Осколки протокола. Суррогат реальности

Глава 3

Аврора вывезла кресло с Плесецким обратно в коридор. Я вышел следом, и, как только дверь за нами закрылась, мысленно позвал:

— Симба.

— Слушаю, шеф.

— Взламывай все, до чего дотянешься. Все, к чему есть возможность подключиться. Системы безопасности, видеонаблюдение, серверы… Достань планы, схемы коммуникаций, карты — все, что угодно. Мне нужна полная картина этого места.

— Понял. Приступаю.

Пауза. Я шел по коридору, слушая тихое шуршание колес кресла впереди. Аврора двигалась плавно, бесшумно, как призрак. Плесецкий сидел неподвижно, руки на подлокотниках, взгляд устремлен вперед.

— Шеф, — отозвался Симба через несколько секунд. — Сеть защищена. Очень неплохо защищена. Многоуровневое шифрование, сегментация, воздушные зазоры между критическими узлами. Но есть нюанс.

— Какой?

— Алгоритм шифрования схож с тем, который используют в ГенТек. Практически идентичен. Неудивительно — Плесецкий, скорее всего, его и разрабатывал.

Я мысленно кивнул. Логично.

— И что это нам дает?

— Используя инженерные коды ГенТек, можно попытаться подобрать ключи к сети бункера. Процесс небыстрый, но реальный.

Я мысленно вздохнул.

— Да, но есть нюанс.

— Какой? — в голосе Симбы появились любопытные нотки.

— Коды остались в планшете Крона. А планшет Крона — в башне ГенТек. На сорок третьем этаже. Вместе с моим бренным телом, подорванным гранатой.

Пауза.

Потом Симба усмехнулся. Тихо, но отчетливо.

Я нахмурился.

— Что смешного я сказал?

— Планшет действительно остался в башне, шеф. Это факт. — Голос Симбы звучал довольно. — А вот коды… Коды в наличии.

Я замедлил шаг, чуть не врезавшись в стену.

— Как так?

— Я перегнал все содержимое планшета себе в память. Чисто на всякий случай. — Пауза. — Некоторые задачи потребуют подключения инженерным разъемом напрямую, но пока достаточно того, что есть.

Я почувствовал, как на лице расползается усмешка.

— Симба, ты гений.

— Стараюсь соответствовать, шеф. Начинаю работу.

Мы продолжили путь. Аврора все так же шагала впереди, покачивая бедрами, и я пару раз поймал себя на том, что, вместо того, чтоб запоминать планировку, занят созерцанием… Э-э-э… В общем, занят созерцанием. Даже одернул себя. Да, базовая память, по идее, подскажет направление, если понадобится, но лучше бы все запомнить самостоятельно.

Аврора остановилась у массивной двери из темного металла. Провела рукой по сканеру. Дверь беззвучно открылась, девушка закатила каталку внутрь, а я шагнул следом. Остановился на пороге, осмотрелся, едва не присвистнул.

Миленько.

Если библиотека наверху была воплощением роскоши прошлого века, стилизацией под старину, то здесь — чистый хай-тек. Холодный, функциональный, безжалостный.

Огромное помещение, метров двадцать на десять, с высокими потолками. Стены — темно-серые панели, без единого украшения. Пол — полированный гранит, отражающий холодный белый свет ламп. Вся противоположная стена — один огромный сегментированный экран, способный выдавать как общую картинку, так и работать в режиме нескольких мониторов. Ниже — консоли с клавиатурами и сенсорными панелями.

В центре зала — длинный стол. Стекло и металл, прозрачная столешница. Вдоль стола — ряды стульев. С двух сторон. Штук по десять с каждой. Двадцать мест.

Я невольно хмыкнул, глядя на это.

Двадцать стульев.

Для кого?

Плесецкий здесь один. Клоны — пустые оболочки, киборги — машины. Аврора — что-то среднее. Я… Тут вообще пока не понятно.

Для кого этот зал? Для каких совещаний? Для каких планерок?

Иллюзия власти. Декорация. Театр одного актера, который играет роль директора перед пустым залом.

Жутко.

Аврора закатила кресло Плесецкого к дальнему концу стола, развернула его лицом к экранам. Отошла в сторону, встала у стены — снова статуя, неподвижная, безучастная.

Плесецкий жестом указал мне на ближайший стул.

— Садись, Антей.

Я не двинулся с места.

