Ослиная скамья (Фельетоны, рассказы)

Спустя неделю, когда синяки немного прошли, Пайя заявил в участок, что снимает свою кандидатуру на должность палача.

ИСТОРИЯ ОДНОЙ АФЕРЫ

Злая судьба - прожить молодость в те времена, когда юбки волочились по земле, когда девушки едва осмеливались выглянуть из калитки, а по улице ходили всегда в сопровождении тетушки, скромно потупив глаза, - и состариться и выжить из ума, когда девичьи юбки до колен, а декольте доходит до пояса, когда мужчины и женщины купаются вместе в одинаково смелых костюмах.

Такая злая судьба постигла господина Арсу Томича, старого, но всегда чисто выбритого и надушенного господина, в отутюженных брюках и белых гетрах, с цветком в петлице пиджака.

Господин Томич уже достиг того возраста, когда мог бы примириться со старостью, но судорожно цеплялся за прошлое, и все то, что происходило бог знает когда, все, что давно его покинуло, казалось ему здесь, рядом с ним. Гуляя по улицам, он всегда засматривался на девушек, глядел на них таким же страстным взглядом, как некогда, и удивлялся, что они не оборачиваются, не приветствуют его улыбкой; молодым дамам на вечерах он всегда рассказывал "озорные вещи", а здороваясь, пожимал им руки и удивлялся, что они принимают это равнодушно.

Только иногда, оставаясь наедине с самим собою, он отваживался посмотреть правде в глаза и горько восклицал: "Господи боже, справедливо ли, что теперь, когда я состарился, ты придумал короткие юбки и прозрачные чулки? Справедливо ли, господи, что теперь, когда я одряхлел, ты выдумал какие-то конкурсы, футболы, шимми, ревю и купальные костюмы? Разве твоя милость не простирается в равной степени на всех людей и на все поколенья? Где справедливость твоя и милосердие твое, если человеку, который всю свою жизнь жрал фасоль и испортил желудок кислым вином, человеку, дожившему до того, чтобы существовать на простокваше и яйцах всмятку, ты подсовываешь поросеночка с маринованными огурцами и бургундское вино? Справедливо ли это, господи?"

Так как господь бог обычно не отвечал на подобные вопросы, господин Томич принимался сам себя утешать: "Впрочем, я не считаю себя в самом деле таким старым. И выгляжу я довольно свежим".

Действительно, зеркало ему об этом говорило, но какая польза была в суждении зеркала, если никто другой этого не хотел признавать. А сколько раз он делал попытки вырвать подобное признание, и, ей-богу, он не так много требовал. Он даже ничего не требовал, кроме того, чтобы ему верили и чтобы о нем думали как двадцать лет тому назад, чтобы женщины продолжали его опасаться. Вот и все, чего он хотел, а это в самом деле немного и очень скромно. Тем не менее даже в этом ему отказывали.

Однажды за чаем у госпожи Маркович, где было много и других дам, хозяйка спросила его:

- Вы недавно были у госпожи Янкевич?

- Нет, - ответил он, прихлебывая чай. - По правде сказать, я избегаю, насколько возможно, бывать у нее.

- Ах, почему?

- Мне кажется, что ее муж немного ревнив!

Сказав это, он обвел глазами общество, чтобы убедиться, какое впечатление произвели его слова; в это время дамы, едва сдерживая смех, толкали друг друга ногами под столом и прикрывали лица веерами, обмениваясь насмешливыми взглядами.

В другой раз, когда он был в гостях у госпожи Савич и провел с ней наедине целый час, он сказал ей между прочим:

- Видно, что вы молоды и неопытны. Вас нисколько не смущает, что вы целый час сидите наедине с мужчиной?

- Ax! - весело рассмеялась она. - Я не смутилась бы, даже проведя с вами целый час в кровати.

Его глубоко задела эта озорная выходка, но еще больше его задело то, что госпожа Савич позднее громко пересказывала этот разговор на всех вечерах, и все очень смеялись над стариком.

Тем не менее он продолжал попытки уверить окружающих в том, во что ни одна живая душа больше не хотела верить. Однажды он даже написал, изменив почерк, анонимное письмо самому себе. Письмо гласило: "Милостивый государь! Советую вам отстать от молодой дамы с красной розой на груди, в противном случае вас ждет столкновение, которое может стоить вам жизни!" Подпись: "Умирающий от любви".

Это письмо он прочел сначала в мужском обществе, чтобы посмотреть, как это будет принято, затем принялся читать его и на вечерах, стремясь вызвать сочувствие дам.

- Хотел бы я вас попросить, господа, посоветовать мне, что делать в таком случае? - начинал он обычно разговор, а затем вынимал письмо и читал.

Разумеется, раздавался смех, самые искренние среди присутствующих говорили ему.

- Будьте совершенно спокойны, господин Томич. Тот, кто это писал, или совершеннейший осел, а ослы не умирают от любви, или, что вероятнее, нагло издевается над вами, не считаясь даже с вашей глубокой старостью, к которой мы обязаны относиться с уважением.

После таких ошеломляющих утешений удрученный господин Томич отправился домой, разорвал анонимное письмо, давшее только новый повод для насмешек, и в отчаянии бросился в кресло.

- Никто мне не верит. А что бы им стоило поверить мне? Ничего! Как свет жесток!

Он попытался утешить себя, но не мог найти утешения, и разбитый, словно после тяжелой болезни, лег в постель. Но если свет не милостив, то милостив бог. Утром, когда господин Томич проснулся, вошла, по обыкновению, его старая экономка, неся чашку кофе, чтобы заодно рассказать и все свежие сплетни. Дом, в котором жил господин Томич, был переполнен жильцами и представлял собой целый поселок, целый мирок, так что ни одного дня не проходило без событий. Экономка господина Томича собирала все события за день, редактировала их и утром, подобно утренней газете, сообщала за кофе господину Томичу. Сегодня она, между прочим, сказала ему:

- Помните маленькую девчонку, что служит наверху у Станичевых?

- Ну, помню, - небрежно сказал господин Томич, прихлебывая кофе.

- Ну... с ней приключилось.

- Что приключилось?

- Представьте, ей только шестнадцать, а уже на седьмом месяце.

- Смотри-ка, смотри-ка, пожалуйста! - рассеянно отозвался господин Томич и снова повторил: - Смотри-ка, смотри-ка, пожалуйста!

Эта девчонка так запала ему в голову, что он не обратил внимания на другие новости, которые перечисляла домоправительница, и время от времени только восклицал:

- Смотри-ка, смотри-ка, пожалуйста!

В этот момент у него возникла отдаленная, еще неясная мысль; она неотступно его преследовала, почти целый день эта девчонка не шла у него из головы.

На другое утро, когда экономка принесла ему кофе, первым его словом было:

- Что с этой девчонкой?

- Плачет, - сказала экономка.

"Ну конечно! - подумал про себя господин Томич. - Что ей еще остается, как не плакать".

Он помолчал и немного погодя предложил:

- Послушайте, скажите этой девчонке, пускай придет ко мне: я научу ее, что делать.

Экономка удивилась, но пошла, и вскоре маленькая перепуганная девчонка, вся в пятнах, словно индюшачье яйцо, вошла в комнату.

- Входи, входи, пожалуйста, я хочу научить тебя, что делать.

Девушка приободрилась и подошла ближе.

- Давно ли это случилось? - спросил господин Томич.

- Семь месяцев тому назад! - ответила девушка, будто на суде.

- Кто он?

- Студент.

- Как его зовут?

- Не знаю.

- Что же теперь ты будешь делать?

- Не знаю, домой я не могу возвратиться.

- А хозяева тебя прогонят; куда же тебе с ребенком деваться? На улицу?

Девушка расплакалась, а господин Томич начал утешать ее.

- Я научу тебя, что делать, и спасу тебя. Поднимись на второй этаж, в этом же доме, к адвокату Николичу и расскажи все, что с тобой случилось, но не говори о студенте, а скажи, что это я тебя обманул. Я богат и могу платить тебе на содержание ребенка.

Господин Томич хорошо придумал. Его план был тем более хитер, что с адвокатом Николичем он не разговаривал около тридцати лет. Некогда господин Томич оказался виновником развода адвоката с женой, с тех пор адвокат все еще искал возможность отомстить разрушителю своей семейной жизни.

Господин Томич не ошибся. Он знал, что по закону отец внебрачного ребенка не может преследоваться, но он знал также, что адвокат Николич не преминет устроить публичный скандал; этого он и хотел.

Далее все развивалось именно так, как предполагал господин Томич. На следующий день он получил от адвоката письмо со штампом адвокатской канцелярии, в письме запрашивали его согласия закончить дело мирным путем и избежать судебного разбирательства и всех связанных с ним последствий. Господин Томич ответил, что как честный человек он не может не признать себя отцом и согласен принять на себя обязательство содержать ребенка. Когда письмо попало в руки адвокату, тот, конечно, не успокоился; вскоре в одной из газет появилась сенсационная статья, называвшаяся "Постыдное дело". Разумеется, ее подхватили другие газеты: пошли пересуды в кафе, на вечерах повсюду, где встречались хотя бы двое.

Господин Томич чувствовал себя почти удовлетворенным за все прежние обиды, за пренебрежительное к себе отношение; он принялся разгуливать по улицам с гордо поднятой головою и с удовольствием слушал, как за его спиной люди шепчутся: "Это тот негодник".

- Как это с вами случилось? - спрашивал его иногда кто-нибудь из знакомых, а он пожимал плечами и отвечал:

- Что делать, бывают моменты, когда человек забывается.

Больше всего ему льстило, что в дамском обществе только об этом и говорилось, что все дамские разговоры заканчивались восклицанием: "Ах, кто бы мог подумать!"

При встречах с госпожой Савич, которая считала, что может спокойно лечь с ним в кровать, ему очень хотелось сказать: "Нуте-ка, нуте-ка, повторите ваши слова!"

Ребенок был здоров, хорошо развивался и наслаждался приличным содержанием, получаемым от господина Томича. Девчонка была довольна и не могла надивиться своему счастью, а господин Томич был горд тем, что о нем все вокруг сплетничают и называют его соблазнителем. Это было ему очень приятно! Итак, все было в порядке, и этот порядок продолжался бы долго, если бы однажды господин Томич не получил такое письмо:

"Милостивый государь.

Вас сейчас называют отцом, но заслуга эта принадлежит мне. Справедливо ли в таком случае, если я не получу вознаграждения за оказанную Вам любезность? У меня нет зимнего пальто, и я просил бы Вас дать две тысячи динаров подателю настоящего письма.

С уважением отец Вашего ребенка".

Когда господин Томич прочитал это письмо, перед ним раскрылась совсем новая перспектива. Он увидел, что ужасающий случай может разрушить всё созданное им с таким трудом, а его самого сделать предметом жестоких насмешек всего света. И - он послал две тысячи динаров.

Разумеется, студент, счастливо обнаружив золотую жилу, не ограничился одним только зимним пальто. У него оказались и другие потребности, а господин Томич понял, что он должен их удовлетворить в интересах собственной репутации.

Господин Томич стал часто получать письма от незнакомого студента, и однажды получил следующее:

"Глубокоуважаемый господин Томич! Я бедный студент и очень нуждаюсь. Правда, Вы мне помогаете, но, я думаю, в моих и в Ваших интересах, было бы лучше усыновить меня; этим мы окончательно упорядочили бы вопрос о наших взаимоотношениях. Этому усыновлению я мог бы придать особый характер, заявив, что я Ваш сын, плод одного из Ваших былых увлечений. Таким образом, я и мой ребенок, которого Вы содержите, стали бы братом и сестрой, а Вы нашим благородным отцом. Тем самым воссоединилась бы под одним кровом вся семья, и никто не узнал бы, что Вы являетесь отцом чужого ребенка. Подумайте обо всем этом.

С уважением отец Вашего ребенка".

Господин Томич опустился в кресло и задумался. Оставим его в покое пусть он думает и пусть придумает, что ему делать и как поступать.

БЛАГОТВОРИТЕЛЬ

В нашем городе умер самый богатый человек, Иосиф Стоич, и это всех глубоко огорчило.

Редко рождаются люди, подобные покойному Иосифу Стоичу. Он регулярно посещал церковь, был членом общины, был церковным старостой и членом ревизионного комитета Ссудного банка. Вообще это был чрезвычайно благородный человек: однажды, когда стояла необычайно лютая зима, он дал двадцать динаров на покупку дров для бедных, общинному служителю пожертвовал свои старые брюки, а одной бедной вдове с шестью детьми подарил три кило картошки. Он ни разу никого не обидел, ни на кого косо не посмотрел, а если и тянул кого-нибудь в суд за долги, то лично никогда не вмешивался, а передавал такие дела адвокатам.

Каким великим гражданином нашего города был Иосиф Стоич, насколько он достоин долгой памяти и как благороден он был, лучше всего показывает сделанное им перед смертью распределение имущества. Он оставил все, что полагается, и своей жене, и братьям и их детям, и сестрам и их детям, и даже одному дальнему родственнику, бедняку, завещал два дуката, дабы и тот не был забыт. Большое богатство имел Иосиф Стоич к мудро разделил его, так что и в данном случае подтвердилось, что бог знает, кому дает.

Похоронили его пышно, как и подобает хоронить такого исключительного человека. Вдова после похорон хорошо угостила нас на поминках, как и подобает такой исключительной вдове, но это не успокоило нас и не утешило.

Господин Яков Янкович, уездный писарь (который, кстати сказать, остался должен покойнику семьдесят динаров), все время упорно твердил:

- Мы еще в долгу перед покойным.

А господин Риста, бывший жандармский подпоручик, добавил:

- Если бы покойному посчастливилось умереть в какой-нибудь другой стране, там не стали бы дожидаться, пока он остынет; а сразу же поставили ему памятник.

Эти суждения взволновали нас, и мы стали размышлять, каким образом увековечить имя такого редкостного человека, как покойный Иосиф Стоич.

