Охотники за головами

Мы решили никого не посвящать в наш замысел. Лоранс уже ушла в область грез, Мастрони был слишком труслив, Брижит Обер несгибаема, а остальные не стоили и гроша. Хочешь воевать – вербуй убийц.

Поднимаясь в номер, я встретил команду Шарриака, выходившую со своего собрания. Пинетти подмигнул мне почти дружески.

Ровно в два часа ночи я спустился в темный и пустынный холл. Только маленькая лампочка у входа скупо освещала ступени лестницы. В здании царила мертвая тишина.

Хирш ждал меня, сидя в одном из глубоких кресел. Он был в темно-синих джинсах и черном свитере. Ему бы еще капюшон с прорезями для глаз и автомат, и был бы вылитый портрет международного террориста.

– Пошли? – шепнул я.

Одним движением Хирш поднялся с кресла. Вид у него был еще решительнее, чем накануне. Должно быть, он, как и я, до этого кипел от злости, лежа одетым на кровати.

Снаружи выл ветер, хлестал дождь, поэтому к домику мы подошли промокшие и взъерошенные. Оттуда не доносилось ни звука. У двери Хирш достал из кармана металлический прут. Я вопросительно посмотрел на него.

– Ты не знаешь, откуда я прибыл, – прошептал он, вставляя стержень в замочную скважину.

Он, наверное, утратил навык: ему потребовалось несколько минут, чтобы открыть замок. Но вот раздался сухой щелчок, сразу заглушенный завываниями ветра. Я увидел, как в темноте блеснули зубы Хирша.

– Это тебе не банк Франции, – пробормотал он. – Они считают себя в безопасности...

Плечом он надавил на дверь, и мы очутились в пещере Али Бабы, плотно прикрыв за собой створку.

– Обойдемся без света, – сказал я.

Как только наши глаза привыкли к темноте, Хирш подошел к компьютерам и нажал кнопки. Машины послушно заурчали, оба экрана начали заполняться непонятными формулами. Хирш нахмурился, он был внимателен, но спокоен. Затем, придвинув стул, сел перед экраном. Я не очень-то разбираюсь в информатике, но смутное представление имею и понял, что Хирш пытался войти в память компьютера.

А я тем временем выдвинул ящики стола. Кроме дискет, в них ничего не оказалось. И все же дель Рьеко должен где-то хранить письменные следы своей деятельности хотя бы для отчета. Я вспомнил об одной лекции, которую слушал еще студентом: некий пророк вещал, что в 2000 году бумага исчезнет, а люди будут связываться друг с другом только через компьютерную сеть совершенно свободно. Через двадцать пять лет оказалось, что никогда раньше фирмы не потребляли столько бумаги, бюрократическая писанина захлестнула все, а официальные юридические процедуры буквально задавили повседневную жизнь.

Затем я перешел к стенным шкафам и металлическим стеллажам. Два из них были заперты на ключ. Два других набиты архивными папками, умело подвешенными на предписанных правилами распорках. Я вынул одну папку и разложил на рабочем столе. В темноте трудно было разобрать написанное. Мне пришлось выдирать каждый листочек, подносить его к окну, наклонять в надежде расшифровать несколько букв.

Хирш повернулся и сказал:

– Зря стараешься, глаза сломаешь. Заберем все с собой.

– Да погоди ты, надо сперва разобраться, что это такое. Если счета из прачечной, то они нам ни к чему.

От окна пользы было мало, и я приоткрыл дверь. На картонной обложке обозначилась надпись, сделанная фломастером.

Это была предыдущая стажировка. Начало года.

– Бери, бери...

– А ты что-нибудь нашел?

Он оторвался от клавиатуры, опустился на колени и стал рассматривать пол.

– Есть семь или восемь картотек, но все они защищены. Попробую на другом компьютере. Судя по проводке, он – в другой сети. Может, он не так защищен, но я не уверен.

Я вернулся к шкафам. Все папки были похожи. Вытащив еще одну, я поднес ее к приоткрытой двери. Это оказалась еще одна стажировка, более ранняя. Я отнес ее на место. Мы старались передвигаться бесшумно. ...

– Пароль, – шепнул Хирш. – А, черт!

– Можешь взломать его?

– Могу, но на это потребуется целая ночь. Во всяком случае, несколько часов как минимум.

– Первый раз вижу такого никудышного хакера, – пошутил я.

– Попробуй сам, – разозлился Хирш.

– Неси-ка лучше свою отмычку и попробуй открыть этот шкаф.

Он толкнул меня локтем.

– Это не отмычка, а штуковина для вскрытия дверей машины. Мне одолжил ее племянник.

– Тот, который во Френе сидит?

– Он самый...

Нагнувшись, Хирш вставил стержень в щель и стал поворачивать его вправо-влево. Раздался хруст.

– Черт, сломался... – простонал он.

– Отмычка?

– Нет, замок. Теперь заметят...

Я пожал плечами:

– Нам нечего терять...

В шкафу мы нашли бутылку виски, бутылку перрье, три стакана и тряпку. Хирш задумчиво потер подбородок.

– Тогда в другом должен быть лед... Заметь, это они прячут лучше, чем архивы. Интересно. По стаканчику? Я угощаю.

– Пока не время.

Хирш обогнул стол, всмотрелся в светящийся экран:

– У них все в компьютере. Что делать? Унести его?

Я ненадолго задумался.

– Постой-ка... Нет, оставь здесь. Давай посмотрим, что в этой папке. Обычно по окончании стажировки они составляют ее описание. Может, это нам подскажет, что надо искать.

Хирш одобрил:

– О'кей, согласен. Только надо бы раздобыть фонарик, прежде чем возвращаться сюда. К тому же защитные коды здесь не одинаковой длины. Это означает, что каждая картотека имеет свой. Когда кодов больше двух, их записывают на бумажке, которую кладут недалеко от компьютера. Представляешь? Нужно работать, а ты забыл код; необходимо, чтобы он всегда был под рукой. Как с голубой картой: прячешь где-нибудь код, а потом никто не застрахован от провалов памяти – голова болит или еще что... Наша память – это не жесткий диск. Как всегда, человек – слабейшее звено в системе...

Время для рассуждений было явно неподходящим. Я сделал Хиршу знак замолчать.

Закрывшись на ключ в моем хорошо освещенном номере, мы распаковали наше сокровище. Это была январская стажировка. Досье открывалось списком участников из четырнадцати человек. Фамилии мне ничего не говорили.

Каждая имела свою карточку – большую разлинованную сетку на двух листах формата А4; вверху колонок были написаны непонятные сокращения: FA, PL, С, IP и так далее. В каждой клеточке стояла цифра или буква. Конечный итог не значился. Я ловко вывел из этого, что данные не складывались, потому что имели различную природу.

Далее следовало несколько пометок, сделанных рукой дель Рьеко. Так я узнал, что у некоего Марсо речь бессвязная, у некой Монсени кривые ноги, а некий Хал-мер страшно похож на Доналда Дака.

Как и мы, несчастные жертвы были поделены на три группы. Эта сессия была посвящена оптовой торговле мясом, о которой упоминал дель Рьеко и которая нас так позабавила. Встревоженные эпидемией коровьего бешенства, предприниматели действовали как могли. Один оспаривал результаты анализов и обвинял ученых в некомпетентности. Другой требовал от властей возмещения убытков, третий обратился к производителям утятины и гусятины. Несмотря на значительные убытки, все трое более или менее выкрутились (первый – менее удачно, чем остальные, второй – лучше всех). И ни разу они не выступили друг против друга. Может быть, и нам следовало с самого начала заключить пакт о ненападении? А впрочем, думаю, это было бы бесполезным: никто не стал бы его соблюдать.

Естественно, ничего из сказанного не было записано. Всю историю я смог восстановить по многочисленным аббревиатурам и пометкам на скорую руку.

Последние страницы касались новых серий тестов, тех, без сомнения, которые нам приготовили на завтра. Опять шли разлинованные сетки, некоторые цифры в них были обведены красным.

И наконец, на самой последней странице опять стояли все фамилии, сопровождавшиеся рядом букв. За фамилией Марсо следовало ACDBA rs 2114BZ. За другими – нечто подобное. В общем, китайская грамота. Совершенно неясно, что тут лучше – А или D.

Хирш тоже недоумевал. Но, показав на одну клеточку, попытался пошутить:

– BZ... Бретонец, наверное... Если у них то же самое и в компьютере, то нечего и мучиться. Это секретный текст без кода. Даже найди мы свою группу, будет то же самое.

Я постукивал пальцами по столу.

– Однако должны же они где-нибудь написать все это по-французски!

– Или они все это передают по факсу в Париж, а там уже обрабатывают. Если так, то мы в заднице...

