции Криводол, он был тяжело ранен. Другой, капитан Гашевский, служил офицером фашистских войск и активно участвовал в подавлении восстания в этом краю. Его группа как раз находилась в этот момент в селе Монастырище.

Сведения пастуха о расположении пулеметов и его настойчивое предложение провести отряд скрытым путем к занятому противником селу вызвали подозрения у некоторых из отряда, и прежде всего у командира Стефана Бонева.

Положение было напряженным. Люди нервничали. Марин Шейтончев расплакался и в страхе закричал: "Зачем умирать здесь зря?.." У меня еще не было ни большого жизненного, ни тем более военного опыта, но я понимал, что Марин трус и паникер и что его поведение может плохо повлиять на неустойчивых людей в отряде. Я назвал его перед всеми трусом и приказал молчать, пригрозив расстрелом за неисполнение приказа.

Пока обсуждали положение, начало темнеть. Пастух пошел в село, и у меня мелькнула мысль, что он может нас выдать. Почувствовав колебания командира, я спросил:

- Сколько потребуется времени расчету пулемета, чтобы подготовиться к ведению стрельбы в обратном направлении?

Ответы были разными. Самым правдоподобным показался мне ответ Сандо Микина - три - пять минут. В наших спорах предложения Сандо всегда отличались смелостью. Он без колебаний хотел принять предложение пастуха, обещавшего скрытно провести нас к пулеметам. Сандо просил разрешить ему с двумя-тремя бойцами из отряда пойти в село и захватить пулеметы. У меня все определеннее складывалось мнение, что если бы командиром был он, а не Стефан Бонев, то мы к этому времени уже разбили бы противника. Я обратился к командиру:

- Если через три минуты можно открыть огонь из пулеметов в другом направлении, незачем больше ждать. Нужно немедленно наступать! Воспользуемся темнотой, скрытно приблизимся к огневым точкам и одним рывком овладеем ими.

Я решил действовать - встал и пошел. Сандо Микин поднялся вслед за мной. Пошли и другие. Все двинулись вперед, но в это время противник открыл огонь, над нашими головами засвистели пули. Мы еще находились на пологом обратном скате, и пули никого не задели. На минуту залегли. Пулеметы вдруг смолкли и больше не стреляли.

Колебания командира и слабая дисциплина замедлили наши действия, и мы упустили момент. Кто-то все же сообщил Гашевскому о нас, и он теперь знал наши силы и местонахождение. Чтобы расчистить себе путь и припугнуть нас, он приказал дать несколько очередей в нашу сторону. Прикрываясь ночной темнотой, противник отошел на юг.

Мы продолжали наступление и к двадцати двум часам вошли в село, но солдат там уже не застали. Крестьяне сообщили, что после стрельбы они отошли в южном направлении.

В селе мы встретили пастуха, который хотел провести отряд в тыл вражеским пулеметчикам. Он упрекнул нас в том, что мы его не послушались: ведь если бы мы сделали так, как он предлагал, Гашевскому не удалось бы уйти и он попал бы к нам в плен. Пастух был прав, и я был убежден, что говорил он совершенно искренне. Больше того, этот человек имел военную подготовку, отличался смекалкой и очень хотел нам помочь. Жаль, что не запомнил его имени.

Буржуазия тоже не дремала. Она упорно распускала слухи о том, что идут войсковые части из Врацы, Лома и даже из Южной Болгарии. Эти слухи оказывали отрицательное влияние на колеблющихся.

Утром 27 сентября мы получили приказ Пурчева: "Бутанскому отряду остаться в Оряховской околии и пресечь попытки фашистов поднять бунт против народной власти!"

К обеду мы прибыли в Хайредин и предполагали там остановиться, но к вечеру нам сообщили, что в селе Сырбеница (теперь Софрониево) фашисты захватили власть, прогнав наших людей.

Отряд отправился в село Бутан. Людей в отряде осталось гораздо меньше. Ушли такие, как Марин, который плакал возле села Монастырище. Не помню как, но исчез и сам командир. Командование приняли мы с Благоем Ивановым. Отряд пополнился несколькими добровольцами. Мы взяли двух хороших коней у самого богатого кулака Тончо Вырбина и направились к Сырбенице, находившейся примерно в трех километрах.

К 23 часам переправились через Огосту и вошли в село. Ночь была лунная, кругом царила тишина. Перейдя реку, мы стали искать наших ребят по дворам и по неопытности открыли беспорядочную стрельбу. По мере приближения к центру села стрельба усиливалась. Создалась угроза, что повстанцы поранят друг друга.

С трудом прекратили огонь. К двенадцати часам ночи заняли общину, но там никого не нашли. Председатель революционного комитета Димитр Димчев спрятался. Послали его разыскивать, и вскоре он с группой людей предстал перед нами.

Как оказалось, после ухода отряда Пурчева Димчев поддался слухам, распускаемым представителями буржуазных партий в селе, и, вместо того чтобы проявить революционную активность, покинул общину. Фашисты, однако, ввиду неясности обстановки побоялись захватывать власть, но их подрывная деятельность и угрозы жестоко расправиться с повстанцами сделали свое дело. Среди наших товарищей царили неуверенность, смущение и страх.

Многие оказались неспособны к решительным действиям.

Мы приказали Димчеву держать власть в селе и предупредили, что, если он опять покинет общину, отдадим его на суд товарищей.

Той же ночью мы возвратились в Бутан. Немного отдохнули. Утром 28 сентября по селу распространился слух, будто город Фердинанд захватили фашисты. Мы с Благоем Ивановым не смогли собрать весь отряд и лишь с 30 бойцами двинулись в направлении Хайредина. Поздно вечером остановились возле села Бызовец, в восьми километрах севернее Хайредина. Кроме повстанцев из села Бутан с нами шли добровольцы из Хайредина и села Бызовец.

Обсудили положение. Полученные сведения подтвердили слухи о том, что центр восстания - город Фердинанд пал и повстанцы отошли к югославской границе.

Благой Иванов предложил и нашей группе двигаться к югославской границе. Товарищи колебались. Спас Стоиков, земледелец из Бутана, сказал:

- Благою и Петру легко предлагать идти в Югославию: они молодые, у них нет ни жен, ни детей, а для нас это не так просто. Мы останемся здесь. Если придется умереть, то умрем вместе со своими семьями.

Стоиков выразил общее мнение, и наши усилия убедить всех в необходимости пойти с нами к границе оказались напрасными.

Все единогласно решили, что я и Благой Иванов направимся к границе, а остальные возвратятся по домам. В случае ареста договорились обвинить во всем меня и Благоя. Попрощались, и в ночь на 29 сентября мы с Благоем на лошадях двинулись к Берковице. Кони были хорошие, и часа за три мы отмахали около 60 километров. На рассвете остановились в густом лесу где-то между селами Ерден и Студено-буче. Решили днем не продвигаться, пока не выясним обстановку. Мы очень устали и хотели спать. Благой предложил мое поспать, а сам вызвался подежурить. Через два-три часа он обещал разбудить меня, чтобы я его сменил. Когда же я проснулся, было около четырех часов дня, а Благой спал возле меня. Рядом мирно паслись наши кони.

Я разбудил его. Он вышел на ближайшую поляну сориентироваться. Спустя некоторое время на противоположной стороне поляны появился мужчина лет тридцати и двинулся прямо к нам. Благой направил на него винтовку, но незнакомец спокойно сказал:

- Убери винтовку. Я сам такой же, как и вы.

