Сельские иереи

1. Поступление на место

О хорошем месте в епархии лучшему (лучшему по аттестату) студенту и мечтать нечего. Такие места обыкновенно раздаются племянницам архиерейским, а если их нет, то сволочи, окружающей архиерея. Жестко выразились мы, но как же иначе назвать архиерейских лакеев, келейников, письмоводителей, певчих? Что это за люд? Лакей — всегда выгнанный за беспутное поведение из училища или из семинарии, ученик, перебывавший в течение нескольких лет и сторожем где-нибудь и послушником, потом прибившийся к архиерейскому дому и втершийся, так или иначе, в лакеи. Если он окажет особенную способность на послуги, то возводится в звание келейника — с обширнейшим доверием. Письмоводитель — это наглейший, бессовестнейший, безжалостнейший подьячий, в сравнении с которым даже подьячие земских судов — агнцы. А певчие — это гнездо пьянства, разврата, буйства, это — вечные грабители церквей, монастырей и всего духовенства, неимоверно бессовестные, ни в чем никогда не довольные; при объездах преосвященными епархий заезжающие во все села, и тут неистовствующие над священниками и старостами, нагло требующие водки и денег, сквернословящие не напоенные и еще более позволяющие себе напоенные; все это совершающие без малейшего опасения наказаний, потому что прикрываются мантией владыки. К ним всегда примыкают протодиакон и иподиаконы, которые отличаются от певчих лишь одной одеждой, а во всем прочем — едино с ними. Как же назвать этот презреннейший люд, как не сволочью? И этому люду раздаются лучшие места! Этого мало: открывается хорошее место, один из таковых утверждает его за собою и потом передает брату, сестре, племяннице, или даже просто продает; такую продажу повторяет три-четыре раза, пока на стыд и позор званию, не сделается сам иереем.

Но и посредственное место студент может получить под одним условием — заплативши за него деньги. Прежде лет за двадцать зло это еще не слишком было сильно; но в последнее время оно развилось до невероятной степени. Поводом к этому было то, что сильно возросло [число] учеников, оканчивающих курс, и оттого на одно и то же место подают иногда человек по десяти и даже более. Из них место дается не тому, у кого лучше аттестат, а кто больше даст денег. Продают или письмоводитель архиерейский, всегда имеющий огромное влияние на архиерея, или келейник его, а иногда оба вместе. Чем лучше место, тем выше цена, возрастающая иногда до 200 рублей. Но еще не все сделано, когда заплачены деньги этим господам; нужно не менее отдать в консисторию: оттуда нужна справка с мнением; без платы подобные вещи не делаются; без удовлетворения всех — и членов, и секретаря, и подьячих в консистории мнение может послужить не в пользу.

Каково первое впечатление для будущего иерея? Некогда думать ему о том, к чему приступает он; не до того, чтобы настроить ум и сердце к восприятию чудной благодати; и думы, и заботы, и помышления об одном — денег! Денег! Где бы взять денег?

Чтобы не возвращаться к этому, скажем о дальнейших поборах при производстве в иереи: после посвящения он должен заплатить протоиерею, протодиакону, иподиакону, певчим, т. е. сейчас же, по принятии благодати, и тут же на месте посвящения, отбиваться деньгами и просьбами, нередко и бранью от целой стаи зверей самых хищных, самых ненасытных! Должен заплатить за указ в консисторию, за грамоту письмоводителю (кроме казенной цены), иначе его продержат месяцы; словом, он должен издержать от 60 (никак не менее) до 100 рублей серебром.

Где ж ученику или студенту, которые всегда нищие, взять столько денег? Он обыкновенно ищет себе, не имея в виду никакого места, невесту, т. е. собственно не невесту, а деньги с невестой, и хлопочет не о том, чтобы выбрать себе подругу жизни, а чтобы как можно больше найти денег. Приторговавшись к нескольким невестам, решается там, где дают больше, — будь невеста со всеми недостатками, нравственными и даже физическими. Условившись, получает деньги и получает место.

Или: ищет поступить в дом. Это значит — ищет священника, который по старости ли, или попав под суд, должен оставить свое служение. Здесь не обращается ни малейшего внимания ни на достоинство невесты, ни на быт семейный ее родителей — можно ли спокойно и бестревожно жить с ее родителями. Главное — место, невеста же может быть вдвое старше жениха и глупа, и безобразна и т. п.

Если почему-либо он не устроит так дел своих, т. е. или не захочет взять деньги с невестой (что впрочем весьма редко), или будет думать, что ему дают еще мало (что весьма обыкновенно), то будь он два раза студент (получивший по окончании семинарии аттестат первого разряда и звание студента) и подавай на каждое место, несмотря на это лет пять-десять пробудет без места. И вот почему ученики второго разряда, которые ценят себя много дешевле студентов, и особенно третьего, которые при денежной оценке себя опускаются еще ниже второразрядных, скорее находят себе места, чем студенты, т. е. по епархии расходится то, что и в семинарии было худшего. А студенты после многих бесполезных попыток выходят или в учителя, или в подьячие.

Скажем кстати о том, по скольку обыкновенно берется денег за невестами. В губерниях Московской, Ярославской, Тверской и Владимирской, весьма близко нам известных, ученику, могущему поступить в сельские иереи, дается 500–1000 рублей серебром, кроме приданого. От этого женами сельских иереев делаются лишь дочери богатых священников, дьяконов, или даже причетников (получивших наследство от какого-нибудь монаха и т. п.). Как приобрели они богатство: трудом честным и благородным или бессовестными поборами, преступными притязаниями прихожан, и даже проделками и никак непростительными (например, благочинные грабя церкви и пр.), на это не обращается никакого внимания. Дочери же честных, но бедных и многосемейных священников, или остаются девицами или выходят замуж за причетников, подьячих и прочий погибельный люд. Будь они красавицы собой, прекрасной нравственности, воспитанные в страхе Божием, от нужд и лишений, в которых выросли, кроткие, терпеливые, домовитые, — всё это ни к чему.

2. Быт семейный

И вот бывший ученик семинарии — сельский иерей. Он вошел в дом или на праздное место. Посмотрим на того и другого в их семейном быту. Считаем нужным сказать, что мы описываем большинство, а отнюдь не всех. Найдется и лучше? и выше того, что мы скажем, но такого найдется очень немного; найдется и хуже, и такого немало. Поэтому на исключения мы не будем указывать, как в этом, так и в следующих отделениях.

Ученик принимается в дом. Не свободная воля располагает той и другой стороной — принимающей и вступающей в дом, а крайность. С одной стороны: перезрелая невеста или потеря по суду места заставляют быть не слишком разборчивыми в женихах, принимают не лучшего в умственном и нравственном отношениях, а возможно дешевейшего; с другой: необходимость иметь кров и пищу заставляет соглашаться на самые тяжкие условия: вступать в семейство многочисленное, иногда явно беспорядочное, и вдобавок ко всему — брать себе в жену какого-нибудь урода, если не физического, то нравственного. Последствия такой погибельной сделки обнаруживаются слишком скоро. Не успеет дешевейший сделаться иереем, как уже на деле доказывает справедливость поговорки «дешевое гнило», и даже на первых порах не умеет скрыть своего нравственного растления. Всегда начинается с условий: принявшие требуют буквального исполнения их, вступивший сначала не может, а потом и не хочет исполнять. И вот возникли ссоры — соблазнительные, потому что ссорятся два иерея и так близкие между собою, ссоры переходят в непримиримую вражду, за нею — судбища и раздел. Одно лицо, которое могло бы быть миротворцем между той и другой стороной, — жена молодого иерея — большей частию раздувает только пламя. Не по взаимному сердечному влечению вступили они в брак, и потому она не имеет ни малейшего влияния на мужа и не в состоянии ни уговорить, ни успокоить его, если бы и хотела. Но редко и хочет она этого, особенно если порядочно заматерела в днях своих. Муж, умен или глуп, но вступивши в дом со своими потребностями, со своим направлением, со своей упрямой семинарщиной, хочет вести свой порядок в доме, и чем глупее он, тем скорее принимается за это; жена, привыкшая к старому порядку, не в состоянии понять и обсудить, что единственное средство иметь влияние на мужа: во всем приспособиться к нему — и идет во всем против него; и вот между мужем и женой начинается перебранками и оканчивается ненавистью. Досадить мужу, раздражить его — удовольствие для бессмысленной жены. Разумеется, муж платит тем же. После этого, при ссорах мужа с родителями, она всегда берет сторону последних и, прав он или нет, неумолкно и неутомимо осыпает его бранью, терзает попреками, перебирает по косточке его родителей, всех родных и пр. Какой конец этого?

Молодой иерей начинает ненавидеть всё — до самых стен дома, в котором живет. Быть дома — мука для него, и он ищет всех случаев быть вне его — в приходе, у причетников, в сторожке, где бы то ни было, только не дома. Не имея в себе нравственной точки опоры, от семинарии с предрасположением злым, он принимается за чарку — сначала чтобы заглушить горе, а потом чарка делается для него потребностью и обращается в страсть. Где чарка, там он званый и не званый, часто не прошеный и не желанный. Нужно исправить обязанность священническую — повенчать брак, схоронить покойника, дать молитву родившей и т. п. — прежде всего чарка. Он наконец и делится с тестем, и остается один с женой, но успев возненавидеть ее, снискав уже привычку пить, не делается лучше. Так и волочит свою жизнь — нечистую и соблазнительную. Случается, и нередко, предается грубейшим порокам — пьяному и ненавидящему свою жену что не взойдет в голову?

Каковы должны быть дети в таком несчастном семействе — понятно. Хуже всего то, что они сызмальства привыкают презирать своих родителей и не питать к ним никаких детских чувств. Кое-как воспитанные и устроившись сами, они в мысли не держат упокоить своих родителей под конец дней их. Сын, отказывающий в куске хлеба своим отцу и матери, не думающий посетить их, не говорим уже с пособием, а и словом ласковым среди самой тяжкой болезни; сын, осыпающий своих родителей самою площадною бранью, с позором выгоняющий их из своего дома в какой-нибудь праздник и пр. и пр. — явления нередкие. Ждать ли от взросших в таком семействе любви братской, той чистой и святой любви, которая заставляет душу свою полагать за брата своего? Ее нет — этой святой любви. Братья видятся между собой изредка, но не иначе как в праздники, и не для того, чтобы соутешиться или совозрадоваться духом, а чтобы в неистовой оргии перессориться между собою. И не здесь ли основание того глубокого разделения между лицами духовного звания, из-за которого каждый иерей видит в своем собрате если не врага, то по крайней мере недоброжелателя, завистника и пр.? Да, дурной брат никогда не будет хорошим соседом, добрым сотоварищем, надежным сослужителем. Из сердца, не согреваемого любовью ко близким, всегда вытекает зло, одно только зло, к чужим.

(…) Представляется важный вопрос: «а что делать тем иереям, которые по болезни или по старости не могут продолжать более своего служения?» Отказавшись от места и не принявши зятя, они останутся без куска хлеба. Да, именно без куска, в самом точном значении слова. Положение священника без места несравненно бедственнее, чем положение инвалида. Тот может собирать милостыню, священнику воспрещено и это. И вот, к чести наших владык, в каком положении духовенство: подьячий, прослуживший 35 лет, и так прослуживший, что вся служба его ограничивалась сшивкой и подклейкой книг в суде, увольняется с пансионом и имеет верный кусок хлеба. Священник, прослуживший 30, 40 и более лет, на время старости и оскудения сил, не имеет ничего! Случается, в ужаснейшей нищете он обращается с просьбой о пособии к архиерею. После долгих проволочек ему иногда и назначают, но сколько? 10–15 рублей. Поневоле примешь зятя, даже и заранее зная, что с зятем не житье, по крайней мере не умрешь с голоду. Так мудрые и благонамеренные архипастыри наши допускают всякое зло, с полным сознанием, что это зло (тяжбы между тестями и зятьями идут к ним) для того, чтобы как-нибудь не поменялся прежний порядок вещей, чтобы не допустить улучшений в духовенстве. «Пусть живут, как знают, было бы нам хорошо» — это мудрое, вполне современное правило выражается во всех их действиях и распоряжениях. (…) Солдат, оставшийся на вторую службу и прослуживший 40 лет, вполне обеспечивает свою старость, учитель какого-нибудь приходского или сельского училища за 25 лет службы пользуется полным пансионом, а протоиерею, бывшему лучшему ученику семинарии, лучшему из иереев, всю жизнь работавшему головой до того, что сама болезнь развилась вследствие усиленных умственных занятий, предоставлено право умереть с голоду!