Мы не могли решиться поставить ему памятник. Во-первых, это стоило бы дорого, а, во-вторых, мы никому не могли доверить сбор добровольных пожертвований. Мы отказались также от внесенного предложения назвать одну из улиц его именем, - подобный способ увековечения памяти ни в коем случае не мог бы удержаться в нашем городе. У нас была и улица Царя Душана, и улица Марко Кралевича и еще какие-то красиво написанные жестяные таблички в начале улиц. Но уже через несколько дней эти таблички обычно исчезали и спустя два-три месяца, перекрашенные и с другой надписью, появлялись на какой-нибудь лавчонке. Любому жителю, например, известно, что табличка "Улица Царя Душана" теперь перекрашена в "Бакалейную лавку "У сальной свечи""; точно так же "Царь Лазарь" ныне стал "Карпом", а "Марко Кралевич" 1 - "Верблюдом". Раз уж горожане не стеснялись закрашивать даже имена царствующей династии, то общине пришлось отказаться от этого вида увековечения памяти, и он вымер у нас вовсе.

1 Марко Кралевич - герой сербского эпоса, мстивший туркам. Царь Лазарь - сербский князь (1371-1389), герой народного эпоса. Он возглавлял во время битвы на Косовом поле сербское войско, был разбит турками, взят в плен и казнен.

В связи со всем этим трудно было решить, каким же способом можно воздать должное памяти такого редкостного человека, каким был покойный Иосиф Стоич. Откровенно говоря, поступило несколько предложений, среди них были и хорошие, но осуществить их оказалось невозможно. Так, например, поп Пера предлагал, чтобы вдова покойного приобрела для церкви большой колокол, который назывался бы "Иосиф Стоич"; когда колокол звонил бы, каждый мог сказать: "Это звонит Иосиф Стоич". Таким образом, слава покойного сохранилась бы во веки веков. Это предложение могло бы пройти, если бы его пожелала принять вдова; однако она не пожелала - то ли потому, что колокол стоил дорого, то ли не хотела, чтобы покойник звонил и после смерти.

В свою очередь, трактирщик Таса предложил горожанам устроить покойнику банкет и даже составил меню; банкет, разумеется, должен был состояться у него в трактире. Но и это предложение отвергли, потому что неудобно устраивать банкет мертвому человеку, тем более что покойник не смог бы отвечать на тосты.

Пока мы соображали, что нам предпринять, господин Риста, бывший жандармский подпоручик, а теперь уездный писарь, превзошел нас всех своей мудростью.

Господин Риста, как бывший подпоручик, является секретарем комитета Стрелковой команды. Эта команда существует у нас уже несколько лет, и ее инвентарь составляют: один председатель, один секретарь и два ружья. Нет ни тира, ни членов команды, ни патронов, ни тренировок, тем не менее по случаю любого торжества в Сербии комитет усердно посылает телеграммы: "Мы, отличные стрелки, тренирующие свой глаз, чтобы быть готовыми служить отечеству..." и т. д.

Конечно, в таком обществе господину Ристе было легко выступить со своим предложением и получить большинство голосов. На первом же заседании, состоявшемся на улице, где случайно встретились он и председатель, господин Риста выступил с предложением: стрелковая команда рекомендует покойного Иосифа Стоича в члены-благотворители Дамского союза, со вкладом в 50 динаров. Тотчас же он написал письмо подкомиссии Дамского союза, повторив торжественный зачин телеграмм: "Мы, отличные стрелки, тренирующие свой глаз, чтобы быть готовыми служить отечеству..." и т. д. Так как у команды не было пятидесяти динаров, господин Риста открыл общинную кассу, изъял оттуда полсотни и вложил в синий конверт.

Наш Дамский союз тоже старое учреждение. Во время войны дамы щипали корпию, а в мирное время стали судачить между собой. Председательница имеет шапочку, украшенную жемчугом, вице-председательница - вдова, а секретарша учительница, у которой необычайно красивый почерк (хороший почерк она отработала еще в молодые годы, а потому не закончила и пятого класса женской школы). Дамский союз ежегодно и очень успешно устраивает бал; на доход от девяти таких балов союз купил швейную машину; на ней были бесплатно подшиты городские знамена по случаю торжества королевского миропомазания, на ней же председательница, вице-председательница и секретарша теперь шьют себе белье. Этот союз делал и другие полезные вещи, о чем записано хорошим почерком в протоколы заседаний, которые потомки прочитают в свое время.

Итак, Дамский союз получил письмо, начинавшееся словами: "Мы, отличные стрелки...", с приложением пятидесяти динаров в синем конверте.

Сразу же созвали заседание для приема денег. Председательница надела шапочку, украшенную жемчугом, секретарша распустила учеников, разложила бумагу для протокола, и заседание началось. Председательница, огласив послание Стрелковой команды, тотчас высказала комитету свое мнение, что Дамский союз некоторым образом обязан воздать должное памяти великого покойника, и предложила, чтобы союз, сделав вклад в 50 динаров, рекомендовал покойника в члены-благотворители Певческого общества.

Был составлен и подписан протокол; вслед за тем Певческому обществу написали и отправили письмо с пятьюдесятью динарами в том же синем конверте.

Мы гордимся своим Певческим обществом, оно, в самом деле, единственный представитель культурной жизни в нашем городе. Правда, последнее время в нем нет тенора и регента, но все же каждое воскресенье оно поет в церкви на три голоса. Это общество тоже устраивает ежегодно один очень удачный вечер, упорно соблюдая при этом строгое постоянство, как и подобает такому культурному обществу. В течение тринадцати лет программа этих вечеров не меняется, и напечатанные программы, оставшиеся от одного вечера, всегда могут быть использованы для следующего. Есть хорошая сторона и в том, что вся публика уже наизусть выучила песни, - этим общество осуществляет еще один пункт своего устава: распространение музыкального искусства в народе.

Получив письмо с пятьюдесятью динарами в синем конверте, общество тотчас же созвало заседание и с благодарностью вписало покойного Иосифа Стоича в ряды своих благотворителей. Один из певцов предложил каким-нибудь способом воздать должное памяти великого покойника Иосифа Стоича; это предложение подхватили и баритоны и басы. Было вынесено решение, чтобы Певческое общество, приложив 50 динаров, рекомендовало покойника в члены-благотворители Духовного объединения; в тот же день было отправлено соответствующее письмо с пятьюдесятью динарами в том же синем конверте.

Духовное объединение создано у нас совсем недавно. Поэтому оно охотно принимает вклады, после чего "во всех церквах отечества возносятся теплые молитвы богу за здоровье и долгую жизнь жертвователя". Конечно, в такое общество и приличествует сделать вклад.

Но и Духовное объединение имело свои обязательства перед покойным Иосифом Стоичем: он регулярно посещал церковь и два года был церковным старостой. Как же этому обществу не поступить подобно всем остальным?

Немедленно, как только на заседании было прочитано постановление Певческого общества, Духовное объединение решило рекомендовать покойного Иосифа Стоича в члены Стрелковой команды. Было написано постановление, а вместе с постановлением послан и вклад в сумме пятидесяти динаров - в том же самом синем конверте.

Господин Риста, секретарь Стрелковой команды, получил вклад, узнал синий конверт, куда он впервые положил деньги, и с ехидством усмехнулся своей прекрасной идее. Затем направился в общину, открыл кассу и положил взнос на свое место.

Таким образом, покойный Иосиф Стоич стал членом-благотворителем очень многих обществ, и в газетах благодарность следовала за благодарностью. Одна из них начиналась с "Мы, отличные стрелки, тренирующие свой глаз, чтобы быть готовыми служить отечеству и т. д.", а другая кончалась так: "Во всех церквах отечества будут возноситься теплые молитвы богу за здоровье и долгую жизнь жертвователя".

МИСС МАЧКОВАЦ

Во время первой мировой войны Видойе эмигрировал во Францию. Он прожил там целых три года и выучил три слова - "уй", "мерси", "бонжур". После возвращения на родину он отслужил свой срок в армии, но жить в деревне не захотел, так как уже привык к "светской жизни", и остался в Белграде. Целый год он занимался болтовней "об албанских ужасах", 1 - то было время, когда эти "ужасы" были единственной темой разговоров за ресторанными столиками. Только Видойе умел как-то использовать эти "ужасы". Он не рассказывал о них тем, кто сам все пережил, а пристраивался к какой-нибудь "тепленькой" компании и вызывал у собеседников сочувствие, которое они же и оплачивали. Когда Албания сошла с повестки дня, Видойе увидел, что ему нужно подыскать какое-нибудь другое занятие, и подал на конкурс. Это был конкурс, объявленный каким-то новым столичным клубом, которому требовались лакеи со знанием французского языка. Обладая этой "квалификацией", Видойе поступил на службу, и ему сшили смокинг. На новой службе слово "бонжур" приносило ему очень мало пользы, слово "мерси" он употреблял только при получении чаевых, так что в его распоряжении оставалось только слово "уй"; пользуясь этим словом, он всякий раз создавал такую путаницу, что его пришлось прогнать со службы. Однако за два-три месяца службы в клубе он усвоил манеры и привычки изысканного общества, что в дальнейшем ему очень пригодилось.

1 Имеются в виду огромные потери, которые понесли сербская армия и гражданское население при отступлении через горы Албании и Черногории к Адриатическому побережью в 1915 году.

Непосредственную пользу клубного воспитания Видойе ощутил, когда уехал в село. И хотя ему вовсе не нравилась деревенская жизнь, так как там не было "светского общества", к которому он привык, однако он счел необходимым соскучиться по родному селу, когда в столице началось преследование лиц, не имеющих определенных занятий.

На односельчан Видойе произвел чрезвычайно благоприятное впечатление и не потому, что каждое воскресенье, отправляясь в церковь, надевал смокинг, а скорее тем, что знал по-французски. Впечатление было тем более сильным, что некий Миладин уже успел надоесть в селе своим знанием французского языка. Этот Миладин был вестовым какого-то артиллерийского полковника, который принимал во Франции оружие и пробыл там целых два года. Уверенный, что никто в селе не знает ни одного иностранного слова, он пользовался каждым удобным случаем, чтобы показать свое знание французского языка; ссорясь с кем-нибудь, Миладин не ругался, как раньше и как ругаются все порядочные люди, а обычно произносил: "Сакрамент де дио!" и пояснял, что это значит крепко выругаться по-французски. Играя в карты, он также пользовался только французскими выражениями.

Покупая взятку, он обычно восклицал "Армба!" Карты называл совсем не так, как простые крестьяне. Например, десятку называл "Сенкант сенк", короля "Вив ле роа", даму "Мадам", валета "Жан Дарк", а туза - "Аца" и пояснял, что так они называются на чистейшем французском языке.

А когда в село прибыл Видойе и разнесся слух, что он тоже говорит по-французски, крестьяне сказали Миладину:

- Вот видишь, Миладин, и на царя управа найдется!

Случилось как-то так, что в воскресенье после церковной службы крестьяне собрались в трактире; тут же оказались Миладин и Видойе. Одни пригласили Видойе выпить кружку пива, другие - Миладина и не сказали, что сводят их на страшный поединок.

А когда они оказались нос к носу, их окружили все, кто был в трактире.

- Ну-ка, ну-ка, поговорите по-французски; посмотрим, кто из вас лучше!

- Э, нет! Что же это я буду говорить по-французски при своем-то родном языке! - защищается Миладин, боясь, что противник осрамит его перед односельчанами.

- Иностранный язык, братцы, - говорит Видойе, также опасаясь, что противник опозорит его перед соседями, - иностранный язык знают не для того, чтобы болтать в трактирах, а для пользы дела, на случай нужды, не дай бог.

- Э, нет, - шумят односельчане, - мы хотим посмотреть, кто лучше знает!

Случилось именно то, чего старательно избегали и Видойе и Миладин. Каждый боялся знаний своего противника и собственного незнания, которое будет разоблачено и испортит репутацию.

Но крестьяне просят, требуют, кричат, угрожают, подзадоривают, и в конце концов дуэлянты увидели, что деваться им некуда, и Видойе начал первым:

- Бонжур!- сказал он Миладину.

- Бонжур! - ответил ему Миладин.

- Мерси! - продолжал разговор Видойе.

- Мерси! - ответил ему Миладин.

- Уй! - подтвердил Видойе.

- Уй! - подтвердил и Миладин.

Выговорившись таким образом, они хотели уклониться от дальнейшего разговора, но односельчане снова столкнули их.

- Что же это, только по одному слову! - завопили недовольные.

- Столько-то и я знаю! - заметил Радойе Пантович. - Вот я знаю слово "канон"; стоит только произнести подряд: канон, канон, канон, да и будет как бы по-французски.

Увидели противники, что деваться им некуда, а так как они уже померились силами и перестали друг друга бояться, то и решили болтать, что бог на душу положит. Нужно было во что бы то ни стало спасать приобретенный среди крестьян авторитет, повисший теперь на волоске.

Видойе мобилизовал все свои познания в области клубных меню и напряг силы:

- Потаж де шуфлер, аньо роти, филе де беф, салад вер, мармелад!

Миладин на это возразил:

- Уй сенкант сенк, жандарк, мерси, вив ле роа!

Поговорив таким образом по-французски, они не хотели больше произнести ни слова, хотя крестьяне и продолжали на них наседать.

Сражение осталось незаконченным, но и Миладин и Видойе сохранили добрую славу знатоков французского языка. И все же слава и авторитет Видойе были выше: кроме знания французского языка, он обладал еще и смокингом, умел отлично держаться, а это импонировало даже Миладину, который охотно бывал с ним.

Так мало-помалу Видойе занял первое место в селе, все его уважали, особенно молодые люди, охотно ему подражавшие.

Однажды вечером несколько молодых людей и с ними Видойе стояли на углу около суда и беседовали, вероятно, о сельских делах.

- Эх, если бы с божьей помощью я стал председателем общины, я все повел бы по-иному. Где у вас, братцы, водопровод, где электричество, где трамвай? Правда, для всего этого нужен бюджет, но какой же ты председатель общины, если не способен изобрести бюджет! Ну, а без всего этого, братцы, какая в деревне жизнь? О, незабвенная Франция, как я ее вспоминаю!

- Ну конечно, там все по-другому, - поддакнул кто-то.

- Конечно, по-другому. Вот я и смотрю, у вас в селе нет даже жюри.

- Какой жюри?

- Жюри для выбора Мисс. Почему до сих пор наше село Мачковац не избрало свою Мисс?

Все замолчали, не понимая вопроса.

