Ослиная скамья (Фельетоны, рассказы)

Бранислав Нушич

Ослиная скамья

Фельетоны, рассказы

Перевод с сербохорватского

Составление, вступительная статья и примечания А. Xвamова

СОДЕРЖАНИЕ

А. Хватов. Бранислав Нушич

ФЕЛЬЕТОНЫ

Автобиография. Перевод А. Хватова

Ослиная скамья. Перевод А. Хватова

В Калемегдане. Перевод А. Хватова

Мое первое интервью. Перевод А. Хватова

Перепись населения. Перевод А. Хватова

Обструкция. Перевод А. Хватова

И еще об одном урожае. Перевод А. Хватова

Первая сербская комиссия. Перевод А. Хватова

Миллион. Перевод А, Хватова

Ответ на приглашение. Перевод М. Рыжовой

Кратчайший путь. Перевод М. Рыжовой

Опять кризис. Перевод М. Рыжовой

Дитя общины. Перевод М. Рыжовой

Собачий вопрос. Перевод М. Рыжовой

Жандармы-курсанты. Перевод М. Рыжовой

Поп-офицер. Перевод М. Рыжовой

Борьба. Перевод М. Рыжовой

Следственная комиссия. Перевод М. Рыжовой

Роман одного осла. Перевод М. Рыжовой

ЮМОРИСТИЧЕСКИЕ РАССКАЗЫ

Рассказ о том, как я хотел осветить некоторые вопросы сербской истории и как меня за это выгнали из редакции газеты, где я поднял эту важную тему. Перевод П. Дмитриева и Г. Сафронова

Рассказ, составленный ножницами. Перевод П. Дмитриева и Г. Сафронова

Драматург. Перевод П. Дмитриева и Г. Сафронова

Комитет по перенесению праха. Перевод П. Дмитриева и Г. Сафронова

Бесплатный билет. Перевод П. Дмитриева и Г. Сафронова

Покойный Серафим Попович. Перевод П. Дмитриева и Г. Сафронова

Фотография. Перевод П. Дмитриева и Г. Сафронова

Невзгоды Аркадия Яковлевича. Перевод П. Дмитриева и Г. Сафронова

Повышение. Перевод П. Дмитриева и Г. Сафронова

Зуб. Перевод П. Дмитриева и Г. Сафронова

Таракан. Перевод И. Арбузовой

Волос. Перевод И. Арбузовой

Палач. Перевод И. Арбузовой

История одной аферы. Перевод И. Арбузовой

Благотворитель. Перевод И. Арбузовой

Мисс Мачковац. Перевод И. Арбузовой

Ампутация. Перевод И. Арбузовой

Пошлина. Перевод И. Арбузовой

Трагедия молодости. Перевод П. Дмитриева и Г. Сафронова

Divina commedia. Перевод П. Дмитриева и Г. Сафронова

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

РАССКАЗЫ КАПРАЛА О СЕРБСКО-БОЛГАРСКОЙ ВОЙНЕ 1885 ГОДА

Перевод П. Дмитриева и Г. Сафронова

Мобилизация

Прощание

В палатке

Первый залп

Птички божьи

Капитан Милич

Трубач

Белый флаг

Опустевший очаг

На перевязочном пункте

На поле боя

Кто это?

Петар Дабич

Дуня

Шинель

Номер 23

Мой ученик

Похороны

На побывку

БРАНИСЛАВ НУШИЧ

(1864-1938)

В небольшом провинциальном городке Смедерево, живописно раскинувшемся на дунайском берегу, царило необычайное оживление: приехал бродячий театр, и жители готовились смотреть представления. Местные поклонники искусства охотно давали различную домашнюю утварь для реквизита, и то в одном, то в другом конце города можно было встретить актера со стулом на голове или ковром под мышкой. У мальчишек это был самый радостный день; они помогали актерам носить мебель и ко всему проявляли живейший интерес. В числе энтузиастов был и Бранислав Нушич, непременный посетитель всех спектаклей: как статист, он получил право бесплатного входа в театр. Когда же театр прогорел - небольшой город не мог обеспечить даже самых незначительных сборов, - Бранислав стал обладателем декораций, которые заложил у его отца разорившийся антрепренер. Теперь спектакли шли в доме отца Нушича, а актерами были Бранислав и его школьные товарищи. Юный Нушич был директором, постановщиком, актером и драматургом этого самодеятельного театра. Он восстанавливал по памяти виденные пьесы, инсценировал народные песни и даже сам сочинил комедию "Рыжая борода". Было ему в то время тринадцать лет.

Театр оставил неизгладимый след в душе Нушича, определил его дальнейшие писательские интересы, а впечатления детских лет, проведенных в среде торговцев, ремесленников, мелких чиновников, впоследствии отразились в его произведениях - комедиях, юмористических рассказах и фельетонах.

Поступив в Белградский университет, Нушич сразу же оказался в самом центре литературной и общественной жизни. Страстная любовь к искусству сблизила его с поэтом Воиславом Иличем, и дружба самая теплая связывала их до конца яркой, но короткой жизни Воислава. В доме Иличей, бывшем тогда своеобразным литературным клубом столицы сербского государства, собирались писатели самых различных направлений и политических убеждений. Молодой Нушич участвовал в ожесточенных литературных спорах, происходивших в доме Иличей, сотрудничал в белградских газетах и студенческих сборниках, помещая в них свои стихотворения и статьи, и много читал. Он хорошо знал немецкую литературу, увлекался произведениями Виктора Гюго, а в драме "Рюи Блаз" исполнял на любительской сцене роль дона Сезара де Базана.

Жизнь родного народа была для писателя тем животворным источником, из которого он на протяжении всего творческого пути обильно черпал материал для своих произведений.

Писательский талант Бранислава Нушича складывался в годы сложного переплетения литературной и общественной борьбы в Сербии, когда на смену старым, полуфеодальным формам общественной жизни, доставшимся в наследство еще от турецкого ига, приходили буржуазные отношения, а в области литературы реалистическое направление утверждало свое право на существование, преодолевая сопротивление старой, романтической школы. Бранислав Нушич, как и вся передовая литературная молодежь Сербии, находившаяся под влиянием идей революционного демократа Светозара Марковича, в поисках ответа на жгучие вопросы современности обращается к русской литературе.

Светозар Маркович, последователь Чернышевского и Добролюбова, призывал учиться у русских авторов правдивому изображению жизни. "Молодежи, - писал Маркович, - которая хочет иметь здравое представление об истинном значении искусства, я очень рекомендую произведение Чернышевского "Эстетические отношения искусства к действительности".

Нушич читал Пушкина, Лермонтова, Тургенева, Толстого, но самое сильное впечатление произвели на него произведения Гоголя, а особенно комедия "Ревизор". Позднее он вспоминал об этом времени: "Гоголь был писателем всей тогдашней молодежи, которая вдохновлялась его острой сатирой, особенно относившейся к русской бюрократии... Под большим влиянием Гоголя написаны все мои комедии восьмидесятых годов: "Народный депутат", "Протекция" и, прежде всего, "Подозрительная личность".

Первым крупным произведением Нушича была комедия "Народный депутат" (1883). Молодой писатель в ярких сатирических сценах изобразил картину выборов в сербский парламент - скупщину, а в образе главного героя комедии торговца Еврема Прокича воплотил наиболее характерные черты психологии сербского буржуа.

Комедия "Народный депутат" была запрещена к постановке и впервые опубликована лишь в 1896 году, да и то со значительными изменениями. Та же участь постигла и следующую комедию "Подозрительная личность" (1887), где основным объектом сатирического обличения является сербская бюрократия.

Писательская судьба Нушича складывалась трагически: его первые произведения были запрещены, а в 1885 году писателя мобилизовали в армию, и он вынужден был участвовать в братоубийственной сербско-болгарской войне 1885 года, развязанной агрессивными кругами сербской буржуазии.

В 1889 году за стихотворение "Два раба", в котором власти не без основания усмотрели острый выпад против особы короля и дворцовой камарильи, писатель был приговорен к двум годам тюремного заключения.

Нушичу удалось добиться смягчения тюремного режима, и в Пожаревацкой тюрьме он написал комедию "Протекция" и сатирический памфлет "Листки", в котором с болью и гневом говорит о своем времени. Обращаясь к будущим поколениям, Нушич писал: "Я расскажу им, как у нас за распространение ложных слухов заключали в тюрьму на месяц, а за правду, высказанную в невинном стихотворении, - на два года; расскажу им, что у нас были писатели, умиравшие с голоду, и воры, в честь которых устраивались факельные шествия; расскажу им, что у нас были смертные, слишком смертные ученые и бессмертные, слишком бессмертные полицейские; расскажу, как офицеры у нас писали любовные стихи, таможенники - исторические исследования, а психологи командовали батальонами".

В связи с приходом к власти более либерального правительства Нушич был освобожден из тюрьмы через год. Король Милан, склонный к демагогии и заигрываниям со своими политическими противниками, ласково принял молодого писателя и сказал: "Вы должны знать, что были строго наказаны вовсе не потому, что так следовало поступить в соответствии с тяжестью вашего преступления. Сделано это для того, чтобы вас сразу же, в самом начале, как следует стукнуть по лбу. Ведь вы только вчера окончили школу, сделали первый шаг в жизни - и подняли руку не на полицейского, не на министра, а прямо на короля! Разве пониже вы никого не нашли? На кого же вы теперь поднимете руку, если начали с короля?"

Хотя Нушич еще в 1884 году окончил университет и имел юридическое образование, он долго не мог получить службу "из-за скверного языка и еще более скверного пера". Однако после разговора с королем писателя назначили дипломатическим чиновником, и он лет десять прослужил в консульствах Салоник, Битоля и Приштины, в районах, тогда еще находившихся под властью Турецкой империи. Это было для него своеобразной ссылкой, ибо Нушич надолго был изолирован от литературной среды. Но полученные впечатления и материалы, собранные за годы службы в южных районах сербских земель, помогли ему создать яркие публицистические произведения, выпущенные позднее. Книги "У берегов Охридского озера" (1894), "С Косова на синее море" (1894), "Косово" (1903), в которых Нушич мастерски сочетает выразительные художественные зарисовки с материалами статистическими, этнографическими, историческими и географическими, будили у читателей интерес и сочувствие к положению братьев сербов, все еще стонавших под многовековым иноземным владычеством. Жизнь в южных районах вдохновила писателя и на создание книги рассказов "Рамазанские вечера" (1898) и повести "Ташула" (1902).

По возвращении в Белград Нушич служил в министерстве просвещения, затем был драматургом Народного театра в столице, директором театра в Новом Саде. В 1905 году Нушич стал одним из организаторов первого в Сербии театра для детей. В эти же годы из-под его пера одна за другой выходят комедии, драмы, исторические трагедии: "Обыкновенный человек" (1899), "Так должно было быть" (1899). "Лилян и Оморика" (1899), "Шопенгауэр" (1900), "Князь Иво из Семберии" (1901), "Бездна" (1901), "Общественное мнение" (1906), "Кровавый день" (1907), "Хаджи Лойя" (1908), "Осенний дождь" (1909), "За спиной у бога" (1909), "Кругосветное путешествие" (1910). Одновременно в различных сербских журналах печатаются десятки юмористических рассказов Нушича, выходят отдельные его сборники, например, "Десять рассказов" (1901). В 1905 году Нушич становится постоянным сотрудником белградской газеты "Политика" и на протяжении ряда лет под псевдонимом Бен-Акиба изо дня в день печатает там фельетоны.

Первая мировая война на несколько лет прервала творческую деятельность Нушича. Вместе с беженцами и армией писатель проделал страшный путь через труднопроходимые горы Албании к Адриатическому побережью. До конца войны он жил в Италии, Швейцарии и Франции. Тяжелым ударом для Нушича была гибель на войне единственного сына. Его памяти он посвятил вышедшую после возвращения на родину книгу "Девятьсот пятнадцатый" (1921), в которой писатель воссоздал трагические для его народа события мировой войны.

После окончания войны Нушич вернулся в Белград и энергично работал в области создания национального театра. Нушич сумел уловить и понять закономерности "переходного времени, когда периоды и эпохи сменялись с быстротой кинематографической, когда одни события громоздились на другие и прошлое исчезало за одну ночь, чтобы уступить место настоящему". В 1924 году Нушич писал своей дочери: "Я видел, как разрушали мечети, чтобы на их месте воздвигнуть современные дворцы; я видел, как срывали ставни на окнах, чтобы устроить современные витрины; я видел отцов в жилетках и сыновей в цилиндрах. Все это развивалось не в соответствии с великими законами прогресса, которым подчиняется общество так же, как и отдельный человек, а изменялось с кинематографической быстротой за одну ночь, так что иногда ночь, отделяющая один день от другого, выглядела как промежуток в пятьдесят лет".

Наряду с произведениями, отразившими впечатления довоенного времени, Нушич создает ряд комедий и драм, актуальных не только решением поставленных проблем, но и свидетельствующих о глубоком понимании писателем происходящих сдвигов и перемен в жизни общества. В пьесах "Госпожа министерша" (1929), "Мистер Доллар" (1932), "Опечаленная родня" (1934), "Д-р" (1936), "Покойник" (1937) Нушич показал, что капитализм принес в жертву золотому тельцу все человеческие ценности, что в царстве мистера Доллара попраны узы дружбы и товарищества, осквернены брачные отношения, растоптана любовь.

На склоне лет писатель постепенно расстается с мелкобуржуазными иллюзиями и обращает свои взоры к трудящимся, в которых видит единственную силу, способную создать основу человеческого счастья. Эти мысли и настроения Нушич выразил словами одного из героев комедии "Мистер Доллар": "Фабричный гудок, - говорит герой комедии Маткович, - это тот же колокол, который зовет к заутрене. Верующие, молитесь! Но молитесь не золотому тельцу, а благородному хозяину мира - почтенному труду. Взгляните - при первых лучах восходящего солнца расползается туман и исчезает мрак. Там, вдали, идут люди, много людей - мужчины, женщины, дети, - они идут навстречу заре. Они тоже верующие. Мозоли на их руках заменяют им хоругви, им не нужны золотые паникадила. Они верят в труд. И только они, люди, верящие в труд, смогут разрушить безбожное царство мистера Доллара!"

