10

Утром в субботу я умылся, побрился, и уж было, совсем вышел из дому, намереваясь двинуть к автобусной остановке, но на перекрестке заметил Тодора с Кокосом. Они стояли и чего-то бурно обсуждали, изредка показывая руками в разные стороны. Я потрогал деньги в заднем кармане брюк и решил, что следует немножко переждать. Конечно, у меня деньги есть, но давать в долг Тодору червонцы уже становилось жалко. Вроде деньги небольшие, но жалко. А возврата долга я спрашивать не люблю. Неудобно мне как-то человеку про его долг напоминать. Совестно. На следующем автобусе поеду, благо ходят они мимо задворок нашей деревни часто.

Мужики беседовали полчаса, потом к ним подошел Степанчик с Грачем, они тоже помахали руками и всей толпой двинули к даче Сергея Сергеевича. Я быстро воспользовался подходящим моментом и почти бегом рванул к автобусной остановке.

В райцентре я очутился где-то через полчаса и сразу же пошел к комбинату. Рядом с ним в выходной день было тихо и уныло. Никто никуда не спешил, никто ни с кем не встречался, никто не опаздывал и даже не задерживался. Спокойно было около комбината. Даже охранников почему-то на месте не было. Пройдя в неохраняемый административный корпус, я дернулся в кабинет Паши и как говорится, поцеловал пробой. Кабинет был заперт. Однако, решив не сдаваться при первом препятствии, я подошел к другой, более надежно охраняемой проходной и поинтересовался у охранника, где мне сейчас найти Павла Алексеевича Балабололва. Охранник как-то испуганно посмотрел на меня, вроде даже побледнел и чуть слышно ответил:

– Теперь уж, наверное, нигде не найти. Разве только на кладбище, больше его теперь нигде не найдешь. Убили Пашу Балаболова.

– Как убили? Когда?

– В среду. Он на работе каждый день допоздна задерживался, уж темно было, как домой пошел. Шелупонь какая-то. Сзади обрезком трубы по голове ударили. Тьма ведь теперь кругом. Во всем городе вечером ни одной лампочки нет. Всё экономят на беду людскую да на радость бандитскую. Свалили, карманы очистили и арматуриной добили. Вот такие дела. Его сейчас хоронят. Все наши ушли.

– Где хоронят?

– Как где? Из дома вынесут и на кладбище. Здесь дорога для всех одна. Другой ещё не придумали.

Я побежал к дому Паши. Жил он с матерью на окраине, именуемой «Обиженкой», потому бежать пришлось не меньше пятнадцати минут. Около Пашиного дома никого не было, но еловые ветки у калитки словно кричали о том, что несчастье случилось в этом жилище. Забежав в палисадник, я шепотом спросил, устало вышедшую мне навстречу женщину в черном платке с ведром воды.

– Где Паша?

– Опоздал ты сынок, унесли Пашу. Сейчас уж приехать должны. Опоздал ты немного. Жалко парня, вот судьба дура: молодых хоронят, а мы старики всё живем и живем. Чем же мы провинились-то так?

Женщина тяжело вздохнула, поставила ведро у калитки и ушла в дом. Я, не зная, что делать, вышел из палисадника и перешел на другую сторону улицы. В голове глухим и страшным набатом стучала одна и та же мысль:

– Неужели Пашу из-за диктофона убили? Неужели! Неужели из-за меня, его убили? Неужели из-за меня? Как же так?

Пройдя еще с десяток шагов по улице, я опять повернул к дому Паши, и как раз в это время на улицу выехали два набитых битком автобуса. Они остановились около меня и из них стали выходить люди, большинство из которых было одето в траурные одежды. Люди подходили к калитке и мыли руки, подставляя их под струю воды из кружки, которой поливала им та самая усталая женщина, у которой я совсем недавно спрашивал про Пашу. Я смотрел на незнакомых людей и искал того, с кем можно было поговорить. Мне хотелось разговором успокоить набат в голове, который бился всё настойчивей и настойчивей.

– Неужели это всё из-за меня случилось? Неужели я виноват? Как же так?

Наконец я заметил Генку двоюродного брата Паши. Он спрыгнул с последней автобусной ступеньки одним из последних и сразу же я схватил его за рукав:

– За что Пашу убили?

Генка пожал плечами и, отойдя в сторону, ответил:

– Да, наверное, ни за что, если денег не считать. Шел он с работы. Подскочили, ударили трубой. Он видно сопротивляться стал, ну его арматуриной добили. Всю голову измочалили. Все карманы вывернули. Твари. Давить таких надо. Как земля таких носит?

– А кто такие?

– Да не знает никто. Свидетелей нет. У парка напали. Там вечером тьма. Вот там его и…. Пойдем, помянем. Видишь, как получилось. Пойдем, он же друг твой. Вы же с ним долго вместе были. Пойдем.

Мы вымыли руки зашли и плотно сели к столу, на оставшиеся у самой двери места. Было хмуро и тесно. Нас часто задевали, пронося мимо какие-то тарелки, но я не обращал на это никакого внимания. Набат в голове стучал:

– А может все-таки из-за диктофона! Неужели из-за него?

В центре стола встал худощавый мужчина, с совершенно седой головой и на удивление острым носом. Он негромко откашлялся и жестом призвал всех к вниманию.

– Начальник охраны сейчас скажет, – прокатился по избе легкий шепот, и за столом сразу же повисла мрачно-гнетущая тишина, лишь изредка нарушаемая чьими-то всхлипами. – Пашин начальник говорить будет.