- Стыд и срам! Что о нас скажут в Европе, если мы не доросли до выборов своей Мисс?

Хотя они и не знали, что такое Мисс, все же после этих слов забеспокоились: как откликнется Европа, узнав, что село Мачковац еще не избрало свою Мисс? И Видойе взял на себя заботу спасти честь села Мачковаца перед Европой.

Для этого он уже в следующее воскресенье созвал после обеда закрытую конференцию, предварительно уговорившись с учителем, молодым и бритым горожанин ном, который учительствовал первый год. Правда, учитель сначала выразил сомнение в успехе, сказав:

- Минувшей зимою я попытался открыть школу танцев. Правда, у нас нет музыки, но я думал воспользоваться граммофоном старосты Илии. Однако ничего у меня не получилось. Вообще всякое культурное начинание наталкивается в здешнем селе на полное непонимание.

Видойе все же надеялся на успех, и в воскресенье после обеда закрытая конференция собралась. На конференции присутствовали Видойе, как организатор, Миладин, поскольку и он был за границей, учитель, староста Илия - обладатель граммофона, и некий Спас, который в молодости был интернирован австрийскими властями и любил рассказывать о своих обширных знакомствах с разными австрийскими графинями и баронессами.

Видойе в короткой речи высказался за необходимость избрать Мисс Мачковац и тут же предложил составить будущее жюри из участников настоящей конференции. Илия с граммофоном не мог сразу уразуметь суть дела, и Видойе объяснил ему, что народ, давший в прошлой войне столько героев, должен выдвинуть и самую красивую девушку, а если не сделать этого, то может случиться, что наряду с могилой Неизвестного солдата у нас будет и Неизвестная красавица, на голову которой станут возлагать венки. Мы должны, сказал Видойе, победить на всех фронтах, если хотим, чтобы с нами считались европейские народы.

Потом перешли к вопросу о красавицах, поговорили об одной, о другой, каждый сообразуясь со своим вкусом; внезапно учитель задал вопрос: будут ли участвовать в конкурсе замужние женщины.

- Я охватил бы и женщин, - добавил он, аргументируя свое предложение, ведь жаль пропустить, например, попадью, у которой исключительно красивые линии тела.

- Этак вы и мою жену охватите? - спросил Илия с граммофоном, недоверчиво покачивая головой.

- Да, - подхватил учитель, - я как раз ее на прошлой неделе со всех сторон рассматривал...

Учитель не успел закончить фразы, так как Илия заскрипел зубами и замахнулся на него кулаком:

- Кого ты, несчастный, со всех сторон рассматривал?

Ей-богу, дошло бы до драки, и все бы пропало в самом начале, если бы не удалось успокоить Илию; учитель перед ним извинился, объяснив, что он рассматривал старостиху с эстетической точки зрения.

- Ну ладно, пусть участвует и моя жена, - сказал Илия, успокоившись, но скажите на милость, что будет, если ее изберут?

- Ничего особенного, братец, - объяснил Видойе, - она поедет в Америку.

- Кто? Неужели моя Сока?

- Да!

- А потом?

- А потом она голая станет фотографироваться для открыток.

- Кто же станет фотографировать голую? - Илию снова охватило бешенство.

- Подожди, братец, подожди, не лезь на рожон, пока не дослушаешь до конца, - успокаивал его Видойе. - Эти открытки станут продаваться, а она получит десять процентов. Что поделаешь, братец, сейчас и Земельный банк не получает больше шести процентов на свой капитал, а твой капитал принесет десять процентов.

Несмотря на яркость и убедительность объяснения, Илия с граммофоном снова вспылил, обругал последними словами всю подготовительную конференцию и жюри и ушел взбешенный, яростно хлопнув за собой дверью.

Разочарованные члены конференции пожали плечами и переглянулись.

- Ей-богу, я думал, - первым высказался учитель, - если Илия завел в доме граммофон, значит он культурный человек. А тут вот что получается!

Видойе не смутило это происшествие, и он спокойно продолжал работу. Дело, несомненно, было бы доведено до конца, если бы через некоторое время в класс, где происходила конференция, не ворвался поп. Он даже не ворвался, а влетел, сначала ударив ногою дверь и широко распахнув ее перед собой. Илия с граммофоном встретил дорогой попа и рассказал ему все по порядку, упирая на то, что думает учитель о его жене. Поп даже не поздоровался, а, еще стоя в дверях, загремел:

- Где это ты видел, учитель, линию моей жены?

- Да я так, вообще, с эстетической точки зрения... - начал было изворачиваться учитель, полагая, что эстетическая точка зрения успокоит и попа, как успокоила незадолго перед тем Илию с граммофоном. Но оказалось, что попа не так-то легко убедить эстетической точкой зрения; он вплотную приблизился к учителю и, глядя на него в упор, снова загремел:

- Где это ты видел у нее линию, я тебя спрашиваю? - Раздалась звонкая пощечина; пустой класс начальной школы отозвался эхом, учитель схватился за щеку.

Миладин соскочил с места и, пытаясь защитить учителя, толкнул попа, а взбешенный поп ударил Миладина палкой по голове. Теперь все жюри вскочило на ноги, пощечины раздавались без всякого уважения к эстетической точке зрения, или, иначе говоря, к культурной миссии, которую жюри взяло на себя, - спасти в глазах Европы честь и авторитет села Мачковаца. Над перевернутыми школьными партами и опрокинутым столом учителя летали школьные тетради и чернильницы, звенели разбитые стекла; на полу валялась картина с изображением святого Саввы, перед тем висевшая над стулом учителя, и вообще творились такие чудеса, каких еще не бывало ни в одном просветительном учреждении.

Каким-то образом в ходе драки распахнулась дверь, и поп, под воздействием дружных пинков членов жюри, вылетел вон. В том, что поп вылетел таким образом, в конце концов еще не было ничего дурного, но, вылетев из школы, он, как был, - растрепанный и исцарапанный - влетел в трактир.

Можете себе представить, какой шум поднялся в трактире, где староста Илия с граммофоном уже подготовил общественное мнение. Он рассказал всем, что в школе собрались бездельники, которые разглядывают чужих жен, выбирают по линии, чью жену раздеть догола и отправить в Америку за десять процентов чистого дохода. В этот огонь и поп подлил лампадного масла; народ в трактире, и без того возбужденный, заволновался, и все как один ринулись в поход на подготовительную конференцию, которая заседала в школе. К счастью, кто-то прибежал раньше и предупредил конференцию, члены которой тотчас рассеялись, не приняв никакого окончательного решения. Однако возбужденная толпа не ограничилась походом на школу, а отправилась по селу искать членов конференции.

В эту ночь произошло побоище, какого не помнит история сербского народа со времен Косовской битвы. И когда занялась заря, учитель с перевязанной головой лежал в постели, весь обернутый луком, и размышлял о том, как любое культурное мероприятие сталкивается с непониманием в селе Мачковац. Рассказывают, будто Миладин даже признался, что не знает французского языка, лишь бы умилостивить толпу; все же ему сломали ногу и на телеге отвезли в окружную больницу. Легче всех отделался Спас, у которого были обширные знакомства среди баронесс и графинь: ему лишь слегка поранили голову и посадили несколько синяков на спине, так как он догадался залезть на шелковицу и целую ночь просидел на суку, боясь спуститься вниз. Вообще говоря, никогда ни одно жюри на свете не было так избито, как это.

Видойе на заре покинул село, где его не поняли, и увез с собою смокинг, а вместе с ним и инициативу избрать Мисс Мачковац, чтобы спасти в глазах Европы честь и авторитет села Мачковаца.

Вот почему Мисс Мачковац отсутствовала на Всемирном конкурсе.

АМПУТАЦИЯ

В один из теплых весенних вечеров, когда солнце уже собиралось в свою опочивальню, по направлению к столице шел трамвай, наполненный белградцами, которые провели послеполуденное время в Топчидерском парке. Немного раньше с Теразии отправился закрытый наемный экипаж с дамой и господином. На повороте, где Топчидерская дорога отходит от берега Савы и сворачивает в Топчидерский парк, трамвай и экипаж неожиданно столкнулись под неизбежные в таких случаях крики и визг пассажиров трамвая. Одна лошадь лежала со сломанной ногой, другая порвала хомут и тем избежала смерти, кучер успел вовремя соскочить, а экипаж перевернулся на обочину, придавив своей тяжестью ехавших в нем даму и господина. Пассажиры быстро выскочили из трамвая, подняли экипаж, извлекли из-под него стонавшую от боли пару, а затем, как это обычно бывает, трамвай продолжил свой путь; санитарная карета отвезла пострадавших в больницу; экипаж остался на шоссе, и на место происшествия прибыла полиция, чтобы произвести следствие и дать заодно материал для газеты.

Все обошлось бы благополучно, если не считать незначительных ушибов у господина и дамы да ущерба, причиненного кучеру, но среди пассажиров трамвая, помогавших поднять экипаж, оказались люди, которые с удивлением узнали в придавленном господине Савву Мильковича, начальника железнодорожной дирекции, а в придавленной даме - Лилику Рокничеву, машинистку из той же самой дирекции. Всем стало совершенно ясно, что господин Савва, человек женатый, предусмотрительно нанимая закрытую карету, не предвидел столкновения с трамваем и раскрытия того, что должно было остаться тайной закрытого экипажа.

Господин Савва был человеком интеллигентным и занимал притом высокое положение в государственной иерархии. Он сумел превозмочь физическую боль, которой поддался бы любой другой, менее интеллигентный человек, и, пока его везли в санитарной карете, отчетливо оценил всю незавидность своего положения как в глазах государства, так и в глазах жены.

Приехав в больницу и нечеловеческими усилиями превозмогая боль, он неотрывно глядел в глаза врачу, пока шел осмотр. Он ждал врачебного заключения, и ему казалось, что в этот момент только слово "ампутация" было бы для него спасительным.

"Пусть ампутация! - думал он про себя, лежа на больничной кушетке. Только бы дали мне сразу наркоз, а затем, когда его действие пройдет, я стану делать вид, будто все еще под наркозом. Приходит государство к моему ложу и спрашивает: "Как же это вы, господин начальник, прокатились в Топчидер с машинисткой?" Я делаю вид, что еще не очнулся от наркоза и молчу. Приходит к моей постели жена и говорит мне: "Значит, Лилика тебе нужна, старый негодяй!" А я делаю вид, что нахожусь под наркозом, и ничего не отвечаю. Посмотрит государство в таз около моей кровати, увидит отрезанную ногу и пожалеет меня. Посмотрит жена в таз возле моей кровати, увидит отрезанную ногу и пожалеет меня!"

Врач, между тем, закончил осмотр, но слова "ампутация" не произнес, а только улыбнулся и сказал:

- Ушиб, небольшой ушиб. Нужно прикладывать к ноге буровскую жидкость, вот и все. Вызовите коляску, пусть отвезут господина домой.

Последние слова подкосили господина Савву; он почувствовал, как экипаж всей массой своей снова навалился на него; только сейчас испытал он всю тяжесть боли, которую до сих пор преодолевал неимоверным усилием. Он принялся реветь, как осел, что, собственно, и не приличествовало положению, занимаемому им в государственной иерархии.

Попытка врача успокоить его не имела успеха, врач даже смутился, когда разобрал, что кричит больной.

- Ах, боже мой, боже мой, я ожидал ампутации!

Чтобы успокоить больного, врачу ничего не оставалось, как присесть к нему на постель и сердечно, ласково спросить, что с ним и почему он ревет, как осел.

Господин начальник, тронутый этим вниманием, приостановил демонстрацию невыносимых страданий и стал исповедоваться перед врачом. Он сказал, что для него ампутация была бы единственным спасением, а если этого нельзя сделать, то пусть по крайней мере его не посылают домой. Пусть его задержат хотя бы на сегодняшнюю ночь, пока пройдет первая вспышка.

Грешный господин начальник полагал, что, оставшись в больнице, он спасется от того, от чего спастись было невозможно. Не прошло и двадцати минут после осмотра, едва ему приложили компресс из буровской жидкости, как в комнату, где он лежал, вошел молодой человек. Господин Савва подумал, что это кто-нибудь из врачебного персонала, и очень охотно стал отвечать на его вопросы.

- Не будете ли вы так любезны рассказать мне, как все произошло? спросил молодой человек.

- Разумеется, расскажу! - с готовностью ответил господин Савва и подробно описал всю сцену столкновения трамвая с экипажем.

- А не будете ли вы добры объяснить мне, кто такая мадемуазель Лилика?

- Лили?.. - смутился господин начальник. - Вы имеете в виду эту, в экипаже? Она, как вам сказать... она - моя сестра.

- Но у нее другая фамилия.

- В самом деле, другая, но это потому, что в действительности она сестра моей жены или, если хотите, могу вам сказать - она машинистка. Впрочем, эти подробности не так существенны.

- И все же их можно использовать, - добавил юноша и, вынув из кармана блокнот, принялся записывать.

У господина Саввы сразу заколотилось сердце в груди и кровь отлила от щек.

- А... это... зачем вы это записываете? - пробормотал он.

- Для газеты, я - журналист.

- Да? - сказал господин Савва и почувствовал, как экипаж снова падает на него и плотно прижимает к земле.

Когда он пришел в себя и открыл глаза, чтобы продолжить разговор, журналиста уже не было, а возле кровати стояла санитарка. Она сообщила, что его дожидаются две дамы. Комната завертелась перед глазами господина Саввы; висевшая под потолком электрическая лампочка вдруг оказалась на полу, а санитарка - как ни уверен он был, что она стояла возле кровати, благополучно переместилась на потолок. Он ничуть не сомневался, кто эти две дамы - там, за дверью. При мысли о жене и теще им овладело такое же чувство ужаса, как в тот момент, когда он увидел трамвай и отчетливо понял, что произойдет столкновение. Теперь жена представилась ему похожей на моторный трамвайный вагон, а теща - на прицепной, и он ясно увидел, как оба вагона быстро приближаются, и ощутил неизбежность катастрофического столкновения, которое уничтожит его. На этот раз он не смог придумать ничего лучшего, как снова завопить, будто все еще лежал под экипажем.

Жена и теща вошли в палату, но в ответ на все их попытки заговорить с ним, он вопил так отчаянно, словно ему в этот момент отнимали ногу.

