Если бы роман под названием "Дитя общины" не был уже мною написан, этих фактов хватило бы для создания еще одного романа.
СОБАЧИЙ ВОПРОС
На вчерашнем вечернем заседании белградской общины было принято постановление о повышении на десять динаров налога на собак.
Мы вынуждены серьезно задуматься над тем, чего хочет добиться община таким большим повышением налога. А она могла иметь в виду только две цели: либо увеличить свои доходы, либо уничтожить собачье сословие.
Давайте рассмотрим поочередно оба эти предположения и их обоснованность. Допустим, община хочет как можно больше увеличить свои доходы и достигнет этого, повысив налог на собак. Возможно, денежные поступления по этой статье будут так велики, что она даже сможет за счет собачьего дохода платить жалованье одному из своих служащих. И все же я считаю, что общине не следовало бы в данном случае брать пример с государственной власти. Если наше правительство хочет несколько увеличить свои доходы, оно увеличивает их за счет чиновников-практикантов. Так неужели же весь государственный и городской бюджет ляжет на плечи практикантов и собак!
Теперь перейдем к рассмотрению второго предположения, а именно, будто община поставила перед собой задачу уничтожить собачье сословие в Белграде. Если, в самом деле, наша община отважилась на нечто подобное, то пусть она ответит прямо: кто же тогда будет лаять в Белграде?
Я должен сразу же заявить, что понимаю различие между облаиванием и лаем. Вот если бы нашей общине удалось обложить высоким налогом облаивание, я бы еще мог ее понять. В кратчайший срок она стала бы самой богатой общиной в мире и смогла бы произвести большие работы: выстроить великолепные школы, крытые рынки, богадельни, дома для гимнастических обществ и т. д. Вот какие большие доходы принесло бы это у нас в Белграде.
Но лай нельзя обложить налогом, нельзя его и совсем запретить. Лай это, если хотите, наша общественная потребность.
Сколько раз лай собаки спасал людям семейное счастье и честь!
Сколько раз лай собаки спасал гражданам их имущество! О, я неоднократно размышлял о том, как было бы хорошо, если бы ночные сторожа лаяли ночи напролет, раз уж они иначе не способны уберечь наше имущество! Думаю, что таким путем они больше бы содействовали и безопасности белградских граждан.
Именно это делают сейчас наши собаки. Но община объявила теперь собакам войну и угрожает совершенно их истребить.
Прекрасно, но кто же тогда станет лаять в Белграде? Людям невыгодно будет держать собак, а лай - как я вам только что имел честь доложить - наша общественная потребность.
Придется как-то изворачиваться. Думаю, что многие смогут воспользоваться граммофоном. Прежде чем расстаться с любимым псом из-за слишком высокого налога и отдать его живодеру, беднягу заставят налаять граммофонную пластинку. Пес в своем лае постарается излить все, что у него накипело на сердце; он пролает свое завещание и будет отдан живодеру. А его хозяин каждый вечер, заперев ворота, станет выносить граммофон и заводить его во дворе.
А когда за каждыми воротами раздастся лай граммофонов, тут уж ни ворам, ни любовникам даже в голову не придет перелезать через чужие заборы.
А если граммофоны слишком дороги, люди придумают что-нибудь другое. У нас, слава богу, всегда найдется достаточно людей без работы и без хлеба. Кто знает, может быть, таким образом возникнет новая профессия. В один прекрасный день мы станем читать такого рода объявления:
порядочному семейству
требуется молодой человек,
умеющий лаять
Разумеется, этот молодой человек стал бы исполнять в данном порядочном семействе только ночные обязанности, а лай приносил бы ему дополнительный доход. Впрочем, разве мало у нас молодых людей, исполняющих в наших порядочных семьях только ночные обязанности? Ну вот, им было бы очень кстати научиться еще и лаять.
Кто знает, может быть, в результате новой потребности будут созданы специальные курсы в наших школах иностранных языков, и людей станут обучать лаю.
Короче говоря, все сказанное здесь - это ответ на вопрос, как нам выйти из создавшегося положения. Но гораздо важнее, как выйдут из этого положения сами собаки. Поскольку община включила собачий вопрос в повестку дня, не думаю, чтобы они остались к этому равнодушны.