Следовательно, зло от принятия в дом может быть прекращено лишь тогда, когда старость священников будет обеспечена пансионом. Но случится ли это когда-нибудь? Нет надежды. Значит, зло это со всеми своими страшными последствиями будет существовать вечно.

Ученик выходит на праздное место. Казалось бы, тут есть все условия для счастливой семейной жизни: жизнь вдвоем, без всякого постороннего вмешательства, должна бы сблизить молодых мужа и жену, хоть они до брака почти не знали друг друга. На деле однако же не то. Выше мы сказали, как делаются у нас эти дела: ищут не подругу жизни, а денег; и — берут деньги, а с ними, что судьба пошлет. И редко судьба не наказывает за такой извращенный порядок вещей, редко к деньгам прилагается добрая жена. Иначе и быть не может. Дочери богатых священников — люд избалованный, самовольный, привыкший к лени и расточительности, а если на беду еще отец и благочинный, то с огромными претензиями (как же: из-за отца и ей кланялись подведомственные иереи, а причетники падали до ног). Образования, которое уничтожало, по крайней мере, смягчало бы все это, у нас нет, и все недостатки выказываются резко, поразительно, угловато. (…)

Из денег, полученных за женою, остается какая-нибудь безделица на действительную жизнь, а нужно строиться, заводиться всем нужным. Где брать средства? Тут является руководительницей жена. «Мой батюшка нажил себе состояние вот так: за свадьбу брал столько-то; не дают, он нажмет чем-нибудь, и ругают, а дают; за молебен столько-то, иначе и служить не станет, чего же и тебе смотреть?» Новый иерей, в душе которого не посеяно чести, правды и даже простой житейской мудрости, легко склоняется на такие убеждения и, не прослужив году, начинает страшные притязания во всем… Следствия этого понятны: прихожане возмущаются и на нового иерея смотрят, как на какого-нибудь станового, т. е. как на неизбежное зло; они платят, но с глубочайшим негодованием, с тайной, а иногда и явной бранью. Бывает и то, что всем приходом вооружаются, и как заводить ссоры не крестьянское дело, то они берут свои меры: назначают цену за все меньшую против прежнего. Иерей побьется-побьется и волей-неволей должен согласиться. В том и другом случае он с первого раза разорвал всякое единение между собой и прихожанами, и в целую жизнь ему не поправить зла, которое наделал в первые три-четыре года.

Таков, за немногими исключениями, семейный быт сельских иереев! Счастливых супружеств — таких, в которых муж видел бы в жене своей друга, помощника, советника во все доброе, в которых бы жена силой своей воли и ума, руководимых и направляемых истинною любовью, из семинариста преобразовала бы мужа своего в человека, — таких супружеств слишком мало!

Чем уничтожить это зло? Чем и как улучшить этот несчастный семейный быт сельских иереев?

Прежде всего необходимо образование для священнических дочерей. Семейное образование при настоящем положении духовенства невозможно — должно быть общественное. Да будет благословленно Царственное семейство наше: оно положило уже основание этому, устроив два училища для девиц духовного звания. Но два училища на целую Россию — что это, как не капля в море? Притом, как ни невысока сумма, которую должно платить за воспитание девиц, а для большинства сельских иереев она решительно невозможна. 60–70 рублей в год, когда годовой доход сельского иерея: 100, 150 и весьма редко 200 рублей, и из этого дохода ему нужно содержать дом и двоих-троих сыновей в училище или семинарии. Даже заплатить половину было бы невыносимо тяжело. А и кроме того: теперь жене священника необходимо самой управлять всем хозяйством, т. е. и за скотом ходить, и жать, и молотить и пр., а воспитавшиеся в этих училищах всего этого делать не в состоянии, вот почему их и прекрасно образованных, боятся брать за себя будущие сельские иереи. Пусть же преобразуют быт сельских иереев, образуют для них жен, то есть в каждом губернском городе заведут училища для воспитания на казенный счет священнических дочерей, и — только тогда улучшится семейный быт сельских иереев. А за этим улучшением сколько прекраснейших последствий для будущего поколения!

Во всяком случае, — устроится это когда-нибудь или нет, — всеми мерами строгости и немедленно должно быть прекращено глубоко укоренившееся обыкновение — брать за невестами деньги. Разумеется, этому должно предшествовать полное уничтожение постыдной, презренной, достойной всех кар, покупки иерейских мест, и всех отвратительных поборов, которые введены при производстве иерея. Пусть божественная благодать на самом деле дается даром, без платежа архиерейской и консисторской сволочи. Тогда ученик будет искать себе жену, и возьмет лишь ту, которая придет ему по сердцу, будь она дочь беднейшего священника. Нет нужды говорить, что значит для человека жена по сердцу; какое огромное и благодетельное влияние может иметь она, даже необразованная, но воспитанная в честном, строго христианском семействе.

Скажут: «нужны ли новому иерею деньги, чтобы построить себе дом?» Так. А почему бы в каждом приходе не построить и не содержать казенного дома? — «Но это невозможно — для этого потребуется много денег». — Как! В нашей, по преимуществу православной земле, это невозможно, а у лютеран возможно? Там — пастырь обеспечен во всем от дома и до дров; там он не имеет нужды приобретать по копейкам и всеми неправдами нужное для жизни, там он не загрязнен грязными работами, не грубеет от тяжких трудов — там все это возможно, а у нас нет? О Русь православная! И несмотря на то, мужи велемудрые не стыдятся бросать укор и злые насмешки на наше духовенство: зачем оно не таково, как лютеранское? «Из среды пасторов являются и ученые, и проповедники, семейная жизнь у них прекрасно развита» и проч., и проч., говорят антагонисты нашего духовенства. Так, все это правда. Но почему же вы, обращая все внимание на явление, не хотите разглядеть причин этих явлений? Поставьте наше духовенство в такое же положение, как лютеранское, а потом уже сравнивайте. Образуйте, как должно, юношу, образуйте для него жену, избавьте иерея от этой грязной, убийственной жизни, в какой прозябает он теперь, дайте ему хоть небольшие, но верные средства, — и смеем уверить всем, что есть святого, — вы не узнаете своего духовенства, с гордостью будете указывать на него всякому иноверцу. Много сил в нем, — и все они подавлены. Что не гнетет его — от архиерея до сторожа консисторского, от прихожанина-барина и до последнего конюха? Вам нужны ученые, проповедники — из среды сельских иереев будут они, лишь избавьте их от этой страшной тирании, дайте им дышать свободно. Вы хотите, чтобы хорошо было духовенство, когда сквозь пальцы смотрят на то, что оно притязает, пьет и т. п., и лишь одного не позволяют иерею, чтобы он был умным и мыслящим, и преследуют его со всем ожесточением злобы, если заметят такую ересь. Спросите свою совесть: смогли бы, сумели ли бы вы быть лучше в таком задавленном положении?

3. Средства к жизни

Трудно себе представить что-нибудь менее обеспеченное, более подверженное всем возможным случайностям в средствах жизни, чем сельское духовенство. А эти сомнительные средства — как приобретаются они? В каком отношении они к самому служению священника? О, как много зла в этих средствах! Они: доход и земледелие.

Доход… Если б дали премию придумать что-нибудь, чтобы более уничижить, опозорить духовенство, из высокого и чудного служения сделать чуть не ремесло, то верно никто не придумал бы лучшего средства, как эти нечестивые поборы с прихожан, что зовутся доходами. Священник отслужит молебен, и — тянет руку за подаянием; проводит на вечный покой умершего — тоже; нужно венчать свадьбу — даже торгуется; ходит в праздник по приходу с единственною целью — собирать деньги; словом, что ни делает — во всем одна цель у него: деньги; даже, — о, верх нечестия и позора! — примирив кающегося грешника с Богом, он берет деньги; даже приобщив его святых тайн, он не отвращается с ужасом от денег… Что ж он, как не наемник? И какими глазами должны смотреть на него прихожане? О, пройдите из конца в конец Россию и прислушайтесь, как из-за этих проклятых доходов честят духовенство… Какая же после этого польза от всего его служения? Какое нравственное влияние может иметь он на прихожан, когда они хорошо понимают главную цель всех его действий? А без нравственного влияния что ж он за пастырь? И при таком порядке дел на что всё его пастырство?

О, да будет в вечном благословении память Николая I! Всеми благами неба да воздаст Ему Спаситель за то, что он хотел восстановить горькое и несчастное духовенство сельское! Не мог Он знать, до чего оно убито, но желал излить высокую милость на бедных служителей Христа.

И вечное проклятие на этих эгоистов, макиавелей, книжников и фарисеев Церкви Христовой, которые по своим расчетам, по истине дьявольским, восстали против жалованья сельскому духовенству!

Говоря о доходах, мы ничего не сказали о злоупотреблениях, так обыкновенных, когда, напр., за свадьбу выжимают 5–10 и более рублей, и о прочем в роде этого. Говорить об этом слишком тяжело, слишком грустно; и горько смотреть на такой порядок вещей в Церкви Православной. А и бросить в священника камнем за эти нечестивые поборы невозможно. Больше ему делать нечего, потому что иных средств, кроме этих, нет. Самые злоупотребления как ни возмущают они душу, некоторым образом прощаешь ему, когда вглядишься в его быт.

Священник живет с семейством редко менее 10 человек, иногда в 12–15 человек. Сколько ему нужно в год на содержание семейства? Положим minimum, именно столько, сколько проживает наш крестьянин (крестьянин, которому не нужна ни ряса, ничего подобного) с семейством в 10 человек, — 120–180 р[ублей]. Кроме того у него один, два, а иногда и три сына в училище или семинарии; на двоих — на содержание и одежду (не говоря уже о грабеже учителей), на квартиру и проезды по самой меньшей мере 120 р[ублей]. У него ж еще и дочери невесты; для них нужно приготовить что-либо; извольте сосчитать сколько? А необходимые поправки для стройки? А без притязаний самый лучший приход даст 150–200 р[ублей], посредственный — 60–100 р[ублей]. Что же прикажете ему делать в такой крайности?

Скажете: «молиться и надеяться на Промысл Божий». Да его не научили этому до иерейства, напротив, с него брали и даже грабили; с детства и до иерейства он привык смотреть на поборы, как на дело обыкновенное и даже неизбежное; и — спокойно, не тревожась совестью, он делает то же, что делают и все, особенно, если попадет жена, о которой мы говорили выше, тогда, ни в чем не стесняясь, никем не останавливаемый, он делает все возможные притязания. Правда, архипастыри преследуют это зло, когда возникнут жалобы; но так как они не указывают на более честные средства и на возможность иными путями приобретать нужное для жизни, то их преследование не служит ни к чему, — заставляет только прибегать священников к уловкам подьяческим, то есть так брать, чтобы нельзя было обличить. При том, самое строгое преследование, если оно не сопровождается примером архипастыря, возбуждает лишь презрение к самым справедливым мерам.

Уничтожьте нечестные поборы с прихожан, пусть между ними и священником не будет никаких денежных сделок, и вы восстановите мир между ними — и доверчиво, и с любовью будет смотреть прихожанин на своего иерея, и с благоговением будет слушать каждое его слово. Представим пример, против которого, надеемся, нечего будет сказать мудрым архипастырям, восставшим против обеспечения сельского духовенства жалованьем, — что значит обеспеченный священник. Вот что рассказывает один умный исследователь о чувашах: «Прежде, когда священники пользовались от них доходами, чуваши были более язычники, чем христиане и всей душой ненавидели своих священников; в последнее время отношение их к священникам совершенно изменилось, и самым благоприятным образом. Что же произвело такое чудное действие? А вот что: священники, получая от казны окладное жалованье, и будучи обеспечены в исправном доставлении им в руки, поставлены в совершенную независимость от своей паствы. Для священников уже нет причин потворствовать слабостям своих духовных детей и смотреть сквозь пальцы на их проступки; а паства не имеет причины ни негодовать на поборы, ни жаловаться на любостяжание. Следствие этого взаимного отношения между ними и теперь уже начинают обнаруживаться в уважении паствы, в ее послушании и готовности исполнять основанные на религии требования священников. То же самое, что было у чуваш, происходит во всех селениях на всем пространстве Руси: священника ненавидят именно за поборы, а ненавидя священника, дурно расположены и к самому его служению, неблагоприятно смотрят и на саму религию. И вот в чем основание того глубочайшего невежества, в которое погружены все наши православные во всем, что касается веры. Наши православные, без малейшего преувеличения, понятия не имеют ни о чем духовном. Хотят поправить дело? Средство одно: обеспечить священника. Последствия будут так же благотворны, как теперь у чуваш. Необходимо спешить с мерами преграды и врачевания против этой язвы, более гибельной, чем чума и холера; через несколько лет, когда все будет поражено ею, никакие меры не поправят зла. Всего этого не хотят знать те, на ответственности которых преимущественно должна лежать забота о стаде Христовом, — наши архипастыри. Мы не говорим: не могут, но — не хотят, именно не хотят.