Его решительная критика основ буржуазно-капиталистического общества королевской Сербии и монархо-фашистской Югославии способствовала расшатыванию устоев мира гнета и насилия.

Бранислав Нушич написал несколько сотен фельетонов, печатавшихся главным образом в газете "Политика" с 1905 по 1910 год. Необходимость писать два-три фельетона в неделю приводила к тому, что некоторые из них создавались наспех, на случайную тему. И несмотря на это, многие фельетоны Нушича до сих пор не утратили своего литературно-художественного значения и общественного звучания.

Фельетоны Нушича являют широкую картину общественной жизни Сербии начала XX века. В этой великолепной мозаике каждый камешек имеет и свою особую ценность. Нушич был родоначальником фельетона в Сербии как художественного жанра, имеющего право на самостоятельное существование. Сама сербская действительность с ее полицейско-бюрократическими институтами подавления свобод давала писателю обильный материал для сатиры. Нушич не мог пройти мимо того обстоятельства, что в мире гнета и насилия место человека в обществе определяется не его личными достоинствами и заслугами, а богатством и связями, что деньги и положение из невежды делают ученого, из преступника - уважаемого гражданина. Тема власти денег лейтмотивом проходит через многие произведения Нушича, поставлена она и в фельетоне "Ослиная скамья".

Сербскому понятию "ослиная скамья" в русской дореволюционной школе соответствовало слово "Камчатка", означавшее последнюю парту, за которую учитель сажал самых плохих учеников. Под пером сатирика это понятие обрело широкое социальное и общественное звучание. Оказывается, и место ученика за партой определяется не его успехами, а положением родителей в обществе. "В жизни тоже есть первая, вторая, третья и четвертая скамьи... Ах, эти горемыки с ослиной скамьи, я жалел их в школе. Мне жаль их и в жизни!" заканчивает свой рассказ писатель.

Герои Нушича имеют четкую социальную характеристику, которая определяется прежде всего положением, занимаемым тем или иным персонажем в обществе. Они делятся на две группы: единицы, баловни судьбы (торговцы и крупные государственные чиновники) и толпа горемык, на которых "срывает свою злость учитель" в школе, кто в жизни на своих плечах выносит все превратности судьбы.

Нушич видел, что в буржуазном обществе происходят странные вещи. То, что люди прежде считали добродетелью, стало пороком, а кратчайшим путем к цели, вопреки здравому смыслу и логике, стал не прямой путь, а окольный. "Даже к богу вы не можете обратиться прямо, - говорит автор в фельетоне "Кратчайший путь". - И если вы хотите, чтобы на вас низошла его благодать, незачем обращаться к нему с простой усердной и честной молитвой; вам следует проведать о лазейках, через которые обходным путем скорее всего можно снискать божью милость".

Тяжела жизнь белградских обывателей. Они постоянно озабочены проблемой, где достать деньги, чтобы уплатить за квартиру, рассчитаться с долгами, пока не явился судебный исполнитель. Вот почему столь естественным представляется страх белградской женщины перед переписчиком ("Перепись населения"), которого она принимает за судебного исполнителя, пришедшего описывать имущество. "Перепись населения" - фельетон социально-бытовой. В сухих, казалось бы, официальных ответах на вопросы переписного листа, в разговорах с жителями отразилась мрачная картина жизни людей с их вечным страхом за завтрашний день. В ряде фельетонов Нушич высмеивает нравы буржуазной прессы ("Мое первое интервью"), бичует полицейских и бюрократов ("Жандармы-курсанты", "И еще об одном урожае", "Первая сербская комиссия", "Миллион" и др.), издевается над попами ("Поп-офицер"). Но особенно выразительно звучит смех писателя, когда он пишет о буржуазном парламентаризме. Нушич срывает маску с "народного представительства", показывает продажность и соглашательство, трусость и низкопоклонство буржуазных парламентариев. Эта тема разработана писателем в фельетоне "Обструкция", в котором представляется борьба различных политических партий, действующих, разумеется, "от имени народа и во имя его интересов". Сатирик понимал, что буржуазные оппозиционеры неспособны к решительным действиям, он сам неоднократно убеждался в непоследовательности и трусости буржуазной фронды, и все эти характерные для "рыцарей фразы" черты воплотил в нескольких словах, с которыми "смело" обращается к правительству "самый опасный оппозиционер", спрашивающий премьер-министра, "верно ли, что у шаха насморк и это скрывают от народа?"

Разнообразная тематика требовала и различных форм воплощения. Нушич пишет фельетоны то в форме интервью ("Мое первое интервью"), то в форме бюрократической анкеты ("Перепись населения"), то в виде сообщения газетного репортера с места событий ("Собачий вопрос"). Повествование в фельетонах часто переходит в живой диалог, напоминающий читателю замечательные одноактные комедии и сцены того же автора. Для фельетонов характерно смешение бытового и политического элементов, что позволяло писателю через незначительную на первый взгляд бытовую деталь показать большое общественное зло.

Общественный паразитизм, лицемерие и фальшь буржуазного общества с неменьшей сатирической силой обличал Нушич и в своих рассказах, которые он писал на протяжении всей жизни. Перед читателем проходит галерея образов, представляющих различные группы сербского населения. Это торговцы и мелкие чиновники, ремесленники, писатели и ученые.

В рассказе "Покойный Серафим Попович" раскрывается леденящая душу картина распада человеческой личности, превращения человека в мертвый параграф. Долгая служба вытравила в Серафиме Поповиче все человеческое, и он не в состоянии представить себе жизнь вне рамок канцелярии с ее строгой регламентацией, поэтому, выйдя на пенсию, он организует домашнюю жизнь на бюрократический лад с входящими и исходящими бумагами, книгами регистрации. Серафим Попович "был чиновником до мозга костей, Каждый волосок на его голове был чиновником. Когда он шел, то был озабочен тем, чтобы идти по чиновничьи; если ел, то старался есть по чиновничьи, и даже когда был один в комнате, любую мысль, которая казалась ему недостойной чиновника, решительно отгонял от себя".

Горечь обиды за искалеченную жизнь маленького человека, забитого, загнанного чиновника в одних рассказах сменяется гневным обличением носителей несправедливого правопорядка - в других. Вместо мягкого юмористического тона фельетонов и рассказов, героями которых являются простые люди, собратья по перу, мелкие чиновники на пенсии, появляется саркастическая выразительность, когда заходит речь о власть имущих бюрократах и толстосумах, о министрах и полицейских.

В некоторых рассказах Нушич обличает суетность стремлений и духовную опустошенность представителей господствующих классов сербского общества ("Ампутация", "Трагедия молодости").

Злой сатирой на сербскую бюрократию и православную церковь явился рассказ "Divina commedia", в котором изображается загробный мир, куда попал после своей смерти сербский полицейский чиновник. Жизнь в этом ином мире устроена так же, как и на земле. Это смещение планов (фантастического и реального) было замечено русским цензором, на основании доклада которого в 1903 году рассказ был запрещен в царской России, поскольку он мог вызвать у русских читателей нежелательные ассоциации.

На протяжении более чем полувековой творческой деятельности Нушич всегда умел разобраться в сложных быстротекущих социальных процессах. Его сатира сохраняла боевой и страстный характер.

В рассказах и фельетонах Нушич предстает перед нами как мастер малого жанра, умеющий в незначительном на первый взгляд факте увидеть причину больших социальных бед и сделать вывод широкого общественно-политического звучания.

Особое место в творчестве Нушича занимают "Рассказы капрала о сербско-болгарской войне 1885 года", впервые напечатанные в 1886 году. Нушич сам был участником этой непопулярной в Сербии братоубийственной войны, окончившейся закономерным поражением сербской армии.

Военной теме Нушич посвятил несколько своих произведений - таких, как уже упоминавшаяся книга "Девятьсот пятнадцатый", драма "Великое воскресение". Однако "Рассказы капрала", написанные молодым автором по горячим следам событий, отличаются непосредственностью восприятия, эмоциональностью и лиризмом. В "Рассказах капрала" нет внешне эффектных описаний боевых эпизодов, нет ни одной сцены, в которой хоть в какой-либо мере оправдываются жертвы солдат и мирного населения. С самого начала война в произведении представлена как тягчайшее преступление, как зло, несущее людям только горе.

Нушич видел, что в огне войны гибнут плоды напряженного человеческого труда, что войны приносят неисчислимые бедствия беднякам, скромным и незаметным труженикам, стоят на пути простого человеческого счастья. Чутье художника-реалиста помогло ему увидеть в жизни и показать в "Рассказах капрала", что есть люди, умеющие и из человеческой крови извлекать доходы, что на фронт попадают прежде всего бедняки. Герой рассказа "Трубач" Миладин узнает, например, что сын трактирщика Коле пришел из армии домой. "Возвратился из армии, - говорит Миладин. - Конечно, ведь и староста и писарь у его отца даром пьют!.." На войне наживаются богатые, а бедняки теряют последнее.

Под музыку и приветственные возгласы толпы шли солдаты на фронт, газеты пестрели патриотическими заголовками и призывами разбить врага. В действительности же у солдат не было боевого духа и ненависти к противнику, не было желания победы. Солдаты и их родные далеки от воинственного энтузиазма белградских газет, призывавших сербов "решить давний спор с болгарами". Эти призывы не вдохновляли воинов: все понимали, что совершается что-то несправедливое и постыдное.

В захваченных селах автор видит ужасающую нищету и запустение. Болгарский крестьянин, жилище которого являло картину неизбывной бедности, упал перед победителями на колени, "на глазах у него снова появились слезы, нижняя челюсть задрожала, и он сипло проговорил: "Я сдаюсь!" Он выставил белый флаг в знак сдачи. Бедняга! - заключает автор. - Неужели он думал, что есть враги более страшные, чем его судьба. Несчастный!.." Сербские солдаты в болгарских крестьянах видят не врагов, а таких же, как они, тружеников, обремененных теми же заботами. Быстро тает лед недоверия, между победителями и побежденными возникает задушевный разговор, крестьяне и солдаты, обращаясь друг к другу, говорят - "брат". Сербские солдаты в семье болгарского крестьянина чувствуют себя как дома, а капрал обучает грамоте болгарского мальчика. Как символ братской дружбы уносит в своем сердце сербский капрал поцелуй старушки крестьянки, благодарной вражескому воину за обучение ее внука. "Самой большой, самой милой и дорогой для меня наградой, - говорит автор, - был материнский поцелуй старушки". В "Рассказах капрала" утверждается идея дружбы и братства между народами.

Нушич обнажает и страшное, тлетворное влияние войны на человека. Солдаты становятся равнодушными к гибели товарищей, человеческая жизнь обесценивается. В общей массе однообразных, серых фигур теряется и обезличивается человек. "Пока ты в отделении, - пишет автор, - тебя там знают по имени... Взводы собираются в роту, ты начинаешь чувствовать себя потерянным, растворившимся. Твое я - это только частица чего-то общего, большого. А вот когда роты объединяются в батальон, тогда уже совершенно ясно чувствуешь, что тебя больше нет, а существует только номер. Тебе кричат: "Ты! Ты! Четвертый с левого фланга! Стать смирно!" Это и есть ты. И ты становишься смирно. А когда батальоны составляют полк, а полки - дивизии, массы, огромные массы, выстраиваются друг за другом и сплошной стеной встает серая толпа... где тогда ты? У этих масс одно имя, шагают они в ногу по одной команде... Где тогда ты? С зеленого дубового листка упадет капелька в горный ручей, ручей унесет ее в речку, а речка - в реку, а река - в море... разве капельку в море заметишь?!

Погибну, например, я на войне, а будет значиться, что погиб не я, а третий с правого фланга первого отделения второго взвода третьей роты второго батальона, четвертого и т. д.

...Только для моих родных, для тех, кто будет плакать обо мне, погибну я, только я, а не какой-то номер..."

Однако и эта мертвящая регламентация бессильна подавить великодушные порывы человеческого сердца. С большой теплотой рассказывает писатель о Дабиче, сербском крестьянине в солдатской шинели, который несет на себе обессилевшего от ран взятого в плен болгарского солдата.

"Рассказы капрала о сербско-болгарской войне 1885 года" представляют собой ряд отдельных зарисовок, связанных друг с другом личностью самого рассказчика, участника описываемых событий, а также единством темы и задачи раскрытия перед читателем бесчеловечного характера захватнической войны. "Рассказы капрала" - одно из ранних в европейских литературах антивоенных произведений, в котором война изображена не как результат взаимной ненависти народов, а как зло, вызываемое своекорыстными устремлениями определенных кругов общества к увеличению своих доходов.

С большой художественной силой и убедительностью показал Нушич человеконенавистническую сущность войны, и только слабое знакомство с литературой Югославии за ее границами помешало "Рассказам капрала" занять свое место в ряду всемирно известных антивоенных книг.

Произведения Бранислава Нушича стали переводить на русский язык задолго до Великой Октябрьской социалистической революции. Первый сборник его рассказов появился в 1903 году. Советским читателям Нушич известен по многим десяткам произведений, вышедших в последние годы в переводе на русский язык и на языки братских народов СССР. Его комедии "Госпожа министерша", "Д-р" и "Покойник" с большим успехом идут на сценах советских театров.

В настоящий сборник вошли ранее не переводившиеся на русский язык произведения Нушича, характеризующие его как выдающегося юмориста и острого сатирика, а также как мастера лирического рассказа, умеющего передать самые тонкие движения человеческой души.

А. Хватов

ФЕЛЬЕТОНЫ

АВТОБИОГРАФИЯ

Я никогда не пытался исследовать факты, предшествовавшие моему рождению, да о них, кажется, и нет никаких документов.

Важнейшую деталь любой биографии, а именно: день и год рождения, я сознательно опускаю, хоть и уверен, что меня упрекнут, поскольку мое жизнеописание будет походить на биографию женщины. Поступаю так, чтобы возможно дольше оставаться "нашим молодым писателем"; есть, правда, и другие уважительные причины, но уже скорее военного характера.