Я даже слышал, что собаки уже провели конференцию в сравнительно узком составе (конечно, не в охотничьем зале отеля "Париж", а на Старом кладбище), где было решено созвать в ближайшие дни большой собачий митинг.
И вот митинг состоялся. Он был организован в котловине на Таш-Майдане. Собрались представители всех собачьих прослоек - собаки, подкармливающиеся на бойне, комнатные собачонки, уличные псы, дворняги из сельской местности короче, собаки всех профессий и званий.
Собрание было открыто ровно в три часа пополудни. Председателем единогласно избрали Мургу, собаку с акционерной бойни.
Председатель поднялся на небольшой пригорок; обнюхав траву и лежавший тут же камень, он отчетливо и звонко пролаял благодарность присутствующим за доверие и сразу же представил им в качестве секретаря какую-то дворнягу, которая каждый день шныряет по Великой Пияце 1.
1 Великая Пияца - район Белграда, где расположен большой базар.
Секретарь произвел на собравшихся не очень хорошее впечатление. Пронесся даже ропот недовольства, ибо эту дворнягу все знали как полицейского шпиона, побывавшего уже несколько раз в фургоне живодеров, но всегда умудрявшегося спастись благодаря заступничеству некоторых жандармов. В хорошо осведомленных собачьих кругах об этой дворняге было распространено мнение, что она не чиста на руку. Уже два или три раза ее застигали на месте преступления, когда на Великой Пияце она вытаскивала кусок мяса из корзинки у какой-нибудь влюбленной кухарки.
Но сейчас, несмотря на все это, она была назначена секретарем, и собрание, хотя и скалило от недовольства зубы, все же вынуждено было терпеть.
Первым на митинге взял слово некий бульдог.
- Прошу вас, господин председатель, разрешите мне первому пролаять.
- Пожалуйста, извольте.
- Братья! - начал бульдог. - Вам известно, почему мы здесь собрались. Вы сами понимаете, что причина наших бедствий кроется не в экономических затруднениях. Наоборот, мы можем констатировать, что со времени разрыва отношений между Сербией и Австро-Венгрией наше положение даже улучшилось. Живой скот из Сербии теперь не вывозится, его режут здесь, на месте, и нам перепадает немало мясных отходов 1. Но наше социальное положение поставлено под угрозу. Налог, которым община обложила нас, так велик, что намерение общинного управления становится совершенно ясным. Оно хочет нас ликвидировать. Будем ли мы молчать, или выступим с протестом? Вот о чем надо сегодня обменяться мнениями.
1 Имеется в виду разрыв торговых отношений Сербии с Австро-Венгрией в 1905 году. Австро-Венгрия, которой не удалось навязать Сербии кабальный торговый договор, закрыла свою таможенную границу для вывоза сербского скота. Начались затяжные таможенные споры, получившие название "свиной войны", так как основную часть сербского экспорта составляли свиньи.
- Протестовать, протестовать! - залаяли все хором.
- Прошу слова! - взвизгнула маленькая кудрявая болонка.
- Слово имеет болонка! - пролаял председатель.
- Очень прошу президиум, - нежно заскулила болонка, - призвать к порядку эту палилулскую дворнягу; пусть этот пес не действует мне на нервы. Весь в репьях, на хвосте у него сплошной репейник, а еще вьется вокруг меня.
- А что, - рявкнул палилулец, - я ведь тоже гражданин этой страны, даже если у меня хвост в репьях.
- Успокойтесь! - взывает председатель.
- Посмотрите только! - лает палилулец. - Выкупалась, надушилась одеколоном, а теперь никто не смеет даже сесть с ней рядом. Ишь, модная картинка!
- Тише вы, ради бога! - успокаивает председатель. - Я просил бы с мест вопросов не задавать, иначе мы никак не сможем перейти к повестке дня, а мы ведь не депутаты скупщины, получающие деньги за каждый день заседаний и готовые заседать сколько угодно. Будьте добры говорить только о деле, ради которого мы здесь собрались.
- Прошу слова! - рычит пес с Нового Селишта.