Земледелие. Где земля хороша, и священник обделывает ее собственными руками, там она служит хорошим пособием. Священник не только сыт со своим семейством, но и еще продает кое-что, когда Бог благословит хорошим урожаем. Зато посмотрите на такого священника, есть ли хоть какой-нибудь признак, что он священник? Вот он возит навоз, возможно ли к нему, пропитанному азотом, с головы до пяток грязному, подойти под благословение? Вот он подсушивает овин. Можно ли подозревать в этом чудище, закоптелом, облеченном в лохмотья, служителя Бога вышнего? Вот он на пашне, в смуром кафтанишке до колена: что это, как не мужик? А если от внешности обратиться к внутреннему его состоянию, — Боже, какая загрубелость чувств, какое отсутствие всякого понимания, что он! Весь занятый уходом за скотом, за землей, свое прямое назначение он считает чем-то побочным, чем-то лишь только мешающим делу, на которое он смотрит, как на главное в жизни. Случится требование в приходе, и особенно в рабочую пору, — с неохотою, с неудовольствием, нередко с бранью, отрывается он от своего дела; спешит исправить кое-как, лишь бы поскорее возвратиться к делу. Приходит день праздничный, нужно совершить литургию — о, какой тяжелый, невыносимый труд это для него; лучше бы он обмолотил два овина, чем отслужил одну обедню. Он служит, — нельзя же не служить, но как? С невниманием, с рассеянием; торопится сам, лишь бы поскорее вырваться из церкви, торопятся причетники: читают, поют, будто поспоривши, кто кого обгонит. Словом, священник земледелец есть тот же крестьянин, лишь только грамотный, — с образом мыслей, с желаниями, стремлениями, даже и образом жизни чисто крестьянскими. В каких-нибудь десять лет такой жизни, он до того осваивается со своим грубым и грязным бытом, что для него невыносимая мука — провести часа два-три где-нибудь в хорошем обществе; даже одеться прилично для него уже тяжело; напротив, верх его наслаждения — брататься с крестьянами в шумных и буйных их попойках; с удовольствием пойдет он в кабак, в трактир, куда угодно, лишь бы позвали; а не зовут, так сам не постыдится до безумия упиться там вместе с приятелем-прихожанином. Вот зимний вечер; убравшись со скотом, священник свободен; верно, он поразмыслит о чем-нибудь, хоть почитает что-нибудь — нет, мыслить он не научился и в семинарии; читать — значит, все-таки работать головой, а в голове его давно уже не варится ничто; умственная деятельность для него, уже понимающего и знающего одну физическую, дело невозможное; и — он идет на стойку (собрание крестьян в зимние вечера на улице), в глупой, пустой, нелепой болтовне проводит весь вечер. Скажут: «вольно же ему довести себя до такого положения, можно бы быть и земледельцем и сохранить достоинство сана». Можно бы? Конечно, можно. Но мы попросили бы кого угодно испытать на деле эту возможность, попробовать, например, размышлять о высоком и прекрасном, роясь в навозе; написать что-нибудь умное и дельное вечером после дня, который начался с трех часов утра, весь проведен под жгучими и палящими лучами солнца до того, что и обедать было некогда, и в ожидании целого ряда таких же дней и даже недель; заняться чтением в овине, когда тут трещит, там сыплются искры, и каждую минуту грозит опасность сжечь овин.

Нет — священник-земледелец не может быть истинным иереем, даже и похожим на него. Привыкшему к неисходной грязи физической невозможно сохранять чистоту нравственную. Священник по преимуществу духом да ходит, то есть главнейшим образом должна развиваться в нем духовная жизнь, но как развиваться ей! Когда он весь погружен в заботы о семействе, чтобы оно было сыто и одето, о хозяйстве, (…) когда он, как простой поденщик, без устали и отдыха в продолжение целого лета должен убиваться на работе?

Жизнь чисто физическая всегда убивает жизнь духовную; вот почему у священника-земледельца нет ни думы, ни помысла о чем-нибудь выше его обыденной жизни, ни даже желания вырваться из этой колеи, в которой погряз весь он. (…)

Есть священники, которые не в состоянии работать сами — по недостатку здоровья, а чаще всего по неумению приняться за дело, и прибегают к другим средствам обделывать землю, именно — большую часть работ исправляют так называемою помочью. Собрать помочь — значит собрать возможно большее число прихожан на ту или другую работу. Но этот способ так хлопотлив, соединен со столькими неудобствами, так мало вознаграждает священника, что прибегать к нему заставляет лишь одна крайность. Крестьянин наш любит поломаться, когда в нем нужда, от этого священник каждого должен просить и молить, каждому униженно кланяться, припоминая и прошедшие и будущие заслуги свои — без этого крестьянин не пойдет. А пойдет он, собственно, не за тем, чтобы работать, а более, чтоб напиться. Помочь без водки невозможно. (…) Тут две беды: не напоить крестьянина — с досады он работает дурно, напоить — работает дурно потому, что пьяный уже не может работать хорошо. От этого обработка стоит весьма дорого и всегда из рук вон дурна. А чего стоит напоить 20–40 человек, и притом крестьян, которых не скоро и не легко одолевает хмель? (…) Земля, обделываемая помочью, доставляет священнику самое плохое пособие. Хлеб, получаемый с земли, обходится ему во столько, во сколько обошелся бы и купленный; следовательно, его хлопоты, труды, тревоги награждаются почти ничем. Вот почему большая часть священников давно бы бросила землю, если б это было возможно.

А кроме того, этот способ не остается и без нравственных последствий.

1. Эти работы всегда производятся в дни воскресные или великих праздников, потому что в будни крестьянин ни за что не оставит своей работы. Каков же пример подает священник? Как он будет требовать от прихожан, чтобы они седьмой день посвящали Богу, когда сам первый нарушает эту заповедь?

2. Пьянство сильно развито у нас в простонародье, и главная причина его бедности и большей части преступлений; как священник восстанет против этой губительной заразы, когда сам, собственными руками, поит прихожан допьяна?

3. У крестьян много пороков, самых грубых; всеми силами и средствами священник должен искоренять их, но известно, что искоренять пороки, значит — вооружать против себя порочных; как же священник будет действовать, когда всякое обличение и исправление раздражает порочного; и раздраженный против него никогда не пойдет работать к нему? Поневоле, он сначала терпит и молчит, а потом уже и привыкает к этому, и самый грубый порок в его прихожанине кажется ему чем-то обыкновенным, неизбежным. (…)

4. Во всем нашем простонародье до сих пор существует глубоко укоренившееся представление: гостю не пить без хозяина. Ему подносят, он дотоле не примет чарки, пока не выпьет сам подносящий, не выпьет — гость обижен, и не скоро забудет обиду. Так и на помочи: не пьет священник с крестьянами, — все дело испорчено: стоит сделать это раз, чтобы после никакими мольбами не дозваться прихожан на работу. Есть священники, близко нам известные, которые при поступлении на места не только не имели никакого расположения к водке, но даже чувствовали глубокое отвращение к ней. Что ж. Начинаются работы; сначала прихожане смотрят дико на трезвого священника, потом и вовсе перестают являться на помочь к нему. Что делать? Залучит он как-нибудь двоих-троих, и — сделает им честь, то есть хлебнет несколько капель; сначала ему кажется это отвратительным, но чем долее — тем сноснее, и втягивается мало-помалу в пьянство. Начнет пить, и работы пойдут, и крестьяне уже не отказываются помогать ему. Что прикажете делать после этого? Будь священник обеспечен в главных потребностях жизни, не имей он нужды в послугах крестьян, вознаграждаемых, по вековому и неистребимому обычаю, водкой, — он не падал бы так глубоко; по крайней мере не падал бы в самые первые годы своего иерейства. А устоявши в первые годы, самые трудные, он, особенно тот, кто в семинарии не получил наклонности к водке, во всю жизнь остался бы воздержным и трезвым. (…)

Да, земля доставляет священнику большие или меньшие средства к жизни, но вместе с тем служит источником глубокого, ничем не поправимого зла.

Для улучшения его быта необходимо или вовсе избавить его от земли, или дать средства возделывать ее посредством вольнонаемных рабочих. А лучше совершенно освободить от нее; пусть он, ничем посторонним и таким тревожно-хлопотливым, как земледелие, неразвлекаемый, знает одно свое дело — служение иерейское. (…) При вольнонаемных рабочих все-таки он будет фермер, а не священник, и с ними ему необходимо с утра до ночи быть в поле, иначе все пойдет дурно и плата их не окупится заработками их. Даже тот, кто не совсем еще забыл свое назначение, будет только полуфермер, полуиерей, то есть ни в поле для себя, ни в служении для прихожан не сделает ничего истинно прочного, надолго полезного. Земля была существенно необходима для священника в прошедшие века, когда не было ни училищ, ни семинарий. У него, например, два-три сына, — народ рослый, здоровый, что было делать им, всегда живущим дома, как не орать вместе с отцом? Теперь не те требования от детей его; как же, казалось бы, не изменить радикально быт его? Но нет! С одной стороны, его осудили прозябать, как прозябали деды, прадеды до князя Владимира, с другой — хотят, чтобы отвечал и современным требованиям, был иереем не по имени, а на деле — мудреная логика, возможная только в православной Руси!

4. Отношение сельского иерея:

а) К прихожанам-помещикам и крестьянам

Из всего доселе сказанного можно составить некоторое понятие об отношениях сельского иерея к прихожанам своим. Как пастырь он должен бы иметь влияние на прихожан своих, и влияние полное, ничем не ограничиваемое, ничем не стесняемое. Между тем на деле наоборот: находясь в полной зависимости от прихожан в приобретении средств жизни, он подчинен их влиянию; не прихожане от иерея воспринимают что-нибудь доброе, а иерей от прихожан воспринимает дурные привычки, злые наклонности. Вообще священник в отношении к своим прихожанам находится в положении самом горьком, самом жалком, самом нелепом. Положение его еще невыносимее, если в приходе есть помещик; но верх его несчастия, если их несколько.

Не знакомый с бытом помещиков, постоянно живущих в своих имениях, никак не поверит, если правдиво описать их быт, их жизнь. Да и трудно поверить, — так далека их жизнь от имени, которое они носят (благородные). Не будем говорить о помещиках-холостяках и живущих в разводе со своими женами, которых, однако же, не мало в каждом уезде; вся жизнь их может быть выражена одним словом — разврат глубочайший, бесстыдный, ни перед кем не скрываемый, дошедший до nec plus ultra своего развития, до того, что в целом имении нет девицы неоскверненной, нет молодой женщины неопозоренной, нет семейства, в которое помещик не внес бы своей погибельной заразы. Даже помещики с семействами живущие представляют из себя что-то такое до того непонятное, что трудно решить: к какому бы классу отнести их. По названию — они благородные; на основании этого они считают себя классом привилегированным, которому предоставлено право жить и действовать на полной свободе (…), каждый помещик, даже каких-нибудь 20–30 душ, считает себя аристократом, которому все должно подчиняться, перед которым все должны благоговеть; словом, чтобы видеть тщеславие самое гигантское, но выражающееся в ничтожных мелочах, облеченное в нелепейшие формы, — нужно видеть помещика в его усадьбе. По наружности, они люди образованные: в каждом доме вы услышите французскую фразу, увидите фортепьяно, найдете артистов в танцах и т. п. Но вглядитесь поглубже, изучите внутреннюю жизнь этих помещиков, — и вас изумит, поразит, ужаснет пустота и пошлость всей их жизни. Карты, вино, собаки — у мужчин; карты, сплетни, интриги — у женщин, — вот на что иждивается вся жизнь их. Из девяти разве в десятом доме вы найдет какую-нибудь библиотеку; но и тут не спрашивайте ничего дельного и серьезного: мерзости французской школы, — вот из этого состоят библиотеки — достояние и наслаждение барышень, которые еще не могут участвовать в удовольствиях отца и матери. Проведите в таком семействе несколько вечеров сряду: на первый раз, быть может, вас и займет болтовня о собаках помещика, о пакостях исправника или предводителя в делах политических (как же — каждый считает себя глубочайшим политиком, и по пальцам перечтет все ошибки Правительства, и даже даст заметить, что все пошло бы прекрасно, если б обратились за советами к нему); на другой вечер вам подадут карточку — откажетесь, такая же болтовня, что и вчера, на третий та же, а так ad infinitum. Напрасно вы захотели бы навести собеседника на мысль живую, светлую, могущую затронуть ум; вас не поймут, от вас отделаются какой-нибудь пошлой остротой. Такова большая часть уездных помещиков. Разумеется, есть исключения, но эти исключения относятся к большинству как 1:100. И как ни пуст помещик в себе, а посмотрите, как он смотрит на своих крестьян, как он обращается с ними: рабочая лошадь и крестьянин для него совершенно все равно, а борзой несравненно выше и важнее для него всякого крестьянина; о том он заботится, чтобы был накормлен, а в отношении к крестьянам у него забота одна: выжимать из них пот, кровь и все силы. Если прибавим к этому, что у редкого помещика, кроме жены и семейства настоящих, нет еще жены и семейства где-нибудь в людской, прачешной и т. п., то можно будет составить некоторое понятие об этом люде.