Он рассказал нам, что все повстанцы из Фердинанда и Берковицы перешли границу. Прошлой ночью он тоже пытался перейти границу, но ему это не удалось, так как ее охраняют воинские части и фашистские молодчики. Он был из Северной Добруджи.

- Попытаюсь связаться со знакомыми и укрыться у них, пока положение не нормализуется. А потом выйду из подполья, - сказал он, посоветовав пока и нам тоже не переходить границу, а на несколько дней укрыться где-нибудь в лесу. - Когда станет спокойнее, вы легче сможете перейти на ту сторону... закончил незнакомец.

Этот человек внушал доверие. К тому же он оказался знакомым Стоила Генова Стоилова из нашего села, тоже переселенца из Добруджи, женатого на нашей учительнице, активного члена партии, участвовавшего вместе с нами в восстании.

Мы сказали ему, что попытаемся следующей ночью перейти границу в районе Чипровцев, сели на коней и распрощались. Однако поехали не к Чипровцам, а в направлении Горна-Церовны и вершины Ком.

В винограднике возле Горна-Церовны мы натолкнулись на группу скрывавшихся парней. Их было человек восемь. Один из них, Георгий Митев, оказался моим одноклассником по Ломскому педагогическому училищу. Мы хорошо знали друг друга. Он тоже состоял членом ученического кружка, правда не отличался активностью. Парни рассказали, что участвовали в восстании, что восстание подавлено, что повсюду свирепствуют фашисты. Сообщили, в какой околии и сколько убито коммунистов, что село Лопушна сожжено.

Мы расспросили парней о дороге к границе. Они нам ее показали, но посоветовали оставить коней:

- Перейти с вашими конями через горы будет очень трудно. Любыми путями старайтесь обходить села и дороги, иначе вас схватят. Коней оставьте нам, предложили парни. - Мы их передадим властям, а те переправят их в Бутан.

Чтобы у них не было неприятностей из-за нас, я написал записку, что кони из села Бутан и принадлежат Тончо Вырбину. Записку положил в сумку седла, а с парнями договорился, что они скажут, будто нашли коней привязанными в лесу и обнаружили записку в сумке.

Мы двинулись на юго-запад. Всю ночь шли. Рассвет встретили на высокой вершине южнее Лопушны. Село осталось справа от нас. Над догоравшими домами поднимался дым.

Продолжали идти и днем, держась в стороне от населенных мест. 2 октября остановились на отдых на какой-то высоте и увидели Берковицу. Город оставался слева от нас, почти на востоке, примерно в 15 километрах. Решили продолжать путь и ночью, надеясь утром подойти к границе. Днем понаблюдаем, а ночью перейдем. Так и сделали. Когда начало темнеть, двинулись на юго-запад. Шли по какому-то хребту. Слева, вдали, виднелись освещенные окна населенного пункта. Мы думали, что это Берковица. Скоро вошли в буковый лес и начали спускаться по крутому, густо заросшему склону. Падали от усталости, вставали и продолжали спускаться. Мучила жажда. Благой успокаивал, утверждая, что внизу мы найдем воду.

- Я родился в горах и знаю: стоит спуститься к подножию, найдешь ручей, - говорил он.

На рассвете мы действительно наткнулись на ручеек. Однако, когда солнце осветило котловину, в которую мы спустились, мы с удивлением увидели прямо на северо-востоке Берковицу, примерно в пяти - семи километрах.

У ручья съели последние крошки хлеба, напились и двинулись на юго-запад, вверх по тому же крутому склону, заросшему буковым лесом, по которому спускались почти всю ночь. Цепляясь за деревья и кусты, мы поднимались все выше. Часам к трем дня вышли на опушку леса. Перед нами, как гигантский стог сена, поднимался голый склон вершины Ком.

Благой утверждал, что знает местность:

- Проходил тут много раз. Вон там - Петрохан. Давай возьмем южнее. Поднимемся на самую вершину, сориентируемся и перейдем границу...

Заспорили. Я предлагал обойти вершину Ком по северо-западному склону на юго-запад. Спор был серьезным: ни тот ни другой уступать не хотел. Я зашагал в своем "направлении. В конце концов Благой, чтобы не расставаться, догнал меня. Не прошли мы и 300 метров, как Благой вдруг крикнул:

- Ложись!

С самой высокой точки горы Ком, как раз оттуда, куда предлагал идти Благой, спускалось около 40 солдат и гражданских.

Недалеко от того места, где мы залегли, торчали из земли на один-два метра над ровным голым склоном несколько больших камней.

- Переползем к камням, - предложил Благой. - Там, если придется, будет удобнее вести бой.

Заняли позицию за камнями и стали вести наблюдение за движением солдат. Они влезли в какой-то окоп, а потом, через 10-15 минут, стали спускаться по одному по северному склону.

- Давай стрелять! - сказал я.

- Нет, - воспротивился Благой. - У нас мало патронов.

У Благоя был карабин "манлихер" и около 100 патронов к нему, а у меня была трехлинейная винтовка с 40 патронами.

- Как это - мало патронов? - удивился я. - Только у меня сорок, а их всего около сорока человек. На каждого - по патрону! Тебе и стрелять не придется. Сам справлюсь.

Я серьезно полагал, что после каждого моего выстрела упадет солдат противника. Свою наивность я смог осознать лишь два года спустя, когда в военном училище в Советском Союзе начал изучать теорию стрельбы и закон рассеивания.

Солдаты нас не заметили. Они исчезли где-то в складках северо-восточного склона горы Ком. Мы продолжали двигаться в юго-западном направлении и через некоторое время оказались в глубокой долине. Спуск к ней был покрыт лесом. Пересекли лес и долину. На южном склоне, там, где кончался лес, остановились, чтобы сориентироваться. Осмотрелись и прислушались. Благой залез на. высокое буковое дерево и подал мне рукой знак, чтобы я не шевелился. Через несколько минут он слез с дерева и сообщил, что видел двух солдат, проходивших по тропинке вдоль опушки леса.

- Это пограничники. Тут близко граница, - сказал он. - Нужно немного обождать, пока они подальше уйдут. Побежишь за мной. Местность здесь открытая, так что надо быстро перейти границу, - объяснил Благой.

Через несколько минут мы побежали: Благой - впереди, я - за ним. Выскочив из леса, мы направились к аккуратно сложенной куче камней. Когда поравнялись с ней, Благой заметил:

- Это пограничная пирамида. Беги следом за мной. Если нас заметят солдаты, будут стрелять.

Никогда в жизни я не видел государственной границы. Я представлял ее себе как нечто солидное, ясно обозначенное, с частыми столбами и даже стеной. А тут - куча камней! Я даже остановился около пирамиды, чтобы лучше ее рассмотреть. В это время Благой, считавший, что я бегу следом за ним, удалился уже на шестьдесят - семьдесят шагов. Обернувшись и увидев, что я остановился возле пирамиды, он сердито замахал мне рукой. Волоча по земле длинную винтовку, я догнал его, л мы побежали к лесу, видневшемуся напротив. Заметив на опушке стадо овец, мы направились к пастуху. Когда мы приблизились к нему шагов на пятьдесят, он, увидев нас, начал махать рукой, показывая, чтобы мы бежали в лес. Но мы продолжали бежать к нему. Когда приблизились шагов на десять, он крикнул:

- Бегите в лес! Я приду к вам!