О предках своих я осведомлен очень мало, потому что у них была совсем другая фамилия. Моя же настоящая фамилия до сих пор неизвестна, но я знаю, что фамилия, которую ношу, - не моя. Следовательно, возникает интересный вопрос: кто именно из моих предков и при каких обстоятельствах забыл свое имя?

Мне говорили, что один мой родственник, когда ему исполнилось двадцать лет и о нем стал наводить справки окружной воинский начальник, позабыл свое имя. Ну, это мне еще понятно, хотя в те далекие времена, когда мой предок забыл свою фамилию, подобной причины не существовало. Остается лишь предположить, что мой предок вынужден был скитаться и умер за границей с подложным паспортом, а следовательно, и под чужой фамилией. Когда я думал об этом любопытном случае из своей биографии, мне всегда приходила в голову мысль: что, если бы и я умер под чужим именем? Это создало бы много занимательных положений, а главное, последствия были бы необыкновенно интересны. Так, например, кредиторы и мертвого считали бы меня своим должником, так как мои подписи на векселях сохраняли бы свое значение и силу. Это тем более смешно, что от меня и живого им проку мало. А в каком положении оказалась бы моя жена? Овдовев на самом деле, она считалась бы замужней женщиной.

Но оставим эти никому не нужные комбинации и вернемся к биографии.

Мое раннее детство было очень однообразным. Я не помню ни одного значительного события, связанного с тем временем. Припоминаются лишь мелкие приключения. Случилось, например, что я упал под кровать, и меня целый час не могли найти; в другой раз я проглотил монету и вынужден был выпить целую бутылку касторки, так что у меня до сих пор неполадки с желудком. Как-то со мной сделались судороги, причем без всякой причины, а просто назло доктору, который перед тем целых полчаса осматривал меня, выстукивал, а в заключение сказал, что я совершенно здоров.

К этому времени относится и появление моего первого зуба. Это, скажу вам, была настоящая комедия, так что все мы чуть не лопнули со смеху. Я вовсе не так уж стремился иметь зубы, но мой отец беспрерывно засовывал мне в рот указательный палец и щупал десны.

Раз речь зашла о зубах, то надо сказать, что утверждение медицины, будто у человека должно быть тридцать два зуба, неверно. Я совершенно убежден в этом, так как у меня никогда не было полного комплекта зубов. К тому же я всегда страдал от зубной боли, может быть из-за отцовского проклятия, постигшего меня, когда я в знак сыновней благодарности укусил его своим первым зубом за палец.

На втором году жизни я стал на собственные ноги, то есть сделал первый шаг. Самым важным событием этого времени была традиционная праздничная лепешка. На лепешку положили книгу, монету, перо и ключ - символы учености, богатства, литературного таланта и домашнего очага. Как сейчас помню, я уставился на монету, и этот роковой выбор преследует меня; с тех пор я всегда устремляю свой взгляд на деньги. Я было направился к монете, но под действием какой-то магической силы она исчезла. Искали ее, искали, да так и не нашли, Потом мы узнали, что мой старший брат, когда я храбро двинулся к лепешке и внимание взрослых было приковано ко мне, стащил монетку, хотя и не имел на то никакого права, так как давно научился ходить. Пришлось родителям положить другую монету, потому что я поднял такой рев и визг, будто опротестовали мой вексель.

Незаметно я подрос и пошел в школу. Стоило тогда посмотреть на моего отца! Он ходил, гордо выпятив грудь, а я был задумчив и подавлен. Очевидно, уже тогда у меня и моего отца сказывалась разница в характерах и взглядах.

Учеба в школе была настоящей борьбой за существование. Мне сразу пришлось схватиться со школьным сторожем, которого я укусил за руку. Сторож сказал мне, что вот так же, насильно, он приводил в школу всех моих родственников. Потом на меня обрушилась ненависть учителей, а у меня появилось отвращение к некоторым предметам. Вся моя учеба была непрерывной борьбой, в которой на одной стороне были учителя и наука, а на другой я один. Вполне понятно, что в столь неравном единоборстве я чаще вынужден был уступать.

Эта борьба была традиционной в нашей семье, ее вели многие мои предки. Один родственник в решительном сражении с наукой окопался в первом классе гимназии и проявил героическое упорство, просидев в своем укрытии четыре года. Напрасно учителя вызывали его на честный поединок и доказывали, что этого требуют школьные правила, мой родственник не обращал на них никакого внимания и продолжал ходить в школу. В конце концов учителя капитулировали и решили терпеливо ждать, когда он женится и поневоле останется дома.

Другому моему родственнику до того полюбилась школа, что он так и остался в ней сторожем.

А один из моих близких поставил учителей в очень затруднительное положение. Он упорно молчал все три года. Учителя просто из любопытства хотели услышать хотя бы его голос. Они пребывали в полной растерянности, потому что из-за молчания не могли определить, к какой науке у него талант. Своим молчанием он искусно это скрывал. Некоторые учителя пытались вызвать его на разговор, а математик даже оттаскал за уши, но он молчал и только дерзко смотрел на учителя, что вообще свойственно всей моей родне.

Мое учение проходило удачнее. В школьные годы я распределял свое время так: пять дней в неделю я ничего не делал, на шестой день относил подарок учителю, а седьмой посвящал богу и, конечно, отдыхал. Помнится, что в первом классе учитель любил копченое мясо, учителю второго класса нравилось свиное сало, а учителя третьего и четвертого классов любили яйца. Яйца должны были быть крупные и чистые. Поп Илья, а он учил нас в четвертом классе, брал в руки каждое, смотрел на свет и плохие требовал заменить. Однажды у нас дома не оказалось яиц, я стащил их у соседей из-под наседки и принес попу. Попа не было дома, а попадья как раз в это время замешивала тесто для пирога и вбила в него восемь маленьких цыплят. Как бы я ни отвечал уроки на другой день, исход был ясен. Но когда наступили экзамены, отец принес попу подарок, и я был спасен.

И в гимназии все шло хорошо. Учителя до сих пор меня помнят, но и я их, конечно, не забыл.

Вот, например, какой у нас был учитель географии. Теперь в Сербии таких людей не найдешь. Ручищи у него, как лопаты, сколько хочешь крути головой, а уж он не промахнется. Он применял на уроках свой особый наглядный метод. Объясняя строение солнечной системы, он, например, вызывал к доске самого старшего ученика Живко, у которого уже пробивались усы, ставил его перед классом и говорил:

- Ты - Солнце. Стой здесь и потихоньку вращайся на одном месте.

Затем вызывал кого-нибудь ростом поменьше и говорил ему:

- Ты - Земля. Ты тоже вращайся вокруг своей оси и в то же время бегай вокруг Живка. Он хоть и большой осел, но сейчас изображает Солнце.

Потом учитель вызывал меня (в классе я был самым маленьким) и говорил:

- Ну, а ты - Луна. Ты должен бегать вокруг Земли и вместе с ней вокруг Солнца, вращаясь в то же время вокруг своей оси.

Так наглядно объяснив нам, учитель брал указку, становился в стороне, словно укротитель зверей, готовый в любую минуту за малейшую оплошность ударить указкой по голове. По его команде начиналось такое вращение, какого никто не видел от сотворения мира. Не сделав и одного круга, все трое без сознания валились на пол. Первым падал я - Луна, на меня валилась Земля, а на нее обрушивалось Солнце. Получалась невообразимая свалка - не разобрать, кто Луна, кто Земля, а кто Солнце. Было видно только ногу Солнца, нос Земли и зад Луны. Учитель же с гордым видом стоял над этой грудой тел и невозмутимо объяснял остальным ученикам строение солнечной системы.

А учитель немецкого языка! Маленький, плешивый, очки надеты так низко, будто глаза у него расположены на щеках. Как сейчас помню и никогда не забуду все его объяснения. Вот, например, с каким блеском и как доходчиво объяснял он нам роль вспомогательных глаголов в немецком языке:

- Вспомогательный глагол, дети, это такой глагол, который помогает основному, главному глаголу. Например, я окапываю виноградник. В данном случае я есть глагол graben, следовательно - ich grabe. Но день короткий, и graben один не успеет окопать виноградник. Что делать, как быть! Зовет он своего соседа haben'a и говорит ему: а ну-ка, haben, помоги мне перекопать виноградник. Haben, добрый сосед, пришел к нему, и стали они работать вместе. Получается - ich habe gegraben. Haben, значит, является вспомогательным глаголом... В другой раз graben окучивал кукурузу и видит, что ему опять не успеть закончить работу. Что делать? Как быть? Не звать же на помощь haben'a: ведь он уже раз помогал ему. И решил он позвать другого соседа - werden'a. Werden тоже оказался хорошим человеком и пришел на помощь соседу. Принялись они вместе за работу, и получилось ich werde graben. Werden, следовательно, тоже вспомогательный глагол. Все поняли, дети?

Мы отвечаем хором: поняли!

А на экзамене учитель вызвал меня и спросил:

- Проспрягай-ка, малыш, глагол schreiben.

Я собрался с силами и выпалил:

- Schreiben... schreiben... schreiben... schreiben - xoзяин... перекапывал виноградник... и вот... вот зовет соседа werden'a... a werden не может прийти к нему.

- Плохо, очень плохо, ступай на место! - Учитель ставит мне единицу, и я блистательно проваливаюсь.

Вот так, из-за всяких недоразумений провалился я еще по двум-трем предметам и остался на второй год.

До сих пор помню, как я шел на экзамен в то утро. Мать надела на меня белую рубашку с кружевным воротничком, новый костюм, подрезала ногти, причесала меня на пробор, дала чистый носовой платок, поцеловала в лоб и сказала:

- Порадуй меня, сынок!

А отец, когда я поцеловал ему руку, сказал:

- Если ты, сынок, придешь с экзамена и скажешь - "сдал", получишь вот этот золотой дукат. - И он показал мне совсем новенький дукат. - А провалишься, так лучше домой не приходи - изобью до полусмерти.

Благополучно провалившись на экзамене, я остановился за воротами гимназии и задумался.

"Розог мне не избежать и дуката не получу. Сразу два наказания. Отец все равно накажет, так пусть хоть дукат будет мой".

Меня осенила счастливая мысль, и я помчался по улице, подпрыгивая то на одной, то на другой ноге. Прибежал домой, подошел к отцу и матери, поцеловал им руки и весело крикнул:

- Сдал, отлично сдал экзамен!

От радости у родителей потекли слезы, а отец засунул руку в карман и дал мне тот самый новенький дукат.

Потом, конечно, я получил розги, но зато я получил и дукат. Впрочем, это мелочь, я вспомнил о ней мимоходом, чтобы отметить, как один раз в жизни я и за розги получил гонорар.

К этому времени относится и моя первая любовь. Впрочем, тут нет ничего удивительного: ведь многие школьники влюбляются, когда остаются на второй год, а может быть, и наоборот, на второй год они остаются из-за любви.

Я терпеть не мог математику; тем более удивительно, что моей первой любовью оказалась дочь учителя математики. Мне было тогда двенадцать лет, а ей девять, и она училась в третьем классе начальной школы. Чувство наше было сильным, и мы вполне серьезно объяснились друг другу в любви. Как-то раз во время игры в прятки мы вместе залезли в пустую бочку, в которой моя мать квасила капусту на зиму. Здесь я признался ей в любви. До сих пор, проходя мимо пустых бочек, я вспоминаю этот случай и испытываю неизъяснимое волнение.

Однажды мы встретились после уроков и вместе пошли домой. Я дал ей крендель, который покупал каждую пятницу на деньги, выигранные в четверг в орлянку, и серьезно спросил:

- Перса, - так звали девочку, - как ты думаешь, отдаст тебя отец за меня замуж, если я посватаюсь?

Она покраснела, опустила глаза и от волнения разломала крендель на три части.

- Не думаю, - ответила она вполголоса.

- А почему? - спросил я, и от огорчения у меня на глаза навернулись слезы.

- Потому что ты плохой ученик.

Тогда я поклялся ей, что день и ночь буду зубрить таблицу умножения, только бы исправить отметку. И я учил. Учил так, как только может учить таблицу умножения влюбленный, и, разумеется, ничего не выучил. Двойка у меня стояла и раньше, а теперь после усиленной зубрежки я получил единицу.

В следующий четверг я ничего не выиграл в орлянку, но зато в пятницу утром забрался в платяной шкаф и срезал с отцовской одежды двадцать пуговиц, продал их за десять пара 1, купил крендель, а в полдень уже ждал у школы, когда выйдет Перса. Я признался, что дела обстоят еще хуже, так как по арифметике я получил единицу. С болью в голосе она ответила:

1 Пара - мелкая монета.

- Значит, я никогда не буду твоей!

- Ты должна быть моей, если не на этом, так на том свете.

- Что же нам делать? - спросила она с любопытством.

- Давай, если хочешь, отравимся.

- Как же мы отравимся?

- Выпьем яд! - предложил я решительно.

- Ладно, я согласна, а когда?

- Завтра после полудня!

- Э, нет, завтра после полудня у нас уроки, - сказала она.

- Да, - вспомнил и я. - Я тоже не могу завтра, потому что мне запишут прогул, а у меня их и так двадцать четыре. Давай лучше в четверг после полудня, когда нет уроков.

Она согласилась.

В следующий четверг после полудня я утащил из дома коробку спичек и пошел на свидание с Персой, чтобы вместе с ней отправиться на тот свет.

Мы сели у них в саду на траву, и я вытащил спичечный коробок.

- Что мы будем делать? - спрашивает Перса.

- Будем есть спички!

- Как есть спички?!

- Да вот так, - сказал я, отломал головку, бросил ее на землю и принялся жевать палочку.

- А зачем ты бросил это?

- Да это противно.

Она решилась, и мы стали есть палочки. Съев три штуки, Перса заплакала.

- Я больше не могу, я никогда в жизни не ела спичек, больше не могу.

- Ты, наверное, уже отравилась.

- Может быть, - ответила она. А я съел еще девять палочек и тоже потерял аппетит.

- Что же теперь будем делать? - спросила Перса.