Каково же должно быть положение священника, у которого в приходе такое сокровище? Что ему делать, как иерею, как пастырю душ? По Апостолу: запретить, умолить, настоять благовременне и безвременне? Боже спаси и помилуй! Да осмелься только священник хоть намекнуть помещику о беспорядках его жизни, которые служат примером для дворян, для крестьян, — ему житья не будет. Помещик сам не будет принимать к себе в дом, и крестьянам запретит (часто бывает это, и даже вот за что: священник откажется повенчать брак в ближайшем родстве, или повенчать против воли жениха и невесты, или схоронить засеченного барином без следствия и пр.); и вот священник без всяких средств к жизни. Этого мало, — еще принесет жалобу преосвященному, описав священника так, как только ему хочется. А на суде владык наших помещик всегда прав, священник всегда виноват без всякого следствия. Как же иначе и решать? При объезде епархии преосвященный найдет у помещика и роскошный обед, и обильный ужин, и музыку, и все; а что взять у бедного священника, который в душной и курной избе почти постоянно довольствуется сам пустыми щами, редькой и тому подобными анти-монашескими снадобьями. Не сесть же в самом деле за подобный стол и не слушать оглушительную музыку ребятишек! Барыни снабжают преосвященных подушками, коврами совей работы (всегда девки работают), вареньем, и всем прочим довольствуют их, — что так необходимо для аскетической жизни; а что даст попадья? Много-много что холстину! На чьей же стороне перевес? И вот дело самое обыкновенное: едет помещик с жалобой; узнав это, едет и священник с объяснением. Помещик, — будь он из дурных дурной, идет прямо в гостиную архиерея; священник, — будь он образец хорошей жизни, останавливается где-нибудь на крыльце, хоть будь мороз градусов в 30. Помещик там два-три часа; с невыразимым человекоугодием выслушивает его архиерей, обещает всякое удовлетворение, и дает слово, еще и не выслушавши священника, перевести его куда-нибудь подальше и в село возможно похуже. Наконец допускается и священник, передрогший, измучившийся долгим ожиданием пред лице архиерея. Не кроткое слово апостольского преемника встречает его, а грубое, жесткое, грозное: «что ты наделал там, нелепый?» — поражает его на первом шагу. У священника от такой приветливой речи содрогается весь организм; в глазах у него темнеет, мысли путаются, язык немеет; вместо настоящего объяснения он бормочет кое-что. «А, ты еще вздумал оправдываться, — прикрикивает на него архипастырь, и не расслушав то, что говорит он, — пошел вон!» И без суда и следствия, по одному словесному доносу, по одной всесильной, ничем не ограниченной воле архиерея, священник с позором гонится из села, где устроился, всем обзавелся, и, загнанный в какой-нибудь беднейший приход, до конца жизни бедствует страшно.

И архиерей, поступая таким образом, показывает, что он человек, вполне понимающий современные правила жизни: «делай угодное, не разбирая справедливо или нет, тем, кто может тебе заплатить за это; и презирай, гони, правы они или нет… — тех, которые ничем не могут воздать тебе». Помещики от такого архиерея в восторге, угощают его славно, и чуть на руках не носят: на что лучше? Кроме того, помещики кричат громко, и голос их легко может достигнуть до Петербурга. А священник? Оказать ему милость, и даже справедливость — кто, кроме Бога, услышит его благословения? Пусть же он, задавленный, стонет, обливается кровавыми слезами, гибнет преждевременно, оставляя семейство в полной нищете, — что за беда? Лице слишком ничтожное, чтобы думать о нем!

И священник, боясь гибели, боясь не только за себя, сколько за семейство свое, безмолвен при самых дерзких, самых нечестивых, самых соблазнительных выходках помещика своего. При нем в доме помещика кощунствуют над всем святым (самый обыкновенный пример разговора у помещика за столом, особенно, когда тут же случится и священник), нагло ругаются над учреждениями Церкви, — и он сначала возмущается всей душей своей, содрогается до глубины костей и мозгов, а восстать против этого — смело, крепко, как подобает иерею — не смеет. Чем далее, тем хладнокровнее слушает подобные выходки, и наконец до того привыкает к ним, что и сам вклеивает анекдоту… Вот родила дворовая девка, священник хотел бы побранить ее за распутство, да еще барыня просила о том же: житья нет, все девки перебаловались, а как бранить? Что, если она под особенным покровительством барина? И молчит он, а чего доброго и водочки выпьет, поздравляя с благополучным разрешением. Вот — лучшему крестьянину барин приказывает взять за себя девицу, успевшую родить двоих-троих, отбиваться от распутной (почти всегда поневоле) перед барином невозможно: и высекут, в месяц не забудешь, и взять не минешь; и он обращается с мольбой к священнику, чтоб не венчал. Напрасная мольба! Священник хорошо знает все несчастные последствия подобного брака, но как идти против воли барской? И венчает. И наконец он не иерей, а тот же лакей, лишь в другом костюме. Зато и помещик к нему хорош, и принимает его ласково, и делает участником оргий своих. Нет нужды, что священник и напьется — это ничего: похохочут и на другой день поправят его, одного не простят: если он осмелится быть настоящим иереем.

Но поставленный в такое положение в отношение к помещику, может ли он быть настоящим пастырем для прихожан крестьян? Нет. Преследовать зло и порок в крестьянине, когда тут же, перед глазами, большее зло, страшнейшие пороки, против которых он не может восстать, значит — слишком резко противоречить себе, да и трудиться без пользы. И у крестьян есть своя логика; а на все убеждения священника они будут отвечать одно: «так, мы дурно делаем, — нам за это и казни в настоящей жизни и ад в будущей; а барин-то делает похуже, что ж? и здесь-то он живет в раю, и в будущей, чай, ты обещал ему рай же… — а коли за такие дела в самом деле ад, так чего ж ты не скажешь барину, не остановишь его дел, не пригрозишь ему адом, как и нам, грешным? Барину можно это делать, а нам нельзя; полно, ты только нас морочишь и стращаешь, верно, с барского приказу»… Что против этого скажет священник? Ему остается молчать и — плакать о таком страшном положении своем, если он еще сохранил в себе самосознание; или — идти к помещику и в оргиях заглушать последние проблески совести.

А если в приходе два, три и более помещиков (…), то жизнь его, при все человекоугодничестве, невыносимая мука. Почти небывалое дело, чтобы помещики-соседи жили дружно между собой. Они знакомы и нередко посещают один другого, однако ж это не мешает взаимно сплетничать и чернить, конечно, за глаза, соседа. (…) Что делать священнику в таком приходе? Он сошелся с одним, угодил одному, через это вооружил против себя других. Угодить всем, по самому его служению, невозможно. Так, один требует, чтобы обедня начиналась в 8 часов, другой — в 10, случился праздник — нужно идти по домам, петь молебны: он пришел к первому N.N., все другие обиделись этим, — зачем не к ним первым, и не принимают священника в дом, а если уж примут, то так распекут, что не скоро забудет. Случается, даже жалуются архиерею. И вот потеха в одном и том же приходе: одни не находят слов хвалить священника, другие — бранят его. Архипастырь, как и следует, решает не в пользу того, на чьей стороне правда, а кто богаче: священник спасен, если более достаточный на его стороне. (…)

Более свободен в своих действиях священник в том приходе, где прихожане — казенные крестьяне. Но и тут священник неизбежно подвергается влиянию прихожан, и не может быть настоящим пастырем. Кроме того, есть еще обстоятельство, которое, при настоящем положении дел, слишком губительно действует на него. В нашем простонародье доселе неизменным сохраняется то свойство, которое во времена давние отличало предков его, — гостеприимство. Прекрасное в себе, оно однако же слишком грубо, невыносимо-навязчиво проявляется у крестьян.

Случился праздник, например, Пасха — священник ходит с образами. Угощение — то есть водка и закуска — в каждом доме. Молебен отслужили, и священника просят почтить хозяина — выпить водки и закусить. Священник отказывается, — перед ним становится все семейство на колени и не встает, пока священник не выпьет. Не подействовало и это; уговорил он хозяев встать, и идет не выпивши: конечно, хозяин в страшной обиде: с негодованием бросает что-нибудь за молебен, и уже не провожает священника. А это выражение величайшего неудовольствия. Обыкновенно священника из одного дома все семейство провожает до ворот другого.

После священник не осмелься и толкнуться к нему с какой-нибудь нуждой — грубый отказ: ты не хотел почестить меня, так я не слуга тебе. Так в одном доме, так в другом и третьем и далее, и к концу деревни самый осторожный и крепкий едва в силах исполнять свое дело, менее осторожный и крепкий совершенно теряет свое сознание, и чего только не делается в таком положении!

Дурно это, нестерпимо дурно, совершенно согласны мы с этим. Но просим стать кому угодно на место священника и сказать: как бы поступил он? Выдержал бы он все: и просьбы, и гнев, и не стал бы пить ни в одном доме? Но после этого целая деревня, весь приход негодует на него. Настало время работать, — ни один крестьянин нейдет помогать; тут он что станет делать? Двумя своими руками немного сделаешь. Он наймет работников, а на что? Вот была Пасха: крестьянин бесспорно дает священнику положенное, когда доволен им, а недоволен — бросает какую-нибудь мелочь, и никакие просьбы, никакие мольбы не заставят прибавить — следовательно, после Пасхи собранной суммы в итоге сущая безделица и та уже вышла на расходы домашние. (…) Будь у священника другие средства, более верные, не будь он скован земледелием — дело иное. Негодование прихожан не было бы для него страшным, потому что не повело бы к таким потерям, от которых ему пришлось бы так страшно бедствовать. (…) Десять лет терпения, — и крестьяне привыкли бы видеть в священнике человека трезвого и воздержанного и перестали бы его мучить своими неотступными просьбами. И при таком положении духовенства, поистине горьком и погибельном, нашлись архипастыри, которые дерзнули сказать, что жалованье не нужно!

Кстати, несколько слов вообще о хождении по приходу. Если когда-либо решатся приступить в самом деле к преобразованию духовенства, то в числе самых необходимых мер должно быть совершенное уничтожение этих хождений. К чему и для чего они?

Нужно служить молебен — пусть служат в церкви. А то посмотрите, что делается в селах: пьяные служат, пьяные молятся; что ж это за молитва? Да, эти хождения не дело религиозное, а лишь обычай, положим вековой, с единственной целью сбирать деньги. Уничтожьте этот обычай — и вы уничтожите наполовину пьянство и беспорядки в духовенстве. Можно допустить одно: раз в год поднять образа, но с одним непременно условием, чтобы каждая деревня делала это особенно, приготовившись постом, чтобы в день поднятия священник служил литургию, на которой была бы вся деревня, чтобы священник прямо из церкви шел с образами по всей деревне, не скидывал облачения и по окончании дела ни на минуту не останавливался в деревне, возвращался опять в церковь с образами. Вот это было бы прекрасно, было бы дело чисто религиозное. А то, напр., о Пасхе тащат образ из одной деревни в другую девки и бабы; тут и шум, и хохот, и перебранки; после волокут священника с причтом в телеге — не позор ли это для религии? И не лучше ль средство вконец убить всякое расположение к ней крестьян?

