Антон Демченко Воздушный Стрелок Книга VII Опричник Том 2

Пролог

По-летнему щедрый, тёплый дождь барабанил по жестяной крыше старого кирпичного флигеля и пристроенной к нему широкой деревянной веранды. Шумел, заливая поросшие бурьяном развалины когда-то богатой усадьбы, трепал листву старых раскидистых яблонь в одичавшем без людского внимания саду, и заставлял клокотать ещё недавно тихий ленивый ручей, бравший начало в ныне бурлящем и пенящемся от ударов тяжёлых капель, поросшем ряской и рогозом неухоженном озерце, плещущемся в каких-то десяти шагах от веранды, на которой с удобством и даже некоторым шиком, совершенно не соответствующим окружающей обстановке, устроился молодой человек, с удовольствием прислушивавшийся к музыке разгулявшейся вокруг непогоды, сопровождаемой басовитыми раскатами грома и яркими вспышками молний и зарниц, полосовавшими низкое набухшее чёрно-серыми тучами небо.

И плевать ему было на то, как вид старой, потрёпанной годами веранды, пристроенной к поросшему мхом краснокирпичному флигелю, уставившемуся на мир бельмами серых от грязи окон в облупившихся, рассохшихся от времени деревянных рамах, сочетается с антикварным, сияющим лакировкой, резным креслом, в котором расположился юноша, и со стоящим рядом с ним, не менее помпезным с виду, кофейным столиком, красующимся мраморной столешницей, на которой разместилась изящная чайная пара из тончайшего костяного фарфора в окружении серебряной сервировки.

Да и сам молодой человек, с таким комфортом устроившийся посреди разрушенной усадьбы, выглядел здесь несколько… чуждо. Антрацитово-чёрный, идеально сидящий костюм-тройка с серебряной цепочкой карманных часов, чёрная же сорочка с небрежно повязанным шейным платком, поверх которого сверкает в отблесках зарниц не менее чёрный камень медальона в серебряной оправе, неброские запонки с неразличимыми гербами на них, сияющие зеркальным лаком туфли и трость с лаконичной серебряной рукоятью, на которую молодой человек опирался свободной от сигареты рукой. Совершенно неподходящий для окружающей обстановки вид. А если учесть ещё и абсолютно непрозрачные, круглые чёрные очки на его носу, маленькие стёкла которых ловили отблески молний не хуже камня в медальоне… Странный вид. Очень странный.

Но, самому юноше и на это было плевать. Его внимание, кажется, было всецело отдано тому разгулу стихии, что творился вокруг. Молодой человек даже позабыл о плещущемся в чашке горячем чае и дымящейся в руке сигарете, роняющей на рассохшиеся доски пола хлопья пепла, настолько он был увлечён происходящим.

Впрочем, стоило заскрипеть отворяющейся входной двери флигеля, как он тут же повернул голову на звук, хотя расслышать его за очередным раскатом грома вроде было практически невозможно.

— Ты уверен в своём решении, Кир? — ступившая на веранду, высокая русоволосая девушка, наряженная в явно привычный для неё камуфляж, смотрелась среди развалин усадьбы куда более уместно, нежели сидевший в кресле юноша. Хотя, кожаная сбруя с двумя хищного вида ножами в её руках всё же смотрелась несколько… экстравагантно.

— Более чем, Оленька, — растянул губы в лёгкой улыбке молодой человек, даже не попытавшийся встать в присутствии дамы. Но та не соизволила обратить на подобное «невежество» никакого внимания. Вместо этого она подошла к юноше и, без всяких сомнений устроившись у него на коленях, закинула принесённую ею сбрую с массивными ножами-кхукри на спинку кресла. Потянув носом воздух, девушка чуть скривилась от запаха дыма, отобрала у молодого человека успевшую сгореть до самого фильтра сигарету и утопила её в серебряной пепельнице, стоявшей на столике рядом с кофейником.

— А у меня вот никакой уверенности нет, — проговорила она, проведя пальцем по чисто выбритой щеке собеседника. — И предчувствия какие-то…

— Плохие? — приподняв одну бровь, осведомился тот. На что Ольга неопределённо пожала плечами и, словно прислушавшись к чему-то в себе, вздохнула.

— Нет… просто… странные, — наконец проговорила девушка и завозилась, пытаясь устроиться поудобнее в объятиях Кира.

— Понимаю, — покивал он и, нежно погладив Ольгу по плечу, прижал её к себе поплотнее. — Это нормально, солнце. В нашей ситуации по-другому быть и не может. Впереди явная развилка, и путей она имеет явно больше двух, да и там, на этих самых путях, всё совсем неочевидно.

— Но мне тревожно, Кирилл, — нахмурилась девушка.

— Перемены всегда тревожны, — в свою очередь пожал плечами её собеседник и, зарывшись носом в густую гриву русых волос Ольги, пробурчал: — а уж когда они так неопределённы, то и вовсе… Чаю хочешь?

От такой неожиданной смены темы девушка даже вздрогнула. Выпуталась из объятий Кирилла и, повернувшись к нему лицом, уставилась в скрытые чёрными стёклами глаза. Естественно, ничего не высмотрела и решительно сняла их с лица молодого человека.