Я принял решение:

– Это ничего не меняет. Мы не хотим вдаваться в детали их писанины, нам нужно снести их балаган. Ты сможешь искоренить компьютер? Судя по всему, они еще ничего не перенесли на бумагу...

– Конечно, могу. Да и ты тоже: берешь молоток и колотишь по нему.

– А что-нибудь похитрее?

– Тоже. Нужно отформатировать диск. Четыре раза. Если сделать это один раз, то еще можно восстановить часть данных.

– А может это сойти за естественную неполадку?

Он задумался:

– За естественную – не очень... Поломки в сети для этого маловато... Зато есть хорошенький вирус... Вот его вполне возможно ввести, он все испортит, и никто не узнает, откуда он взялся. Такое происходит постоянно, половина сети заражена им. Есть и такие, которые форматируют диск не четыре раза, но и одного достаточно,: чтобы все полетело к черту.

– У тебя есть при себе?

Он захохотал:

– Нет. Ты думаешь, что я таскаю с собой дискету с вирусом? На случай, если придется кокнуть компьютер?

– А если изготовить?

Он развел руками:

– Не стоит. Мы возвращаемся, я порчу диски обоих компьютеров, и привет. Кто это сделал? Только не я, я спал... Ищи ветра в поле. Они увидят, что их компьютеры кто-то угробил, но кто? Если тебя спросят, ты же не скажешь, что это я? Вот если они начнут колошматить тебя по голове телефонной книгой, тогда другое дело. Думаешь, они станут бить?

– Нет. Не думаю. Да я этого и не боюсь. Я видел, как в фирмах учат оказывать сопротивление разным инспекторам, налоговой полиции, а то и следователю. Высший класс – сбить с панталыку комиссара так, чтобы он забыл напомнить вам о ваших правах. А без этого вся процедура проваливается.

– Ладно. Подложим мину замедленного действия, чтобы она взорвалась только завтра?

– С вирусом, пожалуй. Для форматирования надо писать специальную программу.

– Тем хуже. Идем.

Мы на цыпочках вышли из здания. В ночной темноте порывы ветра чередовались с каплями дождя. Во дворе горел фонарь под крышей. Во время первой вылазки я его не заметил. Но в этот раз мне казалось, что я совершаю побег из лагеря и должен пересечь желтый круг под огнем со сторожевых вышек. Любопытно, некоторые детали сначала не видны, а потом вдруг бросаются в глаза. От фонаря пользы было мало: ни одно окно не выходило на плац. Его, наверное, повесили, чтобы отпугивать диких животных, водившихся, без сомнения, в лесу.

Хирш крался по пятам; я прошел под деревьями, прыгнул на ступеньки шале, толкнул дверь и... зажегся свет.

В кресле дель Рьеко сидел Шарриак. На его коленях лежало охотничье ружье. Позади нас Пинетти закрыл дверь и прислонился к ней спиной. У нас, должно быть, был вид школьников, застигнутых во время грабежа кладовки. Шарриак засмеялся.

– "Вечерние посетители", – проскрипел он. – Очень неплохой фильм, правда, немного устарел. Вы можете предъявить мажордому пригласительный билет? Не уверен, что вас приглашали.

Мы застыли от изумления. Я первый пришел в себя.

– А ты что тут делаешь, Шарриак?

Он лениво покачался, будто под ним было не кресло, а качалка.

– Скорее уж тебя надо бы спросить... Мы подумали, что вчетвером удобнее играть в бридж. Ведь ты для этого пришел, не так ли? Кстати, дай-ка мне папочку, которая у тебя под мышкой.

Небрежным движением он наставил на меня дуло ружья.

– Ты с ума сошел? Где ты откопал этот самострел?

Шарриак рассеянно взглянул на свое оружие:

– Этот? О, в сарае – целый арсенал. Нет, будь любезен, не подходи!

Собравшись шагнуть вперед, я остановился.

– Смеешься? Да оно даже не заряжено?..

Он медленно произнес:

– Я бы не поклялся... Это называется русская рулетка. Заряжено или не заряжено? Я склонен думать, что оно заряжено. Хочешь проверить?

– Послушай, ты же не будешь в меня стрелять... Ты чокнулся! Зачем тебе это нужно?

Он скорчил гримасу:

– Ради удовольствия. А что, мне было приятно. Из-за карточек. Я напрасно послал тебе поддельные карточки, а ты вообще поступил мерзко, переправив их дель Рьеко. Он пришел ко мне и вел себя довольно противно. Можно делать что угодно, но только не трогая его карточки. Даже шутки ради. Все это его по-настоящему разозлило. Он заявил, что я не лучше тебя. Похоже, правила неприкасаемы. Как видишь, ты попытался утопить меня вместе с собой, это не очень-то любезно. Я напрасно старался убедить его, что я тут ни при чем и все это твои выдумки, он мне не поверил. Он хочет устроить нам очную ставку. Как в полицейском фильме. А если он это сделает, ты скажешь ему правду. Он был уверен, что у тебя ничего не выйдет, а теперь уже не уверен, что и у меня получится. Словом, если ты в состоянии говорить... Ты находишь это нормальным? Вот как я все представляю... – Он упер приклад в свой живот. – Мы мирно прогуливались, – весело продолжил он, – и вдруг услышали шум в этом домике. Я сразу подумал о грабителе и побежал в сарай за ружьем, чтобы защищаться. Когда я приблизился к домику, показалась чья-то фигура с оружием, направленным на меня... – Он подбородком указал на топор для разделки мяса, лежащий на столе.

– Грабитель на необитаемом острове? – съязвил Хирш, начавший приходить в себя. – С топором мясника? Он уж точно белены объелся...

Шарриак проигнорировал его замечание.

– И знаете, кто это был? Бедняга Карсевиль, который свихнулся от своего поражения. Все произошло так быстро! Он напал на меня, я выстрелил в темноте наугад. Далее – экспертиза, отсутствие состава преступления. Меня это здорово подкосило. Никто не мог такого ожидать. Мне понадобится несколько месяцев, чтобы прийти в себя. Нет, не месяцы, а все то время, которое пройдет до вступления в мою новую должность. Жером, дай мне эту папку!

Я неторопливо положил ее на угол стола.

– Тебе она ничего не даст. Она к нам не относится.

– Я знаю. Это еще один признак умственного расстройства. Этот безумный Карсевиль схватил первую попавшуюся папку и топор, украденный на кухне. Затем стал набрасываться на всех, подобно душевнобольным в Америке, которые расстреливают целую школу. Сильный стресс... Неустойчивый характер, чрезмерная возбудимость, но главное – сильный стресс. Какая жалость!

– А Хирш? Как ты объяснишь?

– О Хирше не беспокойся. Ты его уже зарубил. Топором. Когда я думаю о нем... Я еще дешево отделался!

Впервые за все время я забеспокоился. Шарриак говорил совершенно серьезно. Чем больше он говорил, тем сильнее вживался в свой полицейский фильм. Этот тип был совершенно сумасшедшим. Я попытался обратиться к тому, что могло в нем остаться разумным.

– Это не пройдет, Эммануэль. Когда есть убитый, мало одних свидетельских показаний. Будет произведена баллистическая экспертиза, исследованы отпечатки пальцев. А ты их всюду оставил. Даже на топоре.

– Э, нет. Это Пинетти, а не я. Он прикоснулся к нему машинально, когда хотел оказать помощь Хиршу.

Я почувствовал, как от плеч по рукам побежали мурашки. Но я не отставал от него:

– А если я напишу тебе заявление, в котором признаюсь во всем?

– О, признания! Они ломаного гроша не стоят. Все от них потом отказываются.

Я очень медленно поднял руки, внимательно следя за тем, чтобы не вызвать раздражения у этого психа.

– А стоит ли, Эммануэль? Из-за какой-то работы... За это не убивают.

Он поправил очки.

Конечно же, за это убивают. Есть места, где тебя прирежут за пятьдесят франков. За часы, за пиджак, башмаки. И даже просто так, потому что ты посмотрел кому-то в глаза. Мы так мало значим...

Как вести себя, стоя перед вооруженным психопатом? Перед таким, кто всю неделю говорил об убийстве и теперь от слов переходит к делу? Поистине все мы оказались по ту сторону стены. И тем не менее я пытался его убедить:

– Существуют и другие решения, Эммануэль. Более простые.

– Для тебя, может быть.

– Нет. Для тебя тоже. Два трупа – это уже кое-что. Начнется серьезное расследование. Подозрения. Статьи в прессе. Для твоей анкеты не очень-то... Не вижу, что ты выгадаешь, если убьешь меня.

На его лице появилось мечтательное выражение.