- Я не понимаю намерения властей, - продолжает рычать оратор. - Я не знаю, мешаем ли мы властям как сословие, и они нас, как таковое, хотят уничтожить, или им мешает наш лай. Если только лай, то у властей есть средства это пресечь. Пусть издадут более строгие законы об ограничении печати, и мы будем лаять совсем иным тоном. Если же они и в самом деле думают уничтожить наше сословие, то следует прежде поставить вопрос: действительно ли мы самое ненужное сословие в столице? Я могу назвать целый ряд других совершенно ненужных в нашем обществе сословий, так почему бы тогда не разрешить живодерам вылавливать также и их, а не только нас? Но полиция наша на это не обращает внимания.
- Позвольте, позвольте! - поднимается со своего места дворняга-секретарь. - Я запрещаю облаивать государственную власть. Решение принимало городское самоуправление, на него вы и лайте, а на правительство нельзя.
- Эх, будем лаять, если понадобится, даже на господа бога, - хрипло тявкает палилулец с репьями на хвосте.
- Успокойтесь! - рычит председатель.
- Гав! - лает одноглазый пес с городской окраины.
- Гав, гав! - присоединяются к нему еще несколько голосов.
- Позвольте, вы это в адрес полиции? - спрашивает секретарь.
- Тише, ради бога! - призывает председатель и встает на задние лапы, чтобы окинуть взглядом собрание.
В этот момент возникает какая-то сутолока. Слышится лай, визг, собаки сплетаются в клубок, кусаются, царапаются, душат друг друга.
- Что такое, в чем дело? - рычит председатель. - Что там происходит?
- Безобразие! - зло отвечает хромая собака. - Ужасное безобразие: эта болонка принесла с собой кусок ветчины, и теперь из-за него все передрались.
- Что же вы, это вам не обструкция в парламенте, чтобы приносить с собой еду. А где эта проклятая ветчина?
- Ее проглотил пес с репьями на хвосте.
- Ну и пусть, на здоровье! - лает оратор с Нового Селишта, хотя у самого слюна так и струится из пасти.
- Прошу вас, господа, приступим к повестке дня! - призывает председатель.
- К повестке дня, к повестке дня! - рычит собрание.
Слово попросила хромая собака, но едва она начала свою речь, как вдруг на улице послышался треск, грохот и визг. В ряды собравшихся неожиданно ворвалась какая-то дворняжка, к хвосту которой была привязана жестянка из-под керосина. Болонки заголосили, словно вдовы, другие собаки завыли, началась всеобщая паника.
Дворняжка с жестянкой на хвосте носилась среди участников собрания, жестянка отскакивала от земли и била присутствующих по головам.
Сборище стало разбегаться. Первым удрал председатель, за ним секретарь, а потом и все остальные.
На месте происшествия храбро остался только один палилулец с репьями на хвосте. Как военачальник разбитой армии, он осмотрелся по сторонам, оскалил зубы и произнес:
- Отвратительно! К каким только средствам не прибегает наша полиция, чтобы разогнать собрание!
Затем он поджал хвост и потрусил вдоль Крагуевацкой дороги.
ЖАНДАРМЫ-КУРСАНТЫ 1
Итак, наши жандармы сдали экзамены, что вполне равноценно окончанию высших курсов, ибо самый низший курс наук каждый из них прошел прежде, чем стать жандармом.
1 По поводу учреждения жандармских курсов. (Прим. автора.)
Подумайте, как это великолепно - иметь образованных жандармов! В конце концов вы и сами увидите существенное различие между тем жандармом, который совсем по-простецки помянет вашу мать, и тем, который обругает ваших мать и отца со знанием дела и грамматически правильно.
Но это еще не все. В школе жандармов, как известно, были тренировки по боксу, и в первый же раз, когда они начнут расталкивать граждан кулаками, граждане почувствуют немалую разницу между жандармами образованными и необразованными. Так, например, неученый жандарм толкнет тебя кулаком куда попало, а образованный - прямо в селезенку, так что у тебя в глазах потемнеет и ты вынужден будешь признать, что он хорошо сдал экзамен.
Позавчера я присутствовал у них на экзаменах и, право же, какое удовольствие было их слушать!