- Теперь разойдемся по домам и умрем. Сама понимаешь, стыдно, если мы умрем в саду. Ведь мы из хороших семей, и нам нельзя умереть, как каким-то бродягам.

- Да! - согласилась она, и мы разошлись.

Дальнейшие события развивались следующим образом. Перса пришла домой и попросила мать приготовить ей постель, чтобы лечь и спокойно умереть. Тут же она призналась, что отравилась палочками, которые ела вместе со мной. Мать Персы, несмотря на столь трагическое положение ее дочери, сказала:

- Ну, раз ты могла есть палки в саду, так получай их и дома!..

А что было дальше, вы, конечно, догадались.

Из-за этой порки Перса страшно возненавидела меня. Так окончилась моя первая любовь.

Моя вторая любовь была еще более роковой. Я влюбился в дочь дьякона и написал ей письмо. А письмо вместо дочери получил сам дьякон и однажды в какой-то большой праздник после обедни отколотил меня прямо на церковном дворе.

Мою третью любовь я не помню. Знаю только, что любил какую-то девушку, она меня тоже любила, но как она выглядела, не могу вспомнить.

Моей четвертой любовью была вдова. Я любил ее, но признаться не смел, потому что она была на двадцать два года старше меня. Между прочим, и не было никакого смысла признаваться, ибо, как я потом узнал, она любила какого-то пожарника.

Моя пятая любовь - воистину мой пятый позор. Не решаюсь и сказать, в кого я влюбился, скажу только, что из-за этого моя мать уволила ее.

Шестая любовь совпала с моим первым бритьем. На самом деле у меня даже следов бороды не было, но я влюбился в дочь парикмахера. Я каждый день ходил бриться и в зеркало видел ее, когда она выглядывала из-за занавески. По этой причине лицо у меня было все исцарапано, а через двадцать дней стало похоже на спелый помидор. Но любовь все выдерживает. Когда же я заметил, что парикмахер догадался о моих симпатиях к его дочери и нарочно стал брить меня без мыла самой тупой бритвой, пришлось отказаться от бритья, а вместе с ним и от любви.

Седьмая любовь была очень серьезной и протекала как всякая серьезная любовь, то есть она крепко любила меня, а замуж вышла за другого, потому что другой оказался более выгодной партией.

Восьмая, девятая и десятая любви во всем были похожи. Восьмой изменил я, девятая изменила мне, а десятой опять изменил я.

Моей одиннадцатой любовью была замужняя женщина. Наша любовь могла бы продолжаться очень долго, но ее муж на этот счет был иного мнения.

Моя двенадцатая любовь была очень забавна. Эта любовь стоила мне большого количества чернил и слез. Мы постоянно писали друг другу, писали и вздыхали. У меня дома получился настоящий маленький музей, в котором запечатлена моя двенадцатая любовь. В музее семьдесят шесть ее писем, четырнадцать засушенных в книге цветов, четыре фотографии, один локон, один шнурок от ее ботинка, одна пуговица от ее голубой кофты, пальчик ее белой перчатки, носовой платок, три шпильки, одна булавка и т. д. Старательно и любовно устраивал я этот музей, нумеровал и регистрировал каждую вещицу, и, пока делал все это, она благополучно обвенчалась с другим. Не успел я в моем регистре дойти до пятого номера, а она уже благополучно родила пятерых детей. Как видите, ее регистр был более удачным.

Моя тринадцатая любовь - моя жена. Мне было известно, что число тринадцать несчастливое, но я не знал, что в любовных делах оно неизбежно приводит к браку. Если бы знать заранее, я пропустил бы тринадцатую любовь и сразу же влюбился в четырнадцатый раз. Но ничего не поделаешь. Вам, конечно, известно, что приносит с собой тринадцатая любовь: малые доходы - большие расходы; маленькую жену - крупных детей и так далее и так далее.

Старая истина - женатый человек представляет из себя только половину. А какая же биография у половины! Женившись, я перестал интересоваться собой, и вас своей персоной занимать больше не стану.

ОСЛИНАЯ СКАМЬЯ

Помните ослиную скамью? Это самая последняя скамья в каждом классе начальной школы. На ней обыкновенно сидят горемыки, на которых срывает свою злость учитель, получивший в тот день неприятное распоряжение из министерства или поссорившийся с женой. На эту скамью сажают плохих учеников, а в каждом классе уже заранее известно, кто будет плохим учеником. Им обязательно окажется сын мусорщика, сын фонарщика или рыбака Проки, сын рассыльного Миты или Симы-жестянщика, или сын ночного сторожа Йоцы. Ну и довольно, потому что на одной скамье больше и не поместится.

На первой и второй скамьях сидят лучшие ученики, на третьей и четвертой - хорошие, на пятой и шестой - средние, ну, а на последней, ослиной, - плохие.

Зайдите в любую школу, подойдите к первому попавшемуся на глаза ребенку, положите ему на головку руку и спросите:

- Ты, малыш, чей?

Ребенок ответит, и вы сразу же поймете, почему он сидит именно на этой, а не на другой скамье. На первой сидит, конечно, сын господина министра, а рядом с ним сын подполковника Джокича. Затем идет сын господина Перы, торговца с главного базара, далее сын господина Томы, учителя, которого министр частенько назначает ревизором, рядом сын господина окружного кассира и тут же, в виде исключения, на первую скамью забрался какой-то оборвыш, но он сын журналиста. У его отца очень острое перо, и он иногда пописывает о школьных делах.

Известно, кто сидит и на второй, и на третьей скамье: это сын господина протоиерея, сын начальника податного управления, сын Миты-трактирщика, сын коллеги учителя, сын господина Розенфельда, агента страхового общества. Этот мальчик учится довольно плохо, но из уважения к отцу-иностранцу посажен на хорошую скамью, чтобы не подумали, будто "мы, сербы, невоспитанны и грубы".

Все сословия распределены по скамьям в строгом порядке: сын хозяина бакалейной лавки, сын мясника, сын члена управления общины, сын одной вдовы, сын другой вдовы и так - до ослиной скамьи.

Стоит только войти в школу и положить руку на головку первому попавшемуся ребенку и спросить его: "Ты, малыш, чей?" - и по его ответу тут же можно определить, на какой скамье он сидит.

А в жизни разве не так? Вникните в нашу жизнь, положите руку кому-нибудь на голову и спросите его:

- Ты чей?

И, выслушав ответ, вы будете точно знать, на какой скамье он сидит. Этому нас с детства научили в школе, с этой привычкой мы входим в жизнь. В жизни тоже есть первая, вторая, третья и четвертая скамьи. Есть, конечно, и скамья ослиная.

Не надо спрашивать, кто сидит на ослиной скамье. Сидят именно те, на которых срывает свою злость учитель. Истощился, скажем, бюджет, израсходованы деньги на разные приемы и угощения, на всякие интриги и их распутывание. Как же поступает учитель? Он ударит по тем, которые сидят на ослиной скамье:

- Снизить им жалование на сорок пять процентов!

А сидящим на первой и второй скамьях? Э, это хорошие ученики, их надо наградить.

- Пиши указ - повысить их по службе на два чина.

Вникните, только вникните в жизнь, положите руку на голову какого-нибудь мальчугана, который сидит на первой скамье, и спросите его:

- Чей ты, малыш?

- Я сын Симы Янковича, народного депутата, - и мальчик поцелует вашу руку.

- А ты, малыш, чей?

- Я сын Томы Петровича, судьи, а мой дядя - господин министр.

- A ты, малыш?

- Моя мать вдова, но я зять господина министра.

Пройдите дальше, пройдите, не поленитесь выслушать ответы. Подойдите и к ослиной скамье, спросите первого с краю, и он вам ответит:

- У меня нет отца, он погиб на войне.

Подойдите к другому, спросите его. Он скажет вам:

- Мой отец умер. Бедняга долго сидел в тюрьме за свободу своей страны. Его били, пытали и в конце концов сломили. Он умер, а я остался.

Спросите третьего, вон того на ослиной скамье, он ответит вам:

- Я плохой ученик, вот меня и посадили на ослиную скамью. Все говорят, что в этой стране нет для меня места.

- Почему ты плохой ученик, почему плохо учишься? Чем у тебя голова забита? Чем же ты занят, раз не думаешь о школе?

- Я пишу стихи! - ответит вам третий и тяжело вздохнет.

Ах, эти горемыки с ослиной скамьи, я жалел их в школе, Мне жаль их и в жизни!

В КАЛЕМЕГДАНЕ

Глубокая ночь. Сторож уже прогнал из парка последние парочки влюбленных, и только цикады в бесконечных песнях объясняются друг другу в любви. В парке дремлет памятник на своем постаменте, к которому прислонен какой-то высохший с выцветшими и обтрепанными лентами венок. Вдруг памятник очнулся от дремоты и, заслышав чьи-то шаги, посмотрел на дорогу. Он прислушался, протер глаза и стал внимательно всматриваться в темноту.

Памятник. Кто там?

Поэт (он каким-то образом встал из могилы, пришел в Калемегдан и бродит по дорожкам). Я!

Памятник. Мне кажется, мы похожи друг на друга.

Поэт. Верно, верно! А с кем имею честь?

Памятник. Я памятник поэту X.

Поэт. Вот как! Ну а я, выходит, ваш оригинал, потому что я и есть поэт X.

Памятник. Да разве вы живы?

Поэт. Я? Боже упаси! Кто же в Сербии ставит памятники живым поэтам? Нет, я умер, но сегодня вечером вышел из могилы немного прогуляться. Мне ужасно скучно в могиле. Тесная заплесневелая яма - вам известно, какой бывает могила, которую дарит поэту признательная община.

Памятник. Могу себе представить!

Поэт. Позвольте мне задать вам один вопрос?

Памятник. Пожалуйста.

Поэт. Когда вас открыли?

Памятник. То есть... ах, да, понимаю. Торжество открытия памятника, речи, стихи, венки. Это произошло две недели тому назад, а до этого я целый год был закрыт каким-то полотном. Несколько раз назначалась церемония открытия, но откладывалась; несколько раз в честь открытия устраивались концерты, и все это время я стоял завернутый в полотно. Дети, игравшие в парке, стали меня бояться, особенно вечером, а в газетах меня называли "человеком в мешке". С грехом пополам сняли с меня покрывало, но, по-моему, и надевать его не следовало, потому что я, как видите, стою не в позе античного героя, а напротив, вполне пристойно одет. Посмотрите - на мне даже пальто.

Поэт. То самое пальто, в котором меня похоронили.

Памятник. Вот как? Теперь мне понятно, что произошло два дня тому назад.

Поэт. Любопытно узнать.

Памятник. Позавчера рано утром пришел сюда какой-то чахоточный портной с бутылкой сельтерской воды. Он встал передо мной, посмотрел на меня, и на губах у него появилась гадкая улыбка. Это показалось мне странным; и вдруг я заметил, что он смотрит на меня без капли уважения, с каким следовало бы смотреть на поэта, которого я представляю. Потом он стал хихикать, что-то пробормотал и принялся ругать меня, имея в виду, конечно, вас. И мне бросилось в глаза, что он, в сущности, смотрел не столько на ваше лицо, сколько на пальто, в которое я одет.

Поэт. Это пальто я шил у него.

Памятник. И, конечно, не заплатили?

Поэт. Разумеется.

Памятник. Я сразу же догадался об этом, когда портной, уходя, бросил злой взгляд на пальто и что-то пробормотал сквозь зубы, что никак нельзя было истолковать как "вечная ему память!"

Поэт. Я думаю!

Памятник. А кроме этого, с сельтерской водой, у вас были еще кредиторы?

Поэт. Как же, не будь их, у нас вообще не было бы литературы. Наши кредиторы - единственные меценаты.

Памятник. Другие, надеюсь, не станут меня беспокоить?

Поэт. Меня в могиле они не беспокоят.

Памятник. На установку памятника израсходована сумма, быть может, раз в пять-шесть больше, чем ваши долги. Ведь было бы лучше, если бы комитет по установке памятника рассчитался с кредиторами.

Поэт. Если бы это сделали раньше, то комитет продлил бы мне жизнь. Я прожил бы по меньшей мере еще лет двадцать.

Памятник. А большие у вас долги?

Поэт. Девять тысяч динаров.

Памятник. А вам известно, что только банкеты учредительного комитета по сооружению памятника стоили больше?

Поэт. Верю. Что же вы хотите, не будь банкетов, не было бы случая прославиться некоторым ораторам. Для господ из учредительных комитетов смерть великого человека важнее его жизни. Труды поэта принадлежат всем, всему народу, а смерть принадлежит им - учредительному комитету.

Памятник. Председатель комитета за открытие памятника получил награду.

Поэт. Разумеется, а я - я ничего не получил.

Занималась заря. Часы на соборной церкви пробили половину пятого. Поэт низко поклонился своему памятнику и поспешил до рассвета вернуться в могилу.

МОЕ ПЕРВОЕ ИНТЕРВЬЮ

Вчера вызвал меня к себе господин редактор и сказал:

- Послушайте, Бен-Акиба, я не могу больше платить вам за пустую болтовню; вы должны иногда писать и обзоры по важным политическим вопросам.

- Хорошо, буду писать обзоры, - скромно ответил я.

- Не стану требовать от вас передовых статей, но вы, например, могли бы время от времени брать интервью у солидных людей по каким-нибудь важным вопросам и излагать эти разговоры в газете.

- А о каком важном вопросе мне следует поговорить?

- Ну, хотя бы о займе. Пойдите к господину Р., поговорите с ним и опубликуйте ваш разговор.

Я сразу же взял в типографии четыре или пять листов бумаги, очинил карандаш и отправился к господину Р.

Я застал его в комнате, где он кормил канарейку и что-то насвистывал.

Про себя я подумал: вот и прекрасно, хозяин в хорошем настроении, и с ним можно перекинуться несколькими словами о займе.

Я мгновенно достал бумагу и карандаш и приступил к делу:

- Честь имею представиться - Бен-Акиба, корреспондент "Политики". Я пришел узнать, что вы думаете о займе?

- О каком займе?

- О нашем новом государственном займе!