Убедившись, что впервые в жизни он не дает ей слова вымолвить, жена плюнула на него; теща проделала то же самое; и они ушли, хлопнув дверью.

Так закончился этот невероятно бурный день. Наступила ночь, полная кошмаров. За ночь господин Савва пять раз потел и видел странный сон: будто директор государственных железных дорог щекочет ему подошву одной ноги, а его жена - подошву другой; Лилика предлагает пить за ее здоровье буровскую жидкость, а теща, вооруженная кузнечными клещами, собирается извлечь у него пупок, уверяя, что тот провалился.

Господин Савва проспал тяжелым сном до половины десятого утра, а едва пробудился, ему уже принесли теплый чай и утренние газеты, в которых, как полагали, его будут интересовать известия о вчерашних событиях. С некоторым страхом он развернул одну, другую, третью газету и увидел, что повсюду подробно описан вчерашний случай. Одна газета поместила статью под громким названием со множеством подзаголовков, которые сами по себе были столь многозначительны, что у господина Саввы мороз подрал по спине и перехватило дыхание. Подзаголовки гласили: "Экипаж со спущенными шторами", "Фатальное столкновение", "Таинственная история с экипажем", "Два факта, придавленные экипажем", "Невозможно установить, является Лили сестрой мужа или жены".

Господин Савва, прочитав все это, снова ощутил боль в ногах, хотя с утра чувствовал, что она как будто немного утихла. Но он взял себя в руки, считая, что пришло время посмотреть правде в глаза. Он устремил взгляд в потолок, где тотчас появился большой вопросительный знак, от которого он уже не в силах был оторваться.

Около десяти часов утра в палату больного вошел некий господин, секретарь министерства путей сообщения. Осведомившись о самочувствии господина Саввы, он перешел к делу:

- Господин министр шлет вам привет и приказал мне выяснить, желаете ли вы сами подать в отставку, или... - Тут он извлек из кармана уже написанное прошение об уходе с государственной службы "по состоянию здоровья".

Господин Савва взял бумагу, просмотрел ее и обнаружил, что она отпечатана на той же самой портативной машинке "Корона", на которой до вчерашнего дня печатала мадемуазель Лилика. Господин Савва поглядел еще раз в потолок на вопросительный знак, затем, безропотно покорившись неизбежному, протянул руку, взял перо из рук секретаря и подписал прошение об отставке. Но в тот же миг он опустил перо и страшно вскрикнул.

- Ради бога, что с вами? - испуганно спросил секретарь.

- Ничего, ничего. Мне показалось, будто мне сию минуту ампутировали ногу. Я почувствовал страшную боль!

Через полчаса после ухода секретаря в палату вошел еще один господин, совершенно неизвестный господину Савве.

- Я пришел сообщить вам, что домой вы можете не возвращаться. Только что, как адвокат вашей бывшей жены, я подал прошение о расторжении брака.

Господин Савва отчаянно вскрикнул, так, что даже адвокату стало жаль несчастного.

- Ради бога, что с вами?

- Ничего, ничего. Мне показалось, что мне ампутировали вторую ногу.

И господин Савва принялся ощупывать под одеялом свои ноги, так как ему действительно казалось, будто их только что отрезали и в самом деле сбылось желание, высказанное им накануне.

Спустя несколько дней господин Савва вышел из больницы, но ощущение, будто у него отрезаны ноги, не проходило. С тех пор его передергивает всякий раз, когда он встречает трамвай или экипаж. И он терпеть не может пишущих машинок "Корона".

ПОШЛИНА

В купе нас было четверо: один по виду провинциальный купец, другой священник, потом я и молодая дама, красивая и изящная блондинка. Когда поезд отошел от белградского вокзала и кондуктор явился проверить билеты, я понял, что дама - иностранка: она не могла договориться с кондуктором, и я был вынужден помочь ей. Как выяснилось, она направлялась в Салоники и, узнав, что я буду ее спутником до самых Салоник, очень обрадовалась. Она призналась, что впервые едет на Восток, не знает языков и боится дороги.

Наш спутник священник озабоченно осведомился у проверявшего билеты кондуктора, нет ли в поезде свободного купе. Кондуктор ответил ему не слишком любезно, и священник сам пошел искать по вагонам; немного спустя он возвратился, забрал свои мешки и сказал нам извиняющимся тоном:

- Мне придется ехать всю ночь, а я не могу заснуть, если не вытянусь.

И он ушел куда-то, оставив нас втроем. Наступила полночь, и каждый из нас устроился в своем углу, пытаясь немного подремать, насколько это вообще возможно при невероятной тряске вагона.

На станции в Нише, куда мы прибыли на рассвете, мне удалось оказать прекрасной иностранке кое-какие услуги. Я раздобыл ей свежей воды для умывания, принес теплый кофе из ресторана и достал несколько иностранных газет. Тут, на станции Ниш, покинул нас и купец; мы остались в купе вдвоем с иностранкой.

Беседуя со мной, спутница рассказала, что едет в Салоники навестить замужнюю сестру, с которой уже два года не виделась. Она с трудом упросила мужа отпустить ее: муж очень занят и не мог сопровождать ее в такую даль, а с тем, чтобы отпустить ее одну, он никак не хотел примириться. Он опасался также, что на Востоке люди недостаточно внимательны к дамам, и это больше всего мешало ему дать согласие на поездку жены.

- Когда вы, сударыня, возвратитесь, скажите вашему супругу, что на Востоке люди так же внимательны, как и на Западе.

Молодая женщина обрадовалась, услышав, что я знаком с ее зятем, управляющим одной иностранной торговой фирмой в Салониках, и попросила у меня визитную карточку, чтобы иметь возможность похвастать, кто за ней ухаживал в пути. Очевидно, ей было приятно прочитать на визитной карточке, что я высокий консульский чиновник; с этого момента дама стала еще любезнее. Это не значит, что до того она была нелюбезна, но, возможно, в глубине души стеснялась случайного знакомства и опасалась быть скомпрометированной в Салониках. После того как выяснилось, кто я, в ее обращении, кроме любезности, прозвучала нотка доверия.

Спутница рассказала о своем браке и о муже, который так внимателен к ней, о себе и о том, как она любит мужа, любит так же, как в первый день брака.

- Вы давно замужем?

- Два года и пять месяцев.

- Ого! - сказал я.

- Что, собственно, вас поражает? - спросила она удивленно.

- Я полагаю, времени достаточно, чтобы первая любовь немного остыла.

- Вы думаете? - сказала она, слегка обиженная, и надула розовые губки.

- Да! Но не судите меня слишком строго, у меня особый взгляд на брак.

- Особый? Неужели существуют различные взгляды на брак?

- Ну конечно. Я, например, полагаю, что мужу и жене достаточно год быть любовниками, во второй, третий, четвертый год и дальше - они друзья, в седьмой, восьмой и дальше - они приятели. А когда брак перевалит за двадцать лет, они станут родственниками.

- Вы так думаете? - поразилась молодая женщина. - А я считаю - всегда будет так, как сейчас. По крайней мере я никогда не собираюсь изменять своих чувств. Мое отношение к мужу мне нравится, зачем же менять его?

- Ах, сударыня, вы молоды. Вы еще не знаете жизни и потому говорите так уверенно. Вы не знаете, как мелочь, незначительная, непредвиденная мелочь способна изменить жизнь. Представьте себе экипаж, едущий по дороге. Экипаж крепкий, сильные кони, ровное шоссе, и пассажиры в экипаже беспечны и совершенно уверены - подобно вам сейчас, - что без всяких происшествий прибудут на место назначения. Один маленький камешек - шина лопается, колесо рассыпается, экипаж перевертывается... О, таких непредвиденных случаев много, очень много бывает в жизни.

Произнося свою речь, я жестикулировал, и она, заметив у меня на пальце обручальное кольцо, тотчас же меня прервала:

- Вы женаты?

- Да! Следовательно, я говорю на основании собственного опыта.

- Ваша супруга тоже в Салониках?

- Да. Я по служебным делам провел несколько дней в Белграде.

Затем мы беседовали о Салониках, о Востоке вообще. Поезд шел мимо станций, мимо скошенных лугов, по живописным ущельям, спеша к границе, которая в то время проходила около города Вране.

- Еще одна станция, и мы на границе, - сказал я своей спутнице.

- На границе? - спросила она с легкой тревогой в голосе.

- Да!

- Там производится таможенный досмотр?

- Да, на турецкой стороне.

- И строго осматривают?

- Видите ли, я не имел возможности этого испытать, так как у меня дипломатический паспорт. Но, по моим наблюдениям, строго, очень строго.

Молодая женщина умолкла и глубоко задумалась, ее лицо омрачилось тенью заботы. Мне не удалось продолжить беседу. Она отвечала лишь "да" и "нет", и чем ближе поезд подходил к границе, тем озабоченнее становилась она, не в силах скрыть тревогу.

- Вы как будто чем-то обеспокоены? - попытался я вовлечь ее в разговор.

- Действительно... я беспокоюсь... Не знаю, могу ли я вам открыться?

- Почему же нет, сударыня?

Она собралась что-то рассказать мне, но ее голос задрожал, дыхание стало прерывистым, и на глаза навернулись слезы.

- Это нехорошо, я знаю, что это нехорошо, но... - она пыталась продолжать и снова запнулась.

- Неужели это так страшно?

- Нет, только мне действительно неловко перед вами. Я не соглашалась, я говорила мужу, что несогласна, но что поделаешь, если он страстный коммерсант и готов использовать любую возможность. Вы видите эти чемоданы?.. - она указала взглядом на свой многочисленный багаж.

- В них ваши туалеты?

- Нет, сударь, в них товары, они полны товаров. Мой муж посылает все это зятю для продажи, чтобы таким образом покрыть расходы по моей поездке.

- Значит, это контрабанда?

Она потупилась и покраснела.

- Как же вы пересекли нашу границу?

- Не знаю. Приятель моего мужа из Земуна переправил меня; он обо всем заботился, а не я.

- А теперь?

- Мне очень страшно. Строго ли здесь осматривают?

- Вероятно! В Турции сейчас очень оживились четники, со всех сторон и разными способами для них перебрасывается оружие. Не удивительно, что таможенники с особенной строгостью проверяют чемоданы пассажиров.

- Что же делать? - воскликнула она в отчаянии.

Я пожал плечами, хотя очень сочувствовал этой хорошенькой женщине, попавшей в такое неприятное положение.

- Я заявлю обо всем в таможне, пусть взыщут пошлину сполна. Это будет наукой моему мужу, чтобы в другой раз так не поступал.

- Возможно, только... это все не так просто. Вы должны будете задержаться на границе в течение целого дня, пока багаж будет перегружаться, а вы - заполнять таможенные декларации. Лишь после этого товар отправят в салоникскую таможню, куда он прибудет неведомо когда и неизвестно в каком виде. Вопрос - прибудет ли вообще все это.

- Какой ужас! - воскликнула женщина и снова задрожала. - Помогите мне!

- Охотно, сударыня, очень охотно, но как? Если бы дело шло о наших властях, я, может быть, и смог бы вмешаться, но перед турецкими...

- Посмотрите, как меня лихорадит! - Она протянула свою мягкую и горячую руку.

- Сударыня! - решился я наконец, полный сочувствия. - Я сделаю то, что, вообще говоря, никогда бы не сделал.

Ее глаза просияли, она глядела с мольбой.

- То, что я сделаю, нехорошо, но я беру грех на свою совесть, чтобы спасти вас.

- О, сударь! - благодарно воскликнула она.

- В мой паспорт вписана моя жена 1.

1 Тогда на паспортах не было фотографий. (Прим. автора.)

- Да?..

- Вы спрячете свой паспорт, и я представлю вас как свою жену.

- Не понимаю?

- Видите ли, я дипломатический чиновник. Мои вещи и вещи моей семьи не подлежат досмотру. Перед турецкими властями вы в течение этих сорока минут пребывания на пограничной станции будете считаться моей женой, а весь багаж - нашим общим багажом.

Лицо молодой женщины просияло; она с благодарностью протянула мне руку.

- Замечательно, великолепно! Муж будет весело смеяться, когда я расскажу ему, как, силою обстоятельств, в течение сорока минут формально была женой другого.

- Довольны ли вы?

- О сударь, как мне вас благодарить!

Паровоз уже дал свисток, обозначавший приближение к границе. Мы проехали мимо сербского, потом мимо турецкого пограничного поста; затем поезд подошел к турецкой пограничной станции Жбевче.

Мне сразу бросилась в глаза необычайность происходившего. Поезд окружили солдаты, никому не разрешая сойти. Немного спустя в вагон вошли представители полицейских и таможенных властей, и с ними врач. Я сообщил им, кто я, и представил свою спутницу как жену, а багаж - как багаж нашей семьи. Ее лицо по-прежнему было озабоченным, а глаза выдавали страх. Она вздохнула с облегчением, когда таможенный чиновник и полицейский учтиво приветствовали нас; но вслед за тем пришел врач и сообщил, что из-за некоторых инфекционных заболеваний в пограничной зоне (вероятно, имелись в виду отдельные случаи холеры) турецкой стороной введен трехдневный карантин на границе.

Разумеется, ничего нельзя было поделать - приказу следовало подчиниться. Моя спутница очень огорчилась, услыхав об этом. Сестра будет ждать ее, так как предупреждена о дне приезда; она же три дня, целых три дня просидит здесь, в глуши. Я успокоил ее, сказав, что приказу мы должны покориться, как бы неприятен он ни был.

Пассажиров отправили в большой барак, а меня и мою "жену" в отдельную комнату, желая этим выразить уважение к моему рангу.

- Это для вас и для вашей супруги! - сказал врач, проводив нас лично.

Моя спутница побледнела и едва не лишилась чувств,

- Как... мы вместе... в одной комнате?

- Молчите, пожалуйста, не выдавайте себя. Разумеется, вместе, не могут же они поместить мою жену отдельно.

- Но... - продолжала она возмущаться. - Нет, нет, боже сохрани. Три дня в одной комнате...

- И три ночи! - добавил я, чтобы ее утешить.

Ее растерянность, разумеется, усилилась, когда мы вошли в комнату и в ней оказалась только одна кровать. Дама не могла сдержаться и расплакалась.

