А. Шейкин МЛАДШИЙ БРАТ

Разведчик был отважен и ловок. Он пробрался в гущу позиций противника и высмотрел все: сколько пулеметов и пушек, где находятся склады снарядов, где расположен штаб. Он слышал, как переговариваются часовые.

— Теперь уже скоро, — сказал один.

— Да. Совсем скоро, — ответил другой.

«Скоро — это когда они пойдут в наступление. Но теперь они нас не захватят врасплох», — подумал разведчик.

Осторожно, так что не хрустнула ни одна даже самая тонкая ветка, не шелохнулся ни один лист на кустах орешника, он начал ползти назад. И вдруг замер: на ветке сидела белогрудая птица. Разведчик полз так тихо, что она подпустила его близко-близко. Выпрямиться — и достанешь рукой!

У разведчика загорелись глаза. Он узнал птицу: щеглиха!

Щеглы были его любимцами — доверчивые, хлопотливые, неунывающие певуны, гроза вредителей-насекомых, враг сорных трав, семенами которых они питаются. Сколько разведчик помнил себя, у них в избе всегда жили щеглы. Их держал отец; потом, когда отец умер, клетки перешли к старшему брату, а потом и к нему — разведчику.

Разведчик чуть слышно засвистал по-щеглиному:

— Пюи-пюи…

Щеглиха покосилась на него блестящей бусиной круглого глаза. Разведчик увидел, что в клюве у нее белеет муравьиное яйцо.

Разведчик осторожно двинулся дальше. Щеглиха, все еще продолжая сидеть на ветке, судорожно затрепетала крылышками.

— Да сиди ты, глупая, — прошептал разведчик. — Ты ж меня выдашь.

Он приподнял голову, оглядываясь, куда ползти дальше, и вдруг увидел на земле щеглиное гнездо, проткнутое палкой, а немного подальше мертвых птенцов с раскрытыми клювами — это был бессмысленный, жестокий разбой…

Разведчик вскочил на ноги. Испуганно вспорхнула щеглиха, задрожали ветки орешника, затрещали сучья под ногами разведчика, и тотчас в лагере противника поднялась тревога.

— Стой! Стой! Стой! A-а, попался! Теперь не убежишь! — это кричали вражеские дозорные.

А разведчик стоял во весь рост, злой, взъерошенный, со сжатыми кулаками и вовсе не пытался бежать.

Его окружили, стали вырывать оружие. Лишь тогда он ответил:

— Буду я вам попадаться… Да я с вами вообще не играю. Вы гнезда разоряете. Это ты, Васька? Ты?..

Васька, двенадцатилетний мальчишка в милицейской фуражке с синим лоскутом на околышке, в трусах и босой, но зато с настоящей командирской сумкой на боку, грудью толкнул разведчика:

— Ишь ты, хитрый какой! Его в плен захватили, он сразу — не играю.

— И не буду!

— Жалостливый какой, — Васька отступил назад и, словно глашатай на площади, обвел рукой вокруг. — Внимание! Смотрите на него: Колька Леонтьев — защитник пернатых!.. А если настоящая война будет, врагам тоже скажешь: «Воевать с вами не буду, — вы птичек обижаете… Тютю, мои птенчики…»

Еще мгновение — Васька и Колька Леонтьев, сцепившись клубком, катались по траве.

— Васька, ты ему прием покажи! — кричали «синие».

Подбежали «красные» — у них на шапках были красные лоскуты — и тоже стали кричать:

— Колька! Ты за голову хватай — Васька кусаться любит!..

Но вдруг и те и другие умолкли, а Коля почувствовал, что его сильно тянут за ухо.

— Это нечестно! — закричал Коля, мотая головой и невольно освобождая Васькину шею. Васька изловчился и укусил его за руку.

— Это еще что такое! — Коля узнал голос своего старшего брата Андрея.

— Ну вот, вечно ты, — Коля отпустил Ваську и поднялся с земли.

Васька тоже встал и, размазывая по щекам слезы, заныл:

— Ты меня за шею, да?.. За шею… А что у меня шея — казенная?..

У Коли очень болел локоть, но он молчал.