б) К причту

Чудное, непонятное, ничем не объяснимое явление в нашей Церкви: причт принадлежит к духовному сословию! Дьяконы, дьячки, пономари в числе духовенства! Поистине «духовные лица».

Что это за люд? Объясним хоть коротко их генеалогию.

Ученик, в училище или семинарии, совершенно сбился с толку: он и пьяница, и буян, и вор, словом — дурен до того, что даже в наших духовных заведениях терпим быть не может, и его выгоняют. Выгнанный года два-три и больше шляется. Где пришлось, и на вольной свободе совершенствует свои разнообразные способности. Открывается где-нибудь место причетника; он просится, и его определяют. И вот вместо того, чтобы его выгнать совсем из духовного звания, освободить сословие от заразы, по самой строгой справедливости — отдать в солдаты, его делают членом клира, служителем Церкви, меньшим служителем, правда, но все-таки Церкви, а не другого чего!.. Исключений тут нет, потому что в наших учебных заведениях исключаются лишь отъявленные негодяи. Бездарные, даже ленивые, но ведущие себя хорошо, перетаскиваются из класса в класс и доводятся до окончания курса. Каким же он может быть, и всегда бывает, служителем Церкви?

Если в училище, под ферулой (присмотром) беспощадно наказывающих его учителей он был негодяем, и никакими казнями не мог быть исправлен, то можно ли ждать от него добра на месте, где он пользуется полной свободой и еще располагает кое-какими средствами? Нельзя ждать, и обыкновенно не бывает добра. Сельский причт (да и городской также; дьякона мы причисляем к причту потому, что он как по происхождению — иногда из выключенных, так и по духу, направлению и стремлениям, большею частью едино с дьячком и пономарем), без малейшего преувеличения срам и позор — не звания, а человечества. Он ниже, отвратительнее всего, что только есть в людях. Всякий крестьянин выше его: он бывает груб, жесток, упрям, но трудолюбив, почтителен к высшим себя, по-своему честен, имеет понятие о стыде и совести; предается грубым порокам, но сознает, что делает дурно, и редко падает до того, чтобы, потеряв человеческое в себе, низойти до степени животных. В причте же обыкновенно ни тени ничего подобного! Он невообразимо ленив, бессовестен, дерзок и — без малейшего сознания своей дурноты! Короче: это — животное, вечно алчное, прожорливое, хищное, хитрое на самые злые и пагубные проделки, радующееся погибели других и особенно высших себя… И такое животное — член духовного сословия! И ему дано право входить во все действия и распоряжения священника как по приходу, так и по церкви, до того, что он должен вместе со священником свидетельствовать все книги, касающиеся прихода, все документы церковные; должен наблюдать за приходом и расходом сумм и пр., и пр. Можно ли придумать что-нибудь нелепее такого устройства клира?

И с таким-то людом должен жить и действовать священник! При пособии его должен совершать божественные служения и исправлять все требования приходские! Каково же должно быть положение священника?

Представим некоторые случаи. Случается, священник на первых порах своей жизни хотел бы улучшить то и другое, завести и служение поблагоговейнее, и служить в приходе молебны починнее, но против этого всегда, явно и нагло, восстают причетники и дьякон особенно. Жалобы на них ближайшему начальству не помогают, донос преосвященному, если не повредит совсем священнику, то измучит его следствиями, побьется-побьется священник и бросит. Случается, священник, не погрязший еще в омуте жизни, несколько времени выдерживает все нападения крестьян — пить водку, за то он лишается настоящей расплаты за молебен. Иной, может быть, как-нибудь и перенес бы еще эту невзгоду, но тут же поднимается ужаснейший бунт дьякона и причетников. С первых же домов деревни они всегда успевают упиться до безумия, а в таком состоянии чего не позволит себе подобный люд? От этого, нет слов позорных, нет брани отвратительной, которыми бы они не осыпали священника. Доходит нередко до того, что священнику необходимо спасаться бегством от разъяренных своих сослужителей. Но они проспятся и сознают свою вину? Ничего не бывало — в праздники они не просыпаются: в полночь, как и в полдень, они в одном положении, потому что ради праздника у каждого в доме водка. Поэтому, ехать с ними опять в приход, значило бы рисковать священнику собственным здоровьем; как бы ни были они пьяны, а вчерашней истории не забыли и постарались бы кончить ее сегодня, и он откладывает хождение до окончания праздника. Вот у них наконец прошло несколько безумие, и священник приказывает им отправляться в приход. «Мы поедем, отвечают они, если священник будет брать сполна за молебен — без этого нет», и не едут, чтобы тут священник не делал. Одному ходить нельзя, и он оставляет приход. Так проходит один праздник, другой. Прихожане раздражены донельзя, их еще более подзадоривает причет, а так называемых горланов и подпоят к тому же, — и страшная буря разражается над священником! Напрасно он хотел бы объяснить, в чем дело — его не слушают, и все его убеждения заглушают криком: «сам больно спесив, дьякон и причетники у нас добрые люди и у нас выпьют, и нас угостят, а тебе ничего не в честь, до владыки дойдем» и проч. Утишить бурю — одно средство: удовлетворить требованию причта и прихожан, и удовлетворяет так несчастно поставленный иерей, и, восседая за одним столом с поганым причтом своим, чередуется с ним в чарках… И торжествуют, и довольны дьякон и причетники, что унизили своего священника; сидя на одной скамье, пользуясь одинаковым угощением, они уже считают себя равными ему, и не заикнись священник сделать им замечание, потребовать от них должного: на слово правды наскажут они сотни обид ему. Воздержный и трезвый иерей был им опасен, теперь бояться нечего: беснуйся, сквернословь, делай все пакости — не посмеет донести, сам тут же был. И Боже мой, Боже мой! Если б миллионная доля праздничных подетелей была выведена на свет Божий, то каким вечно-неизгладимым пятном покрылась бы наша Церковь! Священник служит молебен — сзади его дьякон играет на гармонике, причетники пляшут, и все семейство крестьянина хохочет, священник святит воду — тут же, за дверью, дьякон в стихаре тормошит бабу, а та с бранью и криком отбивается от него; священник вошел в дом и спрашивает: куда ж девались дьякон и причетники, и вот, после долгого ожидания, ведут к нему дьякона, вытащенного где-нибудь из канавы, всего в грязи и с связанными орарем руками, потому что он порывался еще драться, а о причетниках говорят, что и привести их нельзя — до того они хороши, или что связанные привязаны где-нибудь к столбу — эти и подобные им явления еще не самые резкие и поразительные. (…)

Или вот что делается в каждом, без исключения, приходе, когда у крестьянина заведется свадьба. Прежде всего, недели за три, он должен объявить священнику и причту о своем намерении. Это значит, что он должен привезти водки и угостить всех досыта. Затем, во все время до свадьбы, дьякон и причетники пользуются всеми случаями посещать этого крестьянина, нередко и с женами своими и каждый раз он должен удовольствовать их, то есть напоить до бесчувствия. Накануне свадьбы он должен явиться с хлебом-солью ко всем, с деньгами на свадьбу и с неизбежной водкой. Напоенные, однако ж, мало снисходительны к крестьянину, и назначают всегда изрядную сумму за повенчание. Крестьянин торгуется, уходит, возвращается, набавляет полтину, рубль, два, нет — не уступают, поит их еще, напивается сам и кое-как наконец улаживает дело. Приезжают с поездом, священник в церкви, причет не является. Посылают за ними, несут им водки, пива, пирогов, и — если до свадьбы угощения были достаточны (…), то поломавшись немного, они идут, если ж казалось им мало, то нелегко затащить их в церковь. Поезд стоит час, два, нередко с 11 часов дня до темной ночи, им — и дела нет. Спросят: а что же смотрит при этом священник? При настоящем положении дел в духовенстве, ему делать нечего. Он приказывает, его не слушают, часто ходит сам к иным по домам — и тоже без всякой пользы. Их наконец спрашивают: чего ж они хотят? — «А вот, — отвечают они, — ты не хотел угощать нас хорошо, так за это — полведра теперь, по меньшей мере, четверть водки, без этого не пойдем, стой хоть неделю». — Делать нечего, посылают за водкой, или дают им деньги. Удовлетворенные, полуживые, являются они, наконец, в церковь. Что делается именно так и нередко — подтвердит каждый крестьянин Московской, Ярославской, Тверской и Владимирской губерний.

Как истребить все это зло? Средство одно: радикально преобразовать устройство клира. В Церкви и приходе должно быть одно лице, официально назначенное и утвержденное — священник. На полной ответственности его, и его одного, без всякого вмешательства иных лиц, должно лежать управление делами по церкви и приходу. Лишь только действуя самостоятельно, не стесняемый никем, может он ввести улучшения и порядок в богослужении, так искаженном, так уничиженном в настоящее время. Без этого все преобразования и улучшения в быту и деятельности сельских иереев — ни к чему. Будь священник и умен, и честен, и богобоязлив, — то есть будь он настоящим иереем, но доколе существует настоящее устройство клира, он не в состоянии сделать ничего дельного. При всяком необходимом нововведении, он встретит от причта и пререкания, и претыкания для себя, за которыми неизбежны: ссоры, вражда и судбища. Тут никакое терпение не поможет; этот люд, развращенный до последней степени, дерзок и упрям до того, что и вообразить трудно. (…) Каждая борьба возмущает душу; как же священник будет приносить жертву мира с душой возмущенной, чуждой мира? О, как часто между утреней и обедней дьякон и причетники нарочно стараются уколоть, уязвить, раздражить священника, и он, сохранив все наружное хладнокровие, служит однако же литургию с растерзанной душой и предстоит пред страшным престолом с тем же дьяконом, который сейчас только терзал его! Как часто причетник, подавая кадило священнику, тут же говорит ему грубости, как часто, пьяный, он бесчинствует, хохочет, бурлит на клиросе и даже в алтаре, и все это среди самой литургии! Скажут: «для искоренения всего этого необходимы меры строгости». Нет, никакие самые строгие меры не помогут. (…) Ведь наказывают, хоть чрезвычайно редко, и теперь, однако ж это не производит ни малейшего впечатления. Притом, чем злее, чем ожесточеннее человек, тем он изобретательнее на мерзости и на умение скрыть их. (…) Вот, например, в алтаре дьякон или причетник жестоко оскорбил священника; священник не вынес — донес. Следствие: кто видел, кто слышал. Никто. Остальные клянутся всем святым, что этого никогда не бывало, и оскорбитель еще жалуется, что священник обнес его напрасно. Какой конец? — да то-то что троим верят больше, чем одному священнику и — отдают его под суд за несправедливый донос.