- Сударыня плохо себя чувствует? - спросил врач, приведший нас в комнату.

- Да, она оставила больную мать и все три дня, пока мы будем находиться в карантине, не получит известий о ней. Знаете, как это бывает?..

- Да, да, понимаю! - подтвердил добродушный доктор и удалился, пожелав нам приятного пребывания в этом необычном жилище.

Едва только доктор перешагнул порог, она перестала сдерживаться и истерически расплакалась. Прерывающимся голосом, сквозь слезы, она пролепетала.

- Я не хочу провести три ночи в кровати с чужим человеком; я не хочу изменить своему мужу; я не хочу, чтобы меня мучила совесть... понимаете, не хочу, хотя бы это стоило мне жизни! Я пойду и расскажу доктору, что я вовсе не ваша жена, что это преступление так обращаться со мной!

Я дал ей немного выплакаться и принялся объяснять.

- Что касается вашего мужа, то он прежде всего и заслуживает кары. Отпустить молодую красивую женщину, да еще с таким рискованным поручением это заслуживает наказания. Что же касается угрызений совести, то, как вам известно, сударыня, я тоже женат и также должен терзаться угрызениями совести, притом не по своей, а по вашей вине.

- По моей вине? Разве я придумала назваться мужем и женой?

- Не вы, но контрабанду придумали вы, и спасать нужно было вас.

- Хорошо же вы спасли меня! Нет, нет, не хочу, я пойду и обо всем расскажу властям.

- Пожалуйста, сударыня, я не могу вам запретить, однако прошу сначала подумать о следующем: недавно в вагоне, когда вы находились в отчаянном, безвыходном положении, я, чтобы спасти вас, совершил проступок, недостойный занимаемой мною должности. Если мой проступок станет известен, я лишусь службы, а вас объявят контрабандисткой, и вы, кроме того, будете отвечать по закону за обман властей.

- Но это ужасно! - сказала она. - Значит, я должна покориться судьбе.

- И вы и я.

- Сударь, можете ли вы по крайней мере дать мне честное слово...

- Единственное честное слово, которое я могу вам дать, ограничивается тем, что я никогда и никому не расскажу об этой... так сказать... об этой ситуации.

- Не только это. Можете ли вы дать мне честное слово, что не злоупотребите этой ситуацией?

- Сударыня, я даю вам слово до границ возможного, а эти границы не выходят за пределы кровати, на которую мы должны вечером лечь вместе.

- Это ужасно, это ужасно! - продолжала она всхлипывать, но я больше ее не утешал.

Позднее она немного успокоилась. На следующее утро она была уже гораздо спокойнее, на второй день еще спокойнее, после третьей ночи совсем успокоилась и не мучилась угрызениями совести.

В вагоне, продолжая путь до Салоник, мы уже мило и непринужденно беседовали. Я напомнил ей о нашем разговоре перед границей.

- Помните ли вы мои слова о том, что мелочь, незначительная, непредвиденная мелочь, способна изменить все в жизни? Представьте себе экипаж, едущий по дороге. Экипаж крепкий, кони сильные, шоссе ровное, и беззаботные путешественники уверены, что без всяких приключений прибудут туда, куда направляются. И вдруг маленький камешек - шина лопается, колесо ломается, и экипаж переворачивается.

- Действительно, - ответила она, улыбаясь, - в нашем случае экипаж совсем перевернулся.

- Но вы должны признать, что ваши чемоданы сохранились в целости, в них никто не заглядывал, и вы не платили пошлины.

- Вы так думаете?

На вокзале в Салониках нас встретила ее сестра, которой она писала из карантина. Вероятно, в письмах она расхваливала мои дорожные услуги, потому что сестра, когда я был ей представлен, тепло поблагодарила меня за любезность и внимание:

- Благодарю вас, сударь, вы так помогли моей сестре!

- Я сделал все, что мог! - ответил я, и наши взгляды еще раз встретились.

ТРАГЕДИЯ МОЛОДОСТИ

I

Трудно поверить, что у господина Стояновича такая длинная биография. Он, которого в белградском обществе считают молодым, уже имеет такую биографию!

В прошлом году на вечере в честь святого Саввы госпожа Петрович в беседе со своей близкой приятельницей так охарактеризовала господина Стояновича:

- Это вечнозеленый барвинок среди красавиц, цветущих на белградских вечерах и балах.

И хотя это сравнение в некоторой степени было точным, с ним трудно полностью согласиться, потому что именно господина Стояновича нельзя назвать вечнозеленым. Напротив, история прожитой им жизни как бы утверждает, что он был вечно зрелым.

Эту историю очень трудно рассказать. Если бы господин Стоянович стал вдруг знаменитым человеком, биограф, начав описание его жизненного пути, оказался бы в чрезвычайно затруднительном положении. Жизнь его состоит из множества очень маленьких событий, из вереницы мелких явлений, которые раскрываются через чужие биографии.

Семь лет тому назад вышла замуж молодая госпожа Янковичка, и день ее свадьбы был сенсацией. Он весь был заполнен догадками, предположениями, перешептыванием как в церкви во время венчания, так и на танцах во время свадьбы.

А о чем шептались? О чем говорили?.. До этого дня всем было известно, что Милка (теперь госпожа Янковичка) смертельно влюблена в господина Стояновича, а он - в нее. И почему вдруг она выходит за другого? Или она ему изменила, или виноват сам господин Стоянович?

Так маленький случай из биографии госпожи Янковички раскрывает некоторые тайны жизни господина Стояновича.

И госпожа Симичка в день своей свадьбы была "героиней дня", если вообще можно так сказать о девушке в день ее венчания. Всем было известно, что она любила господина Стояновича, а он ее. Стоило только приподнять завесу над биографией госпожи Симички, как мы узнали кое-что и о жизни господина Стояновича.

А когда господин Джордже Неделькович прогнал из дома свою жену и на белградских приемах этот случай целый месяц являлся пищей для разговоров, снова во всех версиях и догадках о причинах ссоры супругов упоминалось имя господина Стояновича.

Несколько лет назад расстроилась свадьба барышни Марковичевой (перед самым алтарем она сказала "кет"); об этом опять много говорили, и снова упоминалось имя господина Стояновича.

Кто мог бы сейчас собрать все эти рассказы и отметить в них то, что непосредственно касается биографии господина Стояновича? Может быть, это бы и удалось, если бы кто-нибудь сумел заглянуть в его личный архив. А его архив, пожалуй, богаче нашего государственного архива. Он занимает два вместительных глубоких ящика громоздкого письменного стола, за которым никогда ничего не пишут, и он больше служит в качестве подставки для бесчисленных фотографий.

Однажды в зимний вечер господином Стояновичем овладела какая-то тоска, он покинул компанию, сел около хорошо вытопленной печи и, чтобы скоротать время, начал составлять реестр своего архива. Этот реестр выглядел примерно так:

1. Фотография Лены (сидит на диване с альбомом в руках).

2. Фотография Лены (снята со спины).

3. Связка любовных писем за 1896 год.

4. Четыре любовных письма госпожи Янковички. (Следовало бы возвратить их, так как она вышла замуж.)

5. Связка моих писем, возвращенных мне Ольгой после ее замужества.

6. Фотография женщины. Когда-то я любил ее, но не могу вспомнить имени.

7. Цветок. Его дала мне со своей груди госпожа Джорджевичка, назвав его "свидетелем греха".

8. Письмо какой-то Ани, тоже никак не могу ее вспомнить.

9. Фотография Елены.

10. Фотография Персы.

11. Фотография певицы Адели (анфас).

12. Фотография певицы Адели (лежит в рубашке на шкуре медведя).

И так далее.

Он не стал продолжать реестр - наскучило; устал и хотел было лечь, но на дне ящика обнаружил маленькое письмецо, еще хранившее запах духов.

"От кого же это?" - спросил он себя, пододвинул лампу, протянул ноги к печи и начал читать.

Это было письмо молодой девушки. Ей исполнилось только шестнадцать лет, и она нежно объяснялась ему в любви, хотя хорошо знала, что он человек в годах, значительно старше ее и она по сравнению с ним ребенок. Но так хотелось, чтобы и в нее влюбился лев белградских салонов, герой многочисленных романтических историй, в которого подряд влюблялись и девушки, и вдовушки, и замужние женщины.

Это было единственное письмо, прочитанное им в тот вечер. Прочитал он его с удовольствием, потому что оно было написано с детской непосредственностью, как может написать только девушка, впервые признающаяся в любви.

"И я тогда не обратил внимания на это невинное существо! Чем-то был очень занят, - размышлял про себя господин Стоянович. - Какая ошибка! Если я еще хоть раз в жизни влюблюсь, то непременно в молодую девушку. Чтобы ей было не больше шестнадцати лет, только в эти годы любят искренне".

Занятый такими мыслями, он готовился ко сну, но прежде чем лечь, пододвинул к лампе зеркало и проделал то, что каждую неделю хоть раз, но обязательно делал. Он выдергивал седые волосы, которых с каждым днем становилось на висках все больше и больше.

Да и неудивительно. История его приключений и побед над женскими сердцами длилась уже без малого двадцать пять лет. Учитель господин Апостол довольно точно сказал о нем: "Три поколения девушек прошли через его сердце".

Разумеется, в словах Апостола есть и известное филологическое ехидство, так как человек, знающий о сердце только то, что это существительное среднего рода, и для которого все воспоминания жизни ограничиваются списками учеников, не может говорить без ехидства. И все же в этих словах есть и доля истины. Действительно, через сердце господина Стояновича прошли три поколения девушек. Первое поколение - двадцать с лишним лет назад. Тогда любовь была тяжелым и серьезным делом, и в песне пелось: "Нет на свете ничего печальнее любви". Потом - второе поколение: на каждом балу влюблялось пар десять, а после поста пар шесть из них венчалось. И, наконец, - третье поколение, нынешнее. Любовь стала приятной забавой, и влюбляются лишь для того, чтобы скоротать время: в первой фигуре кадрили объясняются в любви, а в шестой - уже изменяют.

Господин Стоянович пережил все эти три поколения, и они прошли через его сердце, как через школу, чтобы позднее каждая девушка могла выйти замуж достаточно подготовленной к жизни.

И все же он и сейчас остается самым заметным, "вечно молодым", как барвинок среди цветов, которые распускаются, цветут и увядают возле него.

II

В прошлом году на вечере университетской молодежи господин Стоянович танцевал первую кадриль с Лепосавой Нешичевой.

- Кто эта девушка? - спрашивали матери, прежние знакомые господина Стояновича.

- Кто эта девушка? - допытывались молодые дамы и взрослые девушки, нынешние поклонницы господина Стояновича.

- Кто эта девушка? - интересовались молодые люди, думающие, что имеют полный список белградских девиц.

А Лепосава действительно была новым именем в этом сезоне. Это был ее первый бал. Целых сорок дней в доме шла борьба: отец считал, что еще не настало время вывозить ее в свет.

- Рано еще, она и юбку-то короткую носит. Лучше годок подождать.

Мать была за то, чтобы вывезти в свет сейчас. Разумеется, дочка поддержала мать.

Наконец было сшито белое платье чуть подлиннее, чем она обычно носила, и приглашена парикмахерша, чтобы из косы, длиной ниже пояса, сделать прическу, "подобающую девице в этом возрасте".

С белым ландышем в волосах, с сердцем, преисполненным страха, впервые в этот вечер вступила Лепосава в жизнь. И первым, кто подал ей руку, был господин Стоянович. Никогда не были так близко друг около друга начало и конец жизни двух сердец, как в это мгновение.

Он, вырвавший из своих волос белые цветы, которыми украсила его природа, и она, украсившая свои волосы белыми весенними цветами.

Господин Стоянович сразу же подошел к ней и оказал всяческое внимание. Он заметил ее в углу за толпой девушек, которые, как на выставке, выстроились в передних рядах. Это была скромная, тихая, испуганная девушка, и, подойдя к ней, он протянул руку, чтобы вести по жизненному пути, на который ей самой трудно было отважиться ступить.

И она с радостью приняла эту руку, именно его руку, а не чью-либо другую. Господин Стоянович был известен и ей; это имя вспоминали в их доме: рассказы о Стояновиче живут и переходят из поколения в поколение. Однажды она даже слышала, что отец назвал это имя в какой-то ссоре с матерью. И вот теперь она с радостью оперлась на руку господина Стояновича и, сделав это, почувствовала, что страх прошел. Она хорошо знала, что сейчас по залу ветром промчится вопрос:

- Кто эта девушка?

Выходя из дома, она не надеялась на большее, чем познакомиться с каким-нибудь студентом, и уже упросила своего дядю танцевать с нею первую кадриль. А тут вдруг такое, о чем она не могла и грезить.

Как она благодарна господину Стояновичу, как быстро она приобретет много знакомых, и дядя сейчас ей совершенно не нужен даже для второй кадрили, тем более для первой. Она танцует с господином Стояновичем.

- Интересно знать, о чем он может разговаривать с такой девчушкой? спрашивает госпожа Павловичка соседку с веером из страусовых перьев.

- У господина Стояновича никогда не оскудевают темы для разговоров с женщинами, - ответила госпожа с веером из страусовых перьев.

- Да... с женщинами, - согласилась госпожа Павловичка, - с женщинами... с девушками наконец, но... не с ребенком...

А ребенок между тем вел очень приятные разговоры с господином Стояновичем. Она спрашивала его о том, о другом, и он ей все объяснял, очень внимательно выбирая слова, с нежностью предвосхищая каждый ее вопрос, с такой же нежностью, с какой подносят к губам первый весенний бутон.

А когда первая кадриль закончилась, она уже настолько доверяла, так свободно себя чувствовала и так искренне к нему относилась, что посмела обратиться с такой просьбой, на которую не решилась бы ни одна из девушек даже постарше ее.

- Не оставляйте меня. Я так счастлива, что именно вы мой первый кавалер в танцах. Не сердитесь, но я была бы очень довольна, если бы вы пригласили меня на вторую кадриль, и на лансье, и на вальс.

- Я ваш на весь вечер, - ответил он нежно.

Родители увели домой Лепосаву в два часа ночи.

- На первый раз достаточно, - заявил отец.