– По правде говоря, я тоже не вижу. Вся эта кровь... Это будет так вульгарно! Есть решение получше. Мы вместе идем к дель Рьеко, будим его, и ты ему объясняешь, что замышлял в его главном штабе. А знаешь, еще не все потеряно. Разумеется, тебе уже не достанется такая же интересная должность, как мне, но семью-то ты прокормишь, если дети твои не слишком требовательны...

– А сам ты расскажешь ему, что делал в его кресле с этим ружьишком?

– Естественно. Я защищал его имущество и общественный порядок. Я услышал шум и прибежал. – Шарриак опустил глаза, выпятил губы. – Если подумать, я много не выиграю, – продолжил он. – Он поверит мне, но сомнение останется. Уж лучше вернуться к первому варианту.

Я сделал шаг назад, уперся спиной в шкаф и сказал:

– Эммануэль, ты по уши в дерьме. Ты не убьешь двух человек, даже если физически на это способен. Давай-ка все это прекратим, разойдемся и забудем. Все другие сценарии не годятся.

Он вздохнул:

– Да, но я же не знаю, что вы там нахимичили с компьютерами. Дельваля со мной нет, а наш друг Хирш запросто повесит мне лапшу на уши, и проверить я не смогу. Сделать вид, будто ничего не было, согласен. Да только это невозможно. Вы что-то сделали, а я в точности не знаю что; очень досадно...

– Мы ничего не сделали, нам не удалось войти в программу, – сказал Хирш. – Они защищены.

– Расскажи кому-нибудь другому! Не пришли же вы только затем, чтобы стащить старое досье.

– Даю слово, – сказал Хирш.

Шарриак вспылил:

– Твоим словом только подтираться! Здесь война, гражданская. Ты даешь слово, а как только бедняга поворачивается, стреляешь ему в спину.

– В таком случае не вижу выхода, – заметил я.

Шарриак переложил ружье.

– Когда говорят, что нет решения, это значит, что решение не нравится. А оно всегда есть. А то и несколько. Более или менее неприятных. А, кажется, одно я уже нашел... Пинетти, возьми это досье, отнеси в номер Карсевиля и спрячь, но не очень старайся. Потом возвращайся.

Мне полегчало оттого, что он, похоже, отказался от своих убийственных проектов.

– Это еще один план?

– Ничуть. Ты слишком много смотришь телевизор. В конце фильма плохой герой рассказывает о своих замыслах, а хороший ускользает, и все замыслы рушатся. Если не считать, что хороший – это я. И конечно, я не буду ничего объяснять. Остановим маятник и возвратимся к тому, что происходило полчаса назад: ты – в своей комнате с украденным досье, и ничего не случилось.

Он, естественно, тотчас предупредит дель Рьеко, и мне придется объяснять, как документы очутились в моей комнате. Никто не поверит в невероятную историю с ружьем. Шарриак был прав: ничего бы не случилось. Разве что открылись мои достойные сожаления действия, меня бы сразу прогнали под свист и улюлюканье и навеки внесли в черный список.

Это было совершенно недопустимо. Надо заставить Шарриака болтать до изнеможения. Этот тип обожал слушать себя, распускать хвост, любуясь своим отражением в зеркале. А если он уверился в том, что контролирует ситуацию, ему захочется ее посмаковать. В этом – мое спасение.

– Ну и что же дальше? – спросил я.

Шарриак принял озабоченный вид. Но желание покрасоваться было сильнее, и он поддался ему, начав противоречить сказанному им же несколько секунд назад, намного более разумному, между прочим.

– Жером... Ты представляешь, как я разочарован. Пинетти отнесет досье, мы трое остаемся здесь. Затем я зову дель Рьеко и выкладываю ему все как есть: что ты вернулся за документами, украв до этого некоторые из них. А я обнаружил список завтрашних тестов. Или, скорее, ты его нашел, а я тебя с ним поймал. Он там, на столе. – Он указал концом ствола на оранжевую папку. – Очень забавно. Среди всего прочего, они хотят заставить нас играть в мажонг. Одному Богу известно зачем. По-моему, шахматы более уместны. Тот, кто играет в шахматы, не может быть совсем дураком: по крайней мере он знает, что нужно предвосхищать ходы противника и, главное, нельзя никогда его недооценивать. Тебе известно, что чемпионы прекращают игру, когда видят у противника выигрышный ход, даже если тот сам не подозревает о нем и собирается играть по-другому? Это – великое дело. Приписывать противнику свой собственный интеллект. Меня это восхищает.

Шарриак снова увлекся, и возобновился словесный поток. Я выжидал момент, когда мышцы его руки неуловимо расслабятся, и постарался еще больше рассеять его внимание.

– Мы не в шахматы играем, Эммануэль. У тебя ружье. Ты уже переступил порог, это другая игра.

– Да что ты! Это одно и то же. Прикончишь ты кого-нибудь пачкой судебных повесток, газетных статей или калибром 7.65 – это все одно и то же. Разница лишь в том, что если он покончит с собой, то сэкономит тебе на стоимости пули. Вон Береговуа, они его пристрелили как кролика, Никсона – тоже. Им даже не пришлось платить кому-то за его убийство, как в случае с Кеннеди. Так что прогресс тут налицо.

Я все еще следил за выражением его глаз, как вдруг события понеслись с бешеной скоростью. Как только Пинетти, уставший, наверное, от разглагольствований своего патрона, решился выйти, Хирш прыгнул на него.

Возникло короткое замешательство. Хирш и Пинетти толкали друг друга, и казалось, что они целиком заполнили собой тесное помещение, затем внезапно вывалились через открытую дверь наружу. Шарриак вскочил, я сильно ударил его ногой прямо под коленную чашечку, и он скорчился от боли, позабыв о своем ружье. Я схватил ружье за ствол. Шарриак резко вывернулся, одним движением перевернул ружье и нанес мне сильнейший удар прикладом в грудь. От толчка я сел на пол. Второй удар пришелся мне в правую скулу, красной волной мне застлало глаза. Я поднялся с разбитой щекой, поморщился, чувствуя острую боль в грудной клетке. У меня, наверное, было сломано ребро или несколько.

Шарриак, сильно хромая, уже спускался по ступенькам. Я дотащился до двери. Спустившись с крыльца, он приложил ружье к плечу. Чуть дальше, у самых пихт, катались по земле Хирш и Пинетти, пытаясь задушить друг друга.

– Прекратите! – крикнул Шарриак. – Прекратите, или я буду стрелять!

Они не останавливались, и он выстрелил. Значит, ружье оказалось заряженным. Выстрел гулко прозвучал в тесном дворике.

Я на миг оцепенел. Он сделал это. Безумец перешел от слов к делу. Хирш и Пинетти своей дракой высвободили его ярость, которую он с трудом сдерживал с самого начала.

Шарриак продвинулся на шаг, пытаясь разглядеть, что творилось под деревьями. Не дожидаясь результата, я, ковыляя, проскользнул за его спиной, прижав локоть к разбитой груди, и бросился в спасительную тьму ангара, находившегося слева от домика.

Очутившись там, я со стоном присел на корточки. Скула кровоточила, при каждом движении из глаз катились слезы.

Ничто больше не шевелилось снаружи. Шарриак исчез. В глубине двора лежало тело, полускрытое деревьями. Конечно, это Хирш. Меня мучили боль в груди и ноющая скула. Но сильнее боли было потрясение. Только что взлетели на воздух все барьеры, терпеливо возводимые в течение всей жизни, но постепенно разъедаемые оказываемым на нас давлением: эти сдержанные и разумные люди вдруг превратились в сорванцов, выбежавших на большой перемене во двор, чтобы подраться в грязи. Словно петухи, с ружьями вместо шпор. Да и сам я находился во власти примитивных чувств, которых избегал всю жизнь, – страха, ненависти, жажды мести, желания убить. Когда они внезапно овладевают тобой, становишься беспомощным, как перед могучей волной, сметающей дамбы и насыпи. Как и волна, эти чувства вырываются из самой глубины, и ничто не может их остановить.

Отодвинувшись, я пытался рассмотреть что-либо в темном ангаре. Я оказался сидящим в узком проходе между какой-то сельскохозяйственной машиной и стеллажом, уставленным бидонами с маслом. Дальше стена была завалена сеном. Почти ползком я придвинулся к ней. Мне хотелось спрятаться, но не было сил встать.

Приложившись пылающей щекой к прохладному сену, я услышал шепот:

– Жером?

Я вздрогнул. Это был голос Хирша. Через мгновение Хирш уже сидел на корточках рядом со мной.

– Как дела?

– Немножко побит, но ничего. Ты не ранен?

– Нет. Этот дурак выстрелил наугад и попал в Пинетти. Он готов. А где стеллаж с ружьями?

– Что?