Мы скрылись в лесу, а немного погодя к нам пришел пастух. По одежде и особенно по его шапке мы с Благоем поняли, что перешли границу западнее горы Ком и находимся уже на территории Югославии. Это было во второй половине дня 3 октября 1923 года.

Пастух начал нас упрекать:

- Знаю, вы - болгарские беглецы, но вон там... - он показал в сторону нашей границы на голый склон горы Ком, - находятся болгарские пограничники. У них пулемет, и они стреляют по таким, как вы.

Пастух сказал, что мы должны пойти в ближайшее село Сенокос и сдать оружие властям.

Мы спустились в село. Староста и сельский стражник потребовали сдать оружие. Мы его сдали. Староста приказал стражнику отвести нас в село Каменица. На пограничном участке нас обыскали и заперли в комнате. На другой день, 4 октября, два стражника пешком отвели нас в Пирот. Так началась наша нерадостная жизнь политэмигрантов в королевской Югославии.

В Югославии

После жестокого подавления восстания правительством кровопийцы Цанкова часть повстанцев различными путями эмигрировала в Югославию. Там их направляли в специальные лагеря для болгарских эмигрантов, созданные в различных городах страны. Большая часть болгарских эмигрантов была размещена в городе Ниш.

В Нише собрались люди из разных мест, но самой большой была группа повстанцев из северо-западной Болгарии, из Оряховской, Фердинандской, Ломской, Берковской околий. Мы с Благоем Ивановым прибыли туда 6 октября и оказались среди тех, кому последними удалось покинуть Болгарию. Из села Сенокос через села Каменица и Пират югославские власти доставили нас под конвоем.

Передали нас в жупанство (окружное управление). Первый вопрос, который нам задали, был:

- Вы коммунисты или земледельцы?

Благой ответил, что мы земледельцы. Жупан на это заметил:

- Ладно, мы знаем, что вы коммунисты, но не мутите наш народ! У нас для коммунистов тюрьмы имеются!

Югославские власти не питали никаких симпатий к коммунистам. К членам БЗНС власти относились более благосклонно, потому что Югославия находилась в хороших отношениях с правительством Александра Стамболийского. В связи с этим руководство политэмиграции, представлявшее нас перед югославскими властями, в большинстве состояло из земледельцев - таких, как Александр Обов, Недялко Атанасов и др.

После инструктажа, который был сделан в жупанстве, нас освободили. Расположились мы в здании Красного Креста, приспособленном под общежитие. Там проживали многие болгарские политэмигранты, находившиеся в Нише.

Условия жизни в лагерях для эмигрантов, в том числе и в Нише, были плохими. Здание Красного Креста находилось в северо-западной части города. В громадном пустом зале размещалось более 500 человек, а иногда и 800. Кроватей и постелей не было. Вместо подушек мы подкладывали под голову кирпичи.

Однако население хорошо относилось к болгарским эмигрантам и к тому делу, за которое они боролись.

Отношение югославских властей к нам, политэмигрантам, вполне определенно высказал нишский жупан:

- Не баламутьте народ - и будете жить в Югославии!

Мы, разумеется, никого не баламутили, но Сентябрьское восстание не могло не оказать влияния на югославских рабочих и крестьян.

Когда отношения Югославии с болгарским фашистским правительством улучшились, югославские власти стали преследовать болгарских эмигрантов. Нас начали перемещать из одного лагеря в другой, загоняя в самые захолустные уголки страны. Жандармы организовывали нападения и устраивали на улицах городов избиение эмигрантов палками. Жандармы легко распознавали нас, так как. весной 1924 года на средства МОПР большинству эмигрантов выдали одежду из материала зеленоватого цвета, и мы стали как меченые.

Когда отношения между правительствами наших стран снова обострились, отношение властей к нам улучшилось. Власти делали вид, будто не замечают, что эмигранты создают свои организации (по указанию коммунистов) и группы, которые переходят границу для ведения нелегальной работы в Болгарии. Так, летом 1924 года несколько групп нелегально работали в районах, где недавно происходили классовые бои, и восстанавливали партийные организации. Больше всего групп ушло в Северо-Восточную Болгарию. С такой же задачей была направлена группа и в Оряховскую околию. В эту группу вошли Фердинанд Козовский из Кнежа, Мончо Турманов из села Ставерцы, Коцо Петров из села Остров и Благой Иванов из села Бутан. Летом 1924 и весной 1925 годов некоторым группам удалось переправить в Болгарию оружие.

Конечно, в такой деятельности не могла участвовать вся эмиграция. Наши товарищи, разбросанные по различным лагерям, должны были работать, чтобы содержать себя. Лишь очень немногие получали деньги от своих родных из Болгарии. Основная же масса эмигрантов отправлялась рано утром в поисках работы. Желающих получить работу было много, и хозяева за бесценок покупали рабочие руки. Иногда удавалось найти работу на два-три дня. Однажды мне повезло - нашел работу на целый месяц. Один мастер вел отделку дома богача и предложил мне быть его помощником. Он штукатурил стены, клал плитку, а я готовил и подносил ему раствор. Это был очень добрый человек. Заметив как-то, что я быстро сделал свою работу, он посоветовал:

- Никогда не спеши сделать работу до конца, чтобы, когда придет хозяин, всегда оставалось, что делать, иначе тебя выгонят.

И действительно, когда появлялся хозяин, мастер обычно кричал:

- Петро, иди заканчивай работу!

В Нише еще в первые месяцы пребывания там Благой Иванов и Васил Генов (брат Гаврила Генова), будучи оба мастерами-строителями, нанялись строить двухэтажный дом одному богачу. На строительстве этого дома трудились также Георгий Михайлов и Фердинанд Козовский. Нашли дела и наши ремесленники портные и сапожники. Но работа в основном была временной. Лишь немногим удавалось устроиться на более длительные сроки работы. Приходилось учитывать и интересы местных рабочих: нельзя было настраивать их против эмигрантов, создавая конкуренцию.

Разгул фашистского террора в Болгарии, бесперспективность эмиграции, беспокойство за судьбы близких, оставшихся на родине, - все это нередко способствовало упадническим настроениям. Коммунистическая партия развернула активную деятельность среди эмигрантов. Интенсивно обсуждались причины поражения восстания, анализировались ошибки, делались выводы.

Под воздействием международного общественного мнения и решительной борьбы коммунистической партии в стране монархофашистское правительство Болгарии объявило амнистию. Однако террор в стране не прекратился, и партийная организация эмиграции под руководством заграничного представительства ЦК БКП и Коминтерна разъясняла смысл и цели проводимой фашистами амнистии. Местные болгарские власти различных районов страны начали направлять политэмигрантам личные письма с сообщением об их амнистии и с предложением вернуться в Болгарию. Партийная организация разъясняла, кто из коммунистов может воспользоваться амнистией, а кому грозит расправа.

Среди эмигрантов действовала и комсомольская организация. В мае 1924 года в нашем лагере была избрана тройка для руководства комсомольской организацией. В тройку вошли Благой Попов, Пело Пеловский и я.

Июнь был для меня счастливым и радостным. Я подал заявление о вступлении в партию. Рекомендовали меня коммунисты Цеко Илчев из Кнежа и Васил Мишев из села Галиче. 20 июля 1924 года меня приняли в члены Болгарской коммунистической партии.

Несмотря на тяжелые условия эмиграции, партия принимала все меры для того, чтобы сохранить кадры к предстоящим новым битвам.