— Как маленькие, — продолжал Андрей. — Ну что не поделили?..

— Мы в «красных» и «синих» играли, — с обидой ответил Коля. — А он щеглиное гнездо палкой… И птенцов побил… А щеглиха прилетела и сидит. — Коля умолк, заметив вдруг, что Андрей слушает совсем не его, а музыку, доносящуюся от деревни, — это у дома, где был сельсовет, гремело радио…

— Ты мне нужен, пошли, — с какой-то удивившей Колю медлительностью в голосе сказал Андрей. — Вы, — он кивнул остальным ребятам, — тоже по домам идите. Там вас отцы да матери ждут, — он снова прислушался к музыке и прибавил совсем загадочное: — Не до игрушек теперь… Да-а…

И, не ожидая ответа, он зашагал к околице. Коля побрел за ним.

Когда они подошли к сельсоветскому дому, Коля увидел, что под столбом с репродуктором молча стояли почти все жители деревни.

Музыка уже не играла, а из репродуктора раздавались слова:

— Враг жесток и коварен, он тщательно готовился к нападению на нашу страну, но советские люди уверены — враг будет разбит, эта война принесет гибель фашистской Германии…

— Ой! — воскликнул Коля. — Война! — он поглядел на Андрея. — По-настоящему? Как с белыми воевали?

— Война, — ответил Андрей. — Уже Киев бомбили.

Коле вдруг стало стыдно своей палки-винтовки, торчавшей у него за спиной. Он осторожно снял ее и швырнул под изгородь.

А из репродуктора доносилось:

— Советские люди отстоят Родину, они не позволят врагу растоптать счастливое будущее своих детей.

Андрей положил руку на плечо Коле.

— Я, Коля, должен срочно в Лугу уехать. Может, меня там сразу в Красную Армию призовут, один останешься. Ты тетку Веру как родную мать слушай.

— Тебя воевать возьмут? — с занявшимся духом спросил Коля. — Тогда пусть и меня берут. Тетка Вера, знаешь, какая? Да и никакая она нам не тетка, просто на квартире живем.

Громкие звуки марша, хлынувшие из репродуктора, заглушили его слова.

— Тетку Веру слушай, — повторил Андрей, наклонившись к Коле. — И чтоб без всяких капризов. Деньги буду присылать. Она теперь тебе вместо отца-матери. Понял?

— Понял, — недовольно ответил Коля. — Всегда вы, взрослые, по-своему делаете…


Так кончилось детство. Васька, правда, пытался еще раз затеять игру в войну, но никто из ребят не захотел быть фашистом, а играть в «синих» и «красных» было неинтересно.

Да и некогда стало играть! Каждое утро ребята собирались у школы и вместе с учительницей шли на колхозные поля, чтобы хоть немного заменить взрослых, ушедших на фронт. Дел было много: пололи овощи, потом начали рыть щели-бомбоубежища. И так — все дни. По-другому представлял себе раньше Коля свою жизнь в военную пору. Эх, если бы ходить в лихие атаки, огнем Пулеметов отражать вражеские цепи, гранатами подрывать танки, — вот это была бы война! И чтобы тишину распарывали разрывы снарядов, а смельчаки-разведчики уничтожали бы вражеские штабы. И чтобы среди героев обязательно был бы и он, Коля Леонтьев, — вот это была бы война! А тут — копай да копай бесконечные щели-бомбоубежища!

Село их стояло в стороне от дорог, и за первые недели войны в нем почти ничего не изменилось. Так было до той самой августовской ночи, когда окна изб задрожали от гула десятков моторов и лязганья танковых гусениц. Потом все стихло. Утром узнали, что за селом расположились танковый полк и зенитные батареи.

Мальчишки сразу же попытались пробраться туда. Их задержал часовой, отвел к командиру. Тот угостил ребят сгущенным молоком и отпустил, сказав на прощание, чтобы они больше не приходили.

Ребята, конечно, решили, что придут обязательно снова, но уже на следующий день на деревню налетели фашистские бомбардировщики.