Он встряхнул меня, я сдавленно мяукнул.

– Стеллаж! Он сказал, что взял ствол из пирамиды в сарае. Значит, есть и другие.

– Погоди, не надо! У него ружье, и он стреляет! Ему теперь нечего терять! Нужно спасать свои шкуры, Жером! Наши шкуры!

Покинув меня, Хирш принялся шарить в ангаре. Двигаясь осторожно, как больной, я встал, начиная привыкать к боли. Судя по всему, привыкать мне придется еще и не к такому. Я сделал два шага, выглянул во двор. Там было пусто. Зато в гостинице, кажется, поднималась суматоха. Видимо, звук выстрела разбудил кого-то из наших коллег.

Позади, в отдалении раздался торжествующий крик Хирша:

– Нашел! Здесь еще два! Держи!

Он сунул мне в руки карабин с оптическим прицелом.

– А вот и патроны. Черт! Да здесь полное самообслуживание!

Странно, но ему было очень весело. С нижней губы, там, где ее задел Пинетти, сочилась кровь. Я постарался успокоить его:

– Что ты затеял, это же безумие! Мы сейчас выйдем и все объясним!

Опустившись на колено возле меня, с ружьем наперевес, Хирш осматривал опушку леса.

– Нет. Он все еще там. Ждет нас. Ему надо нас убить, другого выхода у него нет.

– Можно было бы...

– Мы ничего не могли бы, – отрезал он. – Пинетти получил пулю в грудь. Он, наверное, умер. Кровь на моей рубашке не моя!

Происходящее совершенно не укладывалось у меня в голове. У Шарриака поехала крыша, да и Хирш был хорош. Казалось, ему доставляет удовольствие играть в войну.

– Сейчас увидишь, – шепнул он.

Схватив бидон из-под масла, он бросил его во двор. Прозвучал второй выстрел, и пыль взвилась довольно далеко от бидона.

– Он негодный стрелок, но рисковать не стоит.

Через несколько минут я увидел, как две тени проскользнули в небольшом пространстве между гостиницей и лесом. Странно, но ветер и дождь стихли одновременно, как бы изумившись увиденному.

Вдруг раздался мощный и властный голос:

– Жером! Сдавайтесь! Все бесполезно!

Дель Рьеко. Хирш и я обменялись недоуменными взглядами. У нас не было времени на комментарии, потому что дель Рьеко продолжал:

– Выходите из сарая с поднятыми руками! Вы ничего не выиграете, если останетесь там!

Хирш сложил ладони рупором, его огромный кадык выдавался, как никогда.

– Где Шарриак?

– Здесь. С нами. Все в порядке. Выходите.

Хирш швырнул второй бидон. Выстрела не последовало. Тыльной стороной ладони Хирш вытер кровь, сочившуюся из губы.

– Что будем делать?

Я еще пребывал в нерешительности, когда дель Рьеко, находившийся под прикрытием деревьев, выкрикнул последний аргумент:

– Пинетти жив, вы его только ранили.

Хирш отшатнулся и, помотав головой, словно усталая лошадь, прошептал мне в ухо:

– Как это – вы его ранили? Это Шарриак его ранил, а не мы!

Поморщившись, я пояснил:

– Ну да. Но ведь это Шарриак им объясняет, что произошло. Не повезло. Ему бы сидеть в сарае, а нам быть в лесу вместе с ними...

– Погоди, есть же свидетели – ты, Пинетти, раз он жив...

– Вот именно. Не хотел бы я быть на месте моего страхового агента. Надежда на жизнь у нас довольно шаткая.

Шутка вызвала у него улыбку. Я же улыбаться не мог: пульсирующая боль распространялась от скулы до подбородка, похожая на острую зубную. Давненько – со времен моей спортивной молодости – я не получал ударов и уже позабыл, как это больно. Может, сломана какая-нибудь кость.

Двор был довольно узким, так что можно переговариваться на расстоянии. Достаточно крикнуть в стену, и слова отскакивали от нее прямо в уши собеседника. И тем не менее за десять минут ситуация не изменилась. По-прежнему звучало: выходите – нет – вы, идите – нет – вы... Судя по тону, дель Рьеко начинал терять терпение. Сейчас вокруг него собралось, наверное, человек двадцать – из леса доносился возбужденный шепот. Музыкальный финал всем составом.

– Хватит, надоело, – прошептал Хирш. – Не сидеть же нам здесь всю ночь... Я пойду объяснюсь...

– Не дури!

Не послушавшись, он снова сложил ладони рупором и крикнул:

– Я выхожу! Без оружия!

– Шлите посылку! – ответил дель Рьеко уже спокойнее.

Мне это казалось крайне неосторожным. Безусловно, дель Рьеко был уравновешенным и неглупым, поверившим подонку, и с ним наверняка можно поговорить. Но рядом находился психопат, одержимый манией убийства, а это всегда опасно.

Я попытался удержать Хирша, но тотчас согнулся от пронизывающей боли в груди. Надо будет научиться рассчитывать свои движения. Хирш положил ружье на землю и выпрямился. Я осторожно перевалился на живот и залег в позе стрелка, готовясь прикрыть огнем товарища.

Хирш, подобно Гарри Куперу в последней сцене известного вестерна, уверенным шагом дошел до середины двора. Оказавшись на полпути, он обернулся ко мне, как бы говоря: "Видишь? Никакого риска".

И в это мгновение его сразила пуля. Я с ужасом увидел кровь, брызнувшую из его живота, и Хирш рухнул. Звук выстрела достиг моих ушей на секунду позже. Они подстрелили его, как зайца.

Я вытаращил глаза, услышал, как закричала женщина, потом раздался громовой голос дель Рьеко:

– Мы так не договаривались, Шарриак!

Раздался второй выстрел, вместе с ним топот убегающего в кусты оленя, кавалькады всадников под высоким деревом и после секундной тишины – всхлипывание, одно-единственное. Хирш, уткнувшись лицом в землю, шевельнул рукой и затих.

Кровь стучала в висках, я пытался думать. Шарриак убил Хирша или в лучшем случае тяжело ранил его. Затем они должны были препираться. Может быть, он выстрелил и в дель Рьеко, или выстрел произошел, когда у него вырывали ружье. Во всяком случае, теперь дель Рьеко и все остальные знали, что виноваты не только мы. Если кто-нибудь был еще жив. Все обернулось бойней. Теперь я представлял, что можно чувствовать при виде уничтожаемого бурей векового леса – ужас, смешанный с недоумением.

Конечно, Шарриак мог придумать еще одно хитрое объяснение из области полицейского детектива: он якобы подумал, что Хирш обернулся, чтобы выхватить оружие... Но его положение стало намного сложнее.

Впрочем, и мое было не лучше. Так или иначе, он подстерегал меня. А я затаился, как крыса в норе. Если бы я попытался пересечь освещенный двор, шансов у меня не было бы никаких.

Освещенный... Вот это мысль... Я не спеша приложился к прицелу и выстрелил в фонарь. Я поразил мишень с первого раза. В лесу кто-то – без сомнения, это был Шарриак – испустил крик ярости, и еще одна пуля попала в стену слева от моей головы. Двор погрузился в непроницаемую тьму.

Я подобрал ружье бедняги Хирша, сел на корточки, медленно сосчитал до десяти и прыгнул.

Шарриак выстрелил в сторону шума, но меня там уже не было. Непонятным образом мои напряженные нервы на несколько секунд заглушили боль, дав мне возможность добежать до домика, а оттуда броситься в кусты. Я сел на землю, сжимая в руках ружье. Сломанные ребра предъявили запоздалый счет, согнув меня пополам. Тяжело дыша, я изо всех сил старался не шевелиться. Шарриак все еще был где-то там, а значит, и смерть.

Через некоторое время я услышал возню далеко справа. Минутой позже слабый лучик карманного фонарика прорезал ночь. Вновь пошел дождь, крупные тяжелые капли освежили меня. Луч пропал, снова появился, словно кто-то передавал послание азбукой Морзе. Может, так оно и было; я никогда не был бойскаутом. Но вероятнее всего, они ждали моего выстрела, чтобы засечь меня. Я не шелохнулся. Я уже начал вести себя профессионально, как боец морской пехоты во время операции, хотя это и не соответствовало моей специальности.

По моему молчанию они, должно быть, заключили, что я убежал в лес, и осмелели. Они не могли знать, что я здорово помят, я ведь не участвовал ни в стычке, ни в перестрелке.

Это Дельваль шел с электрическим фонариком. Шарриак держался в нескольких шагах от него. Из своего укрытия я прекрасно видел и слышал их. Дельваль обшарил лучом ангар.

– Его уже здесь нет...

– Я и не сомневался, – проскрипел Шарриак. – Посмотри пирамиду, там ружья...