К тому времени в угоду болгарскому фашистскому правительству югославские власти начали систематически перемещать эмигрантов из одного лагеря в другой. В конце 1924 года большую группу эмигрантов из нишского лагеря перевели в город Горни-Милановац, находившийся юго-восточнее Белграда. В эту группу попал и я.

Горни-Милановац был в тот период маленьким городком без какой-либо промышленности. Это оказалось для нас сущим адом, так как здесь мы не могли найти никакой работы и жили на весьма скудные средства, которые отпускались по линии МОПР.

Позже, в начале 1925 года, большую группу эмигрантов из Ниша и Горни-Милановаца направили во вновь организованный лагерь в городе Пожаревац. В этом лагере меня назначили снабженцем по закупке продуктов для эмигрантов.

В городе Пожаревац тоже оказалось очень трудно найти работу. Безработица охватывала значительную часть местного населения. Складывалось очень сложное положение, так как местные капиталисты были заинтересованы в эксплуатации наших, особенно дешевых рабочих рук.

После взрыва в соборе Св. Недели в апреле 1925 года партия отменила курс на вооруженное восстание и приняла меры для сохранения партийных кадров. Когда власти Болгарии объявили амнистию, партия порекомендовала определенной части товарищей вернуться в Болгарию и после перехода на легальное положение вновь включиться в партийную работу внутри страны. Тех, кому нельзя было возвращаться в Болгарию, особенно из молодых, заграничное бюро ЦК БКП направляло в Советский Союз для учебы и подготовки к будущей революционной борьбе.

В июле 1925 года вместе с большой группой эмигрантов меня перевели в город Нови-Сад. Это был большой промышленный город. Здесь мы смогли устроиться получше. Многие из нас нашли работу сравнительно на долгий срок. Мы с Василом Кысовским из Кнежа нанялись к одному владельцу корчмы ремонтировать и расширять подвалы на берегу Дуная. Вскоре мне сообщили из партийной организации, чтобы я готовился к отъезду. В конце августа меня вызвали партийные руководители н вручили паспорт на имя югославского гражданина. Так я превратился в Гюро Обрадовича родом из города Скопле. Такой же паспорт получил и Васил Кысовский. По легенде, я как югославский студент направлялся учиться в Вену.

Мы с Василом Кысовским сели в поезд и на другой же день благополучно прибыли в Вену. Указанную нам явку мы не смогли найти сразу и решили зайти в ресторан пообедать. Там нас нашел Иван Винаров. Он встречал товарищей, приезжавших из Югославии, и через советское посольство организовывал их выезд в Советский Союз. Он взял наши паспорта (они, очевидно, могли понадобиться для других товарищей), и мы остались в чужой стране без документов.

В то время Советское правительство проводило среди белоэмигрантов кампанию за возвращение на Родину. Большая группа белоэмигрантов, собранная в Австрии, 25 сентября 1925 года отправлялась в СССР. В составе этой группы ехали и мы, около 70 болгарских политэмигрантов. В советских списках мы значились как белоэмигранты. Я числился Петром Георгиевичем Павловским из города Симферополя.

Поезд следовал через Чехословакию и Польшу. Мы, болгары, ехали в двух вагонах. Русские белоэмигранты, около 700 человек, занимали остальные вагоны. Они знали, что мы болгары.

На чехословацко-польской границе польские власти высадили нас из вагонов. Польский пограничник начал выкрикивать фамилии по списку. Прочитав весь список, он спросил, кто не слышал своей фамилии. И вдруг один из наших, болгар, ответил "по-русски":

- Я не чух{7}.

Мы заволновались, но один из белоэмигрантов, махнув рукой, сказал:

- Это болгарин!

Инцидент был исчерпан без последствий, и мы потом лишь посмеивались над товарищем, забывшим свое новое имя. После второй проверки мы покинули польскую границу и направились в великую Советскую страну.

В Стране Советов

На железнодорожной станции Негорелое мы впервые ступили на советскую землю. Когда мы пересекли советскую границу в конце сентября, нас, болгар, отделили от белоэмигрантов. Представители Советской власти трогательно встретили нас, сразу же повели в столовую и сытно накормили. Дальше мы ехали в пассажирском поезде.

В Москве нас встретили советские товарищи и Станко Сапунов из болгарского представительства Коминтерна. Разместились мы в доме политэмигрантов на улице Воронцово Поле. Жили по нескольку человек в комнате. Здесь стояли кровати с матрацами, застеленные чистыми белыми простынями. Поверх одеял лежали подушки. После Югославии, где нам приходилось спать на голом полу, подкладывая кирпичи вместо подушек, все это казалось сказкой.

Заграничное представительство ЦК вместе с советскими товарищами сразу же приняли меры по определению эмигрантов на работу, а более молодых - в учебные заведения. Нам предоставили полную свободу выбора учебных заведений. Большинство наших товарищей поступили учиться в КУНМЗ (Коммунистический университет для национальных меньшинств Запада). Вторая крупная группа поехала в Ленинград в Коммунистический университет. Когда меня спросили, где я хочу учиться, я ответил без колебаний: "В военном училище!" Я не служил в армии и в военном отношении не был подготовлен для предстоящей революции в Болгарии, но я глубоко верил в то, что она непременно произойдет и у нас. Желание стать военными высказали семь человек. Нас направили в Ленинград. Христофор Тенев и я поступили в военно-инженерную школу, Цветко Лалков из Борована и Бояджиев из Шуменской околии - в пехотное, а Илия Стойчев из Угырчина - в артиллерийское училище. Остальные товарищи из этой группы поступили в кавалерийское училище.

Я был счастлив. 10 октября 1925 года меня зачислили в Ленинградскую военно-инженерную школу. Как командный состав, так и курсанты приняли нас радушно, окружив вниманием и заботой.

В школе было четыре курса: подготовительный, младший, средний и старший. Успешно окончившие училище получали командирское звание и назначались в инженерные части на должность командира взвода.

В школе было три роты, каждая из которых состояла из четырех взводов. В первый взвод входили курсанты старшего курса, часть из них занимала должности младших командиров в других взводах роты. Во втором взводе обучались курсанты среднего курса, а в третьем и четвертом - соответственно младшего и подготовительного. Мы с Христофором Теневым были зачислены в четвертый взвод третьей роты. В этой же роте на старшем курсе учился болгарин Эмануил Димитров Павлов. Это был тоже болгарский эмигрант, приехавший в Советский Союз в 1922 году.

В первый же день нашего прибытия командование поручило Павлову познакомить нас со школой и порядками в ней, отвести на склад и помочь получить обмундирование. Перед тем как идти получать обмундирование, он завел нас в столовую. Курсанты уже поели, и мы втроем сели за стол обедать. Подали борщ и гречневую кашу. Ничего подобного мы в жизни не ели. Переглянулись, но, так как были голодны, начали есть. Каша показалась сухой и как-то застревала в горле. Я спросил товарища Павлова, что это за блюдо.

- Гречневая каша, - ответил он и добавил: - Очень питательная, содержит железо.

- И часто кормят этим "железом"?

- Почти каждый день.

"Ну, пропал", - подумал я.

В первый год курсантской жизни гречневая каша действительно очень часто фигурировала в нашем меню. В последующие годы положение с продовольствием в стране значительно улучшилось, и мы, курсанты, стали получать на завтрак по 20 граммов сливочного масла и белый хлеб. Гречневая каша стала подаваться в качестве гарнира к тушеному мясу. Привыкли и к ней.