Вместе с другими ребятами Коля работал в это время на поле. Сперва они услышали далекое гудение самолетов. Потом гудение затихло и вдруг послышалось снова, с каждым мгновением становясь все громче и громче. И как-то внезапно самолеты оказались близко, что ребята разглядели и черные кресты на крыльях, и паучью свастику на хвостах.

Облачка разрывов зенитных снарядов окружили самолеты, но те, будто собираясь обрушиться на дома, начали круто снижаться. От их крыльев отделялись какие-то черные палочки. Это были бомбы, потому что, едва только они достигли земли, столбы дыма взметнулись над крышами домов и раздались взрывы. Часто-часто стреляли зенитки. Один из вражеских самолетов вдруг потянул за собой густую полосу огня и копоти и рухнул где-то в лесу, а остальные снова взмыли вверх и, сделав круг, опять начали снижаться.

Мальчишки и девчонки побежали к деревне.

Страшный рев самолета, летящего низко-низко, как бы прижал Колю к земле. Черная тень стремительно пронеслась вдоль дороги, и рядом с ним что-то дробно зашлепало, поднимая пыль.

Коля увидел, что бежавший впереди него Васька, настигнутый этими пылевыми фонтанчиками, упал, ткнувшись лицом в дорогу.

— А-а! — закричал Коля, понимая, что фонтанчики — это следы пуль, что Васька убит или ранен и что его сейчас тоже настигнут пули, и все-таки подбежал к другу и стал оттаскивать его с дороги.

Земля вдруг стала дыбом. Что-то подхватило Колю и швырнуло прямо на кусты. А когда он очнулся, то, еще не открывая глаз, почувствовал, что его крепко держат сильные руки старшего брата.

— Колька, братуха ты мой славный, — как будто издалека услышал он голос Андрея, — да ты посмотри, как фашисты от наших зениток удирают…

— Васек где? — спросил Коля.

Андрей как будто не расслышал его вопрос и продолжал:

— Сам-то ты как? Чувствуешь-то как себя?

— Убит? — спросил Коля и, приподняв голову, посмотрел брату в глаза.

Андрей ответил не сразу и как-то нехотя:

— Плохо с ним. Его в полевой госпиталь отвезли. А у тебя, кажется, и царапин нет?

— Царапины есть, — отозвался Коля глухо.

А часа через три они уже тряслись на телеге: оказалось, что Андрей приехал специально, чтобы забрать Колю к себе, в город Лугу, где он теперь жил. Узнав это, Коля удивился:

— А почему тебя на фронт не взяли?

Андрей развел руками.

— Так уж… И здесь дело нашлось.

— А где мы там жить будем? — спросил Коля.

— Я у старушки одной полдома снимаю… Да тебе-то что, — Андрей обнял Колю за плечи. — Ты не расстраивайся — я в Луге останусь, ты дальше поедешь. Я буду с тобой как со взрослым говорить: положение очень тяжелое. — Хотя они были одни на телеге и близко вокруг никого не было, он наклонился к брату и прибавил шепотом: — Наш район могут фашисты занять. Они совсем близко уже.

— А ты? — вырвалось у Коли.

— Я останусь, — спокойно ответил Андрей.

— Ты с партизанами будешь?

Андрей ничего не ответил, но по легкой улыбке, появившейся на его губах, Коля понял, что так и есть.


Из Луги Коля уехать не успел — пути, ведущие из города, были перерезаны фашистскими армиями, рвущимися к Ленинграду. А в конце августа вражеские войска вступили в Лугу.

Прижавшись к окну, сквозь узкую щель в плотно закрытых ставнях Коля с ненавистью смотрел, как посередине мостовой идут солдаты в стальных касках и грязно-зеленых мундирах. Солдаты шли, положив руки на автоматы так, будто собирались вот-вот открыть огонь.

Ух, если бы у него, у Коли, было настоящее оружие! Он бы им показал!.. Андрей стоял тут же, у окна, и тоже смотрел на солдат.

Где-то сбоку затрещали выстрелы. Солдаты побежали в ту сторону.

Андрей сказал:

— Страшно?.. Ничего. Им тоже страшно… А будет еще страшней. Ты эти мои слова запомни, Коля…

Когда стемнело, Андрей достал из подполья какие-то плоские свертки, запрятал их под рубаху и через двор выбрался на улицу. Перед уходом он сказал:

— Я дней на пять пропаду. Тут в подполье картошка. Варите, жарьте. С хозяйкой не спорь. А вернусь, подумаем, как с тобой дальше быть.