Или вот один из многого множества случаев, который может дать верное понятие о положении священника в отношении к причетникам. В одной из самых бедных …ских церквей пятнадцать лет тому назад был священник прекраснейшей жизни. Строгий к себе, он был строг к дьякону и причетникам. Нестерпимым за то казался им священник, и все средства употребляли они погубить его. Прямо и явно они однако же не могли сделать ничего, так он чисто держал себя. Они обратились с самыми нелепыми клеветами к благочинному. Благочинный был образец благочинных — весь состоявший из жажды денег. Священник и по бедности прихода и по семейству — детей у него было 9 человек, не мог удовлетворять этой жажде, и страшно зол был на него за это благочинный. С одной клеветой он, однако, не мог восстать на священника. Правда, передавал ее всю, и с собственными дополнениями, архиерею, и успел жестоко вооружить его против священника, но все это были слова, а дел не было. Наконец, он сказал причту, что лишь бы они нашли случай зацепить повернее священника, а он уж сделает свое дело. И вот какую проделку придумали дьякон и причетники. В самый Великий пяток священник пришел к часам, дьякон и причетники стоят в алтаре. Священник начинает часы, — дьячок безмолвен и неподвижен. Священник приказывает ему читать, — он отвечает бранью. Священник просит его выйти вон, — он ругается сильнее и кричит на всю церковь. Священник идет и читает сам — он заглушает его голос ругательствами. Что оставалось делать священнику? Встревоженный и расстроенный до последней степени, он скидает облачение и уходит из церкви. Горько плакал он весь день, а дьячок тут же отправился с доносом к благочинному, что священник изругал и даже прибил его в алтаре, среди службы сбросил с себя ризы и ушел домой. В этот же день благочинный явился с доносом к архиерею. Как ни был архиерей вооружен против священника, однако ж уговаривал благочинного — примирить священника с причтом, тот не согласился, и дело пошло в ход. Священник (…) рассказал все, как было, подтвердить его слова было некому, в церкви еще никого из прихожан не было, единственные свидетели — дьякон и пономарь — были вместе с дьячком устроителями всей этой проделки. И вот решение дела: «священник сам сознался, что ушел из церкви, не кончив служения, за это (…) его лишить места и на шесть месяцев послать в дьячки». Главная же вина всего — дьячок — не понес ни малейшего наказания. Советовали священнику жаловаться в Синод, но как жаловаться, когда свидетелем всего дела был Господь? Кроме того, будь священник богат, он бы и без Синода был бы оправдан, а у бедняка — у него не только не было денег на бумагу для жалобы, но и нужнейшее-то на Пасху он приготовил с горем пополам. И, Отец Небесный, что вытерпел он, вытерпело все его семейство в шестимесячное его подначалие и в целый год, который провел он потом до приискания места! Если не перемерли все они с голоду, то обязаны этим одному из бывших прихожан-крестьян; он, помня какую-то заслугу священника, каждую неделю привозил ему по пуду ржаной муки, таким образом целых полтора года несчастные питались, и то не всегда досыта, одним ржаным хлебом с водой.

Подобные вещи — дело очень обыкновенное. И все это будет до скончания века, если дьякон и причетники будут в таком же отношении к священнику, как теперь. Жалованье не сделает их лучше, потому что этот народ неисправим. При жалованье будут: та же зависть, — зачем священник и получает и чтится больше, то же пьянство, или вернее пьянство увеличится еще больше, потому что увеличатся средства, словом, будет в тысячу раз хуже, жизнь священника еще невыносимее, дела позорные чаще, и все сословие упадет еще ниже.

Нет, не так должен быть устроен клир, если хотят, чтобы Церковь процветала и служение иерейское достигало вполне своей цели. Дьяконы должны быть вовсе уничтожены в селах (а также и во всех уездных городах, кроме соборов), причетники не должны принадлежать к сословию духовенства — их необходимо совсем исключить из него. Начать с дьяконов: на что они в Церкви? Какую пользу они приносят Религии? Какую нужду имеют в них Православие и православные? Ни малейшей! Всякое дело по церкви и приходу прекрасно обходится без них. А зла и вреда от них бездна. Из подетелей (проделок) их разве тысяча первая доходит до архиерея, все прочие, по разным причинам, сходят с рук. Пройдите вдоль и поперек Россию, спросите любого священника на всем пространстве ее, и каждый, перед Богом и совестью, подтвердит эту истину. Дьякон — вечный клеветник священнику на причетников, причетникам — на священника, вечный завистник священнику, вечный обольститель причетников и даже прихожан на бунт и возмущение против священника, вечный сеятель раздоров, зачинщик тяжб. И с ним-то священник должен совершать божественные служения! Другое дело — при служении архиерейском, в монастырях и соборах, также в городах, по большим приходам — там, для торжественных служений, он пусть будет, там, при архиерее или архимандрите, которые имеют неограниченную власть над ними, они не опасны. А в селах — их истребят как самую злую язву, все заражающую и губящую.

Причетники не должны быть определяемы в Церкви, как теперь, а вольнонаемные, как, например, сторожа. Ученик исключен из училища или семинарии, как негодный, следовательно, он никак не заслуживает того, чтобы принадлежать церкви. Пусть он припишется к крестьянству или к мещанству, и если способен — нанимается в причетники. Дурен он, пьян и развратен, — священник его прогоняет и нанимает другого. Но нет, он побоится быть дурным, зная, что с потерей места лишится средств жизни. (…)

в) К благочинным

Для ближайшего надзора за духовенством учреждены благочинные. Необходимы в городах, где духовенство все-таки приличнее держит себя, тем более необходимы они в селах.

Но достигается ли в настоящее время цель, с которою учреждены они? И насколько достигается?

Прежде всего эта должность, чрезвычайно важная, если понимается и исполняется как должно, весьма редко поручается иерею отличному между собратами по уму, образованию и жизни. Такие иереи никогда не бывают искательны, никак не захотят жертвовать деньгами, доставаемыми тяжким трудом, на приобретение и сохранение какой бы то ни было должности. А должность благочинного всегда и неизбежно должно купить, иногда и очень дорого. Поэтому она предоставляется большею частию иерею жалкой посредственности во всем, но артисту зашибить копейку. Естественно, что купив эту должность, он хочет выручить потраченные деньги — и с барышом; значит, цель учреждения благочинных извращена в самом основании своем.

Далее — всякий гражданский чиновник, всякий становой, всякий подьячий, не исключая и рассыльных при земском суде, получают жалованье; лишь благочинному нет ничего. А между тем у него немало расходов существенно необходимых: напр., на содержание канцелярии, на наем рассыльного и т. п. Вот и еще повод благочинному обирать вверенных ему.

Еще: благочинный, будь он глуп и безнравственен, как только можно, но если щедро расплачивается с правлением и консисторией, он крепко держится на своем месте; более — его хвалят, награждают, ставят в пример другим. Он не в состоянии соединить двух мыслей, написать толково и понятно двух строк, — нет нужды: в правлении или консистории за него напишут, сделают, всё приведут в порядок. Но горе благочинному умному и ведущему себя примерно. Дела свои он ведет сам исправно и честно, держит он себя так, что не имеет нужды ни в чьем снисхождении, поэтому платит какую-нибудь безделицу. Что ж за это? Гонение самое неутомимое, самое пошлое и мелочное. Придираются ко всему, заваливают его выговорами, двадцать раз заставляют переделывать какую-нибудь ничтожнейшую ведомость, не указывая, чего недостает; словом, употребляют все подьяческие проделки, чтобы заставить такого благочинного отказаться от должности. Оканчивается всегда тем, что он теряет терпение и отказывается, а на его место заступает более угодный правлению или консистории.

Наконец, всякий труд требует вознаграждения. Деятельность благочинного, если он все дела исправляет сам, чрезвычайно трудная. Жалованья нет; и он ищет и требует вознаграждения от вверенных ему.

После этого, что же благочинный в нашем духовенстве?

Мытарь — в самом строгом, точном, буквальном значении этого слова. Единственная цель всех его действий — обирать, на сколько хватит сил и уменья, церкви и духовенство. Да, церкви! Спросите втихомолку любого старосту церковного, сельского или городского, и он вам скажет, чего ему стоит в год благочинный…

Но чтобы позволить себе такие вещи, нужно иметь сожженную совесть. Именно такова она, без малейшего преувеличения, у многих сельских благочинных, за редкими исключениями. Если бы было обыкновение каждую вещь называть своим именем, то по самой строгой справедливости их следовало бы называть зло-чинные, потому что кроме зла от них нет ничего больше. Жажда денег у них ненасытимая; и к каким средствам не прибегают они для удовлетворения этой жажды! Все возможные притеснения, несправедливости, оскорбления тому, кто живет честно; всякое снисхождение тому, кто живет позорно — вот обыкновенный образ их действий. Для чего и почему? — А для того и потому, что честный, или ведущий себя если и не отлично, то по крайней мере настолько осторожно, что прицепиться не к чему, дает благочинному всегда умеренно, к церковной кружке прикасаться не позволяет, а сам назначает старосте — сколько дать благочинному. А ведущий себя дурно — безмолвный и безответный данник благочинного, нередко и плачет, а несет и везет благочинному, чего только не потребует он. При непорядочном иерее — благочинный сам, собственными руками, отсчитывает из церковной кружки, сколько хочет, а нередко и без счету берет, сколько захватилось. Этого мало: благочинный обыкновенно на стороне причта, защищает и поддерживает его всеми силами; для чего? — для того, чтобы причт, вполне надеясь на безнаказанность, чаще бунтовал против священника, и являлся сам и тащил священника на суд к благочинному. А уж дело известное: где судбища — там взятки, и чем грязнее, чем позорнее дело, тем взятка крупнее. Вот почему церковь, служители которой живут мирно между собою, или хоть ссорятся, но прекращают споры домашними средствами, у нередкого благочинного опальная церковь. Вот почему бесчинства и беспорядки сельского духовенства достигли этой ужасающей крайности: каждый знает, уверен, что если он начудит и Бог знает что, но стащит благочинному десятка два-три рублей, то его подетели будут скрыты все, и в годичной отметке о поведении он будет аттестован лучше лучших.

Вся беда беднякам-иереям: пустой, ничтожный случай, ненамеренная ошибка, явная, нелепейшая клевета — все это сей же час выставляется на вид Правительству — с прикрасами и дополнениями, потому что бедным, как и честным, такой благочинный непримиримый враг. И гибнет бедняк совершенно незаслуженно и напрасно, а богатый, двадцать раз заслуживший наказание, спокойно влачит свою соблазнительную жизнь, мало этого — его награждают.

Но почему же не жалуются на таких злочинных? А кому? Правлению? Консистории? Да такой благочинный — золотой родник для них. (…) Такому благочинному все задушевные друзья — от секретаря или члена консистории до последнего правленского сторожа. (…) Архиерею? И тут письмоводители, келейники также стоят горой за него, и вместе с консисторией пользуются каждым случаем — расхвалить его перед архиереем… что и тут жалоба? Она сдается на рассмотрение той же консистории и, предубежденный в пользу благочинного, вполне утвердит решение консистории, и окажется виноватым и накажется принесший жалобу, да еще накажется в пример другим, чтобы другие не осмеливались и помышлять о подобных дерзостях.

Св. Синоду? Ох!

Мы выставили лишь очень обыкновенные, обыденные деяния благочинных, а о том, как они при обозрении своих благочиний — некоторые пьяные, бесчинствуют в домах священников и даже в самих церквах, как они осыпают ругательствами тех, которыми недовольны, и такими ругательствами, какие можно слышать лишь от коноводов, и даже в присутствии женщин и детей, и о прочем тому подобном, мы уже не решаемся говорить, слишком срамно, слишком тяжело и горько.

Как искоренить это зло? Одно средство — уничтожить существующий порядок, по которому благочинные назначаются консисториями. Для блага всего духовенства благочинные должны быть избираемы самим духовенством, и при том на определенный срок. Вот единственное, и при том верное средство злочинных заменить благочинными.

И странно, отчего это происходит, что, когда все у нас, так или иначе, идет вперед, одно духовенство стоит неподвижно, точно Китайская монархия — во второй половине XIX века в нем те же уставы, тот же порядок, то же управление, что были в XVII, XVI и далее веках? (…)

Всем сословиям дано право свободного выбора из среды себя на служение судебное и административное; мещанин, крестьянин — и те выбирают себе голову — кого хотят, кого находят лучшим, лишь православное духовенство лишено этого права! Или оно ничтожнее в государственном быту самых крестьян? Или оно так бессмысленно — бессмысленнее всякого мещанина, что не сумеет выбрать дельного для себя благочинного, умного депутата, совестливого и правдивого члена правления консистории?

Все это от неумеренной жажды власти наших архипастырей; власти, не терпящей ни малейшего ограничения, ни малейшего послабления, такой деспотической власти, которая никогда не решится допустить не только свободного выбора кого-нибудь или чего-нибудь, но если б только было возможно, не позволяла бы дышать и думать свободно.

Pereat ecclesia — fiat nostra voluntas! Вот девиз всей их деятельности (…) вот причина этого страшного, погибельного для Церкви застоя русского духовенства. Вот что бы то ни стало, если б для этого нужно было сгубить всю Церковь — они стараются сохранить ту же силу, то же значение, какое архиерейство имело в XV–XVII веках, другие сословия ушли для них от этого, и далеко ушли, но духовенство пока в их руках, так что хоть над ним, елико возможно долее, сохранить свою страшную силу!

И вот где разгадка их жесточайших преследований всякой новой мысли, нового требования, малейшего поползновения выйти из этого невыносимого положения, вот объяснение их несогласия на то, чтобы сельским священникам дали жалованье.