- И меня в сон клонит, - сказала мать. Она следовала правилу, по которому матери на вечерах никогда не дремлют, пока у них не подрастет дочь, а как только первый раз привезут ее на бал, тогда и дремлют в свое удовольствие.

Лепосава, довольная балом, легла в постель и закрылась с головой одеялом, чтобы подольше полюбоваться сном наяву. Ей представлялся уже следующий вечер, на котором она обойдется без господина Стояновича: он, такой взрослый человек, не станет все время ею заниматься и, конечно, будет в своей компании. Но благодаря его услуге ее теперь все знают, все интересовались ею и на следующем вечере будут приглашать ее на каждый танец. Она уже приметила одного молодого подпоручика, только что окончившего академию, который все время смотрел на нее. Она хорошо видела, что его взгляд красноречиво говорил:

"На следующем балу я не отойду от вас".

А господин Стоянович? И он ушел с вечера сразу же, как только родители увели Лепосаву. Он думал побыть еще, но его ничего больше не занимало, даже стало скучно. Он поднялся, пошел домой, лег в постель и попробовал заснуть, но не смог. Снова поднялся, выдвинул ящик стола и взял то самое письмо, которое несколько лет назад получил от влюбленной в него девушки. Снова прочел его, прочел второй раз, осторожно, свернул и положил в ящик.

- Только в эти годы любят искренне! - прошептал он и погасил лампу.

III

Разумеется, в доме Лепосавы снова шла борьба. Отец согласился на то, чтобы Лепосава побывала на одном балу, и все. Мать между тем поддерживала желание Лепосавы побывать хотя бы еще на одном вечере. Вот скоро будет вечер женского клуба, а это такие хорошие вечера, и говорят, что на них многие ходят. Лепосава представляла уже себе этот второй вечер и того подпоручика.

Наконец ей сшили новое платье, розовое, так как в первый раз на ней было белое. И в волосы вплели другие цветы, в тон платью, и в зал она вошла свободнее, чем в первый раз, и даже не попросила дядю, чтобы он был под рукой, если вдруг случайно ее никто не пригласит.

И, можете себе представить, насколько она была удивлена, когда к ней снова подошел господин Стоянович. На этот раз она его ни о чем не просила, он сам поспешил заявить:

- Я ваш на целый вечер.

И он был с нею, как и в первый вечер, только теперь разговор между ними шел значительно живее.

- Прежде всего вы должны сказать мне, что вы видели во сне после первого вечера? - начал он.

- Я? Мне снился... второй вечер. Я представляла себе, как будет выглядеть нынешний вечер.

И так разговор шел, шел и шел. Она рассказывала ему о себе, о своих подругах, о своих желаниях и надеждах, обо всем, что ее занимало.

А он ей?.. Он попросил о встрече. Он бы хотел с ней встретиться наедине.

- А зачем? - наивно спросила девушка.

- Я бы хотел откровенно кое-что сказать вам.

- Так скажите сейчас, прямо здесь и скажите...

- Нет... я хотел обстоятельно, очень обстоятельно поговорить.

Она не знала, можно ли пообещать, не была уверена, правильно ли поступит. Между тем в этой просьбе она не видела ничего страшного и опасного; и ей даже не приходило на ум того, что, конечно, пришло бы каждой другой девушке чуть постарше.

Когда он несколько раз повторил свою просьбу, она согласилась. А почему бы не согласиться? Тем более что ей было очень интересно узнать, о чем он с ней хочет поговорить; наверное, это будут какие-нибудь советы: он как старший хочет, очевидно, посоветовать, как ей держать себя на балах.

Она согласилась на встречу, но не смела встречаться вне дома. Пусть он приходит к ним.

- Да, но я хотел бы говорить только с вами, и непременно наедине.

- Я... я не знаю... Но это можно устроить.

- Как?

- А вот. Завтра отец и мать около десяти часов должны идти на панихиду. Я буду дома одна. Вы могли бы прийти к нам с визитом.

- Благодарю вас. Я так и сделаю.

IV

После вечера господин Стоянович еще два часа провел дома на ногах. Он расхаживал взад и вперед по хорошо протопленной комнате, мысленно вспоминая всю свою жизнь, пустую и бесцельную. "Воспоминания, одни воспоминания. Разве может быть более пустой жизнь, чем жизнь, состоящая из одних воспоминаний? Человек может жить воспоминаниями, если они близки, если он с ними, так сказать, встречается. Но чем дальше в прошлое уходят они, тем ощутимее становится окружающая пустота. Вот госпожа Янковичка... Зачем мне это воспоминание? Я знал ее молодой и красивой, с гибким станом, легкую как серна. Помню с голубыми цветами в волосах, с гордым взглядом. А сейчас... она окружена четырьмя детьми, утомлена жизнью, каждый день на базаре покупает для дома баклажаны и огурцы, ее лоб избороздили морщины. Какая польза мне от этого воспоминания? И почему ни с одной из них я не связал свою судьбу, не связал на всю жизнь?.."

После этих мрачных мыслей он сел, затем встал, продолжая размышления: "Пойду и скажу ей откровенно: милая, я тебя люблю. Наверное, и она меня любит, я пробудил в ней любовь. Это будет ее первая любовь, которая не превратится потом в воспоминания".

И наутро, около десяти часов, господин Стоянович, светский лев, герой многочисленных любовных историй, повелитель стольких женских сердец, направился к дому Лепосавы с точно таким же чувством страха в сердце, с каким она отправлялась на свой первый бал. "Скажу ей прямо и смело: я люблю тебя".

С этими словами он переступил порог своей комнаты, с этими мыслями он постучал в ее дверь.

А когда отозвался ее детский, звонкий голосок, он вспыхнул, будто в душе его зажглось пламя.

Он медленно вошел в комнату, а она радостно пошла навстречу, взяла его руку и сердечно поцеловала.

Господин Стоянович побледнел.

- Что вы сделали? - прошептал он.

- А что? - спросила она.

- Почему вы поцеловали мою руку?

- Как почему? Я не хотела быть неучтивой по отношению к пожилому человеку.

Он тяжело вздохнул, в груди его будто что-то перевернулось, и на глазах показались слезы.

- Что с вами? Вы плачете? - наивно спросила его девушка.

- Только что я схоронил свою молодость.

- Сейчас?

- Да. Извините меня, я не могу остаться. Я... я должен немедленно идти домой.

- Почему, что случилось? А разве вы ничего не хотите сказать мне? Вы же хотели о чем-то обстоятельно поговорить со мной...

- Нет, мне нечего больше сказать... нечего.

И он тотчас направился домой, оставив удивленную девушку.

Возвратившись домой, он горько заплакал. Наверное, первый раз в жизни. "Итак, все прошло. Прошла молодость. А я и не заметил, я и не заметил! Я думал, что все еще молод".

Потом он открыл стол и стал швырять в печь подряд связки писем. Письма, цветы, фотографии - все это огонь пожирал точно так же, как он сам когда-то пожирал взглядом свои жертвы.

И только одно письмо, письмо той девушки, письмо, которое ввело его в заблуждение, он прочел еще раз, прежде чем бросить в огонь.

С тех пор ящики его стола пусты. Он не ходит на вечера, не выдергивает седых волос, и они теперь инеем осыпали его голову.

И больше о нем уже не говорят на вечерах, на танцах и на приемах.

Барвинок перестал быть зеленым. Вечной молодости нет.

DIVINA COMMEDIA 1

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Трижды ударил колокол, потом зазвонили сразу все четыре, и бабы зашептались:

- Мужчина. Прости господи его душу!

Этим мужчиной был я.

1 Божественная комедия (итал.).

Умер я сегодня утром, около семи часов. А уже в половине восьмого вокруг меня собралось пять или шесть соседских старух, и у каждой в костлявой руке был пучок базилика.

Торговец Петрович, мой долголетний кредитор, был первым мужчиной, пришедшим выразить свое соболезнование. Но, убедившись в том, что было бы гораздо лучше, если бы он выразил соболезнование самому себе, он богобоязненно покашлял и заспешил в канцелярию навести справки о моем жалованье.

К девяти часам явился столяр Мата. Я заметил, как он усмехается, довольный тем, что пришло наконец время строить и для меня жилище. Мы с Матой были в ссоре из-за жен, но что поделаешь, если кроме него во всем городе нет другого столяра. Я хорошо видел, как он укорачивает мерку, чтобы и в могиле мне было тесно. Бабы говорят ему:

- Прибавь, мастер! Тесно будет!

А он:

- Если гости не буянят, дом им тесен не бывает!

Потом принесли длинный стол и положили меня на него. У стола одна ножка была немного короче, так они не нашли ничего другого подложить под нее, как колоду моих карт. Когда проносили карты, видно было, что сверху лежал трефовый король. И как только я заметил его, сразу же вспомнил бакалейщика Яничия, таможенника Стеву и других добрых приятелей, которые потеряли в моем лице не только хорошего друга и товарища, но и партнера.

Около десяти часов на цыпочках вошел наш новый господин начальник. Он сказал моей жене несколько прочувствованных слов о том, какой большой утратой для нее является моя смерть, как искренне сожалеет он обо мне таком хорошем чиновнике и т. д. Затем он долго рассказывал что-то о пособии, причитающемся жене после моей смерти: дескать, начальство сейчас в замешательстве, так как казначей, старый и рассеянный человек, составил акт, будто я умер еще три года назад и уже тогда было выдано пособие на мои похороны. Но, сказал господин начальник, он постарается все это дело как можно скорее уладить, поскольку в действительности я умер не три года назад, а только сегодня. И утешал ее, говоря, что она ни о чем не должна беспокоиться. Сказал, что специально распустил канцелярию и дал указание всем чиновникам присутствовать на моих похоронах. А четырем практикантам приказал все время быть здесь, возле меня.

Мне хорошо знакома эта четверка. Знаю я, с каким удовольствием услышали они весть о моей смерти. В предвкушении поминок они поглаживают свои животы и радуются так искренне, будто бы я только ради них и умер.

Господин начальник сообщил моей жене и о том, что он разрешил одному практиканту произнести речь на моей могиле. Известен мне этот оратор. Не скажи о нем начальник, я бы и так знал, что практикант обязательно будет выступать с речью. Это Стева Ёксич. Нашему старому начальнику в День Славы 1 он сочинил стихи. Хорошо помню эти стихи: мы их тогда все заучили наизусть.

1 Слава - семейный праздник у сербов в честь святого - покровителя рода.

Дай бог, чтобы мудро ты управлял,

И бед никаких и несчастий не знал.

О, надежда всей Сербии,

Господин начальник, наш праведный защитник!

Будь здесь теперь старый начальник, не пришлось бы Стеве Ёксичу произносить речи! Помню, три года назад умер Ачим Пивлякович. Вот уж был почтенный человек и примерный чиновник. Многое можно было бы о нем сказать, но старый начальник не разрешил даже слова промолвить. Моим чиновникам, говорит, не пристало драть глотку на кладбище!

Э, совсем другой человек был наш старый начальник. Как сейчас вижу его. Только появится он в канцелярии, всем ясно, что пришел начальник: первого встретившегося ему служащего изругает последними словами, а потом кроет всех по порядку. И так до полудня. Заслушаешься! Сразу почувствуешь, что это начальник. А этот, новый, и ходит-то все на цыпочках, мухи не обидит: с каждым старается обойтись по-хорошему, как будто все мы братья. Вот даже разрешил надгробную речь сказать и жену утешает. Что я ему родственник, что ли?

После господина начальника приходили еще какие-то люди, и много было сказано разных слов. Все были необычайно потрясены случившимся и говорили обо мне только хорошее. Потом они обедали в соседней комнате, а от меня в это время какой-то мальчуган отгонял мух пучком базилика. И за обедом обо мне было сказано много хороших слов.

После полудня зазвонили колокола. Комнату, в которой я лежал, окурили ладаном. Запели попы, кто в лес, кто по дрова. Потом вдруг все почему-то засуетились, зашушукались. Если я правильно понял, искали лимон, чтобы дать понюхать моей жене, но не нашли.

Окропили меня красным вином, поставили полный графинчик у моего изголовья, и гроб плотно закрыли. Четыре специально назначенные практиканта подхватили гроб на плечи, и мы пошли.

Шли долго. Где-то отдыхали. Очевидно, в церкви, потому что я слышал, как пели попы, а пономарь дрожащим голосом вымогал у моей жены деньги. Потом снова шли. Наконец опустили меня на землю. Топтались, топтались около гроба - кто знает, что это было. Только вдруг слышу где-то над моей головой раздался голос Стевана Ёксича. И чего только этот человек не наговорил! Сколько добрых слов я услыхал о себе - всего просто не упомнишь. Оказывается, я был человеком благородным, добросердечным, честным, уважаемым, скромным, способным, порядочным, добрым, душевным, искренним, общительным, трудолюбивым, великодушным, остроумным, щедрым, мудрым, человеколюбивым, осмотрительным, сдержанным и бог знает еще каким. Слушая все это, я и сам начал подумывать о том, каким действительно печальным событием и огромной утратой является смерть такого человека, как я!

Между прочим оратор особенно долго говорил о том, что во мне был дух предприимчивости, что я был самым ревностным членом комитета по сбору пожертвований на памятник покойному Ачиму Пивляковичу. А уж если говорить честно (мертвому человеку это, во всяком случае, прощается), то за деньги, собранные на памятник, и мне, конечно, довелось попить винца, но ведь этот наглец, который сейчас лжет над моей головой, просто пропил весь памятник дорогого покойника Ачима. Я не знаю, зачем он сейчас снова ворошит это дело и заставляет меня, мертвого, ругаться. Ну хорошо. Я был членом этого комитета, но разве я единственный человек в Сербии, который состоит в каком-либо комитете по установлению памятников? И разве это единственный памятник в Сербии, который проели и пропили члены комитета? Я убежден, что он, этот самый Стева Ёксич, как только возвратится с моих похорон, сразу же предложит создать комитет для сбора добровольных пожертвований мне на памятник.

Долго еще говорил он над моей головой. Очень долго! А когда закончил, я вдруг почувствовал, что меня подняли и снова опустили. А затем услышал, как застучали комья земли по моему гробу: бум... бум... бум... Меня закопали... И все замерло... Покой, тишина и могильный мрак!