На подготовительном курсе, куда нас зачислили, учились курсанты самых разных возрастов и имели самую разную подготовку. Человек семь уже служили в Советской Армии. Они участвовали в гражданской войне и имели командирские звания. Все они были старше 25 лет, образование имели начальное или неполное среднее. Некоторые закончили только церковно-приходские школы, в которых за два-три года обучали лишь церковно-славянскому чтению. Остальные курсанты были ребята по 18-20 лет со средним и семилетним образованием. Они прибыли из самых разных районов необъятной Советской страны, пришли с производства или со школьной скамьи. На подготовительном курсе кроме военных дисциплин (огневой подготовки, фортификации и саперно-подрывного дела) мы изучали общеобразовательные предметы: русский язык, математику, физику и химию.

Через несколько дней после прибытия в школу к нам пришел командир взвода Борис Александрович Оливетский - высокий, подтянутый, с отличной военной выправкой. Он был участником гражданской войны, имел солидную общую и политическую подготовку, отличался большой культурой. Наш первый командир взвода глубоко интересовался тем, как и где мы жили, как и где учились, какое участие принимали в борьбе партии и нашего народа. Он подробно расспрашивал о Сентябрьском восстании и под конец спросил, как относятся к нам товарищи, привыкли ли мы к русской кухне.

- А как с русским языком? Понимаете, что вам преподают? поинтересовался он.

Перебивая друг друга, мы сказали, что все понимаем, что русский язык учили еще в школе и что мы всем довольны.

На следующий день товарищ Оливетский проводил взводное собрание. Рассказав о задачах школы, о порядке и дисциплине, он обратился к курсантам:

- Среди нас есть два болгарских товарища. Это политические эмигранты. Они боролись против фашистской власти и изгнаны из своей страны. Для всех вас обстановка в школе является новой и трудной, а для них она еще труднее и непривычнее, тем более что оба по-русски ничего не понимают...

Для нас это заключительное заявление явилось полной неожиданностью. После вчерашнего разговора мы думали, что убедили своего командира взвода в нашем понимании такого "легкого" русского языка.

Учебная программа была очень напряженной. На каждом следующем курсе изучали новые дисциплины: мостовое дело, дорожное строительство, строительную механику, сопротивление материалов. Строевая и огневая подготовка велась на протяжении всего обучения. Напряженность программы определяла исключительно строгий распорядок дня. С утра, сразу после подъема, начиналась физическая зарядка, а затем утренний туалет, завтрак и занятия.

Летом курсанты выезжали в наш постоянный лагерь, находившийся в 120 километрах от Ленинграда, в районе города Луги. Лагерь располагался в красивом сосновом бору на берегу небольшого озера.

В лагере на практике осваивали то, что зимой изучали в классах. Много времени занимали тактические учения, строительство фортификационных сооружений, дорог и мостов.

Большое внимание уделялось изучению оружия и особенно огневой подготовке. Стрельбище находилось в восьми километрах от лагеря, и переходы туда и обратно мы совершали форсированным маршем при полном боевом снаряжении. Ранцев не было, их заменяли вещевые мешки, в которые вместо обмундирования и других принадлежностей мы насыпали два солдатских котелка песку (восемь килограммов). Это делалось для физической закалки курсантов. Нас готовили к суровой боевой жизни.

Мне особенно тяжело давались форсированные марши, когда мешок с песком прилипал к спине, мокрой от пота. Однажды по пути на стрельбище у меня перехватило от боли поясницу. Изнуренный жарой, уставший и потный, я вдруг почувствовал себя плохо. Понимая, что не смогу добежать до стрельбища, я попросил у командира взвода разрешения выйти из строя.

- Ладно, отдохни. Дойдешь до стрельбища один, - разрешил он мне.

Я немного полежал - отошло. Начал вставать, но тут мешок развязался, и мокрый песок высыпался на землю. Конечно, можно было идти и без него, но я подумал: "Скажут, будто нарочно его высыпал. Нет! Насыплю песок обратно в мешок!"

Превозмогая сильную боль, я встал на колени, снял скатку и отвязал котелок. Потом, насыпав два котелка песку в мешок, крепко завязал его, надел мешок и скатку на плечи, встал и, опираясь на винтовку, пошел к стрельбищу. Совесть моя была чиста.

Двухмесячное пребывание в летнем лагере приносило нам большую пользу. Здесь на практике проверялись и пополнялись наши знания. Кроме того, строгий режим, серьезные физические нагрузки, солнце, воздух и вода способствовали закалке наших молодых организмов. А для нас, иностранцев, не привычных к ленинградскому климату, это оказалось особенно полезным и необходимым. Пребывание в лагере заканчивалось в сентябре, и мы, загоревшие и окрепшие, полные новых сил и новых надежд, возвращались в училище, чтобы продолжать учебу на следующем курсе.

Мы получали увольнительные в город: в среду и в субботу - во второй половине дня, а в воскресенье - на целый день. Курсанты, семьи которых находились в городе, получали увольнение со второй половины дня в субботу до утра в понедельник.

В школе проводились культурно-массовые мероприятия - вечера, демонстрации фильмов, концерты. Большинство спектаклей ставили мы сами, но иногда к нам в гости приезжали артисты. Вечера проходили в клубе школы. На наши концерты и вечера отдыха собиралось много гостей, близких и знакомых курсантов. Разумеется, больше всего было девушек. Эти вечера доставляли удовольствие и нам, и девушкам. Мы знакомились с ними, ну а потом...

В 1927 году я познакомился с Марией Тимофеевной Амосовой из Ленинграда, и 31 декабря 1928 года мы поженились. С тех пор Мария Тимофеевна разделяла со мной все тяготы военной жизни: были тут и частые переезды из гарнизона в гарнизон, и волнения, связанные с моим пребыванием в течение года в Испании, когда жена даже не знала, где я нахожусь, и лишения четырех лет Отечественной войны. Когда я уезжал в Испанию, у нас уже была пятилетняя дочь Эльмира, а когда 26 июня 1941 года уходил на фронт, жена оставалась в Новосибирске с двумя детьми на руках: сыну Брониславу было всего семь месяцев...

В школе проводилась большая и разносторонняя партийно-политическая и общественно-воспитательная работа. В конце 1925 года меня перевели из БКП в ВКП(б). Партийная организация, комсомол и командование окружали нас, болгар, большим вниманием и постоянной заботой. Начальником школы был Малашинский бывший офицер царской армии, среднего роста, с белой бородой и энергичной походкой, хотя ему уже было под семьдесят.

Комиссаром школы был Карпов - участник гражданской войны. У него были русые волосы, голубые глаза, впалые щеки и мелкие морщинки на лбу. Он всегда улыбался. В Советской Армии тогда не было званий, знаки различия давались в соответствии с занимаемой должностью. Комиссар Карпов и начальник школы Малашинский носили в петлицах по два ромба. Они относились к категории высшего командно-политического состава.

В организационно-штатном отношении три роты школы объединялись в один батальон. Командиром батальона и заместителем начальника школы по строевой части был комбат Никитин.

Никитин тоже был офицером царской армии. В феврале - марте 1921 года он в рядах Советской Армии активно участвовал в подавлении контрреволюционного кронштадтского мятежа.