«Доколе оно, — такова их задушевная мысль, выражаемая каждым действием, — белое духовенство, убито нуждами, все погружено в грязь, доведено до такого безвыходного положения, что и думать ни о чем лучшем не в состоянии, дотоле мы можем его унижать, гнать, давить, как только нам угодно, дотоле всякий священник перед нами — негр американских колоний (именно таковы отношения между священником и архиереем, как между негром и плантатором), которого мы можем казнить и миловать, А улучшится его положение, выйдет он из этой отвратительно-черной кожи — он, пожалуй, заговорит о правах своих, как члена одной и той же Церкви, чего доброго, — будет еще требовать, чтобы с ним поступали как с человеком, как с служителем Бога Вышнего, чтобы мы — даже мы! — обходились с ним с уважением! Гибни белое духовенство, лишь бы наше самовластье сохранилось целым и неизменным!»

А между тем, если бы только в назначении и определении благочинных изменили средневековый обычай, сколько последовало бы из одного этого благих последствий! Дайте духовенству право самому выбирать из среды себя благочинных и выбирать на три года, не больше, и исчезнет нечестивое племя злочинных, будут выбраны, по крайней мере, несколько не артисты грабежа и покровители всякой мерзости, а наиболее добросовестные, честные и умные. (…) А чтобы не было благочинному и повода брать с вверенных ему деньги, для этого необходимо назначить ему известную сумму на канцелярские расходы, на наем писца и рассыльных и т. п., и жалованье хоть небольшое за труды. (…)

г) К правлениям и консистории

В последнее время слышны повсюду жалобы на страшные злоупотребления в нижних присутственных местах (гражданских). Но что, если б эти жалующиеся посмотрели, что делается в духовных правлениях и консисториях? Верно они нашли бы, что земские и уездные суды в сравнении с ними то же, что ничтожный холерин в сравнении со злейшей холерою и поприумолкли бы со своими жалобами.

Да, есть судебные места, где во имя закона попирается всякая правда, попирается так явно, так бесстрашно, так нагло, что и вообразить трудно; есть судебные места, [от] которых бежит всякий порядочный человек, о которых все говорят с презрением, самые названия которых обратились в притчу и позор, — это духовные правления и консистории. Что же особенно дурного в них?

Там восседает глубочайшее невежество в отношении к правам и законам. Нет нужды, что членами консистории (о правлениях и говорить нечего; они ниже и позорнее всего, что можно только себе представить) иереи-магистры и протоиереи. Быть может, некоторые из них и в состоянии написать проповеди, но юридического смысла знания и смысла нет ни в одном, — говорим положительно и не боимся, что нас обличат во лжи. Чего бояться? Пусть любому члену, напр., Тверской консистории поручат разобрать сколько-нибудь серьезное дело, подвести нужные законы и составить определение, — тогда увидят, правду ли говорим мы. В консистории они то же, что головы в волостях: сидят и подписывают, что подадут им; или нет — выше голов, — исправляют грамматические ошибки, да переписывают резолюции заранее приготовленные. Но известно, что ничто так не надменяется, как невежество: внешним quasi-величием оно старается прикрыть внутреннее ничтожество. Известно, что ничто так не завистливо к истинным достоинствам, как невежество, — вот почему член консистории всегда представляет из себя такую личность, о которой и говорить невыносимо тяжело. Он доступен для полтинника, для целкового, для бутылки рому, для фунта чаю, и недоступен для лучшего иерея в епархии, если тот имел дерзость явиться ни с чем. Он друг и покровитель благочинного — отъявленнейшего грабителя, и неусыпный гонитель иерея честного. […] Он, — но скажем коротко: цель всех его действий — взятки, во что бы то ни стало взятки.

О подьячих и говорить нечего. Если члены консистории позволяют себе подобные вещи, то чего ж не позволит себе подьячий, бывший некогда семинаристом и выгнанный из семинарии за пьянство, буйства и тому подобные деяния?

Секретарь — это душа консистории, и везде, всегда, без исключения — жесточайший бич духовенства. Чтобы не распространяться об этой личности, скажем только, что секретари консисторий считают свои годовые доходы десятками тысяч. Откуда и каким образом? Ясно и понятно, что путем чистым и честным приобретать столько нельзя; нужно прибегать ко всем подьяческим ухищрениям, к бессовестнейшим проделкам, к жесточайшим притеснениям, чтобы выжимать из духовенства такие суммы.

Каково же положение духовенства при таком управлении, и особенно духовенства сельского, беззащитного и загнанного? Не напрасно же сельский иерей (да и всякого уездного города) больше содрогнется при известии, что его зачем-то вызывают в консисторию, чем при вести, что в его приходе показалась холера; от холеры еще быть может Господь и спасет, но кого прицепила как-нибудь консистория, тому нет спасения. Прав он или нет, всё равно; должен везти туда то, что скапливал в продолжение многих лет по копейкам; а если этого нет, то продать последний хлеб из закрома или последнюю скотину со двора. Без этого найдут средства если не совсем погубить его, то навсегда заклеймить позорным: «Был под судом и штрафован».

Как ведутся дела там, где у всех — от членов до последнего сторожа — цель одна — обирать и грабить, понять легко. Вот один из тысячи там известных случаев. В одном селе, пять лет тому назад, подрались священник и дьякон — пьяные. Дьякон принес жалобу. Началось следствие, и священнику воспретили богослужение. Священник съездил в консисторию, ему разрешили богослужение и воспретили дьякону. Съездил дьякон туда же: ему разрешили и воспретили священнику. Дело продолжалось с лишком два года, и ровно по четыре раз каждому разрешали и воспрещали, так что, наконец, местного благочинного совершенно сбили с толку. Покажется ли это невероятным? Да и в самом деле трудно поверить, чтобы такая кукольная комедия могла быть допущена в деле такой важности, как священнослужение. Однако ж мы сказали совершенную правду, и если б кому угодно было поверить, то мы назовем и село, и лица. Кончилось тем, что когда из обоих выжали все, что только можно было выжать (священник распродал весь скот, даже в сентябре продал озимовое поле), то дьякона вывели в другое село, а священника оставили свободным от всякого наказания. Так ведутся все дела. Даже если священнику нужно взять для сына или дочери метрическое свидетельство, то оно обходится 10–15 р. серебром. Иначе его продержат месяцы.

Говорят в свое оправдание пишущие и подписывающие — первые: «мы получаем слишком малое жалование», вторые: «мы не получаем никакого жалованья: так как же не брать?» Но почему же не спросите себе жалованья у Правительства? Невозможно это? Так обложите все духовенство прямым налогом, и будьте затем честны в своих действиях, если только можете. С охотой, с радостью каждый священник отдаст 5–10 р. в год, если будет уверен, что его уже не притеснят ни в чем, не будут искать, как бы прицепиться к какому-нибудь делу; будут смотреть на него как на иерея, а не как гордые вассалы смотрят на своих данников, и в случае нужды окажут ему всякую справедливость, не растягивая дела по месяцам и годам.

Но будут ли когда-либо наши консистории лучше? И не думается, и не верится! Разве только огонь, который разольется после суда страшного по всей земле, выжжет эти места нечестия, срама и позора для всего духовенства, для всего управления нашего.

д) К Епархиальным архиереям

Главная цель служения архиерейского — пасти вверенное ему стадо. Чтобы вполне достигнуть этой цели, ему необходимо знать все духовные нужды своей паствы, нужды до бесконечности разнообразные, потому что паства его состоит из целой губернии, т. е. из сотен тысяч человек, среди которых неизбежно встречаются и высокая образованность, и глубочайшее невежество, и вера во всей чистоте, и отчаянное неверие, и самое дерзкое вольномыслие, и самое наглое нечестие. Но возможно ли узнать все нужды архиерею, постоянному жителю губернского города, лишь изредка, мимоездом, осматривающему некоторые части своей паствы, и то те, которые лежат на почтовом пути? Возможно. У него есть сослужители — иереи, самым назначением своим обязанные содействовать своему архипастырю в великом деле его служения. Пусть он сблизится с ними, держит себя перед иереями не трехбунчужным пашой, а настоящим преемником апостолов, к которому каждый иерей мог бы обращаться доверчиво, искренно и с любовию, как к отцу, и в два-три года он ознакомится с духовным и нравственным бытом своей паствы, как не ознакомится в двадцать лет, или, лучше, никогда без этого средства.

А узнавши нужды истинные, существенные, а не воображаемые, как теперь (в таком-то классе должен быть развит такой-то порок), он уже может придумывать и средства к предотвращению и, по возможности, уничтожению их.

И в этом случае иереи могут быть верными и надежными советниками. Если и в физических недугах одна и та же болезнь, например, холера, проявляется бесконечно различно, по различию организмов, и от этого ни против одной болезни нет универсального лекарства, так, и тем более, в недугах нравственных. Следовательно, архиерею мало знать, где особенно гнездится какой порок, ему необходимо изучить, и в какой степени развился он, и как он действует — эпидемически, и как он проявляется в лицах разных сословий и пр., а потом уже приступать к врачеванию его. А кому все это ближе, вернее и точнее знать, как не местному архиерею, который с утра до ночи, лицем к лицу с этим пороком?

И что укажет надежнейшие средства против него, как не тот же иерей, знающий не только степень развития этого недуга, но и личности (…) недужных? Так, посоветовавшись с местными иереями, архиерей не стал бы говорить о смирении перед барскими крестьянами, забитыми, задавленными, доведенными до состояния рабочих животных, о Божьем милосердии перед барами, которых нужно бы громить словами неподкупной правды, не стал бы ублажать купца за то он построил новый иконостас и позвал его на освящение, — купца, который три раза был банкротом, ограбил, пустил по миру десятки семейств, и старших членов этих семейств вогнал преждевременно в могилу, а младших — в распутстве искать себе средств жизни…

Нет, узнавши все, как есть, он обличил бы порок, словом Евангелия изрек бы суд над нечестием, строжайший суд над этим наглым лицемерием, которое иконостасом вздумало сделать удовлетворение Богу, совести, ближним за прежние разбойничьи подетели; утешил, подкрепил, ободрил бы надеждой на воздаяние небесное страдальцев земных. И слово это не было бы звуком меди звенящей, как теперь, а словом живым, проникающим до глубины костей и мозгов, и не забывалось бы оно с отъездом его, а врезавшееся в сердца слушавших, передалось бы сотням, тысячам не слышавших. Так, при содействии иереев архиерей достигал бы, несколько это в силах человеческих, цели своего звания.

А теперь что? Создатель мой! Что может быть унизительнее, позорнее, бесчеловечнее того, как архиереи обращаются с иереями вообще и с сельскими в особенности? Кто бывал у архиереев в те часы, когда являются просители, тот без сомнения видал, что иереи, даже покрытые сединами, постыдно толкаются в сенях (даже и не в прихожей!) с причетниками и мужиками; сидят на лестнице в ожидании выхода владыки; нет нужды, что это бывает и морозы градусов в 25, — архиерей держит их часа по два, по три; а пожалует какая-нибудь барыня, — и по пяти часов, и после такого ожидания еще прикажет сказать, что сегодня не принимает просителей, и чтобы они явились завтра. Вот образчик того, как архиереи милостивы и доступны иереям. Но этот образчик слишком ничтожен — то ли бывает!

Но оставляем свое намерение описать всё, что бывает в обращении архиереев с сельскими иереями, и слишком много потребовалось бы бумаги, и слишком горько писать подобные вещи, да и какая в этом польза? Скажем коротко, что архиереи не хотят видеть в иереях служителей Бога вышнего, своих собственных сотрудников в великом деле пастырства, но не людей. Как собак держат их за дверьми своих прихожих: кликнут на несколько минут — для подачи ли прошений или для необходимых объяснений — и стараются как можно скорее выпроводить их из своей прихожей.

Не только не удостоят продолжительного собеседования, даже подойти близко не хотят они к иерею, а из дверей зала протягивают руку для приема прошений. Словом, если кому угодно видеть азиатское чинопочитание во всей его красе, во всем его отвратительно-пошлом велелепии, — от стуканья в пол подчиненным и до фигуры начальника, в которой ярко выражается одно — необъятное, ничем не удовлетворимое, тщеславие, — тот пусть проведет несколько суток при архиерее и внимательно и беспристрастно всмотрится в его обращение с подчиненными.