- Ничего не думаю, - решительно ответил государственный деятель Р., продолжая кормить канарейку.

Точно записав весь разговор - и свой вопрос и ответ государственного деятеля, - я вернулся в редакцию,

- Что это такое? - раскричался редактор.

- Интервью.

- Какое интервью, разве это интервью? Он же вам ничего, по существу, не сказал.

- Позвольте, я точно записал все, что он мне сказал. Не могу же я вместо него придумывать ответы.

- Никуда вы не годитесь, Бен-Акиба. Вы сами виноваты в том, что он ничего не сказал.

- В чем же я виноват? - начал я оправдываться. - Не он меня, а я его интервьюировал.

- Конечно. Но в том-то и заключается искусство интервью, чтобы ловко поставить вопросы и направить разговор. А чтобы достигнуть этого, надо поставить как можно больше вопросов, вопросы должны следовать один за другим, перекрещиваться, и пусть он на каждый ответит хотя бы одним словом. Из всего вы делаете выводы и составляете его ответы.

- Что же вы мне сразу не сказали! Сейчас пойду и загоню его вопросами в угол.

Я снова отправился к господину Р., по пути придумывая множество всяких вопросов.

- Вы опять пришли? - начал он.

- Извините, но я был недостаточно опытен и теперь должен поправить ошибку. Вы не будете сердиться?

И тут я буквально засыпал его вопросами.

Я. Сколько вам лет?

Он. Шестьдесят два.

Я. Давно живет у вас эта канарейка?

Он. Уже три года.

Я. Какой размер ваших воротничков?

Он. Сорок второй.

Я. Поедете ли вы летом на курорт?

Он. Нет.

Я. Кто ваш домашний врач?

Он. Доктор Вукадинович.

Я. Сколько вы платите за квартиру?

Он. Девяносто динаров.

Я. Любите ли вы клецки с сыром?

Он. Люблю, только с земунским сыром.

Я. Есть ли у вас билеты государственного займа?

Он. Есть.

Я. Вы отдаете гладить белье?

Он. Да.

Я. На какую сумму вы застрахованы?

Он. На десять тысяч.

Решив, что задал достаточно самых разнообразных вопросов, и точно записав все ответы, счастливый и довольный, я отправился к редактору.

- Что это? - ужаснулся редактор и стал рвать на себе волосы.

- Это? - сказал я совершенно спокойно, чувствуя, что и совесть моя спокойна. - Это перекрестные вопросы и ответы на них.

- О, бог Саваоф! - Редактор в бешенстве заметался по редакции и уже было потянулся за чернильницей.

- Постойте! - начал я решительнее. - Чего вы сердитесь, я все сделал точно по вашему указанию.

- Да какое мне дело, ест государственный деятель Р. клецки с земунским сыром или нет! - продолжал орать редактор.

- Мне тоже до этого нет никакого дела.

- Зачем же тогда вы спрашивали?

- Так... чтобы было больше вопросов.

- Да, да, больше вопросов, но таких, чтобы из ответов можно было узнать его мнение о займе! Прочитайте, прочитайте все вопросы и ответы и скажите мне - можно по ним заключить, что он думает о займе? - И редактор сунул мне в нос мою рукопись.

Я взял рукопись, прочитал ее два-три раза и убедился, что действительно невозможно узнать мнение господина Р. о займе.

- А самое худшее, - продолжал редактор, - что вы сотрудник моей газеты, вы так ему и представились. Что же он подумает о моей газете, если к нему присылают таких людей? Сейчас же ступайте к нему извиняться и под этим предлогом задайте вот такие вопросы.

На листке бумаги редактор написал двенадцать вопросов и добавил:

- Выучите наизусть, не смейте читать по бумажке, понятно?

- Понятно, - скромно ответил я и в третий раз пошел к государственному деятелю Р., повторяя дорогой вопросы, чтобы запомнить их наизусть.

Когда я вошел, государственный деятель Р. встретил меня криком:

- Как, опять вы?.. Вон, вон, сударь! Я никому не позволю над собой смеяться!

- Но, сударь, я теперь выучил все вопросы.

- Говорю вам, убирайтесь вон!

Ошеломленный, я воротился в редакцию.

- Что случилось? - еще у дверей спросил меня редактор.

Я рассказал обо всем, что произошло.

- Отлично, отлично, - начал редактор, радостно потирая руки.

Я удивился.

- Но, господин редактор, в чем же дело? Ведь меня выгнали из дома государственного деятеля, а мы так и не знаем его мнения о государственном займе.

- Да, - говорит редактор с каким-то злорадством, - но у меня будет еще один фельетон. Садитесь, Бен-Акиба, и пишите этот фельетон, если хотите получить небольшой аванс.

Вот я его и написал.

ПЕРЕПИСЬ НАСЕЛЕНИЯ

Подумайте только, я тоже участвую в переписи белградского населения, и вчера целый день мне пришлось разносить по домам переписные листы. Мне очень понравилось это занятие, так понравилось, что я согласился бы все время переписывать население. Чего только не услышишь и не увидишь, особенно если попадется подходящий квартал и интересная улица, какие достались мне.

Захожу в дом номер семь. Пожилая сухощавая женщина чистит морковку, перед тем как опустить ее в суп. Я говорю ей, что пришел для переписи. Женщина вздрагивает, бледнеет, и морковка валится у нее из рук.

- У нас нечего переписывать. Все вещи записаны на мое имя, я могу показать вам постановление суда. Все это имущество - мое приданое.

- Но, сударыня, я говорю совсем о другом. Кто ваш муж? - начал я ласково.

- Бывший чиновник, - отвечает женщина.

- Отдайте ему, пожалуйста, вот этот переписной лист, а уж он, наверное, знает, что надо сделать, я же приду второго января.

- Придете второго января, чтобы забрать вещи, я отлично знаю. Нет, не возьму лист. Я уже один раз взяла какую-то бумагу из общины, так муж чуть не убил меня... Не возьму!

- Но, сударыня, вещи здесь ни при чем, это же перепись!

- Перепись, конечно...

- Да нет, подождите же... населения. Вот вы, например, должны записать и себя...

- А за чьи долги?

- Да не за долги!

- Тогда для армии?

- Да нет, сударыня, погодите, ей-богу, я вам все объясню...

С большим трудом я растолковал ей, в чем дело, сунул в руку переписной лист и что есть духу помчался прочь.

Дом номер девять.

Опять женщина. Сильная, здоровая, рослая, кажется вот возьмет тебя, поднимет и опять поставит на землю, а ты и пикнуть не успеешь.

Сразу было видно, что эта женщина имела дело с властями и хорошо разбирается в официальных делах. Как только я сказал о причине своего прихода, она все поняла, взяла лист и только добавила:

- Заранее предупреждаю вас, сударь, что мужа я вписывать не стану.

- Почему, скажите, пожалуйста?

- Да так, не стану вписывать, и все. Я его и мужем-то больше не считаю.

- Это другое дело, сударыня, по этому поводу вы в консистории 1 объясняйтесь.

1 Консистория - учреждение, осуществлявшее управление епархией; в ее ведение входили вопросы расторжения церковного брака.

- Э, нет, мне консистория ничего плохого не сделала, чтобы с ней объясняться, а вот с ним-то я поговорю.

- Но, сударыня, ведь он же глава дома.

- Боже упаси, глава дома - я! - отвечает она решительно.

- Но он здесь живет.

- Да, - говорит она, - но его нет уже три дня. Где-то кутил, а теперь боится идти домой. Он знает, что я прибью его, как нашкодившего кота.

- Прекрасно, ваше право отколотить мужа, но вписать его вы обязаны. Вот вам лист.

Она взяла лист.

- Хорошо, оставьте лист, но предупреждаю заранее, что его я вписывать не стану и где раньше писала о нем как о муже - вычеркну, сотру. Да и его самого не худо бы стереть с лица земли, пусть только вернется!

Дом номер одиннадцать.

Двери были заперты. Я постучал и услышал восклицание "ой", какую-то возню, затем дверь осторожно открыли.

Передо мной стоит молодая красивая женщина, ну, просто пальчики оближешь.

Она взволнована, очень взволнована. Комната, в которую она меня пригласила, соединяется с другой, и я слышу, как там что-то упало. На полу я замечаю офицерскую фуражку и сразу понимаю, в чем дело.

Я усаживаюсь на стул, хотя хозяйка и не предлагает мне сесть. Такие ситуации мне особенно нравятся.

Развернув переписной лист, не спеша объясняю госпоже, как его заполняют.

- Обратите внимание, сударыня, здесь имеются два очень важных пункта. Первый - где находится член семьи, которого случайно в день переписи не оказалось дома. И другой - где проживает постоянно лицо, которое во время переписи случайно оказалось здесь.

Хозяйка меняется в лице.

- Итак, - продолжаю я объяснять с изысканной любезностью, - в ответ на первый вопрос вы, скажем, напишете, что вашего мужа нет дома. Его ведь нет здесь, не правда ли?

- Да, мой муж в отъезде.

- Именно так я и подумал. А в этой графе вы должны написать имя лица, которое в данный момент случайно оказалось в вашем доме.

- О! - произнесла хозяйка и побледнела как смерть.

- Вот, прочтите сами содержание пункта номер пятнадцать.

- Знаю, но... он сейчас уйдет, - говорит перепуганная женщина и показывает рукой на комнату, в которой что-то упало.

- Вот и прекрасно, - говорю я, прощаюсь и ухожу, чтобы дать возможность "тому, кто оказался случайно в доме в день переписи", удалиться.

А второго января, сразу после Нового года, я пошел по домам, чтобы собрать заполненные листы.

Я собрал двадцать один лист, и мне сразу бросился в глаза лист с порядковым номером четыре. В качестве главы семьи в нем была записана Маца Петровичка; в конце листа как лицо, заполнившее его и глава семьи, опять подписалась та же Маца.

Между тем, под номером два был записан Йоца Петрович. В графе, кем он приходится главе семьи, написано муж, и в графе "профессия" также написано, что основное занятие Йоцы - муж.

Иду к госпоже Маце, главе дома, объясняться.

- Скажите, пожалуйста, вы замужем?

- Да, сударь!

- Тогда вы неправильно заполнили лист.

- Почему? - выпятила грудь Маца.

- Ваш муж как глава семьи должен быть записан первым.

- Ну уж нет, - говорит Маца, - глава семьи - я. Я плачу за квартиру, я веду хозяйство, я зарабатываю, я содержу его.

- Ладно, а чем занимается ваш муж?

- Ничем, сударь, вот только этим, что я записала. Это у него и основное и побочное занятие.

Напрасно я пытался убедить Мацу, главу семьи, изменить порядок в листе, она так и не согласилась переделать.

Лист номер семь заполнила молодая женщина. Она недавно развелась с мужем. Она написала только имя и фамилию, а на все остальные вопросы не ответила.

Я вынужден был пойти к ней.

- Сударыня, вы не написали, сколько вам лет.

- Хочу, чтобы вы сами заполнили эту графу, - сказала она кокетливо.

- Хорошо, пожалуйста, я сделаю это с удовольствием. Сколько же вам лет?

- Ха... а вы сами определите, - вызывающе отвечает она.

- Сударыня, вы обязаны сказать мне.

- Ну уж нет, - решительно возражает женщина, - я еще никогда не говорила официальным лицам, сколько мне лет. Меня не раз из-за всяких интриг допрашивали в участке, и то я не сказала свой возраст. Писаря сами определяли. Я и в консистории не сказала, там определили попы.

- Но в данном случае нельзя, да я и не умею угадывать возраст.

- Ах, повеса, накажи вас бог, думаете, я по глазам не вижу?

Что мне после этого оставалось делать! Чтобы не уронить достоинства государственного переписчика, я зажмурил глаза и написал - двадцать один.

В лист номер девять были записаны только мать и дочь, а в пункте "возраст" написано: матери Елене, вдове, двадцать шесть лет, а ее дочери Сойке - восемнадцать.

- Сударыня, этого быть не может, - скромно заметил я.

- Как не может? - с удивлением спросила вдова Елена.

- Не может же быть вам двадцать шесть, если вашей дочери восемнадцать.

- Вот тебе и на! - подбоченилась вдова Елена. - Уж я-то, наверное, лучше вашего знаю, когда я ее родила.

В лист номер одиннадцать чиновник Мирко Сарич записал себя (двадцать четыре года) и свояченицу (девятнадцать лет).

- Почему же в графе "семейное положение" не написали, что вы вдовец?

- Зачем же писать, если я не вдовец.

- Ага, значит, ваша жена жива? Почему тогда ее не записали?

- Поймите меня, пожалуйста. Я холост и никогда не был женат.

- Откуда же тогда у вас свояченица?

- Да... так... оказалась тут, - оправдывается смутившийся господин Мирко.

- Возьмите лист и исправьте. Напишите, что барышня - ваша племянница.

- А, так. Спасибо.

Он взял лист, стер "свояченица" и написал - "племянница".

Лист номер тринадцать был заполнен красивым канцелярским почерком. Когда я приносил лист, госпожа Мица, вдова, пожаловалась на свое одиночество.

- Не окажете ли вы мне маленькую услугу? - кокетливо обратилась она ко мне, когда я пришел за листом.

- О, с удовольствием!

- Дайте мне лист госпожи Станы, я посмотрю, сколько лет она себе записала?

Я развернул лист номер восемь.

- Госпожа Стана написала двадцать три года.

- Ах, бесстыдница! - всплеснула руками госпожа Мица. - Да ей тридцать пять и никак не меньше. Она никогда не была молодой. Вы можете спокойно исправить. Исправьте, ответственность я беру на себя!

В лист номер семнадцать были записаны муж, жена и еще какое-то лицо.

Опять объяснения. Разумеется, как и везде, мужа я не застал дома, а объясняться с женщинами - настоящая пытка.

- Кем вам приходится, сударыня, этот господин?

- Никем, так просто, приятель!

- Что он, квартирант?

- Нет.

- Родственник?

- Нет.

- Так кто же?

- Знакомый.

- А живет у вас?

- Он большой друг моего мужа. Он сосватал нас, вот мы и держим его у себя из благодарности.