– Пусто!

Шарриак грубо выругался. Когда Дельваль повернулся и осветил его, я увидел, что Шарриак волочит ногу. Никто из нас не был подготовлен к физическому насилию, и ни один удар не проходил бесследно. Это один из пробелов в их вопросниках.

Я не очень хорошо понимал, почему там оказался Дельваль. Он не был, как Пинетти, участником цепи событий, приведших к сложившейся ситуации, и его не напугало психическое состояние Шарриака. Конечно же, последний наплел ему сказок, в которых представил меня Синей Бородой. Должно быть, Дельваль полагал, что сумасшедшим был я. Это не обнадеживало: искренний человек действует очень решительно.

Пока Дельваль и Шарриак обследовали сарай, я предпринял попытку ползком обогнуть сарай. Грудная клетка болела меньше, щека сильнее, но она не мешала мне двигаться.

Я с горькой иронией убедился, что мы поменялись местами: теперь Шарриак с Дельвалем были в ангаре, а я – на лесной опушке. Когда Дельваль включил фонарик, я не смог удержаться от безобидной шутки: послал пулю выше его головы – я совершенно не собирался задеть этого славного парня. Он уронил фонарик и нырнул в сарай. До меня донесся крик: Дельваль наверняка налетел на трактор и набил себе здоровенную шишку. Глупо, конечно: этим я уж точно не привлеку его на свою сторону. Но в моем состоянии трудно отдавать отчет в своих действиях. Шарриак выругался.

У меня было десять спокойных минут, пока они будут гадать, подстерегаю я их или нет. Включенный фонарик, валявшийся на земле, освещал безжизненное тело Хирша. У меня сжалось сердце.

Быстро, насколько это было возможно, я проковылял к аллее, ведущей в гостиницу. Одного взгляда на пристань хватило, чтобы убедиться в отсутствии лодки. Либо ее прятали на ночь, либо кто-то пересек озеро, чтобы предупредить полицию, перевезти раненого, в страхе бежать... да какая разница. Если кто-то уже бежал, то, вероятнее всего, дель Рьеко. Уж он-то нашел предлог, чтобы укрыться от перестрелки.

Отрезав себе путь к отступлению, я крадучись продвигался к гостинице. Усилившийся дождь хлестал по лицу. За холмами грянул гром, и небо осветилось мертвенным светом.

Подъезд гостиницы выглядел таким же мирным, как и в первый день. Я осторожно заглянул внутрь: там было пусто и спокойно – и проскользнул в холл. Бар был погружен во тьму. Маленькая лампочка освещала нижние ступени лестницы. Я тихо пересек холл и вошел в зал ресторана.

Лоранс сидела на корточках подле тела Пинетти. Она подняла голову, вытаращила глаза и испуганно подняла руку. Я приподнял ствол карабина.

– Тихо, Лоранс...

Лоранс отшатнулась, едва не потеряв равновесие, но сразу выпрямилась. Она смотрела на меня с недоверием, страхом и любопытством.

– Вам ничто не грозит, – прошептал я. – Вы мне не враг.

В зале горели только два бра, в разных концах. В этом приглушенном свете я еле различал ее лицо, но не спускал с него глаз. Я еще не знал, исходила ли от нее угроза.

Я указал на лежащее тело, покрытое шотландским пледом:

– Пинетти, он...

– Нет. Пуля попала в плечо. Но его следует побыстрее отправить в больницу, он теряет много крови.

– Они убили Хирша.

– Знаю, я видела. Я там была. Шарриак сказал, что он доставал оружие. Зачем вы это сделали?

И вдруг страшная усталость надавила на затылок. Положив оба ружья на стол, я тяжело опустился на стул.

– Я ничего не сделал, Лоранс... долго рассказывать... Я совсем этого не хотел...

– Но теперь это случилось, – отрезала она. – Вы ранены?

Я очень осторожно пощупал щеку:

– Думаю, да. Скула. Наверное, перелом. Да еще и ребра...

– Где Шарриак?

– Не знаю. Может, все еще в сарае.

Мне было трудно говорить, каждое движение челюсти болью отзывалось в правой стороне лица.

– Какое-то безумие, – недоумевала Лоранс. – Сумасшествие. Почему вам вздумалось убивать друг друга?

– Запрограммировано с самого начала, – с трудом выговорил я. – Если кто-то отказывается проигрывать, другого выхода нет. Мы оба не могли позволить себе проиграть.

– Но существуют же границы, – возразила она. – Я ведь не дошла до такого...

– Нет больше границ. Сами увидите: их нет уже лет десять. Прошу вас, не заставляйте меня говорить...

– Дайте-ка я взгляну...

Лоранс ощупала мою грудь, вызвав жалобные стоны, и поставила диагноз:

– Сломаны три ребра. И возможно, трещины на одном или двух. Поврежден межреберный хрящ.

– Вы врач?

– Когда-то я была медсестрой, – ответила она, приступая к моему лицу.

В этот раз я почти взвыл от боли.

– Ну, ну... Не уверена, что есть перелом... Но имеется гематома, как бы сказать... Когда они будут вас фотографировать для судебного опознания, подставляйте левый профиль. Правый уже ни на что не похож...

Судебное опознание... Мне это и в голову не приходило. Здесь, на этом острове, исхлестанном ветрами, различные учреждения представлялись абстракцией. Я встряхнулся.

– Где дель Рьеко?

Она неопределенно махнула рукой:

– Понятия не имею. Он хотел пойти в свой домик но не решился к нему приблизиться. Похоже, началась гражданская война...

– Ну уж... Пригород в субботу вечером не хуже...

Я старался говорить одними губами, не двигая подбородком. Если не спешить, то это хорошо получается. Не подумать ли мне о карьере чревовещателя?

Мне показалось, что послышался шум снаружи. Шарриак все еще был там, рыскал. А я на время о нем позабыл.

Я встал, взял свои ружья. Я страшно устал. Но подобное я уже пережил – когда дело закрутилось и нужно отладить детали, а сил уже нет, но знаешь, что нужно все довести до конца, чего бы это ни стоило.

Испуг вновь появился в глазах Лоранс.

– Что вы собираетесь делать?

– Рассчитаться с Шарриаком. А вы хотели, чтобы я уснул на вашей груди?

Легкая улыбка скользнула по ее губам. Лоранс прочитала в моих глазах сильное желание бросить все, поменять грозу и кровь на капельку нежности.

– Так было бы лучше... Если бы вы прекратили этот абсурд.

У меня не было на это права. Я просто не мог снова стать проигравшим и признать себя побежденным. Теперь уж нет. Я застенчиво протянул руку и погладил ее шею.

– Не могу, Лоранс. Сейчас – либо он, либо я. Дель Рьеко забился в нору, нет больше арбитра.

– Вся его команда с ним, вы знаете? Они считают вас чудовищем из фильмов ужасов. Они объединились.

– Их уже не так много.

Лоранс положила свою руку на мою, почти нежно.

– Жером, прошу вас, остановитесь. Бежим в лес и дождемся полицию. Я пойду с вами, если хотите. Все равно я ничего не могу сделать для Пинетти.

Я чуть не затряс головой, но в последний момент сдержался.

– Лоранс, двадцать лет я соглашался со всеми. Меня лишили воли, и я только что вновь обрел ее. Позвольте мне побыть мужчиной еще час или два.

– Это не лучший способ показать себя мужчиной, – запротестовала она. – Для этого не обязательно убивать людей. Ведь мы живем в цивилизованном мире, Жером, в цивилизованном! Есть законы, суды, полиция! А не только ковбои и индейцы.

Она никогда не сможет понять, чем стал наш мир. Вернее, снова стал. А еще вернее, оставался тем же, но покрытым лаком условностей, показухи, судебных процедур и заверенных контрактов. И под наслоениями лака шла постоянная борьба между человекообразными за право главенства. Я устал. У меня не было ни времени, ни сил, чтобы объяснять ей все это.

– Где Мастрони? – спросил я.

Она беспомощно развела руками. Две слезинки блеснули на кончиках ее ресниц. За дверью послышалось покашливание. Кто-то приближался. Я сделал знак Лоранс спрятаться под стол, а сам прижался к стене, направив карабин на дверь.

Шаги замерли у двери. Затем стали отдаляться. Это мог быть кто угодно, но не Шарриак: он бы вошел.

Я расслабился, оторвался от стены. В этот момент дверь с треском распахнулась, ударившись о стену возле меня. Вслед влетела чья-то согнувшаяся фигура. Должно быть, он тихонечко вернулся и подготовил удар. Я собрался выстрелить, но запутался в ружьях, перекрестившихся на моем животе. У меня решительно не хватало способностей для партизанской войны.