Никитин, как командир, пользовался большим уважением и авторитетом. Помню, когда я учился на старшем курсе, комбат Никитин пришел в расположение роты. Я был помощником командира взвода и исполнял обязанности старшины роты. Обойдя помещение, комбат нашел много упущений и недостатков и приказал мне принять меры по их устранению. Спокойным тоном комбат говорил, в какой срок нужно устранить каждый из недостатков. Время, которое он для этого определял, мне показалось недостаточным, и я попытался возразить. Комбат Никитин спокойно (другой бы мог накричать или отругать) повторил приказ и сказал:

- Можно сделать. Сделаете.

Я вытянулся и ответил:

- Есть, выполнить!

После этого случая я убедился, что комбат Никитин, отдавая распоряжения, как бы становился на место подчиненного и точно определял срок для выполнения приказа.

Комиссар Карпов постоянно интересовался нами, болгарами. Где бы он нас ни встречал - во дворе, на улице или в казарме, всегда останавливал и с улыбкой долго обо всем расспрашивал. Он часто спрашивал меня о здоровье, потому что на первом и втором курсах я то и дело болел. Комиссар приказал врачу регулярно докладывать ему о том, как протекает лечение.

Карпов и секретарь партийного бюро школы Блинов интересовались нашим участием в партийно-политической жизни. Еще на первом курсе мне поручили руководить работой МОПР в роте. На втором курсе меня избрали членом партийного бюро школы, а на третьем - секретарем партийной организации роты. По всему было видно, что комиссар и партийное бюро, выполняя интернациональный долг, старались подготовить меня не только как командира, но и как партийно-политического руководителя. Такая подготовка проводилась со всеми курсантами, но ко мне, как к болгарскому политэмигранту, отношение и внимание были особыми. Говорю "ко мне", потому что Эмануил Павлов, окончив школу в 1926 году, уехал в часть, а Христофор Тенев выбыл по болезни.

1 сентября 1929 года я окончил Ленинградскую военно-инженерную школу (ЛВИШ). Эти четыре буквы мы носили в петлицах в течение четырех лет обучения. Окончившие школу получали звание "командир взвода" и носили красный эмалированный квадрат в петлицах. Командование школы распределяло выпускников по частям в различные гарнизоны и города СССР. Отличники учебы, которых было около десяти, имели право выбрать место службы.

По успехам в учебе я занимал пятое или шестое место. Первый год, живя в Ленинграде, я часто болел, и военврач школы Степанов успокаивал меня:

- Ничего страшного, товарищ Панчевский! Вот окончите школу, направим вас на юг, там и окрепнете...

И вот закончилась учеба. Я имел право выбирать и... выбрал Ленинград. За четыре года я основательно акклиматизировался. Но... сыграла роль и другая, более важная причина. Моя жена, Мария Тимофеевна, была коренной ленинградкой и считала Ленинград самым лучшим городом в мире.

Я получил назначение во 2-й отдельный автотранспортный батальон Ленинградского военного округа. В начале октября 1929 года представился командиру и комиссару батальона. Встретили меня очень хорошо. Зашел разговор о том, что мне будет трудно без специальной автомобильной подготовки.

- Ничего, - весело сказал комиссар Завьялов, - поможем.

И действительно, комиссар Завьялов постоянно заботился обо мне. Я получил назначение командиром третьего взвода второй роты. Командир роты Дитман носил в петлицах три кубика. Это был офицер, служивший еще в царской армии - высокий, сухощавый, замкнутый человек, хорошо знавший автомобильное дело.

Отдельный автотранспортный батальон фактически был школой подготовки шоферов и мотоциклистов для частей Ленинградского военного округа. Как командир взвода, я должен был обучать и готовить шоферов. В инженерной школе мы очень мало изучали автомобиль. У нас было всего одно или два занятия по вождению, поэтому мне явно недоставало знаний по автомобильному делу.

И тут комиссар батальона выполнил свое обещание. Он привел меня в ремонтную мастерскую к мастеру Лазаревичу, который имел многолетний опыт и очень хорошо знал устройство автомобиля. А материальная часть батальона была весьма разнообразной: тут ведь собрали все старые, чаще всего трофейные машины самых разных фирм и марок, какие только существовали в Европе.

В то время в Советском Союзе производства автомобилей не было. Не было и запасных частей. Ремонтная мастерская поэтому была очень хорошо оборудована и представляла собой небольшой ремонтный завод, где производилось все необходимое для ремонта автомобилей.

Я предварительно изучал автомобиль по учебнику, потом шел в мастерскую к товарищу Лазаревичу. Старому большевику нравилось мое усердие и стремление освоить автомобильное дело. Он не жалел ни сил, ни времени и щедро делился своими обширными знаниями. Рассказывал, показывал, доказывал, пока не убеждался в том, что я полностью усвоил объяснение. Не знаю, то ли ему было известно о моем происхождении и биографии, то ли его большевистское сознание заставляло делать это, но он очень часто надолго оставался после работы, чтобы помочь мне. Для меня эти годы и работа бок о бок с русским большевиком остались незабываемым примером беззаветной дружбы и товарищества.

Иногда я обращался за помощью и к начальнику мастерской Борисову. Так, с помощью учебника, Лазаревича и Борисова я готовился как преподаватель автодела.

При подготовке приходилось сталкиваться и еще с одной трудностью языковой. За четыре года обучения в школе я научился русскому языку и говорил свободно, но у меня оставался болгарский акцент. Кроме акцента важно было и само произношение, особенно тех слов, которые и по-болгарски, и по-русски пишутся одинаково, а произносятся по-разному.

Помню, я готовился к занятиям по технологии металлов. Пришлось много упражняться в правильном произношении некоторых слов и специальных терминов. В таких случаях незаменимым моим помощником была жена, Мария Тимофеевна. Она работала тогда на металлургическом заводе, где производство велось в три смены. Возвращалась обычно в полночь. А я читал и натыкался на такие слова, как "белый чугун". По-болгарски произносится "бял", а по-русски "белый". Спрашиваю жену:

- Скажи, как правильно произносится "белый чугун"?

- Напиши и произноси! Как пишется, так и произносится, - отвечает она.

Легко сказать: "как пишется, так и произносится". Я знаю, как пишется, но не могу произнести. Пишется через букву "ы", которая произносится как-то средне между нашими гласными "ъ" и "и".

- Давай произноси это слово! - говорит жена. Произношу "белий". Жена сердится:

- Не "белий", а "белый".

Начинаем снова: она произносит, а я повторяю "белый", пока мой язык не привыкает. Потом следует "серый чугун". Я опять произношу не "серый", а "серий".

Снова и снова повторяли мы с Марией эти упражнения. Я обычно предварительно выписывал на листочке трудные для произношения слова, вроде такого, как "пыль", которое в моем произношении звучало как "пил".

- Не "пил", а "пыль", - поправляла меня жена. - Пьется вода и вино. По-болгарски "прах", а по-русски "пыль". Повторяй за мной!

И я повторял до тех пор, пока у меня не получалось что-то похожее на "пыль".

Труд, который я вкладывал в подготовку к занятиям с солдатами по автомобильному делу, не прошел даром: я учил других и учился сам. Технические знания, полученные во время службы в автотранспортном батальоне и других частях Советской Армии, помогали мне повсюду. Помогали и во время службы в болгарской Народной армии, когда в 1947 году мне приказано было принять командование 1-й танковой дивизией. И если я еще не знал тогда танка, то его сердце - двигатель был мне уже хорошо знаком.

В автотранспортном батальоне я освоил и вопросы обслуживания и ремонта автомобильной техники.