Какие же следствия такого обращения? В одних и тех же сенях вместе с иереями толкаются причетники и мужики; на одних и тех же ступеньках заседают, с таким же презрением архиерей смотрит на иерея, как на последнего пономаря, сторожа, солдата — будет ли после этого кто-то уважать несчастного иерея? И не вправе ли причетники, наглейшим образом оскорбляя своего иерея, говорить (и говорят всегда): «э, да что ты значишь? Столько же, сколько и мы, преосвященный и с тобой обращается, как с нами?»

А из-за служителя, всеми презираемого, не подвергается ли и служение его всеобщему презрению?

Спаситель мой! На седалищах апостольских восседают все книжники-доктора и магистры богословия, но где же ныне обитает дух апостольский, Дух твой, обнимавший чудною любовию все человечество — от первого и до последнего грешника в мире? (…)

По неизреченному снисхождению Ты дал власть дивную жертву из Твоего тела и крови; и в них, в этих иереях, поставленных Тобою так высоко, — так высоко, что на священнодействие их самые ангелы взирают с благоговением и трепетом, архиереи не хотят видеть не только служителей Твоих, но даже и людей, и смотрят на них как на собак нечистых! Ужели веруют они в Тебя, в действительность чудной жертвы? Если бы веровали, то не отвергали бы с таким незаслуженным презрением и жертвоприносителей…

И иереи под гнетом такого обращения всеми средствами и мерами стараются избегать свиданий с архиереями. Ни один сельский иерей, бывая по каким-либо делам в губернском городе, не осмелится побывать у архиерея так, просто, чтобы принять благословение и услышать какое-либо наставление. Лишь крайняя необходимость заставляет его преодолеть свой страх и явиться пред лицом владыки.

И тут, если б кто заглянул только, что происходит в душе его, тот переполнился бы весь негодованием к такому порядку и состраданием к несчастному. Вот — он стоит или сидит, и по всему телу у него холодная дрожь. Угодно ли кому удостовериться в справедливости этого? Пусть любого сельского иерея, готовящегося предстать пред архиереем, заставят написать или подписать что-нибудь, — увидеть, какие страшные конвульсии в руках у него…

Он обдумывает, как и что сказать архиерею; но мимо его непрестанно снует архиерейская сволочь — от письмоводителя до лакея — и каждый как будто необходимым считает толкнуть его и разорвать нить его мыслей лакейски грубым: — Что стал на месте? — Он отходит на другое место; но где бы ни стал, где бы ни сел, везде не на месте; везде ругают, отовсюду с ругательством гонят; и он, еще не видавшись с архиереем, уже растерялся и наполовину забыл, о чем нужно говорить.

«Преосвященный идет», — шепотом раздается в толпе просителей, и он не чувствует земли под собой; и легче было бы ему, если б вместо этих слов сказали: — Потолок валится. — Приняв прошения, архиерей обращается к нему с вопросом: — «Тебе что?» — «Объясниться с вашим высокопреосвященством». — «Верно кляузы какие-нибудь; у вас вечно кляузы».

От этих слов, высказанных грубо, жестко, раздражительно, иерей теряется окончательно; мысли его путаются, несвязно, бестолково, невнятно он бормочет кое-что, не умея дать себе отчета, где он и что делается с ним. Не расслушав и не дослушав, архиерей обращается к нему спиной, и кончено объяснение, от которого нередко зависит спокойствие и даже судьба всей жизни иерея и всего его семейства. Слово, одно только слово для привета и ободрения, могло бы успокоить встревоженный дух иерея, и он получил бы возможность ясно и толково высказать, за чем являлся. Но нет таких слов в устах архиереев, как и в самом взгляде не выражается никогда ни милости, ни снисхождения.

И эти же сатрапы в рясах всегда таким образом рекомендуют барам сельских иереев: «что за ослы эти деревенские попы, — слова толкового не услышишь от них, удивляюсь еще, как вы терпите их и допускаете к себе!»

Рекомендация, поистине самая благонамеренная, самая умная, самая архипастырская. Так бессовестно и бесчеловечно топтать в грязь целое сословие в присутствии тех, у которых цель всей жизни — все попирать своими ногами; как бы говорить: «мы уже совсем растоптали попов, топчите кстати и вы, — все ослы, и большего не заслуживают». На это способны только смиренные архипастыри православной Руси!..

Каков архиерей в своем неприступно-страшном доме, таков же и при обозрении епархии. Не остановится он переночевать в доме бедного иерея, а заранее наводит справки, где есть помещики; так, чрез их усадьбы и направляет свой путь в надежде переночевать где-либо. Остановится и прикажет к себе явиться окрестным священникам. Те являются и в лакейской ждут по нескольку часов, пока его высокопреосвященство, натолковавшись со всеми, удостоит выйти к ним. Озадачит их милостивым словом: «Слышу я, что все сельские попы пьяницы, буяны, притесняют во всем прихожан; смотрите, если о вас дойдет до меня то же, не ждите милости», — и отпустит. Ждите после этого себе уважения, не говорю от бар, но даже от лакеев и от мужиков-прихожан так принятые архиереем несчастные иереи!

е) К раскольникам

Одно из самых странных, трудно объяснимых явлений в Русской Церкви — раскол. Казалось ли, возможно ли, чтобы русский человек со своим здравым смыслом, со своим умением терпеть и переносить разные невзгоды жизни, на основании такой пустейшей причины, как исправление церковных книг, решился разорвать всякое единение с Церковью, возненавидел ее чиноначалие, забыл святыню мощей и чудотворных икон, отказался от вековых своих привычек?

Однако ж это случилось! Отчего и почему?

Едва ли по тем причинам, которыми обыкновенно объясняют это явление. Не Требник — самое Евангелие исправлялось десятки раз, даже искажалось нелепейшим образом переписчиками; и из этого не возникало никаких смут в Церкви. Мало знакомые с грамотой русские спокойно молились по рукописным книгам, едва ли и догадываясь даже, что в них есть грубейшие ошибки. И вдруг такая ревность за букву, за какое-нибудь слово!

Нет, что-нибудь было не так. Не место высказывать здесь все наши соображения об этом.

Зло росло и тем страшнее, что народ и прежде мало и скудно знакомый с истинными началами веры, но чувствующий неизбежную потребность в ней, вздумал сам себе составлять эти начала или искать учителей веры из среды себя, не доверяя уже ни одному лицу, принадлежащему Церкви. Можно представить, какой свет веры распространяли подобные учителя, действиями которых руководили невежество и злонамеренность! С ожесточением против Церкви, против веры православной разлился и разврат, грубейший, позорнейший и отвратительный…

Что делается теперь для обращения раскольников? То же самое — меры строгости. Но цель всех этих мер, кажется единственная — дать возможность обирать этих несчастных всем, кто только имеет какое-либо отношение к ним. Беспощадно, страшно обирают их городская и земская полиция, губернские правления…

Священнику ли отставать от других? По мере сил хватает и он, разумеется, — сельский иерей по десятку рублей, городской по нескольку десятков, протоиереи считают поборы сотнями. Случаются, что они возмущаются против всех этих мерзостей, но на подобные случаи есть особенные меры.

Можно ли что-нибудь вернее и надежнее придумать для усиления раскола и большего отдаления раскольников от Церкви? Подобное обращение с ними не может не раздражать их, и раздражает до того, что в каждом православном — от знаменитейших архиереев до последнего писца в правлении или земском суде — они видят себе врага жестокого, непримиримого, готового или ограбить их, или довести до тюрьмы. Самому благонамеренному и честному священнику они верят мало; а если когда и сближаются с которым, то после долгого, самого строгого наблюдения над ним и вполне убедившись, что он не имеет намерения обирать их. Как же должны смотреть они на сельских иереев, иереев таких, каких большинство? Они поят и кормят их, дают им деньги и подарки и — презирают глубочайшим образом. Смотря на раскольников, и православные отдаляются от самой Церкви, и обращения из православия в раскол совершаются каждогодне.

Да, повторяем: раскол не уменьшается, но увеличивается с каждым годом, несмотря на то, что архиереи каждый год доносят Синоду: по делам веры всё обстоит благополучно, совращений в раскол не было, напротив, обратилось в православие столько-то…

Обратилось!.. Вот каковы эти обращения. Молодому раскольнику-крестьянину (или купцу, мещанину — все равно) нужно жениться, потому что явная беззаконная жизнь, позволяемая лишь помещику да купцу миллионеру, строго воспрещается человеку небогатому. Он является к православному священнику и просит повенчать. Тот не венчает; раскольник платит ему деньги. Священник пишет его обратившимся, ведет в церковь и иногда в самом деле венчает, если случится при народе; чаще, если без народа, попоет что-нибудь и отпустит.

Раскольники перевенчивают по-своему, налагают на него покаяние (обыкновенно поклоны и деньги); и как прежде, так и после брака он и знать не знает Церкви. Священник пишет его и жену в исповедной ведомости православными; и доколе они исправно платят, отмечает их или бывшими у него у исповеди или не бывшими по отлучке и т. п. А забудет доставить священнику каждогодную подать, священник уведомляет исправника, что М. М. снова обратился в раскол. Тот приезжает и обращает в православие, т. е. обирает в пользу свою и священника, как только хочет: раскольник же делается еще упрямее и ожесточеннее.

Консистория и архиерей всё это знают. И как для священника тот приход самый благодатный, так и консистории особенно дорожат этими священниками: средства у них хорошие, нажиты они не добром, следовательно, их всегда можно отдать под суд, — с полной надеждой — поживиться изрядно, до чего, однако ж, священники не доводят себя, расплачиваясь с консисторией щедрой рукой; и в годичном отчете всё обстоит благополучно! Всё, что мы сказали об обращении, сказали на основании многих дел в земских и уездных судах, которых мы сами были очевидными свидетелями и невольными слушателями.

Во многих селах, где раскольники считались лет за 20 десятками, теперь половина, две трети раскольники. Знаем это от священников и особенно от самих раскольников.

Когда же и как истребится у нас эта язва? Тогда, как радикально преобразуется у нас все духовенство; тогда, как оно поймет свое высокое назначение и вырвется из этой непроницаемой тьмы, в которой болтается теперь; тогда, как само правительство поймет, что для обращения их нужен образ действий, совершенно противоположный настоящему; тогда, когда городничие, исправники и высшие их не будут грабить раскольников — словом, кажется, никогда!..

В заключение считаем не лишним сделать необходимое дополнение.

1. В последнее время ни один архиерей, ни консистории, ни правления не обратили ни одного раскольника в православие, хотя каждый год вызывают для убеждения сотни их.

2. Обращения бывают изредка, но наружные, мнимые, по человеческим расчетам (например, теперь, чтобы остаться купцом, что для раскольника невозможно) и без малейшего внутреннего отвращения. Раскольник, что и жид, при настоящем положении дел, никак не сольется с Церковью и при первой возможности разорвет соединение с нею. Знаем это наверное от них самих, обратившихся и необратившихся, и говорим положительно, потому что лгать им в таком важном деле не было ни повода, ни нужды.

3. Устройство церквей, в которых богослужение совершалось бы по старине, не уменьшит, если не увеличит зло. Думают, что это сблизит их с Церковью, — какое грубое заблуждение, показывающее совершенное незнание духа их! Вот в Москве, в Рогожской, построена церковь — Архипастырь Москвы возрадовался этому великому событию и радость свою выразил в грамоте. Вероятно, в надежде сколько можно сблизиться с ними, он написал эту грамоту в их духе до Иисуса Христа, против чего так горячо ратовал некогда. И он достиг своей цели? Нет и нет! Говорим с полным убеждением. Так: знает ли он, что раскольники буквально исполняют правило какого-то собора: прокляни епископа тя поставившего (в иереи) в ереси сущаго, и заставляют своих священников проклинать поставивших их наших архиереев?

ТЕЛЕГРАМ

Канал с обзорами, анонсами новинок и книжными подборками

Книжный Вестник

Бот для удобного поиска книг (если не нашлось на сайте)

Поиск книг

Свежие любовные романы в удобных форматах

Любовные романы

Детективы и триллеры, все новинки

Детективы

Фантастика и фэнтези, все новинки

Фантастика

Отборные классические книги

Классика
ВКОНТАКТЕ

Цитаты, афоризмы, стихи, книжные подборки, обсуждения и многое другое

Книжный Вестник
БИБЛИОТЕКИ

Библиотека с любовными романами, которая наверняка придётся по вкусу женской части аудитории

Любовные романы

Библиотека с фантастикой и фэнтези, а также смежных жанров

Фантастика

Самые популярные книги в формате фб2

Топ фб2 книги