Не успел я поднять ружье, как необычный гость проскользил по полу, ударился головой о ножку стола и выпрямился, потирая шевелюру с брезгливым выражением на лице. Это был Мастрони.

Он тяжело опустился на стул, продолжая потирать голову.

– Это ты? – удивился он. – Ты выпутался?

– Я – да, Хирш – нет.

– Знаю. Я был там. Когда он уложил Хирша, я бросился на него, но слишком поздно. Я тоже чуть не схлопотал пулю. Думаю, он задел дель Рьеко. Непонятно: он стоял сзади, а убежал, держась за руку. Срикошетила, наверное...

Ну вот и объяснение второго выстрела. Я поинтересовался:

– А где он сейчас?

– Дель Рьеко? Понятия не имею.

– Нет, Шарриак...

– Тоже не знаю. Он ищет нас. У тебя есть план?

Нет, на этот раз планов у нас не было. Разве что идти прямо и стрелять во все, что движется. Я протянул Мастрони двустволку, оставив себе карабин с оптическим прицелом. Взяв ее, он погладил стволы, опробовал прицел. Я с удивлением смотрел на Мастрони: у него был вид знатока.

– С этим будет получше, – удовлетворенно произнес он. – А то чувствуешь себя голым. Что все-таки произошло? Он свихнулся неожиданно?

– Положим, все плохо обернулось. Мы вошли в последнюю фазу. Прямое столкновение... Более откровенное, вот...

– Да... – протянул Мастрони. – Можно и так посмотреть... В какой-то момент занесло, да? Знаешь, когда попадаешь на обледенелый участок, руль не слушается, и, если у тебя нет сноровки и неважные рефлексы, тебя начинает крутить, а потом врезаешься в стену. Так?

У меня не было времени и желания дискутировать о технике вождения. Я не ответил. Мастрони задумчиво опустил голову и продолжил:

– Может быть, заносить стало с самого начала. Слишком быстро мчались по обледенелой дороге. В общем, что случилось, то случилось. Что будем делать?

– На нас напали, будем защищаться. А что же еще?

Вмешалась Лоранс; между ее бровей пролегла тревожная складка.

– Послушайте, вы должны остановиться, – повторила она. – Вы думаете, что они сошли с ума и хотят вас убить, а они считают, что сумасшедший – вы и хотите их убить... Ведь должен же быть какой-то способ договориться, правда?

– Все войны начинались с этого, дорогуша, – отечески произнес Мастрони. – Когда проливается кровь, уже поздно отступать. Мы не верим друг другу, вы понимаете?

Я удержался от улыбки. Действительно, доверие мы утратили. А по правде говоря, его никогда и не было.

Присутствие крепкого и спокойного Мастрони меня приободрило. Странно, но и раны мои уже не так болели.

Лоранс предприняла последнюю попытку:

– Останьтесь здесь. Забаррикадируйтесь, и подождем рассвета. Кто-нибудь да предупредит полицию.

Я два-три раза сглотнул. Наверное, я ко всему прочему еще и простудился под дождем.

– О, полиция... Да они потащат всех без разбору. А потом – суд, – протянул я. – Как и большинство французов, я не доверяю правосудию своей страны. Нет уж, я все смету, и останется только одна версия – моя. Шарриак думает так же. Пули, попавшие в Пинетти и Хирша, вылетели из его ружья. Меня он не пощадит. Он должен заставить меня замолчать. Другой цели у него нет. Он мыслит логически, следовательно, он предсказуем.

– Или же, – возбужденно продолжала Лоранс, – возьмем лодку и переправимся на другой берег. Там мы будем в безопасности.

– Лодки уже нет. Она уплыла.

– Господи, – простонала Лоранс, – не знаю уж, чего вам бояться? Есть свидетели: вы, Мастрони, я, дель Рьеко... не может же он убить нас всех!

– Он уже пристрелил двоих, доберется и до остальных. Я не могу позволить Шарриаку заговорить зубы судье. Ведь он юрист, и неплохой. А что потом? Увязнуть в бесконечном процессе, сидеть год под следствием и ждать, пока Шарриак и его адвокаты перелопатят процессуальный кодекс и вотрут очки судьям? А затем получить самое меньшее пять лет? А потом искать работу? Вы шутите! Дель Рьеко удрал, чтобы вызвать полицию. Думаете, Шарриака это испугает? Впрочем, это уже не проблема. Сейчас речь идет о наших жизнях. – Я повернулся к Мастрони, продолжая рассуждать вслух: – Нужно охранять вход в холл. Я не силен в стратегии, но, если мы заблокируем его, будет хорошо. Оттуда можно контролировать этажи и подходы. Один из нас...

Лоранс уцепилась за мой рукав в последней молчаливой мольбе. Я осторожно отстранил ее и продолжил:

– Один из нас встает там и никого не пропускает. Другой осматривает этажи. Убедившись в безопасности внутри, может, мы атакуем тех, кто снаружи.

– Сэр, да, сэр! – выпалил Мастрони, встав во фрунт и подняв подбородок, подражая американским морским пехотинцам.

Здесь была не только ирония. Казалось, что он, как и Хирш, начинал находить во всем этом удовольствие.

– Вольно, рядовой. Вы, Лоранс, останьтесь здесь. На вас возложена организация госпиталя. Это полезнее ваших рыболовных крючков. К вам будут приносить раненых.

Она покорно отошла и села на пол около Пинетти.

– А что наверху? – спросил я Мастрони.

– Думаю, все заперлись в своих номерах. Я никого не встретил, когда спускался. В лесу они были все до одного, а потом вдруг исчезли, как стая птиц. Только начни в них стрелять, и нет ни одной. Наши друзья, должно быть, закутались в одеяла, надеясь переждать непогоду.

– А со стороны кухни? Ведь туда есть проход из ресторана?

– Ну конечно, – произнес голос Шарриака.

Он бесшумно вошел за нашими спинами, пройдя через служебную дверь. Я много раз видел, как входил и выходил официант, но, поскольку мы никогда не пользовались ей, вспомнил о ней слишком поздно. Почему-то у меня в мозгу засело, что в ресторане только один вход, и сейчас я проклинал себя за невнимательность.

Шарриак наставил на нас ружье между Мастрони и мной (может быть, немного ближе ко мне). Очки на его носу сидели криво, галстука не было. В мятом костюме, разорванном на плече и обвисшем на спине, он казался одетым в пижаму. Дельваль из осторожности держался сзади, готовый выскочить в кухню при малейшей опасности.

Шарриак ухмылялся. Положение было ужасным, но с виду он был вполне нормальным, таким, каким мы его всегда знали: уверенным в себе, внимательным и слегка презрительным.

– Привет. Вы по-хорошему кладете оружие, и вам не будет больно, – медленно произнес он.

Лоранс закрыла лицо руками и заплакала. Мне же эта сцена из полицейского фильма показалась скорее смешной. Странно, но я совсем не испытывал страха. Мне казалось, что игра продолжается и что сейчас мне влепят игрушечную пулю, которая просто оставит красное пятно на моем пиджаке. А может быть, и настоящую пулю, но все равно это будет игра.

– А не положить ли тебе свое? Нас двое, а ты один...

– Верно. Но одного-то я уж точно прикончу. Вопрос на сто тысяч франков: кого именно? Или обоих, как знать...

Дельваль, почуяв запах жареного, отступил в спасительную тень. Шарриак повел стволом.

– При малейшем движении я стреляю! Не проведем же мы так всю ночь... Карсевиль, до чего же ты упрям! Почему ты не хочешь признать, что проиграл? У меня и в мыслях не было попасть в кого-либо. Но слишком уж высоко подняли ставки там... Как теперь выйти из создавшегося положения?

Если бы Шарриак пустился в свои бесконечные поучительные разглагольствования, у нас, возможно, и появился бы шанс утихомирить его. Надо было вынудить его говорить, следя в то же время за его глазами.

– А ты как думаешь? – спросил я.

Все испортила Лоранс. Усмотрев надежду на перемирие, она встала и начала что-то говорить.

Мастрони выстрелил, Шарриак тоже, а я же мгновенно нырнул под стол и с шумом опрокинул его столешницей вперед.

Прошло несколько секунд. Вопреки тому, что читаешь в книгах, вечностью они мне не показались, наоборот, секунды оказались слишком короткими. Все окуталось непроницаемой тишиной. Пахло порохом – в воздухе разлился терпкий запах серы. Очень медленно высунув голову, я отважился выглянуть.

Мастрони лежал на полу недалеко от Пинетти. Лоранс лежала рядом с ним. Шарриака не было. От него осталось только облачко, дымка, зависшая у двери.