Но что это опять! Слышу какой-то шум и возню около могилы. Как будто меня откапывают. Начали уже поднимать крышку гроба.

Что же это, господи? Не пришел ли кто-нибудь из моих родственников, чтобы еще раз увидеть меня и поцеловать?.. Нет. Это могильщики забыли проститься со мной. Поцеловали меня в лоб, сняли с пальца кольцо, выпили вино из графинчика, что стоял в изголовье, перекрестились и пожелали, чтобы земля мне была пухом!

Прежде чем снова закопать меня, они внимательно рассмотрели кольцо и, убедившись, что оно действительно золотое, еще раз богобоязненно перекрестились и прошептали:

- Пусть земля тебе будет пухом!

ГЛАВА ВТОРАЯ

Святой архангел Михаил извлек из меня душу и весьма учтиво предложил ей сесть в двуколку.

Конь, запряженный в двуколку, был таким тощим, что я уж просто отчаивался, подумывая о том, сколько мучений придется перенести нам на пути до неба. У него, правда, были крылья, но они больше походили на тряпки, развешанные для просушки.

Все-таки мы двинулись, и после обычного обмена любезностями архангел предложил мне сигарету. Меня необычайно поразило, что табак в ней был наш, земной. Заметив мое удивление, архангел доверительно склонился к моему уху и сказал:

- Я, знаете, частенько бываю на земле и... закупаю. Наш наверху, монопольный, никуда не годится.

- Монопольный?! - ужаснулся я. - Разве и у вас на небе есть монополия?

- Конечно, есть, - печально ответил архангел. - Раньше ее не было, но явилась на небо душа какого-то бывшего министра финансов. Разумеется, ее отправили в пекло. Так эта душа, чтобы вывернуться оттуда, из пекла, представила святому Петру проект закона о введении монополии на табак.

- Ах, вот как? - воскликнул я.

Новость эта меня так огорчила, что я уже почти решил возвратиться к себе домой. Однако архангел разъяснил мне, что это невозможно.

Мы продолжили свой путь, и, чтобы скоротать время, я упросил архангела рассказать мне хотя бы в самых общих чертах что-нибудь о небе и о положении на нем. Архангел Михаил оказался очень словоохотливым. Он поведал мне о многом. Рассказал он и о том, что там, на небесах, есть вполне приличное общество. Объединены в специальном клубе и охотно бывают вместе апостол Онисим, мученик Памфил, Григорий Двоеслов, Алексей - человек божий, мученик Терентий, многострадальный Иоанн, мученики Акакий, Евлампий, Гурий и Фалалей, чудотворец Тихон и преподобный Потапий. Архангел рекомендовал мне с ними познакомиться.

- Да, - усомнился я, - но ведь я не чудотворец, не мученик, не преподобный, и даже не двоеслов. Примут ли они меня в свою компанию?

- Ну, тогда, может быть, вам пришлось много страдать?

- О да! - воскликнул я, вспоминая о том, как там, внизу, на земле, меня четыре раза выгоняли со службы.

Рассказывал святой Михаил и о небесных женщинах, особенно выделил мучениц Пелагею, Гликерию, Акилину, Февронию и попутно неодобрительно отозвался о мученице Татьяне и преподобном Герасиме. В связи с этим разговорились мы и о моей жене. Наша беседа дала мне удобный повод укорить архангела за то, что он у меня, такого молодого, взял душу. Уж если ему не жалко меня, так пожалел бы хоть молодость моей жены. Вспомнив о молодости моей жены, завели разговор вообще о вдовицах. И на земле я о них всегда охотно разговаривал. Воспользовавшись случаем, я рассказал архангелу Михаилу известную историю о Юце-капитанше, которая, похоронив мужа, днем ходила в трауре, а по ночам спала, разумеется, в белых ночных рубашках. Она тогда жаловалась дьякону Илье: "Боже мой! Как смешно все устроено! Днем хожу в трауре, а ночью сплю в белом, как будто жалею мужа только днем. А я охотнее бы спала в трауре!" Архангел Михаил от души посмеялся над моим рассказом, похлопал по плечу и сказал:

- Как только приедем на небо, расскажи об этом Григорию Двоеслову.

Так, разговаривая обо всем понемногу, въехали мы наконец в густые облака. Значит, мы уже приближались к небу. Точно так же во время путешествия на земле, подъезжая к какому-нибудь нашему уездному городу, попадаешь в густую грязь. Конь, запряженный в двуколку, затрусил чуть-чуть побыстрее, почувствовав, что мы уже близко от дома. Еще немножко, и показались большие ворота, украшенные так, будто заказывали их в самой лучшей кондитерской. На воротах было написано большими красными буквами: "Entree" 1. Архангел Михаил разъяснил мне, что когда-то эта надпись была сделана на еврейском языке, потом ее сменила надпись на греческом, на латинском, а сейчас - с начала этого века - на французском. Святой доверительно высказал свое мнение, что, судя по всему, скоро эта надпись будет написана по-русски.

- Что поделаешь, - сказал он, - времена меняются.

- Да, а вместе с ними и вывески, - ответил я в тон ему, чтобы закончить известное латинское речение 2.

Мы въехали в ворота. Архангел остановил коня: бедняга изрядно запыхался. Я осторожно сошел с двуколки; какие-то сухие длинные руки схватили меня и втащили в небольшую комнату. Архангел объяснил мне, что это чудотворец Тихон, который исполняет обязанности таможенника у небесных врат.

Это меня, между прочим, нисколько не удивило, так как и у нас на земле таможенники обычно чудотворцы.

Чудотворец привлек мою душу к себе и обнюхал ее. В ответ на мои недоуменные, вопросительные взгляды, архангел, смеясь, объяснил:

- Это он проверяет, не читал ли ты Пелагича 3 или каких-нибудь других божьих оппозиционеров.

1 Вход (франц.).

2 Omnia mutantur, nos et mutamur in illis - всё изменяют года, и мы изменяемся с ними (лат.).

3 Пелагич Baca (1838-1899) - революционный демократ и социалист, проповедовал атеистические идеи. Умер на каторге.

- Нет, - заявил я, - не читал.

- Тогда входи! - разрешил чудотворец Тихон. И душе стало легче, словно свалилась с нее какая-то тяжесть.

Такое чувство испытывают у нас на земле, когда возвращаются из Земуна и удачно проходят через белградскую таможню.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Приемная святого Петра ничем не отличается от любой приемной на земле. По разнообразию лиц, сидящих там, она напоминает приемную министра внутренних дел, причем как раз в тот день, когда пало старое и пришло новое правительство.

Я вошел, осмотрелся, и мне вдруг показалось, прости меня, господи, что я пришел просить не доступа в рай, а повышения по службе. Мешанина в этой приемной была тем более занимательной, что здесь находились представители всех вер и народностей, только говорили они на одном языке. На небе говорят по-французски, хотя англичане и стараются всеми силами, чтобы их язык, раз уж он не стал мировым, стал хотя бы небесным.

И кого только нет в приемной!

Вот какая-то старая генеральша, пропахшая ладаном и базиликом, но в молодости от нее, конечно, веяло всеми духами мира и ароматом шампанского. Она принесла с собой письменное подтверждение архиепископа о том, что регулярно посещала церковь, делала пожертвования, помогала бедным, но, разумеется, забыла дома справку мужа о том, что в молодости слишком ревностно выполняла заповедь о любви к ближнему.

Сидит тут и ростовщик. Он все время что-то шепчет, и стоит ему сложить персты для крестного знамения, как один палец начинает дергаться, будто отсчитывает деньги. Так и не может никак перекреститься. Он и на небо пришел со счетом. Два епископа были должны ему некоторые суммы с двенадцатью процентами годовых, да умерли, не выплатив долга. Ростовщик согласен получить с них только долг, проценты же прощает, при условии, если они ему выхлопочут место в раю.

Тут и поп, который кажется мне очень знакомым. Знаю даже, что у него хороший голос. Но я готов побиться об заклад, что познакомились мы не в церкви. Здесь же и госпожа С., артистка, которая думает, что имеет право быть в раю, потому что на сцене всегда играла роли набожных, добрых матерей и кормилиц. Разумеется, она тщательно скрывает, что и в жизни иногда играла эту роль. Тут же еще какие-то высокопоставленные лица, епископы, монахи, старые набожные женщины и молодые бабенки, которые, если бы им предоставилось право выбирать между адом и раем, охотнее бы возвратились на землю. Здесь тьма разных лиц - просто яблоку упасть негде. И все это толкается, гудит, теснится и напирает. Все с нетерпением ожидают, что будут приняты святым Петром и попадут в рай.

Протиснулся я кое-как через все это общество и вышел в первый ряд, к дверям канцелярии святого Петра. На дверях большими буквами написано: "Св. Петр принимает по понедельникам, средам и пятницам с 10 до 12 часов по среднеевропейскому времени".

- Сегодня вторник! И меня все равно не примут, - подумал я, - так надо использовать время, чтобы немножко лучше познакомиться и подружиться с парнем, стоящим у входа в канцелярию. Хоть это и душа, но она такая же безобразная и надутая, как и души служащих земного министерства". И действительно, пришлось трижды спросить его, и только после четвертого вопроса он смилостивился и сам спросил меня:

- Что тебе надо у святого Петра?

- Хочу попроситься в рай, - ответил я с земной учтивостью.

- Не можем мы тебя пустить, - мрачно заявила противная холуйская душонка. - В рай пускают не всякого, кто захочет.

- Если это так, то у меня есть и рекомендации. Пожалуйста. Помню я наизусть и речь, произнесенную над моей могилой. В ней обо мне сказано много хорошего...

Парень щелкнул языком и махнул рукой, как будто хотел сказать: "Брось, это ничего не значит!" А когда я снова попросил у него совета, что мне делать, он показал на одну из канцелярских дверей и сказал:

- Иди ты, братец мой, вон туда, в архив, и посмотри, есть ли ты в райских списках, а больше тебе ничто не поможет.

Пошел я в канцелярию. Там встретил седоватого человека, то есть душу, с длинными расчесанными усами и красным носом. Как только я вошел, сразу почувствовал, что от этой души разит чересчур земным запахом, непохожим ни на запах ладана, ни на запах базилика. Не успел я и поздороваться, как он заорал:

- Фамилия?

Я назвал фамилию. Он поплевал на пальцы и принялся листать какую-то толстую книгу, шепча: "А, а, а... б, б, б..." и т. д. Когда же случалось ему переворачивать 2-3 листа вместе, он вслух поминал мать или отца, но таким нежным, небесным голосом, каким может ругаться только райская душа. Слушать его было одно удовольствие. Перелистав книгу, он поднял голову и решительно сказал:

- В списках райских душ тебя нет. Посмотрим вторую книгу, не направили ли тебя в ад.

- "Только этого мне и не хватало!" - подумал я.

Он снова принялся плевать на пальцы и переворачивать листы, и снова зазвучала нежная, как пение херувима, ругань. Я чувствовал себя как на иголках и пристально смотрел на архивариуса, пока тот не закрыл книгу и не произнес равнодушно:

- И здесь нет.

У меня отлегло от сердца.

- Но... что же теперь делать? - задумчиво спросила душа-архивариус.

- Знаете что? - решил я предложить. - Посмотрите еще раз первую книгу.

- Незачем, - ответила душа, - я все просмотрел очень внимательно. Нет тебя нигде.

- Скажите, пожалуйста, - осмелился я вмешаться еще раз, - а где вы брали сведения для этих списков?

- Для Сербии мы брали из окружных гарнизонов, налоговых списков и метрических записей.

- Что вы говорите! - хлопнул я себя по лбу. - Тогда нет ничего удивительного в том, что меня нет в списках.

- Как так?

- Я принадлежу к числу тех счастливых граждан моего отечества, у которых во время войны сгорели метрические записи, у которых дядя староста, и поэтому они не внесены в списки окружных гарнизонов. Не могут они попасть и в налоговые списки из-за частых перемещений. Я и до сих пор не уплатил налоги.

- Хм! - произнесла душа-архивариус и глубоко задумалась.

- И что же теперь будет со мной? Может быть, мне вернуться на землю?

- Это невозможно. Будем считать тебя сверхкомплектным.

- Сверхкомплектным? - спросил я. - Хорошо, но куда же я пойду сверх комплекта, в рай или в ад?

- Этого я не знаю. Придется тебе пойти к самому святому Петру, а он уж определит - куда.

Вышел я из архива. В среду, то есть в приемный день, кое-как протиснулся вперед, и наконец меня принял святой Петр.

Как я упросил святого Петра направить меня в рай, не буду рассказывать. Пусть это останется тайной, Хотя и "клялась земля раю, что все тайны знает". Главное то, что святой Петр принял меня в рай.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

И вот я в раю. Здесь уж не достанет меня ни господин окружной начальник, ни казначей, ни Мита-столяр.

Стоит ли вам говорить, что в раю я сразу же почувствовал себя как дома. У нас внизу, в Сербии, государственные служащие уже привыкли к дармоедству. То же самое и здесь. Похоже было, прости меня, господи, что меня будто бы переместили по службе в какой-то очень хороший округ, так как, ей-богу, у нас, внизу, есть округа с молочными реками и кисельными берегами, только не каждый умеет пользоваться этим.

Сначала я со всеми, с кем встречался, заводил знакомство. И, разумеется, не нашел в раю очень многих, о которых мы внизу, на земле, думали, что они, несомненно, пребывают в раю. Позднее я уже избрал для себя круг друзей, с которыми и проводил большую часть времени. Это был Алексей человек божий, мученики Фалалей и Гурий и апостол Онисим. Из женщин я ближе всего был знаком с мученицей Февронией.

Все для меня было ново и интересно, и время проходило в приятных развлечениях. Встретимся, бывало, я, Алексей человек божий и мученик Гурий, прогуливаемся взад-вперед, судачим понемногу о небе и апостолах. Мученик Гурий был особенно ехидным. Алексей, напротив, был очень тихим и скромным. Так, например, мученик Гурий всегда злился из-за того, что женщин тоже причисляют к лику мучеников.

- Женщины не могут быть мученицами, они могут быть только мучительницами, - говорит Гурий, как будто сам был женат. Обернется ко мне и спросит: - А ты как думаешь?