Осенью 1931 года я успешно выдержал экзамены в военно-техническую академию и был принят слушателем на военно-инженерный факультет. Первый курс на этом факультете мы проучились в Ленинграде, а летом 1932 года факультет перевели в Москву, где на его базе формировалась Военно-инженерная академия, которой в 1935 году присвоили имя В. В. Куйбышева. В академии было четыре факультета: командный, фортификационный, геодезический и промышленный. Академия находилась почти в центре города, на Покровском бульваре. Классных комнат и хорошо оборудованных лабораторий было достаточно, однако квартирный вопрос для слушателей представлял большую трудность. Население города росло буквально изо дня в день, а жилищное строительство только развертывалось. Моссовет выделил академии несколько домов в районе Красных Ворот. Там и организовали сначала общежитие для семейных слушателей. Позже большая часть сотрудников академии и их семей жили в так называемом типовом городке. Он был построен рядом с Измайловским парком. Городок строился силами самой академии, и в строительстве участвовали все сотрудники.

Командный факультет Военно-инженерной академии, который я закончил, готовил командиров с высшим специальным образованием для инженерных частей. Все поступавшие на учебу в академию служили до этого командирами или политработниками главным образом в инженерно-саперных частях, но были представители и других родов войск. В академии учились люди почти всех национальностей многонациональной Советской страны. Учебная программа, рассчитанная на пятилетний срок обучения, отличалась многопредметностью и поэтому была исключительно напряженной. Из военных дисциплин мы изучали общую тактику, тактику инженерных войск, инженерное обеспечение всех видов общевойскового боя (оборонительного, наступательного, встречного). Полевую фортификацию изучали в полном объеме, а долговременную - в более сокращенном. Слушали лекции по военной маскировке в тактическом и оперативном масштабах. Изучали высшую математику, теоретическую механику, сопротивление материалов, дорожное и мостостроительное дело. Значительное место в обучении занимали и социально-экономические науки: политическая экономия, исторический и диалектический материализм, история ВКП(б). Зимой велись преимущественно теоретические занятия, а летом слушатели на месяц направлялись на практику в части. Должности определялись в зависимости от курса, на котором слушатели обучались.

Академия имела очень хороший командно-политический и профессорско-преподавательский состав. Здесь читали лекции такие замечательные советские ученые, имевшие мировую известность, как М. В. Келдыш, Д. М. Карбышев и другие.

Д. М. Карбышев был одним из выдающихся специалистов военно-инженерного дела. Он пользовался большим авторитетом среди командно-преподавательского состава и слушателей академии. Дмитрий Михайлович руководил кафедрой тактики инженерных войск. В 1940 году ему было присвоено звание генерал-лейтенанта.

Накануне вероломного нападения немецко-фашистских полчищ в 1941 году генерала Карбышева направили на западную границу для осуществления непосредственного руководства оборонительным строительством. Там его и застала война. Случилось так, что в первые же дни войны он попал в плен. Немцы знали Карбышева и надеялись получить от него ценную информацию, использовать его в своих целях. Однако они просчитались. Патриотизм и стойкость советского генерала повергли их в изумление. Карбышев мужественно выдержал длительные пытки и издевательства. Взбешенные непоколебимостью Карбышева, гитлеровцы, раздев его догола, стали обливать на морозе водой. Генерал Карбышев погиб 18 февраля 1945 года. Советский народ высоко оценил героизм и самопожертвование своего верного сына. Посмертно ему было присвоено звание Героя Советского Союза.

В мае 1936 года я окончил Военно-инженерную академию имени В. В. Куйбышева. Этот памятный день был отмечен особенно торжественно. Политбюро ЦК ВКП(б) и Правительство СССР устроили в Кремле торжественный прием для выпускников военных академий. Мы были вторым выпуском офицеров, окончивших военные академии. Первый выпуск состоялся в 1935 году.

Вспоминая напряженные дни учебы в академии, исключительную загруженность и повышенные требования к нам, я позволю себе в этой книге остановить внимание читателя на очень сложном и ответственном вопросе - на подготовленности Советского Союза и его армии к отпору гитлеровского нашествия в 1941 году. Высказываются различные и противоречивые мнения. Историки и военные специалисты всего мира много написали по этому вопросу. Многим советским государственным и военным руководителям того времени сознательно или невольно предъявляют обвинения в неудачах начального периода войны и несчастьях, которые обрушились на советский народ. Несомненно, и впредь историки будут обращаться к этому вопросу и находить все новые подтверждения тем или иным выводам.

Для меня, офицера и командира Советской Армии, прошедшего вместе с ней почти все этапы ее развития и укрепления, этот вопрос имеет один ответ. Это то, что молодой Советской державе, поднявшейся из пепелищ ограбленной и разоренной царской России, не хватило времени до рокового дня 22 июня 1941 года, чтобы подготовиться к иному развитию боевых действий на восточном фронте в начальный период.

За год-два до начала войны в армию уже стали поступать на вооружение новые, более совершенные образцы оружия и боевой техники (танк Т-34, автомат Шпагина, ручной пулемет Дегтярева, даже гвардейский миномет "катюша" и ряд других). Как известно, это оружие и боевая техника выдержали испытания на войне и превосходили аналогичные немецкие образцы. Однако в 1940-1941 годах Советская Армия имела небольшое количество таких образцов, а ряд новых систем был еще не испытан.

Я не исключаю роли таких важных факторов, как вероломство и внезапность, отдельные недостатки в организации армии, некоторая недооценка военно-стратегических и оперативных сторон в подготовке к войне, недостаточная работа с кадрами. Однако все они, как и многие другие, имели подчиненное значение по сравнению с основным фактором - недостатком времени для подготовки к этому, еще не виданному в мировой истории испытанию моральных и материальных сил всего народа. А международный империализм спешил. Он хорошо понимал, что время работает не на него, а на социализм, представленный тогда единственной страной - Советским Союзом. Международный империализм не мог не видеть, как с каждым днем молодая Советская страна становится все сильнее, и потому спешил и прилагал дьявольские усилия, для того чтобы противопоставить Советскому Союзу весь капиталистический мир.

Как же смог советский народ компенсировать недостаток времени и подготовить иное развитие войны уже с 22 июня 1941 года? Как же он сумел накопить необходимые материальные силы, чтобы повернуть ход военных действий и обеспечить победу?

Такого подвига целого народа история до сих пор не знала! Его моральные и физические источники коренятся в характере общественного строя, в социально-классовой сущности социализма. Сознавая свою историческую миссию перед народами всего мира, перед мировой цивилизацией и прогрессом, советские рабочие, колхозники и интеллигенция не жалели ни сил, ни времени, для того чтобы обеспечить армию необходимым оружием и боевой техникой. Весь народ работал по 16-18 часов в сутки в условиях войны, при скудном питании, в нетопленых помещениях, без необходимой одежды. И это не день и не два, а годы, чтобы наверстать то, чего не хватало к началу войны.

Защищая свое Отечество, советский народ вел революционную по своей сути войну. Были мобилизованы все умственные и физические силы народа. Эта мобилизация сил осуществлялась добровольно, сознательно и с готовностью. Благодаря этому произошло то чудо, которому еще долго будут удивляться многие коронованные и некоронованные ученые Запада. Разумеется, всесторонней организацией этого гигантского процесса, этого великого перелома руководила испытанная ленинская партия, слово которой было законом для коммунистов и беспартийных, мужчин и женщин, детей и стариков в борьбе во имя великого и священного дела - защиты Отечества. Коммунистическая партия Советского Союза олицетворяла единство, могущество и непобедимость народа. Она сделала невозможное реальным. Руководствуясь марксистско-ленинским учением, она воплощала в жизнь великие идеи коммунизма.