— Броненосец. Натуральный, — вздохнула она, глядя в ничего не выражающие серые бельма, открывшиеся её взору.

— Потёмкин, — насмешливо фыркнул в ответ Кирилл, а на лице его появилась искренняя улыбка. И, кажется, даже в глазах мелькнули искры веселья. Но это неточно. Ведь серые и мутные, почти неразличимые зрачки так и продолжали смотреть куда-то вдаль, словно бы сквозь сидящую на его коленях девушку.

— Почему «Потёмкин»? — не поняла Ольга.

— Потому что Эйзенштейн, — ещё более «понятно» ответил Кирилл, аккуратно изымая из рук девушки свои очки.

— Не морочь мне голову! — возмутилась та, но тут же была вынуждена замолчать. Всё-таки, возмущаться и целоваться одновременно несколько неудобно… А когда поцелуй завершился, Ольга уже и буянить раздумала. Только поёрзала немного и проворчала с деланным недовольством: — у всех мужья, как мужья, а у меня террорист… сексуальный. Ведь только полчаса как из постели выбрались!

— Это жалоба? — изобразил удивление Кирилл, водружая на нос очки, вновь скрывая за чёрными стёклами в серебряной оправе серые бельма глаз.

— Это требование! — отозвалась Ольга, вскочила на ноги и, вцепившись в лацканы пиджака своего франтоватого супруга, решительно потянула его на себя. А когда Кирилл встал с кресла, девушка неожиданно замерла, прижавшись к нему всем телом. — У нас же ещё есть время?

— До самой смерти Вселенной, — так же тихо отозвался он и, подхватив жену на руки, скрылся в темноте дверного проёма. И плевать им обоим было и на грозу, и на остывающий чай… и на тревожное пение Эфира в окрестностях разрушенной усадьбы.

Лишь поздним вечером, когда закончился дождь и изрядно поредевшие тучи откочевали куда-то к Звенигороду, а на небе высыпали мириады звёзд, Кирилл вновь оказался на веранде и, одним волевым усилием заставив разогреться давно остывший серебряный чайник, устроился всё в том же помпезном кресле, словно утащенном из какого-то дворца или музея. Прожурчал наливаемый в чашку чай, вспыхнула зажатая в зубах сигарета, на миг осветив красноватыми бликами лицо замершего в неподвижности молодого человека, и вверх устремились тонкие завитки табачного дыма.

Может быть, спрятанные за стёклами очков, глаза Кирилла не видели света звёзд и лунной дорожки, бегущей по глади заросшего пруда, сияющих сполохов в каплях воды на листве старых яблонь и пляски необычайно крупных светлячков на поляне перед обрушившейся парадной лестницей усадьбы, зато он осязал пружинящее дерево скрипучего пола веранды под ногами и холод серебряного набалдашника трости в ладони, ощущал дуновение прохладного ветра, напоенного ароматами влажных после дождя трав и свежестью недавно отгрохотавшей грозы, слышал плеск рыбы в озере и пение птиц. Стрёкот сверчков… и тишину опустевшего флигеля за его спиной. Слышал, обонял, осязал, чувствовал.

А вместе с ощущением пустоты за спиной к нему пришло и спокойствие, которое не мог поколебать даже всё более тревожно дрожащий Эфир. Наоборот! Тот факт, что Ольга наконец покинула окрестности заброшенной усадьбы и в округе более нет тех, о ком он волновался бы, наполнял Кирилла абсолютным, вселенским спокойствием и уверенностью в себе, своих силах, умениях и способностях. И судя по витающему в воздухе всё сгущающемуся напряжению, скоро они ему пригодятся.

Очередной бычок затушен в пепельнице, чашка опустела, а луна почти скрылась из виду, когда Кирилл наконец почувствовал, как в Эфире будто лопнула перетянутая струна. Молодой человек вздохнул и, поднявшись на ноги, снял пиджак. Повесив его на спинку кресла, он бросил расстёгнутые запонки на кофейный столик так, что те тихо звякнули, ударившись о чайное блюдце. Закатав рукава сорочки и подхватив сбрую с ножами-кхукри, Кирилл привычным движением накинул ремни на плечи и со всей тщательностью подогнал их, чтоб не болтались. Трость вновь оказалась в руке, и её пятка глухо стукнула о деревянный настил веранды. Готов.

Покрутив головой, словно прислушиваясь к ночным звукам, Кирилл почти незаметно усмехнулся и уселся в кресло. Ждать осталось совсем недолго, но выпить чашку чая он ещё вполне успеет.

Расчёт оказался верным. Звуки приближающихся шагов молодой человек услышал аккурат в тот момент, когда изящная фарфоровая чашка опустела.

Вернув её на столик, Кирилл глубоко вздохнул и, прислушавшись к происходящему вокруг, осторожно коснулся Эфира. Миг, и пространство вокруг расцвело невиданными красками, по крайней мере, для внутреннего взора сидящего в кресле молодого человека. А ведь были ещё и ощущения, совершенно неописуемые, но абсолютно понятные.