Начальник сказал несколько положенных в таком случае слов, предложил минуту молчания и все выпили за Пашку. Вернее уже и не за него, а за то, чтобы земля ему пухом стала. Зазвенели тарелки, застучали вилки и поминки начались. Я пил рюмку за рюмкой, но совершенно не чувствовал вкуса водки. Она лилась в меня, как вода, а закуска наоборот казалась тяжелой и противной.

– Как же эти сволочи с Пашей-то сладили? – спросил меня, сидевший слева упитанный мужчина. – Он ведь здоровый был, спортсмен. Рука у него такая крепкая, что любого уложит. Каждое утро двухпудовик поднимал, а вот ведь справились, и нет Пашки. Беда.

– Да из-за угла его, – вмешался в наш разговор лысый старик, сидевший напротив. – Из-за угла, да чем-то по голове. Здесь никакая сила не устоит. Хороший человек был Паша. Уважительный, всегда бывало, подойдет, поговорит, и должности хорошей сам добился. Ведь никто не помогал ему, всё сам. Ведь некому было помочь, мать одна. Отец-то Пашкин еще молодым помер. Её жалко конечно, она в Пашке души, можно сказать, не чаяла. Нам вот этого не понять. Пойдемте, покурим.

Мы вышли на улицу, покурили, повздыхали о засушливой погоде и двинулись в дом. Сели опять к столу, посидели, потом какие-то женщины потихонечку попросили нас к выходу и мы ушли.

– Пойдем, я тебя к автобусу провожу, – предложил Генка, и мы молча пошагали вдоль пыльной улицы.

Скоро на дороге нам попалась небольшое кафе, которое в народе называли по разному: кто забегаловкой, а кто рыгаловкой. Сидеть здесь было неприятно, а вот забежать, выпить накоротке грамм сто, и двигать дальше, вполне можно. Это я так по себе сужу, однако люди разные бывает, некоторым в удовольствие было и в неопрятности посидеть или вернее постоять, потому, как посадочных мест в кафе было всего четыре, и они всегда были заняты постоянными клиентами.

– Давай ещё Пашу помянем, – предложил Генка, свернув с тротуара к кафе.

Мы получили за свои деньги по одноразовому пластмассовому стаканчику с водкой, бутерброд с какой-то колбасой даже уже, наверное, не второй свежести и облокотились на свободный столик. Не успели мы опрокинуть одноразовую тару, как к нам подгребли два гражданина из местных завсегдатаев и, похлопав Генку по плечу, принесли ему своеобразные соболезнования.

– Ну, чего схоронили Балабола, – спросили они, с жадным недовольством обозревая опустошенную нами тару.

– Снесли, – кивнул Генка ничуть не обрадованный столь любезным обращением.

– Нормальный мужик был Балабол, – не заметил отсутствия нашей радости один из соболезнователей. – Только зря он в ментуру служить пошел, вот здесь я его не уважаю, а махался он здорово. Помню на дискотеке, мы с пацанами с «железки» поспорили, и он тогда крепко стоял. Правда и ему крепко досталось, но он стоял. Было дело, помню. Молодые мы тогда были.

– И на комбинате с ним завсегда договориться можно было, – поддержал говорившего его товарищ. – Конечно, за задницу многих брал, не без этого, работа у него такая была, но договориться всегда можно было. Не борзел слишком сильно. Помню…

Хмельной гражданин достал сигарету и ловко метнул её в рот. Да только прикурить не успел, громовой бас субтильной на вид буфетчицы неожиданно выставил нас за пределы заведения.

Выкурив по сигарете, мы вернулись опять к столику, взяли еще по сто грамм, потом еще, и бутерброда при этом не трогали. И тут я почуял страшный удар хвоста зеленого змия по всему организму. Перед глазами всё затрепетало, столик из-под моих локтей куда-то поехал и я каким-то образом очутился на улице. Там ударился лицом о шершавый забор из нестроганных досок, вспомнил не к месту, что мне завтра везти тружеников птицефабрики в Москву за шмотками и снова попытался вернуться в кафе. Попав со второго раза в проем двери, я с великим трудом преодолел низенький порожек. В кафе шла драка, ну вернее не шла, а только зарождалась. Генка схватил одного их наших недавних собутыльников и пытался прижать его к стене, но тот не поддавался и рвал рукав Генкиной рубахи. Я поспешил на помощь, сбив на пути стол и еще кого-то. Потом опять провал в сознании и нас выкинули на побитый асфальт тротуара. Генка хотел опять рвануться в дерзкое питейное заведение, но попали мы на совершенно незнакомую улицу. Мы шли по этой улице. Сознание то включалось, то уносилось куда-то в звенящую пустоту. Из проезжавших рядом автомобилей слышалась строгая брань, наверное, в наш адрес, а мы шли. Шли напористо, но, не зная куда. Потом нас какие-то люди попытались схватить. Они налетели на нас совершенно неожиданно. Их было много, но мы держались. Они крутили мне руки, чем-то резали их, но я не сдавался. Я откидывал их раз за разом, но их было больше, а я почему-то был уже один и не на улице, и руки были у меня чем-то скованы за спиной, но я всё равно держался. Я бил их головой, ногами, падал на них и что-то громко орал. Только их больше было, они били и били меня по позвоночнику, ребрам до тех пор, пока я не упал. Я упал, и стало мне хорошо и спокойно.

– Бейте, бейте, – подумал я, уткнувшись в грязный пол. – Бейте, мне уже сегодня хуже не будет. Бейте, бейте, мне совсем не больно, я уже притерпелся. Бейте, если вам так хочется. Бейте, забейте меня как Пашку, только вот не вернешь его больше. А вы бейте меня. Бейте, гады.

Загрузка...