Председательствующий учитель берет карандаш, сосредоточенно изучает список учеников - и вдруг:
- Пусть выйдет номер семьсот тридцать четыре.
А ученик № 734 как щелкнет перед ним каблуками, так все окна в школе задрожали.
- Ответь мне... - раздумывает учитель, - ответь мне, что ты скажешь гражданину, если увидишь, что он выливает на улицу помои?
Ученик № 734 отдает честь и начинает:
- Я ему скажу... скажу ему... этому самому... я скажу гражданину: "Скотина ты этакая, что, другого места не нашел, что ли?"
- Да, ты мог бы сказать и так, но ты должен также обратить внимание гражданина на исполнение предписаний и объяснить, что ему следует делать с помоями.
- А, это... - чешет в затылке № 734, - я ему скажу: "Убери эту дрянь с улицы, не то я так сверну тебе шею, что ты вылижешь эти помои".
- Ну хорошо! - продолжает учитель. - Ты, скажем, сделаешь гражданину замечание, а он не учтет его; какое ты сделаешь ему замечание во второй раз?
- Я скажу ему: "Слушай, ты, не жди, чтобы я тебе дважды говорил одно и то же", и покажу ему кулак.
После этого ответа учителя начали между собою о чем-то перешептываться и, решив, что № 734 задали очень трудный вопрос, предложили ему полегче:
- Скажи нам, пожалуйста, как ты должен поступить, если увидишь, что на улице двое дерутся?
- Дам затрещину и тому и другому.
- Хорошо, это, так сказать, мимоходом. Но что ты скажешь им как представитель власти?
- Ну... скажу им: "Мать вашу, нашли место, где драться".
- Прекрасно, но скажи мне, каким образом ты узнаешь, кто из них виноват?
- Не стану и узнавать! - отвечает № 734 решительно.
- Как это не станешь узнавать?
- А так. Отведу обоих в участок, и пусть там разбираются, кто виноват.
Так приблизительно выглядел экзамен. Поэтому мы, жители столицы, можем быть спокойны: у нас теперь образованные жандармы.
Сейчас, между прочим, ходят слухи, что и воры решили открыть свою школу, так как им не хочется отставать от жандармов. Не могут же они, необразованные, состязаться с образованными жандармами.
ПОП-ОФИЦЕР
Несколько дней тому назад вы, вероятно, читали, что последним приказом по армии некий поп был произведен в офицеры. Это поп Влада Джуркович из Лапова.
Не подумайте, что я пишу вам об этом, поскольку мне тут что-то не по душе. Упаси боже! Напротив, я считаю, что многих, многих попов следовало бы произвести в офицеры, а очень многих офицеров разжаловать в попы.
Итак, я ничуть не огорчен. Напротив, я думаю, что присвоением этому попу офицерского чина найден единственно верный способ насаждения в нашей церкви дисциплины.
Только уж надо действовать последовательно. Митрополита, например, можно было бы произвести в генералы, епископы могли бы стать полковниками, а именно: епископ Мелентий - полковником пехоты, епископ Никанор - полковником кавалерии, епископ Савва - артиллерии, а епископ Сергий из Шабаца - главным интендантом.
Протоиереи, разумеется, стали бы майорами различных родов войск. А некоего протопопа Божу с кладбища я назначил бы майором жандармерии.
Попы превратились бы в капитанов и поручиков, дьяконы - в подпоручиков, пономарям были бы пожалованы нижние чины, а звонари стали бы горнистами.
Боже мой, вот было бы славно, если бы в церковь удалось внести воинский дух. Представьте себе, например, капитан поп Пера отворяет алтарь, становится перед ним и громогласно командует собравшимся в церкви набожным прихожанам:
- Смирно!
Затем берет кадило, кадит христианам - а сам все поглядывает на них искоса - и начинает службу.
- Благословен господь... Эй ты, грешник в заднем ряду, не вертись. Не вертись, я тебе говорю, а то как шарахну этим кадилом по башке!
Грешник перекрестится, замолчит, не смея шелохнуться, и внимательно слушает дальнейшую службу. А поп-капитан продолжает:
- Слава тебе господи, слава тебе... Во славу твою... ты, ты, четвертый с краю, что рот разинул, как ворона? Вот брякну Евангелием по голове, тогда успокоишься.