С первых же дней существования Советской республики Советское правительство и Коммунистическая партия неустанно заботились о вооруженных силах страны, зная, что рано или поздно международный империализм предпримет новую попытку военным путем уничтожить светоч мирового коммунизма - первое в мире социалистическое государство. Решению этой генеральной задачи была подчинена деятельность КПСС и всех органов Советской власти.

Наряду со всеми специальными видами подготовки, которые давали своим воспитанникам военные академии Советского Союза, исключительно ценным, на мой взгляд, было то, что их учебно-образовательные программы строились на основе диалектического материализма, вооружая командные и политические кадры Советской Армии творческим, а не догматическим подходом к сложным проблемам военной науки и военного искусства. Новой по своей сущности и предназначению Советской Армии не у кого было черпать опыт и знания. Она должна была сама прокладывать пути в теории и практике организации вооруженной защиты своей страны.

Здесь же еще раз следует отметить, что помимо всех экономических, политических, военно-технических и других факторов, которые обеспечивали коренной перелом в борьбе с превосходящим в начале войны противником и готовили победу 9 мая 1945 года, не последнюю роль играл и творческий подход командных кадров всех степеней к руководству боевыми действиями во время войны. Такой подход открывал простор мысли и творческому воображению, помогал военачальникам, особенно в высших инстанциях, углубленно анализировать меняющуюся обстановку, делать правильные выводы из только что проведенных армейских или фронтовых операций, ошеломлять противника не известными до того времени решениями и действиями, навязывать ему свою волю и в конечном счете добиваться победы.

Прослеживая сегодня историю Великой Отечественной войны, мы сталкиваемся и с такой ее особенностью: каждая операция, проводившаяся Советской Армией на фронтах, отличалась от предшествующих; каждая операция была новой и отличной по замыслу и исполнению и почти всегда застигала противника врасплох по времени, по направлению главного удара, по использованию родов войск и видов оружия и по методам действия частей и соединений.

Советские военачальники и командиры, творчески используя марксистско-ленинскую философию и метод диалектического материализма, создали новую, самую передовую военную науку - советскую военную доктрину, советское оперативное искусство и тактику. Советская военная наука выдержала огромное испытание в годы Великой Отечественной войны 1941-1945 годов и выдвинула таких выдающихся полководцев, как Маршалы Советского Союза Жуков, Василевский, Рокоссовский, Говоров, и многих других военачальников, кто вписал героическую страницу в историю Советского государства, чей подвиг будет вызывать восхищение у грядущих поколений.

Высшие военачальники и командиры всех степеней любые распоряжения и приказы отдавали лишь после всестороннего творческого их изучения. После каждой операции они подробнейшим образом анализировали причины успехов и неудач, особенности действий исполнителей, способы противодействия противника, характер местности. Советские командиры делали выводы и излагали соображения, не скрывая ранее допущенных ошибок в своих решениях и действиях, и строго в определенный срок высылали доклады в вышестоящие штабы.

Так, на базе солидной подготовки, полученной в военных и гражданских учебных заведениях, и в ходе практической деятельности в условиях самой различной и сложной обстановки советские военные кадры постоянно росли, совершенствовали свое профессиональное мастерство, становились квалифицированными вооруженными защитниками социалистической Родины. Перед войной партия выдвигала на ответственные должности способных, талантливых, честных командиров и военачальников, доверяла им выполнение задач, определявших судьбы событий.

По своей командирской практике в рядах Советской Армии, особенно в годы Великой Отечественной войны, я знаю, что нас учили подходить к любому вопросу творчески, с чувством высокой ответственности, опираясь на коллективный ум и опыт своих подчиненных, и мы справлялись, казалось бы, с невыполнимыми задачами.

Специалисты в мирное время считали, что через гнилой Сиваш построить мост нельзя, однако в годы войны наши две бригады всего за 20 дней построили такой мост, по которому прошли танки. И это под прямым воздействием авиации и артиллерийского огня противника. Строительство моста ошеломило гитлеровцев и ввело их в заблуждение относительно направления главного удара 4-го Украинского фронта при проведении Крымской наступательной операции.

После окончания академии я получил звание капитана (воинские звания в Советской Армии были введены в 1935 году) и был назначен начальником штаба отдельного саперного батальона 70-й мотострелковой дивизии. Постоянная дислокация батальона была в городе Пензе, но батальон находился севернее Ленинграда, на Карельском перешейке, и занимался укреплением границы.

Оборонительное строительство на финской границе было обусловлено усилением антисоветской политики реакционного финского правительства.

Поощряемая международным империализмом Финляндия превратилась в форпост мировой реакции. И, как известно, империалисты сумели позже спровоцировать советско-финляндский конфликт. С помощью главным образом германского империализма на финской территории была построена глубоко эшелонированная линия Маннергейма, которая стала серьезной опорой для финской армии, а империализм использовал ее для разведки мощи и боеспособности Советской Армии.

Хотя это направление и не было основным стратегическим направлением для Советского Союза в случае возможной войны, но Советское правительство не могло оставить его без внимания. Находясь в должности начальника штаба отдельного саперного батальона, я мог убедиться, с каким напряжением и в сколь короткие сроки предстояло осуществить оборонительное строительство. Здесь я впервые понял, какие основательные знания и подготовку нам дала академия.

Мы создавали передовые позиции укрепленного района и работали на широком фронте. Строили дзоты, капониры, полукапониры и блиндажи. На коне с буссолью в руке передвигался я от одной строительной площадки к другой и проверял правильность строительного и технического выполнения проектов. В середине ноября меня вызвали в Москву. Нужно было ехать в качестве специалиста для помощи республиканской Испании.

В Испании

В Москве я явился в специальный отдел Народного комиссариата обороны, где мне предстояло получить новое назначение по службе. С товарищами встречался накоротке, но сама подготовка к командировке и выполнению специального задания продолжалась около месяца. Отъезд должен был оставаться в тайне даже для моей семьи. Я готовился и к самому худшему...

Интернациональная моральная и материальная помощь республиканской Испании не была тайной для капиталистической прессы и политических кругов Европы и всего мира. Советский Союз и Советская Армия, как и другие пролетарские интернациональные силы, не могли афишировать эту помощь и вынуждены были реализовать ее окольным, почти секретным путем. Это обусловливалось и разнородным составом испанского республиканского правительства, образованного на широкой демократической основе из представителей различных антифашистских партий и организаций. И все же наиболее стабильное и последовательное ядро в нем составляли представители Коммунистической партии Испании.

От Москвы до Ленинграда я ехал на "Красной стреле". Вместе со мной в купе находился пожилой человек из специального отдела Народного комиссариата обороны. Он, как бы делясь личными переживаниями, дал мне ряд ценных советов, как вести себя за рубежом в самых сложных ситуациях и при встрече с различными людьми. Слушая своего попутчика, я еще раз почувствовал теплую руку и отцовскую заботу моих начальников и товарищей.

В последние дни декабря 1936 года с паспортом на имя одного чеха я прибыл в Финляндию. Затем Швеция, Дания. Из Копенгагена самолетом вылетел в Париж. Там республиканское правительство имело свое представительство.

В парижском аэропорту произошел инцидент. Заполнив соответствующие формуляры, я направлялся к выходу, когда меня окликнули:

- Мосье, вернитесь! Ваши документы не в порядке.