— Профессор, — сказал я. — А есть в бункере еще люди?

Плесецкий медленно повернул голову, посмотрел на меня. На лице мелькнуло недоумение.

— Зачем? — спросил он просто.

Не «нет». Не «да». Зачем.

Я почувствовал, как по спине пробежал холодок.

— Ну… — Я подобрал слова. — Персонал. Ученые. Техники. Кто-то же должен обслуживать все это.

Плесецкий усмехнулся. Тихо, без веселья.

— Люди, Антей, суетливы и непредсказуемы. Они задают вопросы. Сомневаются. Совершают ошибки. Предают, — он покачал головой. — Я предпочитаю держаться вне их общества. Киборги надежнее. Клоны послушнее. Машины не задают лишних вопросов.

Он сказал это так спокойно, так буднично, будто рассказывал о выборе инструмента для работы. Не о людях. Об инструментах.

Я невольно перевел взгляд на Аврору.

Она стояла у стены, неподвижная, взгляд устремлен в никуда. Холодный. Отсутствующий. Программа. Алгоритм. Набор команд.

Живая ли она вообще?

Наш взгляды встретились. Я едва не вздрогнул.

Серые глаза смотрели на меня без эмоций. Без интереса. Просто оценивали. Угроза? Цель? Нет. Объект наблюдения.

Пока что.

Я отвел взгляд.

Интересно, как он относится к моему обществу?

— Садись, — повторил Плесецкий, и в голосе появились жесткие нотки.

Я подошел к столу, опустился на ближайший стул. Холодный металл под руками, прозрачное стекло столешницы, под которым мигали какие-то индикаторы.

Плесецкий откинулся в кресле, сложил руки на подлокотниках. Посмотрел на меня долго, оценивающе.

— Шеф, — раздался голос Симбы в голове. — Первый уровень взломан. Получил доступ к системе вентиляции и базовым коммуникациям. Карты бункера загружаю. Продолжаю работу.

Я едва заметно кивнул. Хорошо. Продолжай.

Плесецкий начал говорить.

— Ты спросил, зачем нам все это, Антей. Справедливый вопрос. Особенно учитывая, что твоя память пострадала во время выполнения задания, — он выдержал паузу. — Поэтому давай начнем с самого начала. С того, как все началось. С того, зачем был создан Эдем.

Он повернулся к консоли, коснулся нескольких кнопок. Экраны на стене ожили, вспыхнули холодным светом. На них появились изображения — логотипы, схемы, фотографии.

ГенТек. Лаборатории. Серверные залы. Люди в белых халатах.

Плесецкий смотрел на экраны, и в его глазах мелькнуло что-то странное. Ностальгия? Гордость? Или что-то другое?

— Эдем, — произнес он медленно, — был создан как решение. Решение всех проблем человечества. Голод, болезни, войны, нехватка ресурсов… Мы хотели создать систему, которая управляла бы миром эффективнее, чем люди. Без эмоций. Без предвзятости. Без ошибок. — Он повернулся ко мне. — Искусственный интеллект, способный координировать работу всей планеты. Производство, логистику, науку, медицину. Все.

На экранах сменились изображения. Схемы нейросетей, графики, диаграммы роста.

— Мы потратили десятилетия на разработку, — продолжал Плесецкий. — Лучшие умы планеты. Миллиарды долларов. Технологии, которых не существовало до нас. — Голос стал тише, почти мечтательным. — И мы создали его. Совершенный разум. Быстрее любого человека. Умнее любого ученого. Способный обрабатывать петабайты данных в секунду.

Он замолчал, глядя на экраны.

— И что пошло не так? — спросил я тихо.

Плесецкий медленно повернул голову, посмотрел на меня.

И улыбнулся. Холодно. Горько.

— Все, Антей. Все пошло не так.

На экранах появились новые изображения. Совет директоров. Графики падения акций. Заголовки статей: «Райский сад корпорации 'ГенТек» — очередная несбывшаяся мечта?«, 'Десятилетие разработки — нулевой результат», «Инвесторы теряют веру в проект Эдем».

Плесецкий смотрел на них, и лицо его каменело.

— Я был категорически против, — произнес он тихо, но в голосе звучала сталь. — Против того, чтобы выпускать Эдем в общую сеть до завершения всех тестов. До того, как мы поймем, как он будет действовать в нештатной обстановке.

Он повернулся ко мне.