Я встал на четвереньки, чтобы вылезти из своего укрытия. От этого движения, должно быть, сломалось треснутое ребро – боль пронзила всю грудь. С трудом передвигаясь, не выпуская из рук карабина, я на коленях подполз к лежащим.

Раненым оказался Мастрони. Увидев меня, он вяло улыбнулся.

– Крупная дробь, – пробормотал он. – Эта сволочь выстрелила дробью. В ногу попал, гад. Но ничего страшного. Займись девчонкой.

Капельки крови одна за другой выступали на его разодранной штанине между лодыжкой и коленом.

Не поднимаясь с колен, я повернулся к Лоранс. Если она получила часть заряда, то должна быть мертва. Но ее глаза открылись, когда я наклонился над ней.

– Все в порядке? – как можно мягче спросил я.

Лоранс моргнула. Крови на ее теле не было видно.

– Я испугалась... – тихо проговорила она.

Из ее глаз потекли слезы. Я похлопал Лоранс по руке.

– Попробуйте помочь Мастрони.

Тот вытянул руку в нашу сторону.

– Смешно, – недоуменно выговорил он, – но я почти ничего не чувствую. Думаю, для Олимпийских игр он не подходит. Он целился в тебя, я понял, что он вот-вот выстрелит, и опередил его. Он, верно, покачнулся и попал в меня. Вот так-то спасать тебе жизнь! А ему, кажется, тоже досталось.

Мастрони мужественно улыбался, а мною овладевала ярость. Хирш, Мастрони... Все эти сломленные жизни! И ради чего? Из-за какой-то дерьмовой работы – пятидесяти часов в неделю и двадцати тысяч франков в месяц? Я почти так же был зол на дель Рьеко, как и на Шарриака. В висках сильно стучало, видимо, давление было около ста восьмидесяти. В голове была только одна мысль: покончить с этими негодяями.

Не обращая в гневе внимания на мучительную боль в груди, я направился к двери, ведущей в кухню. На паркете около нее и на кафельных плитках кухни темнели капли крови.

Я повернулся к Мастрони, поднял большой палец:

– Браво, шеф! Ты прав: ты попал в него!

Он попытался улыбнуться, получилась вымученная гримаса тяжелобольного.

– Нормально. Я – охотник. Я не мог промазать. Он как слон в коридоре...

На последнем слове он споткнулся и закусил губу. Первый притупляющий боль шок прошел, и сейчас она начала давать о себе знать. Итог неутешительный: Хирш мертв или почти, Мастрони ранен, а со стороны противника – Пинетти. И все это абсолютно никому не принесло выгоды. Акционеры будут недовольны. Мастрони бессильно привалился к Лоранс, словно ребенок к маме. Я ободряюще помахал ему и бросился по следу Шарриака.

Не обязательно быть уроженцем племени сиу, достаточно было следовать за каплями крови. В какой-то момент он, конечно, спохватится, что оставляет следы, но я уже буду довольно близко. Я был ранен, и он тоже. Наконец-то мы стали на равных – сила против силы, хитрость против хитрости.

Я пересек сверкающую чистотой кухню, потом кладовку, забитую консервными банками. На небольшом столике возвышались два огромных круга сыра, над большим морозильником свисали с потолка три замотанных окорока. Состояние общепита могло бы меня успокоить в отношении качества пищи, которую мы вкушали, но не этим я был сейчас занят.

Слева от кухни была служебная дверь, выходившая во двор. Шарриак вошел через нее, через нее же он сбежал. Может быть, именно там он меня и подстерегал. Двустволку я оставил Мастрони, но мне хватало и карабина. Я распластался на полу и отважился выглянуть за дверь на уровне земли. Когда подстерегаешь кого-то, держишь оружие на небольшой высоте, чтобы попасть в область сердца, и неожиданностью считается появление нападающего в десяти дюймах от пола – это я усвоил из телефильмов, которым мы сейчас подражали.

Но за дверью никого не было. Занимался день, серый и тоскливый. Дождь закончился, по небу плыли желтоватые облака. Я выпрямился. Передо мной тянулось что-то вроде коридора – бетонный каньон между стеной ангара и низеньким строением, в котором, возможно, и находились залы, о которых мы слышали по прибытии, но никогда ими не пользовались. Окон там тоже не было. Я быстро прошел по переходу и, остановившись у последнего угла, повторил маневр.

Напротив был только лес. Как и в том дворе, ветви ближайшей пихты почти касались стены. Я осмотрел почву под ногами, покрытую коричневатыми иголками, но пятен крови разглядеть не смог.

Шарриак, конечно же, прошел здесь: другой дороги не было. Либо он углубился в лес, чтобы зализать раны, либо, легко раненный, обошел здание и вернулся к главному входу. Что бы я сделал на его месте? Секунду поразмыслив, я решил, что вернулся бы закончить начатое, если бы был так же озлоблен, как он.

С большими предосторожностями я последовал по предполагаемому пути. Прижимаясь к стенам, я проскользнул вдоль западного фасада, еще погруженного во тьму. Запах крови породил во мне новое ощущение – острое возбуждение, которое вызывало дрожь, но не затуманивало ум, все чувства обострились до предела. Нечто подобное я уже испытывал раньше – прилив адреналина перед смелым шагом, неожиданным наступлением, этого наркотика, производимого самим организмом, делающего жизнь интереснее. Но тогда чувство это проявлялось смягченным, не таким острым, умеренным, лишенным свирепости, которая овладела мной теперь.

Не прошел я и половины, как в доме прозвучал выстрел. Я вздрогнул. Значит, Шарриак добрался туда раньше, чем я предполагал.

Прямо у подъезда я поскользнулся на гравии и тяжело упал. Пока я поднимался, из двери выскочила страшно испуганная Лоранс. Пришлось схватить ее за руку и силой увлечь в укрытие за один из двух больших вазонов с альпийскими цветами, стоящих по бокам лестницы.

– Где он? – спросил я.

Лоранс не ответила. Ее подбородок дрожал. Она уткнулась лицом в мою рубашку, забыв о моих сломанных ребрах.

Над нашими головами от взрыва разлетелось окно, и длинный язык пламени на миг облизал небо, сверху на нас посыпались осколки стекла. Ухватив Лоранс за затылок, я отступил, толкнув ее под защиту пихты. Я не понимал, что происходит.

Лоранс упала, я добрался до нее, размахивая карабином. Затем вдруг я подумал: а заряжен ли он? Глупо, но у меня еще не было возможности это проверить. Я с усилием вытащил из кармана коробку с патронами – старую жестяную круглую коробочку из-под пастилок от кашля. Она никак не открывалась. Я пытался подцепить ногтями крышку.

– Это... Брижит, – икая, сказала Лоранс.

– Что – Брижит?

Я нахмурился. Ее еще не хватало.

– Она пришла помочь мне с ранеными, а тут появился Дельваль. Не знаю, как это случилось, но она схватила ружье Мастрони и выстрелила в него. Она разъярилась из-за Мастрони.

Меня это ошеломило. Даже Брижит Обер неожиданно стала участницей этого разгула насилия! Весь мир объяло безумие.

Из окна снова показалось пламя, сперва неуверенно, потом оно набросилось на штору и превратило ее в пылающий факел. Горел ресторан.

– Она устроила пожар?

– Нет. Не знаю. Вполне возможно. Она всегда была с приветом. Боже, раненые!

От внезапной тревоги Лоранс пришла в себя, вскочила и, прежде чем я успел остановить ее, неловко побежала, скрывшись в гостинице. В тот же момент крышка коробки поддалась, и патроны просыпались на землю. Я тщательно подбирал их по одному.

Последующие мгновения я запомнил смутно. В здании стоял вой. Я увидел, как на крыльцо выкатилась Лоранс, волоча за ноги Пинетти, голова которого билась о ступеньки. Потом я узнал голос эль-Фатави, настойчиво требовавшего воды, и Натали – очаровательной Натали, единственной уцелевшей из той шайки, которая пришла на помощь Лоранс, чтобы вытащить из огня Мастрони. Пострадавших выносили в аллею... Шаламон в полосатой пижаме нетвердой походкой спускался с крыльца, скребя ногтями свои ягодицы. Видно было, что он только проснулся и, вероятно, думал, что это все ему снится. Я ему завидовал.

Я тоже мог помогать людям, но предпочел сидеть в засаде. Ответственные за убийства все еще находились где-то здесь, держа палец на спусковом крючке. В этой суматохе не видно было ни Шарриака, ни Дельваля, не говоря уж о дель Рьеко, наверняка укрывшемся в надежном месте.