- Сколько лет вашему мужу?

- Пятьдесят.

- А сколько лет вашему другу?

- Двадцать восемь.

- Понятно. Тогда в графу "занятие" следует записать - друг дома.

Но больше всего хлопот задала мне одна особа, некая Нанчика Црвенчанинова. Я обнаружил ее сразу в трех листах. В листе номер три, в листе номер четырнадцать и в листе номер двадцать один.

Разумеется, не могло быть трех женщин с одной и той же фамилией и возрастом.

Пришел я в дом номер три. Слава богу, застал здесь хозяина.

- Скажите, пожалуйста, сударь, живет ли у вас некая Нанчика Црвенчанинова?

- Да, - сердито оборвал меня господин угрюмого вида, - было бы лучше, если бы не жила.

- Это и для меня было бы лучше, я боюсь она мне запутает перепись.

- Да она только и живет для того, чтобы всем все путать.

- Объясните, пожалуйста?

- Да и так все ясно, - отвечает господин, - она моя теща, тещей приходится и тому, из листа номер четырнадцать, и тому, из листа двадцать один.

- Ясно, а где она проживает?

- У всех трех.

- Хорошо, у кого в доме она случайно оказалась в момент переписи?

- Это трудно сказать, ведь она одновременно находится во всех трех домах.

- Так, но когда вы заполняли лист?

- Она была у меня. Когда заполнял свояк, была у свояка, когда же заполнял другой свояк, была у него.

- Тогда я не знаю, что делать с этой бабой!

- Что хотите, сударь. Мы, зятья, сами не знаем, что с ней делать, семь лет задаем себе этот вопрос.

Лист номер двадцать один был ужасно измят и испачкан. Такой стыдно было нести в комиссию.

Прихожу в дом и вижу женщину с мокрым полотенцем на голове.

- Сударыня, ваш муж неверно заполнил лист и страшно его запачкал.

- Не произносите при мне его имени!

- Простите, но почему?

- Вчера вечером он пришел как свинья пьяный, накричал на меня и отколотил. Да вы загляните в лист, посмотрите, куда он записал меня.

Просматриваю лист и вижу, что она там вообще не записана.

- Да он совсем вас не записал!

- Нет, нет, посмотрите на обороте. Он назло туда меня поместил.

Переворачиваю лист и действительно вижу, что в графе домашних животных, в пункте номер девять, где значились свиньи, написано: "моя жена Мария".

Пришлось переписать и этот лист.

ОБСТРУКЦИЯ

Прочитав заглавие, женщины наверняка скажут: "Этот человек никак не может оставить нас в покое!"

И хотя под таким заголовком действительно можно было бы написать о женщинах, я не намерен о них даже словом обмолвиться.

Сегодня я думаю описать обструкцию, парламентскую обструкцию.

Вам, конечно, известно, что на белом свете не только наша страна имеет конституцию и парламент. Есть это и во всех других передовых странах, например, в России, Черногории, Абиссинии, Иране и т. д.

Итак, в Иране есть конституция, есть шах, есть правительство, есть парламент, а в парламенте, разумеется, есть буфет. Впрочем, в этом нет ничего специфически иранского: в парламенте каждого конституционного государства обязательно должен быть буфет, и в каждом конституционном государстве во время заседании и длинных речей народные депутаты забегают туда чего-нибудь хлебнуть.

И вот не так давно в повестку дня иранского парламента был включен законопроект о палочных наказаниях. Внося такое предложение, правительство пожелало узаконить этот вопрос и требовало, чтобы для сторонников правительства, какова бы ни была их вина, число ударов палкой по пяткам не превышало двадцати пяти и после экзекуции их пятки смазывались бы жиром. Для оппозиционеров же допускалось пятьдесят ударов без последующего смазывания пяток.

Само собой разумеется, все оппозиционные партии, несмотря на межпартийные разногласия, единодушно устроили обструкцию, выступая с бесконечными речами, так как у них не было легальных возможностей предотвратить намерение правительства. Запросы и длинные речи продолжались почти пятнадцать дней, пока наконец иранский шах не призвал к себе правительство и не выразил ему свое желание сделать какую-нибудь уступку оппозиции.

Правительство стало совещаться. Министр юстиции Насреддин считал, что можно уменьшить число палочных ударов для оппозиционеров до сорока.

- Мы тем самым показали бы нашу готовность пойти навстречу пожеланиям оппозиции, - добавил министр юстиции Насреддин и, довольный, что сказал столь красивую фразу, погладил себе бороду.

- Это не годится, - возразил Музафареддин, министр просвещения, - я бы не делал таких уступок, хватит с них, если мы согласимся смазывать им пятки жиром после экзекуции. На это мы можем пойти, чтобы никто потом не говорил, будто мы отстали от современности.

Это предложение поддержал премьер-министр, к нему присоединились и остальные. Так было решено сделать уступку оппозиции и внести соответствующее изменение в законопроект.

Оба оппозиционных крыла, из которых одно, крайне левое, было совсем против палок, а другое, оппортунистическое, в принципе соглашаясь с палками, требовало одинакового количества ударов как для сторонников правительства, так и для оппозиции, продолжили обструкцию и с еще большим жаром стали оспаривать закон, произнося речи одна другой длиннее. Шах был обеспокоен, встревожилось правительство и его сторонники, заволновалось парламентское большинство, потеряли душевное равновесие чиновники, и только один-единственный человек во всем Иране беззаботно и довольно посмеивался. Это был владелец парламентского буфета. Он радостно потирал руки и про себя думал:

"Не иначе как бог мне помогает. Еще четыре-пять таких заседаний по пяти-шести речей в день, и я стану богачом".

Министры продолжали свои совещания, обдумывая, что предпринять, пока однажды министр полиции Нуреддин бен-Али не воскликнул весело:

- Нашел!

- Что, ради аллаха! - министры, как один, соскочили с дивана, полагая, что Нуреддин нашел какой-нибудь новый иностранный банк, у которого можно было бы взять еще один заем.

- Я придумал, как нам расправиться с оппозицией.

- Неужели? - удивился премьер-министр Насреддин бен-Вахир.

- Да, эфенди, выслушайте меня.

Все навострили уши.

- Хозяин буфета сторонник правительства?

- Разумеется, - ответил премьер-министр, - во всех конституционных государствах буфеты содержат только сторонники правительства.

- Отлично. Я раздобыл шесть литров касторки, и их надо передать ему.

- Зачем, ради аллаха? - с любопытством спросил министр юстиции Насреддин.

- В шербет, который будут заказывать оппозиционеры, он станет подливать по пяти капель касторового масла.

- И тогда? - поспешил узнать министр просвещения Музафареддин.

- И тогда пусть-ка они попробуют выступать с длинными речами!

- Ха-ха-ха! - разразился веселым смехом премьер-министр. - Пусть льет по десять капель, чтобы и вопросов не задавали!

- Хи-хи-хи! - засмеялись министры и проголосовали за десять капель.

На другой день перед заседанием все народные депутаты собрались в буфете, чтобы подкрепиться шербетом и лукумом. Наконец началось заседание.

Первым на трибуну поднялся самый злобный оппозиционер Асреддин и сделал запрос правительству:

- Я спрашиваю премьер-министра, верно ли, что у шаха насморк и это скрывают от народа?

Не успел Асреддин закрыть рот, а премьер-министр уже поднялся со своего места, чтобы выступить с опровержением. Ведь во всех конституционных государствах премьер-министры опровергают все, о чем бы их ни запросили. Только он начал говорить, как самый злобный оппозиционер Асреддин покраснел, словно перец, и бросился бежать через зал, сбив с ног какого-то парламентского служителя.

- Почему Асреддин-эфенди убегает, не выслушав ответа? - спрашивает премьер-министр и лукаво смотрит на министра полиции Нуреддина бен-Али.

- Даю слово Хаки-эфенди, - звонит председательствующий.

- Ладно, спасибо, после... - машет рукой Хаки-эфенди и мчится к выходу.

- Слово предоставляется Шимахи бен-Мухаммеду, - объявляет председатель.

- Он на дворе! - опять кричит большинство.

- Слово имеет Бахри бен-Надир.

- Он на дворе! - опять кричит большинство.

- Даю слово Али бен-Али, - звонит председатель.

Али бен-Али важно поднимается с места.

- О-о-о! - пронеслось по собранию, потому что уже три дня ходили слухи, будто Али бен-Али собирается говорить дольше, чем Драгиша Лапчевич в сербской скупщине 1.

1 Лапчевич Драгиша - журналист и политический деятель, с 1905 по 1921 год постоянно избирался в скупщину.

Али бен-Али поднялся на трибуну, откашлялся, а премьер-министр наклонился к министру юстиции и шепотом спросил:

- Он принял?

- Двадцать капель, - ответил министр.

- Господа, - начал Али бен-Али, но вдруг заволновался, поспешно скатился с трибуны и еще в зале стал расстегивать шаровары.

Через полчаса вся оппозиция сидела на корточках около парламента, а большинство проголосовало за закон о палочном наказании.

Вот так в Тегеране справились с обструкцией.

Но зачем я рассказал эту историю, чего доброго еще кто-нибудь ею воспользуется!..

И ЕЩЕ ОБ ОДНОМ УРОЖАЕ

Богата земля наша! Обильно родит она всякие плоды и кормит нас. Основные культуры - пшеница, ячмень, кукуруза, яблоки, груши и ордена произрастают в таком количестве, что не только нам хватает, но мы их еще вывозим в другие страны.

Все эти предметы, особенно если год урожайный, составляют значительную часть продукции, о которой обыкновенно объявляют в сербских газетах. Про кукурузу, ячмень, пшеницу, яблоки и груши можно прочитать на третьей странице газет, а про ордена - среди указов на первой странице.

Но поскольку производство орденов и их сбор год от года растет, то никто не удивится, если эта культура перейдет и на третью страницу сербских газет. Вот тогда среди биржевых объявлений мы сможем прочитать и еще нечто, вроде:

Спрос на ордена - 742

Предложение орденов - 262

Выдано орденов - 324

А самое главное, эта рубрика была бы постоянной среди биржевых объявлений, потому что у нас в Сербии может не уродиться и пшеница и кукуруза, могут подвести фрукты и бахчевые, а ордена никогда не подведут, и спрос на них всегда обеспечен.

Во время одного такого сбора урожая орденов мне как-то бросилось в глаза имя награжденного, о котором я никогда в жизни не слышал. И решил я разузнать, кто этот человек и каковы его заслуги.

Сказано - сделано.

Только вы не подумайте, что в Сербии легко обнаружить заслуги награжденного!

Я пошел к самому господину министру. Уж если он мне не скажет, так кто же еще может сделать это!

- Господин министр, очень прошу вас дать мне одну маленькую справку. В последнем указе среди награжденных значится Сима Саватич. Не скажете ли вы мне, кто этот человек?

- Сима Саватич? Впервые слышу это имя, сударь.

- Он награжден по вашему представлению.

- По моему представлению?

- Да, посмотрите, вот официальное сообщение.

- Действительно, по моему представлению! Видите ли, этот Саватич, вероятно, был в списке, который мне представил начальник канцелярии. Значит, он знает его и рекомендовал мне.

Я простился с господином министром и пошел к господину начальнику.

- Господин начальник... - и я повторил всю вышеприведенную фразу: такое-то и такое-то дело, пришел я узнать у вас, кто такой Сима Саватич?

- Сима Саватич! - удивился господин начальник. - Первый раз слышу это имя.

- Но он награжден по вашему представлению.

- Представлял не я, а господин министр.

- Да, но господин министр говорит, что вы подали ему список!

- А, список! Да, да, припоминаю. Этот список мне представил господин секретарь.

- Так мне, очевидно, лучше всего обратиться к нему?

- Да, именно к нему.

- Спасибо.

Пошел к секретарю. Господин секретарь очень любезно меня принял и на вопрос, не он ли представил господину начальнику список для награждения, сказал:

- Да, да, я.

- Ну, а за что же, в самом деле, награжден Сима Саватич?

- Первый раз слышу это имя! - удивился секретарь.

- Но ведь вы же включили его в список.

- А, список? - забеспокоился секретарь. - Да видите ли, список составлял не я, его готовили писаря, господин Сава-писарь...

- Итак, значит, господин Сава-писарь?

Пошел я к господину Саве-писарю, и тот сразу же признался, что список готовил он.

- Отлично! - воскликнул я. - Уж вы-то, наверное, знаете, за что награжден Сима Саватич.

- Не знаю, сударь.

- Но вы же включили его в список.

- Да, но мне велел господин секретарь.

Иду к господину секретарю. Господин секретарь вспомнил, что так распорядился господин начальник. Иду к начальнику. Начальник тоже припомнил, что так приказал господин министр.

Я пошел опять к министру.

- Так в конце концов выходит, что я распорядился?

- Да, господин министр.

- Возможно, очень возможно. Помнится, я распорядился на основании какой-то частной рекомендации. Может быть, начальник получил какое-нибудь письмо.

Начальник сказал: может быть, секретарь получил какое-нибудь письмо.

И так без конца. Мне несколько дней пришлось ходить от министра к Саве-писарю, от Савы-писаря к господину министру, и все-таки я ничего не узнал. Поэтому я и выбрал самый короткий путь: решил пойти прямо к Симе Саватичу и спросить, знает ли он, за что его наградили.

И хотя нелегко было найти Симу Саватича, я все-таки разыскал его через несколько дней.

- Вы господин Сима Саватич?

- Да.

- Вы награжденный Сима Саватич?

- Да.

- Ага, отлично, вас-то я и ищу. Не будете ли так добры сказать мне, известно ли вам, за что вас наградили?

- Да! - решительно подтвердил он.

- Очень хорошо, - восторженно воскликнул я. - Скажите мне, пожалуйста, за что вас наградили?

- По списку!

- Как по списку?

- Подошла моя очередь, вот и все.

- Как же так, я вас что-то не понимаю.

- Просто по книге записей рождения.

- Но, господин Сима, объясните, пожалуйста, яснее.

- По книге записей рождения два года тому назад меня взяли в солдаты, а теперь я награжден.