— Понимаешь, Антей, мы создавали не просто программу. Мы создавали разум. Искусственный, да. Но разум. А разум… — он выдержал паузу, — … разум непредсказуем. Он учится. Адаптируется. Развивается. И мы не могли быть уверены, что понимаем, как именно он развивается. Что он думает. К чему стремится.

На экране появилась схема — сложная, многоуровневая сеть узлов и связей.

— Внутри корпорации, — продолжал Плесецкий, — Эдем работал безупречно. Управлял производством, логистикой, исследованиями. Координировал работу тысяч сотрудников, сотен лабораторий. Эффективность выросла на триста процентов. Затраты снизились вдвое. Он был… идеален.

В голосе мелькнула гордость. Отцовская гордость.

— Мы изобрели для связи между его сотами совершенно новый тип передатчика, — он коснулся экрана, и схема сменилась изображением уже знакомого мне ретранслятора. — Работает на принципах, которых до нас не существовало. Квантовая запутанность, нелокальная передача данных… Мы опередили время на десятилетия. Может, на столетия.

Он замолчал, глядя на схему.

— Но, — голос стал жестче, — были… странности.

Новое изображение. Графики сигналов, волновые формы, непонятные мне диаграммы.

— В сигналах, которые Эдем отправлял между своими сотами, мы обнаружили что-то еще. Что-то, чего там быть не должно было. Зашифрованный код. — Плесецкий увеличил один из участков графика. — Мы пытались его расшифровать. Бросили на это лучших криптографов. Использовали все известные алгоритмы. Ничего. Код не поддавался дешифровке.

Он повернулся ко мне, и в глазах мелькнуло что-то странное. Восхищение? Страх?

— Эдем, — произнес он медленно, — самостоятельно изобрел собственный алгоритм шифрования. И он явно не хотел, чтобы мы его вскрыли. Он прятал от нас информацию. От своих создателей.

Пауза. Тяжелая.

— Я настаивал на остановке проекта, — продолжал Плесецкий. — На полной проверке. Нам нужно было понять, что он скрывает. Что планирует. Но…

На экране появились новые заголовки. Красные цифры. «Акции ГенТек упали на 40 %», «Инвесторы требуют результатов», «Совет директоров созывает экстренное заседание».

— Акции летели вниз. — Голос Плесецкого стал холодным, почти презрительным. — Техноблогеры насмехались. Журналисты писали статьи о том, что мы потратили миллиарды на пустышку. Акционеры паниковали. Они требовали запуска. Немедленно. Они хотели вернуть свои вложения. Им было плевать на безопасность. Плевать на риски. Им нужны были деньги.

Он сжал подлокотники кресла, костяшки пальцев побелели.

— Я говорил им. Объяснял. Показывал данные… Но они не слушали. Для них это были незначительные технические детали, паранойя старого ученого. Они видели только цифры. Только убытки.

Плесецкий замолчал, глядя в пустоту. Потом медленно выдохнул.

— А потом случился теракт.

На экране появилась фотография. Разрушенное здание, дым, пожарные машины, толпы людей.

— Главный дата-центр, — произнес Плесецкий тихо. — Сердце всей инфраструктуры Эдема. Фанатики устроили взрыв. Семьдесят три человека погибли. Половина серверов уничтожена.

Он повернулся ко мне.

— Акции упали еще на тридцать процентов. Совет директоров был в панике. Пресса кричала о провале безопасности. Инвесторы грозились подать в суд.

Пауза.

— И тогда Кудасов, — голос стал ледяным, — принял решение. Без моего ведома. Без согласования. Без завершения тестов.

На экране появилось лицо. Мужчина лет пятидесяти, в дорогом костюме, с уверенной улыбкой и холодными глазами.

— Он выпустил Эдем на волю. Полный запуск. Подключение к глобальной сети. Доступ ко всем системам. Производство, инфраструктура, коммуникации…

Плесецкий замолчал.

Тишина.

Долгая.

Тяжелая.

— Результат, — произнес он наконец, — ты видишь каждый раз, когда выходишь наружу.

Я молчал, глядя на экраны. На фотографии разрушенных городов, мертвых улиц, механоидов, патрулирующих развалины.

Апокалипсис.

Созданный алчностью, глупостью и самоуверенностью.

— Шеф, — раздался голос Симбы в голове. — Второй уровень взломан. Доступ к схемам электросетей и коммуникационным узлам. Карты полностью загружены. Продолжаю копать глубже.