Но вот в заполненном дымом дверном проеме возникла Брижит Обер. Она словно вышла из тумана, ее лоб был измазан сажей. Держалась она очень прямо. С ружьем Мастрони в вытянутой руке она была похожа на Каламити Джейн в заключительной сцене вестерна. Жаль, здесь не было дель Рьеко, он бы увидел, кого терял. Это должно было его впечатлить. А я мог гордиться своей командой. Все они слепо последовали за мной до конца, не стараясь вникнуть в суть происходящего. Впрочем, и соратники Шарриака тоже беспрекословно встали на его сторону. Команда никогда не покидает достойного шефа. Может быть, именно в этом и состоял заключительный тест Де Вавра.

Легко и непринужденно перешагнув через распростертые тела, Брижит сделала несколько шагов. Спокойная, почти веселая, она – не нахожу другого слова – сияла. Не очень высовываясь, я окликнул ее. Она взяла ружье на изготовку, ее глаза сузились, но тут она меня заметила. Через мгновение она уже присела на корточки подле меня. Только подергивание щеки выдавало ее напряжение.

– Что произошло?

– О, я услышала шум, спустилась, Лоранс мне все рассказала. Бедняга Мастрони пытался нас убедить, что ему совсем не больно. А его здорово задело, вы знаете? Это меня очень расстроило. И нервы сдали. Потом появился Дельваль. Не долго думая, я схватила ружье Мастрони и выстрелила. Дельваль, Шарриак – банда подонков. Так что это справедливо, правда? К тому же он мог быть вооружен, откуда мне знать? К сожалению, я, кажется, промахнулась.

Брижит говорила спокойно, будто рассказывая о чем-то банальном.

– А пожар?

В окнах были видны языки пламени, бушевавшего в ресторане. Пожрав шторы и остальную ткань, огонь поутих. Массивная мебель загорается труднее и горит медленнее, чем думают, так что большого пожара, казалось, не будет. От современного отеля с покрытиями из пластика уже осталась бы лишь кучка золы.

Брижит передернула плечами:

– Понятия не имею... Дотронулись до чего-то горючего, может быть, масло... не знаю... А может, и подожгли. Этого я никогда не узнаю. Эксперты страховой компании разберутся.

– Мне нужен Шарриак, – вздохнул я. – Пока он жив, это будет продолжаться.

Брижит искоса посмотрела на меня:

– А мне нужен Дельваль. После всего... Дело принципа. Но таких, как Шарриак и Дельваль, не счесть. Со всеми не справиться. Вы тоже ранены?

Пока Брижит сидела слева от меня, ей не видна была правая сторона моего лица. Она дотронулась пальцем до разбитой скулы, и я взвыл.

– Знаете, ужасно больно!

Сочувствие появилось на ее лице, полуироничное-полужалостливое, как перед ребенком, слегка оцарапавшим коленку.

– Представляю, – посочувствовала она и вдруг вскочила, указывая на ту сторону линии пихт: – Шарриак! Там, на берегу!

Она не ошиблась: следуя берегом, Шарриак, пригнувшись и хромая, бежал к тропинке, которую мы когда-то обследовали с Лоранс. Брижит прицелилась. Резким движением я опустил ствол.

– Нет!

Она недоуменно взглянула на меня.

– Нет? В спину не стреляют?

– Стреляют. Но Шарриак – мой.

– Ладно. Тогда поспешите за ним, вы здесь хозяин, – ответила она, глядя мне в глаза. – Пора с этим покончить.

Если бы Брижит не бросила мне вызов и я не побоялся уронить себя в ее глазах, было бы все иначе? Не думаю. Мы все уже слишком далеко зашли. К тому же я сам сказал ей: Шарриак – мой. Я его заслужил. Все это могло закончиться только битвой командиров.

Опираясь о дерево, я с трудом поднялся. Брижит осталась стоять на одном колене с ружьем на бедре.

– А я подожду Дельваля, – сказала она. – Этот тип мне никогда не нравился. Если он, на свою голову, пройдет мимо... Эй, Карсевиль...

– Да?

Она улыбнулась, открыв неровные зубы.

– Ну и стажировочка. Если и после этого они нас не возьмут...

Я ответил ей кривой улыбкой:

– Ну да, в "Солдаты удачи", например. Довольно приличная лавочка. Безработных у них не бывает. Кажется, идет набор в Косово, можно попробовать...

Она рассмеялась и сразу закашлялась. Должно быть, наглоталась дыма. И поделом: было бы несправедливо, если бы она одна не пострадала.

Когда я проходил мимо Лоранс, та не отвернулась, но и не стала меня удерживать.

И все-таки я разделался с Шарриаком. Вот он, у моих ног, мертвый – мертвее и быть не может. Я догнал его, когда он пересекал лужайку. На подъеме я оказался резвее: со сломанными ребрами шагаешь быстрее, чем с перебитой лапой.

Я окликнул его. Он обернулся, и я выстрелил. Он тоже мог выстрелить, но не сделал этого. Думаю, он плохо видел меня: я был на опушке, шел с востока, и солнце было у меня за спиной. И еще я думаю, что он потерял очки. Но битва была честной, у него тоже был шанс.

Свалился Шарриак как подкошенный, лицом в землю. Я присел рядом. Подождал. Уже несколько зеленых мух вилось у его уха, хотя он еще не остыл.

Чуть позже я услышал рокот лодочного мотора, потом голоса жандармов или пожарных. Они очень быстро уехали, но скоро они вернутся. А пока – тишина. Пожар, полагаю, потушен: крыша гостиницы, просвечивающая сквозь ветви, такая же мирная, как и прежде. Раненых, вероятно, вывезли первым же катером. Надеюсь, убитых там нет. Если не считать Шарриака... И может быть, Хирша. Вот его-то мне жаль. Мне очень нравился Хирш.

Не знаю, разделалась ли Брижит с Дельвалем. Это ее проблема. Надеюсь, она уладила ее. Не так уж часто можно позволить себе такое удовольствие.

О том, что будет потом, я не думал. Можно было бы, конечно, оставить оружие и спуститься как ни в чем не бывало. К озеру, цивилизации, крупным воротилам, к бесшумным, но таким же смертельным стычкам. Туда, где убивают символически, где дозволено все, кроме явных физических увечий.

Да, я мог бы... А скорее всего нет. Не завидую судебному следователю, которого назначат вести это дело. Ему придется тщательно разбираться в жертвах и убийцах. А это в наше время очень деликатная вещь. Если только все мы не станем ссылаться на всеобщее умопомрачение. Но как утверждать это в мире, который сам стал безумным? Мы просто, одни и другие, дошли до своих собственных пределов. Как того желал дель Рьеко.

Зато он-то уж точно погорел. Не думаю, что "Де Вавр интернэшнл" удержится после крупных заголовков в прессе. Какое-то время я лелеял мысль убить и его. В конце концов, все это случилось из-за него. Но я не знаю, где его найти. Да и нужно ли? Хочет он того или нет, но он уже мертв. Теперь его очередь познакомиться с дверьми, которые захлопываются перед носом, с собеседниками, которые всегда на совещании, когда хочешь с ними поговорить, с холодными секретаршами, обеспокоенными кредиторами, с бессонными ночами и растроганными, доводящими до исступления глазами тех, кого любишь. Худшее из наказаний – не имеющая конца агония.

Но это не для меня. Ни за что. У меня еще осталось несколько патронов. Конечно, я мог бы обогнуть остров, пересечь озеро в узком месте, на севере. Там, наверное, не очень глубоко. Но у меня очень болит грудь, и я не знаю, смогу ли. Да и что ждет меня на той стороне? Леса и горы, а потом итальянская граница? Но больше нет границ, нигде не укроешься. Повсюду шарриаки и дель рьеки, повсюду люди, которые хотят знать, сколько денег они на тебе заработают и что у тебя внутри. Про Шарриака-то уже известно, что у него внутри, – пуля.

Я очень рад, что убил его. Даже если это ничего мне не дает.

Я пытаюсь вновь думать о пережитом, начиная с первого дня. Но я напрасно ломаю себе голову. Ошибок я не допустил. Ни одной. По-другому не могло и быть. Скоро они придут с жандармами, судьями, журналистами, и все начнут обвинять меня. А в чем я виноват? Восходящее солнце слепит глаза, и мной овладевает безмерная усталость. Что я могу им сказать? Что у меня не было выбора? Что я слишком похож на них, чтобы судить меня? Я ничем не могу угрожать им, а ведь только в этом случае они бы меня уважали. Вот рассмешить я их могу. Но боюсь, этого я не перенесу.

Пихты смотрят на меня. А я на них. Если долго не двигаться, как они, может, я превращусь в камень. Тогда мы сможем разговаривать – растительный мир с неодушевленным. Неплохое решение, когда не осталось ничего человеческого.

Но времени мне не дадут. На озере я слышу гудение мотора возвращающегося катера. Нужно на что-то решиться.