- А, - хлопнул я себя по лбу, - значит, вы думаете, что в Сербии выдача орденов производится так же, как и набор в армию?

- Конечно.

- И вы полагаете, что у нас награждают по книге записей рождения, когда подойдет очередь?..

- Ну конечно же!

- Очень хорошо! Спасибо вам за разъяснение.

ПЕРВАЯ СЕРБСКАЯ КОМИССИЯ

У каждого народа есть свои достоинства: например, гордость, самоотверженность, мужество и т. д., но есть и свои слабости. Слабость одного народа - лукавство, другого - тщеславие, третьего - то, четвертого это.

Наша слабость - наши комиссии. Не знаю, попал ли я в самую точку, но готов утверждать и отстаивать эту мысль. Да вы и сами, наверное, заметили, что без комиссий мы не можем завершить ни одного дела. Приходится только удивляться, как мы еще не ввели комиссий при решении чисто личных вопросов. Можно было бы, например, при заключении брака высылать на место действия комиссии и со стороны жениха и со стороны невесты.

Начиная с государства в целом и кончая общиной, укажите мне хоть одно дело, которое обошлось бы без комиссии. Если не укажете, не удивляйтесь, что эту область нашего отечества я называю страной комиссий; ведь я почти убежден что комиссии - наша национальная особенность!

Придя к такой мысли, я сразу же стал искать причину болезни. Вы ведь знаете, что при заболеваниях ребенка врач всегда интересуется здоровьем родителей, чтобы узнать, не наследственная ли это болезнь. Я пошел тем же путем и принялся выяснять, не страдали ли и наши предки комиссионной болезнью?

Несколько, дней я рылся во всех учебниках истории сербского народа - и одобренных Главным Советом просвещения, и никем не одобренных. Просмотрел издания, которые поддерживали Чупич, Коларац и Книжевна задруга 1, просмотрел и издания, которые никто не поддерживал. Я перерыл иностранных авторов и иностранные источники только для того, чтобы узнать, не вершили ли и наши деды свои дела через комиссии, Я рассуждал так: ведь если комиссии и в самом деле наша наследственная национальная болезнь, то вполне возможно, что Милутин учреждал комиссию по "приему Грачаницы", Стефан - комиссию по "приему Дечан", а Душан - комиссию по "выработке проекта законника", а затем и "по изучению условий Кантакузина" 2, для "выработки церемониала коронаций" и т. д.

И мои труды увенчались успехом: я выяснил, когда была создана первая сербская комиссия. Оказалось, это произошло в глубокой древности, гораздо раньше, чем я предполагал... Впрочем, вам всем известна одна особенность сербской истории: всякий историк у нас может доказать все, что только пожелает. Вукашин убил Уроша, Вукашин не убивал Уроша; Вук предал, Вук не предавал на Косовом поле 3; у сербов были золотые деньги, у сербов не было золотых денег и т. д. У нас можно обосновать и многое другое, так почему бы и мне не доказать, что первая сербская комиссия существовала еще в VIII веке.

1 Чупич Никола (1836-1870) - меценат, завещавший свое имущество на издание научных книг. Коларац Илия (ок. 1800- 1878) - торговец, основавший в 1861 году фонд помощи нуждающимся писателям. В 1877 году все свое состояние завещал в пользу университета. Книжевна задруга - литературное общество.

2 Милутин - сербский король (1282-1321), правивший под именем Стефана Уроша II. Грачанида - церковь на Косовом поле, заложенная Милутином в 1321 году. Стефан Урош III - сербский король (1321-1326), прозванный Дечанским. В благодарность за свое чудесное исцеление от слепоты он, по преданию, основал монастырь, назвав его Дечаны. Душан - Стефан Душан Сильный, сербский царь (1331-1355), оставил после себя памятник своей законодательной деятельности - "Законник Стефана Душана". Кантакузин - Иоанн VI Кантакузин, византийский император (1341-1355). Здесь имеется в виду договор о союзе, заключенный им в 1342 году с Душаном.

3 Вукашин - сербский король (1366-1371). Вукашин захватил престол, лишив власти царя Уроша IV. ...Вук предал, Вук не предавал... - Имеется в виду историческое лицо Вук Бранкович (ум. в 1398 г.), который, по народному преданию, умышленно опоздал со своим отрядом на Косово поле, и сербское войско из-за этого потерпело тяжелое поражение от турок (1389).

Впрочем, для большей убедительности я сошлюсь на подлинные исторические факты. Пойдите, пожалуйста, в библиотеку и разыщите там Acta sanctorum. October, IV, стр. 177 (Ev. Bolland, 1866 г.).

Итак, произошло это около 780 года, когда славяне напали на Солунь. Тогда "один из них, весьма искусный в машинах, придумал хитро устроенную башню и заявил, что с нею славяне наверняка возьмут Солунь". До сих пор все идет хорошо, и нет тут ничего особенного, так как и любой другой народ мог бы изобрести башню. Но далее в этом историческом источнике говорится: "Когда же он построил машину, то показал князьям славянским, и они одобрили ее".

Вот следы первой сербской комиссии и ее деятельности. Князья составили комиссию и одобрили изобретение. Но не подумайте, будто все, что делается с помощью комиссий, выходит шиворот-навыворот. Славяне, осаждавшие Солунь, были сербами. Следовательно, наши нынешние комиссии ведут свое происхождение от доисторических сербских комиссий, и совершенно ясно, что все хорошие и плохие стороны их унаследованы от предков.

Упомянутый выше исторический источник гласит: "Тогда они с оной машиной напали на Солунь, но оная машина не функционировала".

Теперь вы видите, что это была настоящая сербская комиссия. Машину осмотрели, приняли, а как до дела дошло, она "не функционировала". Болгарские историки утверждают, будто славяне, осаждавшие Солунь, были болгары. Нам не требуется более веского довода для доказательства, что под Солунем были сербы, ибо и неискушенный человек сразу же узнает работу первой сербской комиссии.

Очень сожалею, что мне пока не удалось выяснить, каковы были суточные у членов первой сербской комиссии и в какую сумму обошлась ее деятельность. Если мне удастся обнаружить еще и это, то я решу великую историческую проблему и докажу, что наши комиссии - вполне закономерная болезнь.

МИЛЛИОН

Миллион динаров не может быть ни самым крупным выигрышем в лотерее, ни приданым невесты, ни жалованьем или подарком.

Миллион динаров может быть суммой в руках кассира, сбежавшего в Америку с какого-нибудь денежного предприятия, сном практиканта 1, задремавшего натощак, или, наконец, дефицитом в бюджете малого государства, такого, как наше.

1 Практикант - низшая должность в чиновной иерархии королевской Сербии.

Но миллион, о котором пойдет речь, - ни то, ни другое, ни третье.

Я расскажу о миллионе, выделенном по решению итальянского парламента из государственного бюджета для распределения между оставшимися в живых ветеранами-гарибальдийцами в честь столетия Гарибальди.

Старые, изнуренные в сражениях бойцы, которым и раньше помогала благодарная Италия, теперь получат солидные суммы и спокойно, в достатке проживут конец своей жизни.

Прочитав такое сообщение, я сразу же подумал, как было бы хорошо и нам когда-нибудь вспомнить о своих добровольцах, и, если мы не можем одарить их миллионом, то выделить им хотя бы сотню тысяч. Я тут же уселся за стол и подсчитал, сколько бы из этой сотни тысяч досталось каждому добровольцу.

Я исходил из предположения, что наше правительство уже выделило для распределения между добровольцами 100 000 динаров. Вот мой расчет.

Прежде всего потребуется создать комиссию по составлению списков добровольцев и сбору необходимых о них сведений. Работа комиссии при соответствующем вознаграждении обойдется не дороже 20 000 динаров, а это значило бы, что для распределения между добровольцами все-таки останется 80 000 динаров.

Как только эта комиссия закончит свою работу, будет образована другая. Новая комиссия займется классификацией добровольцев и разделит их на две, три или четыре категории, в соответствии с собранными данными, чтобы бедные получили большую помощь, а кто позажиточнее, - меньшую.

Эта комиссия проработает два-три месяца и, разумеется, расходы на оплату ее труда обойдутся по крайней мере в 30 000 динаров. Но все-таки для распределения осталось бы 50 000 динаров.

Как только вторая комиссия закончит свою работу, посыплются жалобы на ее деятельность. Одни станут доказывать, что их следует отнести к первой категории, а не к четвертой, другие захотят попасть во вторую к т. д.

Чтобы разобрать все жалобы и убедиться в их справедливости, понадобится учредить третью комиссию. Этой комиссии придется долго работать, и деятельность ее обойдется по меньшей мере в 20 000 динаров, что, впрочем, не так уж и много, так как для распределения между добровольцами все-таки останется еще 30 000 динаров.

Для ведения всех дел потребуется, конечно, специальный штат канцелярских служащих. Их труды обойдутся в 9500 динаров, и для распределения останется всего 20 500 динаров.

После успешного завершения предварительной работы будет образована комиссия по распределению денег. Ее труды обойдутся, скажем, не более чем в 20 000 динаров, и все-таки для распределения между добровольцами останется 500 динаров.

Тогда пригласят всех оставшихся в живых добровольцев, участников сербско-турецкой войны 1, а их примерно около тысячи человек. Каждому пошлют приглашение, на котором будет наклеена почтовая марка стоимостью в полдинара.

1 Имеется в виду сербско-турецкая война 1876 года, в результате которой Сербия получила независимость.

Добровольцу в данном случае достанется полдинара - сумма вполне достаточная, если принять во внимание, что этими деньгами как раз будут покрыты его расходы на гербовую марку, которую каждый наклеит на прошение.

Так было бы в Сербии! Мне неизвестно, почему итальянцы не спросили у нас, как следовало бы распределить этот миллион.

Мы дали бы им дружеский совет.

ОТВЕТ НА ПРИГЛАШЕНИЕ

Товарищи и друзья! Я получил ваше приглашение встретиться после стольких лет разлуки и торжественно отметить двадцатипятилетие со дня нашего окончания университета. Я непременно приму участие в торжества и надеюсь, что оно напомнит мне те прекрасные времена, когда все мы, и я в том числе, верили, что в Сербии важно и нужно иметь университетское образование. Но за эти двадцать пять лет я, к сожалению, убедился, что матушке Сербии грамотные люди не нужны и что университетский диплом - излишняя роскошь, от которой человек уже никогда не может избавиться.

Получая университетский диплом, я думал: мир теперь мой, ведь в руках у меня ключ, открывающий все, даже кованные железом двери, волшебная лампа Аладдина, перед которой расступаются стены.

А что оказалось в жизни, в действительности?

Я хотел стать военным, но когда упомянул, что у меня есть университетский диплом, меня стали расспрашивать, чей я сын.

Я решил податься на государственную службу, но когда сказал, что обладаю дипломом, меня стали спрашивать, есть ли у меня акции и какого банка.

Наконец, убедившись, что диплом - только лишняя обуза и помеха, я принял мудрое решение и начал всем говорить, будто нет у меня никакого диплома, никогда его не было, и я даже не помышлял когда-либо его получить.

Почувствовав себя освобожденным, я снова предложил свои услуги государству, которое однажды их уже отклонило. Являюсь к главе одного министерства, и тот меня принимает в своем кабинете.

- Господин начальник, - начинаю я очень серьезно и стараюсь ни единым словом не выдать, что окончил университет, - я пришел просить, чтобы вы взяли меня на службу.

- А что ты окончил?

- Пять классов гимназии, но экзамены не сдал.

- А ты грамотный?

- Да, немного, но я постараюсь подучиться.

- Конечно! - отвечает глава. - Если будешь прилежным - научишься. Вот я окончил только два класса да земледельческую школу, и этого мне вполне хватает.

Я получил место и сделал бы прекрасную карьеру, если бы мои коллеги каким-то образом не пронюхали, что я окончил университет, и не донесли на меня начальству. Начальство сразу же возымело против меня зуб, и я, понятно, потерял службу.

Выждав некоторое время, чтобы в правительственных кругах забыли о том, что я окончил университет, я отправился к главе другого министерства.

- Господин начальник, говорю, я пришел попросить вас взять меня на службу.

- А кем ты был до сих пор?

- Унтер-офицером.

- Ты где-нибудь учился?

- В унтер-офицерской школе.

- Достаточно. Я был поручиком, и вот... слава богу.

Я опять получил очень хорошее место и занимал бы его до сих пор, если бы против меня не началась целая кампания. Прежде всего министр стал получать анонимные письма, в которых сообщалось, что я окончил университет, затем появились статьи в газетах: "Что это значит? На государственной службе держат человека с университетским дипломом. Знает ли об этом господин министр, а если знает, то собирается ли он и дальше терпеть подобное безобразие?" Когда и этого оказалось мало, поступил запрос в скупщину: "Известно ли министру, что на государственную службу проник человек, окончивший университет, и как министр к этому относится?"

После такого оборота дел, разумеется, я не мог больше оставаться на службе.

С тех пор я уже и не пытался получить какую-либо должность.

Диплом об окончании университета я тем временем вставил в рамку и повесил на стену рядом с дипломом, именующим меня почетным членом одного певческого общества. И от первого, и от второго прок один, вот и пускай висят рядом.

И только я стал забывать о своем досадном жизненном промахе, о том, что и я когда-то окончил университет, как вы, мои дорогие товарищи и друзья, поспешили напомнить мне об этом своим приглашением. Непременно приму участие в торжестве. Почему бы и нет? Если есть люди, празднующие двадцатипятилетие супружеской жизни, то почему бы мне торжественно не отметить это меньшее зло, державшее меня двадцать пять лет в кабале у какого-то диплома и погубившее мою карьеру.

КРАТЧАЙШИЙ ПУТЬ

Какой-то дурак, возомнивший себя философом, изрек одну глупость, которую многие считают верхом мудрости. "Прямая дорога - дорога кратчайшая", - гласит эта мудрость, над которой смеялись и раньше, над которой хохочут теперь, а в будущем по поводу нее станут ядовито улыбаться.

Кто бы ни поверил этой мудрости и ни отправился прямой дорогой, всегда прибывал к месту назначения последним или не попадал туда вовсе.