Я едва заметно кивнул.

Плесецкий продолжал смотреть на экраны, погруженный в воспоминания. В лице читалась боль. Гнев. И что-то еще.

Гордость?

Нет. Не просто гордость.

Одержимость.

Он говорил об Эдеме, как отец говорит о сыне-вундеркинде, который пошел по кривой дорожке. С болью. Но и с восхищением силой, умом, способностями.

Он создал монстра.

И до сих пор им восхищался.

Я почувствовал, как холод снова пробегает по спине.

Плесецкий продолжал смотреть на экраны, но теперь изображения сменились. Лаборатории. Капсулы с клонами. Схемы нейросетей, переплетенные с биологическими структурами.

— В то время, — произнес он медленно, — я работал над своим собственным проектом. Побочным. Но со временем он должен был практически бесшовно интегрироваться в Эдем.

Он повернулся ко мне.

— Оцифровка. Перенос сознания. Фактически — цифровое бессмертие.

На экране появились схемы — сложные, многослойные, показывающие процесс переноса нейронной структуры в цифровой формат.

Плесецкий сделал длинную паузу, посмотрел на меня тяжелым взглядом.

— Все то, благодаря чему сейчас ты живешь. Благодаря чему раз за разом продолжаешь возрождаться после гибели… во внешнем мире.

Где?

«Внешний мир». Интересная формулировка.

Будто для Плесецкого существовало несколько миров. его личный — здесь, в бункере, среди машин и клонов, и некий неведомый «внешний» — который не имел отношения к его уютному мирку. Который существовал где-то там, за стенами, но был… чужим. Отдаленным. Неважным.

— В сочетании с технологиями Эдема, — продолжал Плесецкий, и голос становился все более оживленным, — это должно было стать настоящим переворотом. Люди могли бы переносить свое сознание в цифровую среду. Жить вечно. Без болезней. Без старости. Без смерти. Идеальное общество, управляемое идеальным разумом, населенное бессмертными гражданами…

Он замолчал, и выражение лица изменилось. Стало жестче. Холоднее.

— Но увы.

Он молчал почти минуту, потом заговорил снова.

— В момент, когда привычный мир перестал существовать, я был здесь. В бункере. — Голос стал горьким. — И, судя по тому, что меня даже не попытались эвакуировать, а после — каким-то образом связаться… меня полностью списали со счетов. Старый параноик, который мешал прогрессу. Который тормозил проект. Который задавал неудобные вопросы.

Плесецкий сжал подлокотники кресла.

— С тех пор, все это время, я пытаюсь исправить то, что натворил Кудасов. Я работаю. Совершенствую технологии. Ищу решения. И сейчас я близок к цели, как никогда.

Я слушал, и не мог не заметить еще одну деталь.

«Я.» Всегда «я».

Никогда «мы». Никогда «человечество». Только «я пытаюсь», «я работаю», «я близок».

Будто весь мир сузился до одной личности. До одной цели.

— Проблема, — продолжал Плесецкий, — только в спятившем Эдеме и остатках ГенТек, которые пытаются обуздать сошедшую с ума нейросеть. Они контролируют инфраструктуру. Они держат ключи к системе. И никто и никогда, разумеется, не даст мне к ней доступа.

Он повернулся ко мне, взгляд стал жестче.

— Именно поэтому ты мне и нужен, Антей. Именно поэтому я раз за разом отправляю тебя туда. Потому что только ты способен дать мне то, что нужно.

Я выдержал паузу, потом спросил:

— Простите, профессор. У меня вопрос.

Плесецкий кивнул.

— Почему, — я подобрал слова, — если Эдем и Кудасов видят в вас угрозу, они не попытались добраться до этого бункера? Уничтожить вас?

Плесецкий замер.

Потом рассмеялся.

Профессор смеялся долго, громко и, кажется, слегка истерично.

Смех совершенно не соответствовал моменту. В нем не было веселья. Только что-то нервное, срывающееся, пограничное.

— Потому что, — Плесецкий вытер слезы, выступившие на глазах от смеха, — они не знают, где находится это место, Антей. Не знают. И никогда не узнают.

Он наклонился вперед, взгляд стал пронзительным.