- Что касается меня, - отвечаю я, а сам думаю о своей жене, - я думаю, что женщины могут быть мученицами, а могут быть и мучительницами. Это зависит от того, красивые они или нет.

Тихий и скромный Алексей лишь философски-значительно улыбается этим словам.

Как я уже говорил, сначала все шло хорошо и приятно, и мы с удовольствием развлекались. Но прошло некоторое время, и мне стало скучно. Чтобы скоротать время, я начал понемножку сплетничать, а когда и это надоело, пришла мне на память забава, которой мы, полицейские чиновники в Сербии, охотнее всего развлекались.

Чтобы я мог таким образом провести время, мне нужны были сторонники, поэтому я и обратился прежде всего к многострадальному Иоанну. Гуляем мы однажды вечером у реки, в которой течет сливовица и на берегах растут дивные огурчики. Когда бы я сюда ни приходил, я приносил в кулаке немного соли и всегда отлично проводил время. Итак, гуляем мы как-то раз с многострадальным Иоанном, разговариваем о том, о сем, а я ему возьми и скажи:

- Никак не пойму, почему мы должны терпеть, чтобы председателем райской святой общины все время был святой Петр. Мне кажется, что преподобный Потапий был бы лучше на этом месте.

Многострадальный сначала удивленно посмотрел на меня, а потом начал мотать головой.

- Разве не так? - продолжал я. - Я говорю это беспристрастно. Мне преподобный Потапий не шурин, да и не дядя. Спроси его сам, он подтвердит, что мы не родственники.

- Да, я знаю это.

- Ну вот. Так почему бы нам не посмотреть хоть разок, как другой будет управлять раем. Я уважаю святого Петра, как святого, но все-таки надо бы посмотреть, как бы стал управлять другой.

- Да, - сказал Многострадальный после долгого размышления, - это неплохая мысль.

Каждый день мы продолжали наш разговор и потихоньку-полегоньку втянули в наш круг и других обитателей рая. Посвятили мы в это дело прежде всего апостола Онисима, потом и других. Когда же про нашу затею узнали многие, нам отступать было некуда, и мы начали действовать энергичнее.

Эх, видели бы вы только Алексея человека божьего! Каким он оказался хорошим агитатором. Как он разошелся! А мученик Евлампий! А мученица Феврония! Она тоже присоединилась к нам и досаждала нашим противникам не столько агитацией, сколько сплетнями.

В противной стороне - чудотворец Тихон и Григорий Двоеслов. Впрочем, чудотворец Тихон как чиновник не особенно выделялся: он работал только по указке сверху. Зато Григорий Двоеслов досаждал нам больше всех. Все извращал и заводил интриги. Мне скажет одно, апостолу Онисиму - другое, третьему третье. Наверное поэтому его и зовут Двоесловом.

Когда мы увидели, что наша идея уже созрела настолько, что предприятие должно получить иные формы, мы собрались и решили издавать газету. Назвали ее "Райские ведомости". Редактором избрали одного из мучеников - Акакия, учитывая, что и на земле редакторы обычно мученики. Мать моя, как мы разукрасили номер! Передовую статью написал я сам под заголовком: "Кого только среди нас нет". А дальше шли райские известия, смесь, анекдоты и ответы редакции. Ах, это было бы полезно почитать. Можете себе представить, каким был этот первый номер, если полиция его сразу же запретила и в тот же день вышел закон о свободе печати. Закон содержал всего две статьи.

Ст. первая: "Печать в раю является полностью свободной".

Ст. вторая: "Никто в раю не имеет права издавать газет".

Когда нам таким образом подрезали крылья, мы организовали и пустили в действие ту силу, которую многие на земле не умеют использовать, а именно мы вместо газет использовали женщин, то есть всех райских мучениц. И многие вопросы, которые в газетах были бы, очевидно, высказаны осторожнее, в подобной форме ставились и обсуждались очень остро.

Так энергично мы продолжили свою деятельность.

ГЛАВА ПЯТАЯ

В конце концов началась такая небесная сутолока и путаница, которая может происходить только в высших сферах. Мы так раздули это дело, что власти вынуждены были созвать собрание.

Пришел назначенный день, и тут вам, смертным, было бы на что посмотреть!

Армии, целые армии здесь столкнулись. К нам присоединились сорок младенцев, потом дружина в семьдесят апостолов и сверх того семь отроков эфесских. Потом мученик Парамон и его 370 мучеников. Имея столько сторонников, мы полагали, что у нас большинство. Но чудотворец Тихон спокойно взял святцы и начал вызывать всех святых по месяцам и дням, угрожая каждому, что "в интересах государственной службы будет исключен из святцев всякий, кто не будет голосовать за правительство". Сначала нас это не так испугало. Но когда дошло до 28 декабря, а это день 20 тысяч никомидийских мучеников, о которых мы и забыли, а потом 29 декабря, день 14 тысяч мучеников - невинных детей...

Э-э, это было слишком!

Увидели мы, что большинство на их стороне и что нам уже ничто не может помочь, и решили тогда начать скандал и беспорядки в надежде, что нам удастся сорвать собрание. Встаю, значит, я и объясняю, что 14 тысяч мучеников (те, от 29 декабря) не имеют права присутствовать на собрании, так как все они невинные дети, то есть несовершеннолетние.

Вы можете себе представить, какого жара я поддал. Началась такая давка и толкотня, что не приведи господи. Поднялся крик, шум и стоны, и уже дошло до того, что души начали хватать друг друга за горло, и бог знает, что бы произошло дальше, если бы не случилось нечто, чего никто не ожидал.

По небу разлилось какое-то необычайное сияние. Затрубили трубы архангелов, херувимы умильно запели "Осанна", а сверху, из сияния послышался святой глас, которому ничто не может противостоять, глас, которому все покоряется.

- Дети! Дети мои! Неужели и на небе вам тесно?

Мы опустили головы от страха и уставились в землю (то есть не в землю мы не могли смотреть на нее, - а перед собой). И никто ничего не мог ответить.

- Смиритесь, - снова загремел святой глас, которому ничто не может противостоять.

Мы молчим, как немые, и не двигаемся. И снова раздался глас.

- Нет ли среди вас кого-либо из Сербии?

Все показали пальцами на меня.

- Кем он там был?

- Писарем в полиции, - ответил я, дрожа.

- Выбросьте его из рая, чтобы вы могли спокойно жить, как приличествует райским душам на небесах.

Не могу подробно описать, кто именно схватил меня за плечи, кто распахнул райские врата, кто опустил мне на спину два увесистых кулака, которым совсем не место в раю.

Знаю только, что райские души после этого помирились и расцеловались друг с другом, а я, выброшенный из рая в интересах райского мира, лечу до сих пор в небесном пространстве. Куда лечу, не знаю.

И что мне на этом пути не нравится, так это то, что я никак не могу сосчитать, сколько я уже километров пролетел, чтобы потом можно было предъявить счет за прогонные.

РАССКАЗЫ КАПРАЛА О СЕРБСКО-БОЛГАРСКОЙ ВОЙНЕ 1885 ГОДА

Дорогие родители, это мои воспоминания

о событиях, стоивших вам стольких

слез. Вам и посвящаются эти строки.

Бранислав

Белград, 1885

МОБИЛИЗАЦИЯ

Стояла первая половина сентября. Было тепло, и лишь иногда, по утрам, дул резкий и холодный ветер, напоминая о приближающейся осени.

Однажды белградские газеты крупными буквами напечатали тревожные телеграммы. Сначала они вызвали тихие, осторожные толки, перешептывания, но общее беспокойство постепенно росло, поползли всевозможные слухи, и наконец дело дошло до громких разговоров.

Перед трактирами, возле столиков, словно мухи у капли меда, толпятся люди. Свободных мест нет. Здесь читают и обсуждают телеграммы. А телеграммы день ото дня печатаются все более и более крупными буквами.

Как раз в это время проходили учения очередного года резервистов. Стали поговаривать, что после двадцатидневного сбора домой никого не отпустят.

Прошло в неизвестности еще несколько дней, и вот, на седьмой день стало ясно, что с нами будет. В то утро на стенах запестрели большие объявления, а на них - черным по белому: мобилизуется очередной призывной возраст и все военнообязанные. Здесь же перечислялось, сколько каждый должен взять с собой сала, портянок, какую обувь и т. п. Одним словом, стало ясно, что призывник, кроме всякого снаряжения, должен захватить с собой еще и голову, но не было никаких гарантий, что ему удастся вернуться с нею домой. Все это было написано в печальном, трогательном стиле наших окружных команд.

Вот тут-то и началась настоящая суматоха. С утра до вечера у плакатов толпились люди, читали, переговаривались.

Возле каждого трактирного столика собиралась своя группа, и всюду высказывались различные мнения. Вот стоит у мраморного столика студент. Вокруг него толпятся мелкие торговцы, бакалейщики и другой бедный люд, собирающий здесь крохи политических новостей. Студент медленно, с расстановкой, читает будапештскую газету, чертит карандашом на столике берлинскую и сан-стефанскую границы 1 разъясняет слова "офанзива" и "дефанзива" 2. За другим столиком - седой господин, чиновник из министерства, около него учителя, канцеляристы, торговцы. А он им толкует международный статут Румелии и сообщает последние новости о временном пловдивском правительстве и об угрозе сербским интересам со стороны соперницы, ставшей более сильной благодаря Румелии. А там, за третьим столиком, - портной Фердинанд с классическим лицом, поднятым правым плечом и прищуренными глазами. Здесь же мясник Марко в забрызганном кровью фартуке, с ласковыми добродушными глазами; а вот практикант Люба из консистории, у него робкие монашеские жесты и блудливые мирские глаза. Около них толпится множество знакомых и незнакомых. Все говорят в один голос, все стучат кулаками по столику, и все уверены, что в конце концов русские будут в Царьграде.

1 Имеются в виду границы Сербии и Болгарии, определенные договором, заключенным в Сан-Стефано, предместье Константинополя, в результате победоносного окончания русско-турецкой войны 1878 года. Однако договор, подписанный Россией и Турцией в Сан-Стефано, вызвал недовольство европейских государств, потребовавших его пересмотра. С этой целью в том же году в Берлине был созван конгресс. В соответствии с Берлинским трактатом Болгария была разделена на две части, одна из которых, названная Восточной Румелией, с центром в городе Пловдиве, отдавалась под власть Турции, Сербия и Черногория получили некоторые приращения своей территории.

2 Офанзива - наступление, дефанзива - оборона.

Так было в трактирах. А на улице то и дело попадались группы из двух, трех, четырех человек. Одни озабоченно шептались, другие громко разговаривали, третьи спорили, четвертые шутили. Были и такие шутки, которые, переходя из уст в уста, облетали весь город. Так, например, говорили, что какого-то учителя назначили трубачом, а почтальона барабанщиком. Кругом музыка. Воинственные песни гремели во всех кабаках и трактирах. Тут же собирались сторонники войны и те, которые не очень-то ей радовались и изо всех сил доказывали, что они не подлежат мобилизации. Здесь были и слишком широко понимавшие обращение правительства и совсем не понимавшие его, несмотря на все разъяснения.

Кругом одно и то же. По пути домой видишь, как женщины у ворот или прямо через дорогу переругиваются из-за мужей, дети из-за отцов, отцы из-за детей, А малыши, бессознательно предвещая беду, уже нацепили вместо сабель палочки, трубят марши, ходят строем и играют в войну.

Возвращаясь домой, я встретил господина Якова, пенсионера. Шляпа у него сбилась на затылок, высокий лоб покрылся потом. Он увлеченно размахивал руками, доказывая что-то самому себе. Господин Яков спешил домой, чтобы сообщить жене новости о мобилизации. У них нет ни родных, ни близких, им некого снаряжать, некого провожать, не о ком плакать. И все-таки он озабочен, торопится домой, а заметив меня, машет тросточкой, чтобы я перешел к нему через дорогу.

- Ты читал?

- Да, - ответил я.

Он вздохнул, большим голубым платком вытер со лба пот, потом снял запотевшие очки, протер их и продолжал:

- И я прочитал. Разумеется, прочитал: ведь это меня касается больше, чем кого-либо другого. Вам, молодым, легко. А что?.. Ранец, сухари, сало, портянки, винтовку и - шагай себе с песней! Ни тебе из кармана, ни тебе в карман, а?! Разве не так? А я, милый человек? Я - и телеги и лошадей: целый обоз, братец мой. Обоз из двух повозок. Удивляюсь только, почему не из трех или, скажем, не из четырех? Все это хорошо. Сколько бы там ни было, но откуда я все это возьму, откуда, братец?.. (Здесь господин Яков стукнул тросточкой о землю, растерянно посмотрел на меня, перевел дух и продолжал.) Они и не спросят, можешь ли ты, есть ли у тебя, откуда ты это все возьмешь, а так прямо, с налета: "Господин Яков, снаряди обоз, обоз из двух лошадей!" (Эти слова он произнес не своим голосом, подражая, очевидно, кому-то из окружной команды.) И знаете, что всего хуже в этой стране? (Здесь он повысил голос и начал раздельно произносить слово за словом.) Хуже всего то, сударь, что и в верхах думают так же, как эти наши внизу! Я был у самого господина министра. Говорю ему: "Так и так, две лошади, господин министр. Одна еще куда ни шло, а то - две..." И знаете, сударь, что мне сказал господин министр? (Тут господин Яков заговорил таинственным голосом, ухватил меня за пальто и принялся засовывать палец в петлю.) Министр, казалось бы, ученый человек, генерал, у него самое большое звание в стране, а знаете, что он мне сказал: "Можете, можете! Вы, господин Яков, можете!.." (Эти слова господин Яков произнес измененным голосом. Потом продолжал уже своим, но громче.) И это мне министр говорит! А теперь я спрашиваю вас, может ли подобное произойти еще в какой-либо стране, а? Нет, ей богу, не может. В другой стране, где есть порядок, министр сказал бы: "Вы, господин Яков, не можете выставить двух лошадей? Ну хорошо, дайте одну". (Эту фразу он произнес так, словно говорил за министра другого государства, в котором "царствует порядок". А затем снова стал кричать.) Если так говорит министр, то что же нам остается делать?