Возьмите хотя бы такой случай. Вы знаете, что прямая дорога от Калемегдана до Славии проходит по Теразии; по ней проложена трамвайная линия. И вот кто-нибудь, скажем, Алекса, отправится по этой дороге к Славии, а кто-то другой, скажем, Борисав, пойдет от Калемегдана через Варош-капию по Абаджийской Чаршии 1. Разумеется, второй, то есть Борисав, окажется на Славии раньше, чем первый.

1 Названия различных улиц, площадей и парков Белграда.

Но это не очень убедительный пример, я его выбрал не совсем удачно. Конечно, этот второй, Борисав, какой бы крюк он ни сделал, придет первым, поскольку на прямой дороге, по которой будет следовать Алекса, ходит белградский трамвай. Алекса, конечно, не захочет идти пешком и поедет на трамвае. Но если он так поступит, то, разумеется, прямая дорога вовсе не окажется кратчайшей, и наверняка второй путник - в обход и пешком доберется до Славии раньше.

Итак, это неудачный случай, но есть и другие примеры, которые убеждают, что прямой путь - вовсе не кратчайший.

Вот возьмите одно из самых обычных жизненных явлений - любовь, причем любовь серьезную, за которой следует брак. Допустим, господин Пера влюблен в барышню Анку и влюблен серьезно. Он, конечно, считает, что лучше всего прямо сказать ей об этом. Он ищет случай сегодня, ищет завтра и, наконец, на каком-то балу, а их только для этого и устраивают, подходит к ней, дрожит, бледнеет и заплетающимся языком шепчет:

- Я вас люблю!

Услышав признание, она ведет себя, как в таких случаях и подобает вести себя девушке. Она волнуется, краснеет, опускает глаза, у нее сильно бьется сердце, пересыхают губы.

Он хочет знать только одно: "Да или нет?" Танцуют кадриль, а он шепчет ей: "Да или нет?" Танцуют вальс, а он ее спрашивает: "Да или нет?" Танцуют селянчицу, а он опять: "Да или нет?"

Наконец у девушки вырывается: "Да!", и он, совершенно счастливый, мечтает о своем прекрасном будущем.

Но пока господин Пера хранит ее "да" как ценный залог и предается мечтам о будущем, строя карточные домики, господин Сима, которому барышня Анка тоже очень нравится, вовсе не подходит к ней, чтобы объясниться в любви. Он знает, что прямой путь - не самый короткий.

Он подходит к ее матери и развлекает ее разговором:

- Ах, сударыня, какой прекрасный ребенок ваша дочь. Я никогда не встречал так хорошо воспитанных детей.

А матушка сладко смеется, и что-то приятное щекочет ее душу.

- И ведь как верно говорят в народе, - продолжает господин Сима, прежде посмотри на мать, а уж потом сватайся к дочери. Но люди часто ошибаются: собираясь жениться, и не взглянут, что представляет собою мать воспитанная ли она, порядочная ли. А ведь какова мать, такова будет и дочь. Вот, пожалуйста, на вашем примере это лучше всего видно.

А мать слушает, и душа ее вздымается к небесам, будто тесто на дрожжах подходит, сердце ширится, как меха гармоники, и чувствует она, что ей уже не уместиться на одном стуле и нужно подставить второй.

А господин Сима на этом не останавливается. Он ищет и находит тетку барышни Анки. С теткой он ведет совсем иной разговор:

- Ах, сударыня, пусть люди говорят, что годы налагают на человека отпечаток. Но сколько бы ни было вам лет и как бы ни блистали юностью эти девушки на балу, вашей свежести и вашему виду может позавидовать любая молодость.

А у госпожи тетки сверкают глаза, она чувствует, как тепло разливается по всему ее телу, и вдруг ей становится так жарко, что хочется убежать домой переодеться.

Господин Сима не останавливается и на этом, он находит отца девушки, ее другую тетку и всех остальных родственников. И, как вы думаете, кто женится на барышне Анке? Господин Пера, вошедший в ее сердце прямым путем и уже добившийся ее "да", или господин Сима?

И так не только в любви. Стоит лишь посмотреть вокруг.

Возьмите государственную службу. Господин Янко честно и усердно служит, работает, трудится день и ночь, растет число его детей, растут долги, но он все надеется, и для этого есть все основания:

"Вот дослужусь до хорошего жалованья - рассчитаюсь с долгами, дослужусь до лучшего, более почтенного места - займусь воспитанием детей".

И у него есть все основания надеяться. Ведь в его руках верный залог честный труд, всеобщее признание, добрая слава. Но пока он надеется, господин Стева поступает совсем иначе. Он ходит от дома к дому, от двери к двери и узнает, в которые из них можно проникнуть; у него есть тетка, еще на школьной скамье дружившая с нынешней госпожой министершей; у него есть дядя - дальний родственник другой госпожи министерши; вторая его тетка состоит в родстве с госпожой Савкой, советницей, а госпожа советница была первой женой господина генерала, тогда как вторая генеральская жена находится в наилучших отношениях с господином министром.

Как вы думаете, кто в Сербии первым сделает карьеру - несчастный Янко, считающий, что прямая дорога - кратчайшая, или господин Стева, окруженный всеми своими тетками, дядьями и знакомыми?

Стоит только прочесть в "Сербских новостях" указы о назначении, а прочитав, расспросить, кто кому приходится родней, и загадка будет разгадана.

Нет, нет, прямой путь в Сербии - это самый долгий путь, и речь идет не только о поездке трамваем от Калемегдана до Славии.

Даже к богу вы не можете обратиться прямо. И если вы хотите, чтобы на вас низошла его благодать, незачем обращаться к нему с простой, усердной и честной молитвой; вам следует проведать о лазейках, через которые обходным путем скорее всего можно снискать божью милость.

ОПЯТЬ КРИЗИС

С каких уже пор помятые цилиндры валяются под кроватями, с каких уже пор у нас не было правительственного кризиса! А это так непривычно! Нет кризиса - и нам как-то не по себе, все кажется мертвым и однообразным.

Вообразите, например, что какой-то кабинет министров существует у нас десять лет. Целых десять лет непрерывно существует и не уходит в отставку.

Боже, как бы это выглядело? Думаю, это выглядело бы очень необычно.

Наши дети вступили бы уже в министерский возраст, а министрами стать не могли бы, поскольку заняты все места. И дети наши, словно бедные сиротки, бродили бы по улицам, не зная, чем заняться. А мы, родители, были бы вынуждены устраивать целые демонстрации, скандируя: "Освободите министерские места, вас просят дети!"

Далее, это могло бы иметь и более глубокие, более важные последствия и повлиять на все отношения в обществе. В последнее время наши дети не женятся, пока не станут министрами. И если так долго будут заняты все министерские портфели, начнут волноваться и девушки, во всяком случае те, у которых приданое более двадцати тысяч динаров и которые претендуют на звание министерши.

Но, слава богу, такое у нас не может случиться. Десять лет наше правительство никак не продержится, месяцев десять протянет - и то ладно.

Вот и на этот раз уже давненько не было министерского кризиса, и неотутюженные цилиндры претендентов залежались под кроватями. Но вчера цилиндры были извлечены из укромных мест, а сегодня уже сверкают, словно жиром намазанные, и висят в коридоре на вешалке, чтобы в любую минуту оказаться под рукой.

А еще позавчера господин Тома, возвратившись домой позже обычного, заговорил, не успев войти в комнату:

- А что, Савка, где бы это мог быть мой цилиндр?

- Где ему быть, - ответила она равнодушно, - с тех пор как ты его надевал во время последнего министерского кризиса, так все и лежит в картонке. А почему ты спрашиваешь?

- Так, просто в голову пришло.

- Уж не хочешь ли ты подарить его Народному театру?

- Нет, я хочу, чтобы ты отдала его завтра отутюжить.

- Что?!

- Чтобы ты отдала его отутюжить.

- Ой, а нет ли случайно министерского кризиса?

- Ну да, кабинет подал в отставку.

- Боже, и ты так спокойно... Вместо того, чтобы уже в дверях крикнуть мне: "Радуйся!" - ты...

- Я же сказал...

- Так вот, я завтра же утром отдам переделать мое черное шелковое платье. Нужно убрать бархатные отвороты и перекроить рукава. Такие теперь не носят...

- Ой, жена, погоди, ради бога.

- И знай, завтра же, рано утром, ты мне закажешь визитные карточки. У меня нет ни одной визитной карточки.

- Погоди ты, ради бога.

- И еще хочу, чтобы ты мне...

- Да погоди же, прошу тебя!

- Ну конечно, ты всегда так - погоди, погоди, а сам никогда и не станешь министром.

И в доме господина Томы наступает кризис, более опасный и тяжелый, чем кризис правительственный. Ибо если госпожа Савка начнет, она уже не может остановиться. Думаю, кризис этот не окончился до сих пор, тем более что господина Тому, как мне известно, никто и не собирался выдвигать кандидатом на министерский пост.

ДИТЯ ОБЩИНЫ

Несколько дней тому назад произошел необычайный случай. В скором поезде, идущем из города Ниш, неизвестная женщина родила ребенка. На следующей станции она вышла и исчезла, оставив младенца в поезде, который ночью прибывал в Белград.

Как только поезд пришел, ребенка нашли и отнесли в железнодорожный полицейский участок. Тут был составлен протокол, устанавливающий следующие факты:

а) ребенок действительно существует (на случай, если вдруг его матери взбредет в голову отрицать, что он вообще существует);

б) ребенок женского пола;

в) ребенок принадлежит королевству Сербии (на основании известного юридического принципа, утверждающего, что плоды принадлежат той земле, на которой произрастают).

Руководствуясь перечисленными фактами, полицейский комиссар составил акт, приложил к нему ребенка и направил все это в Общую государственную больницу.

Общая государственная больница прочитала акт, изучила приложение к акту и решила, что подобные дела находятся вне пределов ее компетенции. Перегнув акт пополам, она написала на обратной стороне бумаги: "В связи с возвращением данного акта и приложения к нему, Общая государственная больница имеет честь заявить, что она в отношении найденных детей неполномочна".

И вот полицейский комиссар снова "принял в свое ведение" ребенка. Что ему делать, где искать выход? Вертел он его в руках, вертел, словно Дамьянова жена руку Дамьяна 1, и пришло ему в голову, что в больнице на Врачаре 2 существует гинекологическое отделение и акушерские курсы. Следовательно, никто так не "полномочен" в смысле приема детей, как врачарская больница. Сел комиссар за стол и написал великолепный вежливый акт, адресованный этой больнице, приложил к нему ребенка и направил пакет по назначению.

1 Имеется в виду народно-песенный сюжет о жене одного из героев сербского эпоса, которой птицы принесли руку убитого турками мужа Дамьяна, известив таким образом о гибели героя.

2 Врачар - район Белграда.

Пока ребенок путешествовал в больницу, произошло еще одно событие.

Едва у комиссара немного полегчало на душе при мысли, что вопрос с ребенком улажен, как вдруг входит к нему жандарм и отдает честь:

- Господин комиссар!.. Появился...

- Кто появился? - спрашивает комиссар официальным тоном.

- Вот... - смутился жандарм, - появился ребенок.

- Ох, опять этот?

- Нет, не этот, другой!

- Что?! - зарычал комиссар и принялся расшвыривать по канцелярии чернильницы и линейки. - И слышать не хочу, понятно вам? С меня довольно и этого, первого! Отнесите его в Земун, выбросьте его, подарите кому-нибудь, делайте с ним что хотите! Что это значит? Теперь, когда открыта граница, теперь, когда осуществляется экспорт, теперь...

- Ах, нет, извините, - скромно вставляет жандарм, - у вас появился.

- Что еще у меня появилось, говори!

- У вас появился ребенок. Госпожа родила.

Тут комиссар прижал к груди жандарма и помчался домой, обнимая по дороге всех встречных. Прибежав, он заключил свое дитя в объятия. И только он было оттаял в лучах первой отцовской радости, как из врачарской больницы прислали акт и с ним, разумеется, приложение! Больница на Врачаре тоже объявила себя "неполномочной".

У комиссара сразу оказались полные руки детей, а значит, и полные руки забот. Что ему делать, куда деть ребенка? Оставалось только усыновить его, но это был бы плохой прецедент, так как в дальнейшем, где бы каких бы детей ни находили, непременно посылали бы ему. Тут с горя он вспомнил, что существует еще Ассоциация матерей, которой и поручено собирать подкидышей.

Сел он опять за стол и написал акт, адресовав его этой ассоциации вместе с приложением - ребенком, чтобы скорее отдаться своей отцовской радости. А была она так велика, что он чуть не отослал, как приложение к акту, свое собственное дитя и не оставил себе подкидыша.

Спустя некоторое время рассыльный приносит ответ, адресованный комиссару Ассоциацией матерей, а вместе с ответом и приложение. В письме ассоциация заявляет, что, во-первых, ее бюджет превышен и поэтому она не может принять приложенного к акту ребенка, во-вторых, она вообще не принимает детей, направленных к ней на основании акта, ибо в таком случае необходимо созывать совещание, на котором вопрос о принятии ребенка решается большинством голосов, а без такого решения ребенок не может быть принят, за исключением тех случаев, когда подкидыш найден на улице.

Первую причину комиссар прекрасно понимал: превышен бюджет - и точка. В конце концов и мать, оставившая в поезде ребенка, поступила так потому, что превысила свой бюджет.

Но второе объяснение никак не укладывалось у него в голове. Выходит, если ребенка вежливо и по форме вручить ассоциации вместе с официальным актом, его не примут, а если подкинуть, то примут. И комиссару больше ничего не оставалось, как подкинуть младенца, хотя сам он - власть. Добро бы еще хлопотать ради собственного ребенка, а то ведь какой-то найденыш, к появлению на свет которого он совершенно непричастен! И все-таки ему пришлось спрятать этого ребенка под шинель и тайком, чтобы не заметило начальство, положить его у дверей материнской ассоциации. Так окончились невиданные страдания несчастного представителя власти и двухдневные скитания ребенка, который был наконец взят материнской ассоциацией на попечение.