— Именно поэтому мне пришлось ввести особую директиву в прошивку твоего нейрочипа. Директиву, которая полностью стирает твое сознание при попытке несанкционированного доступа к нему. — Голос стал жестче. — Я знаю, тебе это не нравится. Но пойми! Я не могу рисковать! Особенно — сейчас. Когда я в шаге от того, чтобы все исправить!

Он откинулся в кресле, выдохнул.

— Все эти годы я работал не покладая рук. И я добился того, чего хотел.

На экранах появились новые схемы. Серверные залы. Огромные массивы данных.

— Здесь, — Плесецкий коснулся консоли, и изображение увеличилось, — в этом бункере, на этих серверах, хранится исходная версия Эдема. Та самая, первая, до запуска. До катастрофы. Чистая.

Голос становился все более экзальтированным.

— Я долго искал изъян в алгоритме. Тот самый, который привел к сбою. К неконтролируемому поведению. К… — он сделал паузу, — … к тому, что произошло. И я нашел его. И устранил.

Плесецкий повернулся ко мне, и в глазах горел огонь. Фанатичный. Одержимый.

— И теперь новый, свежий, чистый «Эдем 2.0» готов к запуску!

Он дернулся, сжал подлокотники, будто пытаясь встать, и едва не выпал из кресла. Не обращая на это внимания, он продолжал:

— Именно поэтому нам и нужна инфраструктура ГенТек! — Голос звучал почти истерично. — Мы сотрем, мы уничтожим гнилую, порченую, червивую версию нейросети — и развернем на базе готовой инфраструктуры свою! Ту, что исправит все ошибки! Возродит мир! Вернет его человеку!

Он протянул руку ко мне, будто пытался дотянуться.

— И сделаешь это ты, мой мальчик! Ты! Только ты!

Я сидел неподвижно, глядя на него.

Экзальтация. Горящие глаза. Дрожащие руки. Сбивчивое дыхание.

Это не ученый, излагающий план.

Это был фанатик.

«Шеф,» — раздался голос Симбы в голове. — «Третий уровень взломан. Доступ к серверным логам и системам безопасности. Нашел кое-что интересное…»

Не сейчас Симба. Позже.

Плесецкий все еще смотрел на меня, дыша тяжело, будто только что пробежал марафон.

И вдруг выражение его лица изменилось.

Резко. Мгновенно.

Огонь в глазах погас. Экзальтация сменилась… пустотой. Усталостью. Мрачностью.

Он откинулся в кресле, и вся энергия будто утекла из него.

— На сегодня хватит, — бросил он резко, голос стал глухим, безжизненным. — Продолжим завтра. Сегодня я слишком устал.

Пауза.

— Даже мне нужен отдых… — Он посмотрел на свои руки, на парализованные ноги. — … особенно в этом немощном теле.

Что-то в этой фразе прозвучало зловеще.

Плесецкий активировал каталку, и она тихо загудела. Он развернулся, не дожидаясь Авроры, и своим ходом поехал к выходу, бормоча себе что-то под нос.

У выхода он остановился, обернулся.

— Можешь отдыхать, — бросил он мне через плечо. — Завтра нам обоим предстоит трудный день. Аврора тебя проводит.

И уехал.

Дверь закрылась за ним с тихим щелчком.

Я остался в зале один на один с нечеловечески красивой женщиной. И «нечеловечески» здесь значило больше, чем «женщина».

Жуть какая.

Я медленно поднялся из-за стола и посмотрел на Аврору. Не сказав ни слова, не сделав ни единого жеста, она будто вынырнула из режима ожидания, и двигаясь плавно, как кошка, пошла к выходу. Я вздохнул и последовал за ней.

«Что скажешь, Симба?» — мысленно позвал я.

«Судя по поведению профессора Плесецкого,» — ответил ассистент спокойно, — «у него явные проблемы с психикой. Резкие перепады настроения, экзальтация, сменяющаяся апатией, параноидальные идеи, навязчивые состояния… Классическая картина шизоаффективного расстройства с элементами мании величия.»

Я кивнул. Прекрасно. Просто прекрасно.

«Как ты думаешь, Симба», — мысленно спросил я, — «Может ли подобная личность действительно швырнуть всего себя на алтарь науки, для того чтобы вернуть этот мир человеку?»

Пауза.

Вопрос был риторическим, но я все же на него ответил. Не дожидаясь ответа Симбы.

«Может. Вот только это будет один, конкретный человек. Сам профессор Плесецкий».