Кирилл сосредоточился и, подчиняясь его воле, Эфир закружил, сплетаясь в невероятные по сложности красивейшие узоры… для тех, кто мог их ощутить, увидеть и осознать, конечно. Но таковых, среди визитёров, увы, не было. Совсем.

Вот скрипнули доски пола веранды, принимая на себя вес гостя… и весьма немалый, надо заметить, вес. А вот затихли шаги его спутников. Те на веранду подниматься не стали, остановились в десятке шагов… все, кроме пары особо нервных господ, замерших у подножия короткой лестницы из трёх ступеней, ведущих на веранду, точно напротив Кирилла. Телохранители беспокоятся о безопасности своего подопечного? Что ж, имеют на то все основания…

— Удручающее зрелище, но именно так и выглядят нечестивцы, обратившие на себя гнев Его, — голос гостя, вставшего напротив сидящего в кресле молодого человека, оказался чуть скрипучим, но сильным. Хотя, если верить ощущениям, то и сам визитёр слабаком не был. Тяжёлый, судя по шагам, высокий, как минимум, на голову выше Кирилла, уверенный в себе и своих силах, да и в Эфире он ощущался весьма… цельным, но, к счастью, не монолитным. Да и не слишком одарённым в классическом понимании. Не новик, конечно, но… по силам даже до крепкого воя-середнячка не дотягивает, точно.

— С кем имею честь? — отозвался Кирилл, откинувшись на спинку кресла.

— А тебе не всё ли равно теперь, убогий? — с нотками злорадства в голосе протянул визитёр, незаметно даже для самого себя ослабляя цепи воли, сковывавшие его эмоции. Ну, его можно понять… наверное.

— Любопытство, знаете ли, такой порок… — растянул губы в фальшивой улыбке Кирилл. — Ничего не могу с собой поделать. К тому же, это вы пришли ко мне в гости, а не я к вам. Вам и представляться первому… тем более что, как мне кажется, моё имя вам известно.

— О, да! Поверь, твоё имя я знаю, — радости в голосе гостя изрядно поубавилось, а вот злости… злости наоборот стало куда больше. — И знаю хорошо! Даже слишком. Уж очень часто оно мне встречалось в последние пару лет, и всё время в связи с неприятным событиями. Но, признаюсь честно: глядя на тебя сейчас, я весьма удивлён. Как могло такое ничтожество доставить нам столько хлопот?!

— Я старался, Ваше преподобие, — хохотнул Кирилл, и его собеседника перекосило. До слуха молодого человека донеслось сдавленное шипение, в котором при большом желании можно было расслышать совершенно непечатные выражения. — Что? Неужели вы думали, что я не догадаюсь, кто именно придёт сегодня по мою душу, господин епископ?

— Какой забавный уродец, — после небольшой паузы, потребовавшейся гостю чтобы хоть как-то справиться с эмоциями, произнёс он. — Умный, хитрый, везучий… был. Но чаша терпения Его переполнилась. Ты же видишь, да? Впрочем, о чём я говорю?! Ты же слеп! И это лучшее доказательство тому, что время твоё на этой земле истекло, дьяволово семя!

— Вам не говорили, что ваша манера проповеди несколько… ущербна, ваше преподобие? — с лёгкой насмешкой в голосе поинтересовался Кирилл, вновь выводя болтливого гостя из едва найденного равновесия. Впрочем, у того действительно накипело, и названный епископом захотел высказать всё наболевшее в лицо виновному. Очень захотел. Настолько, что его понесло. Правда, сам епископ этого уже вовсе не замечал… как впрочем, не замечали ничего странного и его сопровождающие, молчаливыми тенями маячившие на поляне перед верандой.

— Посмотри на себя, убогий. Слепец, отринувший Господа, оскверняющий всё, к чему прикасаешься! Кем ты стал! Калека, отверженный и брошенный, одинокий и бессильный! Стоило ли богомерзкое ведовство твоей погубленной души?! — грохотал будто с амвона епископ, распаляясь с каждым словом всё больше и больше. Неестественно быстро, но искренне и, кажется, уже неостановимо.

— Калека? — изумился Кирилл. — Да ещё и брошенный-отверженный?! Твоё преподобие, ты ничего не перепутал? Нет, я слышал, что кого Господь хочет наказать, того лишает разума, но ты как-то уж слишком быстро с глузду съехал!

— Не смей поганить своим языком имя Господа нашего, еретик! — в голосе побагровевшего епископа послышались истерические нотки.

— Схизматик, с твоего позволения, — поправил его Кирилл и деланно печально вздохнул. — Чему тебя только в воскресной школе учили…

— Гореть тебе в Геенне Огненной, нечестивец! — окончательно слетел с нарезки визитёр, вздымая над головой руки, и меж его ладоней вдруг запылал комок ослепительно белого пламени. — Ad majorem Dei gloriam!!!

— Похоже, с эфирным давлением я всё же перестарался, — перемещаясь «окном» на крышу флигеля, пробормотал Кирилл. — Говорил мне дед, нежнее с ними надо. Нежнее… Нет, ну кто ж знал, что они такие хлипкие, а?

Загрузка...