В Луге хозяйничают фашисты. Лучшие здания заняты немецкими солдатами, на улицах валяются трупы, на перекрестке улиц Базарной и имени Кирова — виселица. На ней — трое повешенных. Зондерфюрер Эрнст Рихтер зверствует в Луге. Это он возглавляет тех, что пытают, расстреливают, вешают…

Коля познакомился с соседскими ребятами. Каждый день они собираются в каком-нибудь заброшенном сарае или где-нибудь на огороде и делятся новостями.

Новости все тяжелые — о грабежах, о расстрелах, о том, что фашисты ищут по домам наших раненых бойцов. Найдут — и хозяевам дома, и раненым бойцам одна судьба — смерть. И старым, и малым…

Были, правда, и другие новости. Один из мальчишек с соседней улицы пробил гвоздем железную бочку с бензином. Утром солдаты бросились к бочке, а она пустая. Ох и ругались фашисты!.. А другой мальчишка подставил гвоздь под колесо грузовика. Солдаты сели в грузовик, а только он тронулся — шина сразу же лопнула. Солдаты куда-то очень срочно должны были ехать. Офицер-эсэсовец волосы на себе рвал из-за задержки…

Коля никому из ребят не говорил, конечно, что его брат связан с партизанами, но сам об этом все время помнил и смотрел на немецких солдат без страха. Ребята ему даже завидовали.

Андрей вернулся лишь через неделю, ночью, и когда вошел в дом, то остановился у порога и вдруг начал сползать на пол, цепляясь руками за стену.

Коля бросился к нему. Андрей оттолкнул его и сказал:

— Э-э, ч-черт! Да не ранен я, просто голова закружилась…

Оказалось, что за всю эту неделю он почти ничего не ел.

Коля кормил его, чем мог, старался предупредить каждое желание, а потом, хотя эта мысль пришла ему только что, специально, чтобы ободрить старшего брата, сказал:

— А мы из ребят партизанский отряд собираем.

Андрей чуть не подавился картофелиной.

— Что-о? — спросил он.

— Отряд будет — во, — продолжал Коля. — Восемь человек уже набирается.

Андрей продолжал сидеть с ошеломленным видом.

— А что? — продолжал Коля. — Мы что — маленькие?

— Товарищей твоих я не знаю, — заговорил наконец Андрей. — И ты не знаешь. Не спорь — ты же приезжий! Может, они и надежный народ… Ты им про меня ничего не говорил?

— Нет.

— Честно?

— Честное ленинское!

Андрей опять помолчал.

— Без дела, конечно, сидеть нельзя, — Андрей понизил голос. — Знаешь, в чем ты можешь партизанам помочь?

— Ну?

— Я тебе адрес дам и пароль скажу. Тут у нас в городе надо еду носить.

— Еду-у? — разочарованно протянул Коля.

— Ну да. Картошку вареную, хлеб.

— Картошку… хлеб, — обиженно повторил Коля. — Вы там воевать будете, а мне картошку носить?.. Тоже мне — подвиг какой!

Он увидел, что лицо старшего брата стало суровым, и замолчал.

Андрей вдруг обнял Колю, крепко прижал к себе и зашептал ему в самое ухо:

— Коля, милый ты мой, там же раненые красноармейцы в подвале. Верь мне или не верь, а сейчас важней этого дела нет. И подвига большего нет. Это тебе одному доверяется. Никому чтобы… Понял?

— Понял, — сказал Коля дрогнувшим голосом.

— Я на рассвете опять уйду. Теперь надолго и далеко… Но я приду. — За окном где-то на окраине Луги вдруг грохнул взрыв. — Наша работа. Слышишь?

Коля кивнул соглашаясь.

— Мы придем, — повторил Андрей. — И мы все вернем назад. И за все, за все рассчитаемся.

Коля впервые в жизни увидел слезы в глазах своего старшего брата.


Улицы Луги безлюдны. Пробредет старуха нищенка. Пройдут строем солдаты. Жители стараются не выходить из дому ни утром, ни днем. Так безопаснее.

Но Коля идет по городу с ведром. В ведре вареная в мундире картошка, сверху слой сырых мелких картофелин.

Солдат-эсэсовец останавливает его:

— Эй малшик… Ты куда несешь этот картошек?

— На базар несу, — звонко отвечает Коля. — У меня бабушка болеет, надо молока купить.

— О-о! — восклицает солдат. — Молько — надо, яйки — надо, картошек — не надо… Иди, малшик…

И Коля идет дальше.

Гораздо страшнее было, когда задерживали полицаи из местных лужан, продавшихся фашистам.

Эти спрашивали грубо:

— Куда идешь, пацан?

— Хозяйка послала картошку продать на базаре.

— Какая хозяйка-то?

— Акимовна.

— Акимовна… картошку, — передразнивал полицай. — А небось зайди к вам — и коркой сухой не угостите… Сад у вас есть?

— Какой у нас сад — все деревья посохли, — вздыхает Коля, — да и картошка тоже плохая.

— Как горох картошка, — ворчит полицай. — Ладно, иди…

Коля и на самом деле идет к базару. Там он постоит с ведром минут десять, затем идет дальше. Но если теперь кто-нибудь задерживает его, он отвечает, что купил картошку.


Вот и разрушенный каменный дом. Здесь до войны был Дом отдыха. Теперь это груда развалин.

Коля скрывается в этих развалинах, ощупью пробирается темными подвалами. Но вот он у цели. Коля останавливается и негромко свистит по-щеглиному:

— Пюи-пюи-пюи…

Одна из досок, устилающих пол, отодвигается. Тусклый свет коптилки выхватывает из мрака узкую желтую щель.

— Пришел… пришел, — слышит Коля радостный шепот. — Ты просто герой, парень. Уж мы так за тебя боимся, друг…

Коля спрыгивает в подполье. Там самодельные нары и на них пятеро тяжело раненных красноармейцев. Белеют повязки.

Коля выкладывает картошку, ломти хлеба, кусочки мяса и сала — все, что только удалось принести из дому.

Один из красноармейцев, худой как скелет, в изодранной гимнастерке и синих галифе, с лихорадочно блестящими глазами — он здесь за старшего, — с усилием приподнимается и обнимает Колю.

— Мы еще покажем, — говорит он свистящим шепотом. — Мы за все отплатим…

Коле вспоминается, что такие же слова говорил и Андрей перед расставанием.

— Вы лежите, дяденька, у вас же ноги перебитые, — упрашивает Коля.

Он уже знает, что этот человек лейтенант-артиллерист, но не называет его так.

А лейтенант сильно-сильно прижимает Колю к своей груди.

— Ты же нас от смерти спасаешь, — говорит он и вдруг добавляет тихо и нежно: — Сынок… Сынок ты мой…

И все остальные красноармейцы тянутся к Коле, стараются приласкать, погладить по голове.

Коля вырывается из их рук, повторяя:

— Да что ж — маленький я, да?..

Затем он торопливо пересказывает все, что услышал на базаре, узнал от ребят, стараясь, конечно, пропускать новости печальные, и уходит.

Однако, прежде чем покинуть развалины санатория, он наполняет ведро щепками и старой бумагой, чтобы если кто-нибудь спросит у него, что он делал в разрушенном доме, можно было ответить, что собирал топливо… Так ведь делают многие жители.

И вот наконец Коля дома. Входит в комнату, ставит в угол ведро, устало опускается на скамью и только тут улыбается — дело сделано. На сегодня — довольно. А завтра опять опасный путь по улицам города — мимо фашистских солдат, мимо полицаев и эсэсовцев. И это не раз и не два — это каждый день…


В начале октября 1941 года Коля Леонтьев был схвачен эсэсовцами неподалеку от развалин, где скрывались раненые бойцы, и зверски замучен, но не сказал ни слова о том, куда исчез его старший брат и кому сам он ежедневно носил продовольствие.

Так оборвалась эта жизнь.

И так осиротели все щеглы и щеглята.


Загрузка...