Так продолжалась бы служба божья и дальше, любо-дорого послушать.
И мы добились бы не только дисциплины, но и многого другого. Так, например, было бы полностью упорядочено положение духовенства. А вы знаете, что положение духовенства и учителей - это вопросы, десятилетиями причиняющие нам немалые заботы.
Кроме того, если бы попы стали офицерами, им можно было бы вдвойне засчитывать и годы службы. А они очень любят все двойное. Любят, например, двойные карманы, двойную оплату; полюбили бы, разумеется, и удвоенную выслугу лет.
Все это могло бы осуществиться, если бы присвоение попу Владе офицерского звания не осталось единичным фактом. А так, нет ничего удивительного, что поп Влада из Лапова испугался и примчался в Белград расспросить о своем новом положении.
Не знаю, кто его надоумил обратиться ко мне за советом. В конце концов я ему искренне, как близкому человеку, высказал свое мнение и хочу передать вам наш разговор.
Поп. Вы господин Бен-Акиба?
Я. Да, батюшка, вы не ошиблись.
Поп. Мне сказали, что вы и мужчинам и женщинам с готовностью даете искренние советы.
Я. Да, и притом бесплатно, батюшка. Я давно уже ввел в свою практику давать людям бесплатные советы.
Поп. Благослови вас бог!
Я. Спасибо. А что бы вы, батюшка, хотели?
Поп. Ах, знаете, со мной случилось такое, чего, наверное, не случалось ни с одним попом во всей Сербии.
Я. Да? А что же с вами случилось?
Поп. Согласно последнему приказу по армии, я назначен подпоручиком запаса.
Я. Смотрите-ка!.. Ну, что ж, поздравляю вас.
Поп. Спасибо. Но вы не представляете себе, как меня это встревожило.
Я. Вы, наверное, боитесь, что вас пошлют в военную академию?
Поп. Нет, не в том дело. Прежде всего, я боюсь, чтобы это не появилось в газетах. Знаете, какие бывают журналисты? Им только бы все разузнать да высмеять.
Я. Нет, зачем же. Я вам даю слово, что в газетах ничего не появится.
Поп. Вот спасибо!
Я. Не за что.
Поп. И еще, знаете, беспокоит меня, как мое новое звание воспримет наша матушка церковь?
Я. Точнее, вас беспокоит, как это дело воспримет отец митрополит?
Поп. Да, конечно.
Я. Не волнуйтесь. У отца митрополита есть прямой расчет быть на дружеской ноге не только с матерью церковью, но и с матушкой властью.
Поп. Так-то оно так, но люди... что скажут об этом люди?
Я. Не беспокойтесь! Все будет очень хорошо принято. У нас люди привыкли, что таможенники становятся министрами, офицеры ведают экономикой, профессора превращаются в лесничих, а журналисты изготовляют сыр. У нас в Сербии вовсе не чудо, если какой-нибудь поп станет офицером.
Поп. Ну хорошо, только я не знаю, как мне теперь следует одеваться?
Я. Не знаете? Это совсем просто. Сначала наденьте на себя офицерский мундир, а поверх него рясу.
Поп. Ой!
Я. Уверяю вас, вы обнаружите тут и практические преимущества. Прежде всего попадья вас крепче полюбит. Днем вы будете ходить по улицам в рясе, а когда вернетесь вечером домой, снимете рясу и станете подпоручиком. А для попадьи гораздо важнее, чтобы днем вы были священником, а ночью офицером, чем наоборот. У нее фактически будет два мужа...
Поп. Ой?
Я. Да, конечно. Когда какой ей больше по душе. Она сможет их менять. Захочет иметь мужа-попа - поп тут как тут, захочет офицера - пожалуйста.
Поп. Разрази вас господь на этом месте, вы сущий проказник!
Я. Большое спасибо. А кроме того, двойная форма очень поможет вам и при исполнении обязанностей по службе. Представьте себе, что к вам на исповедь приходит некая молодая девица. Вы ее спрашиваете, не вкусила ли она запретного плода? А она смущается и не хочет сознаться. Тогда вы приподнимете рясу, и юная особа сразу же станет откровеннее.
Поп. А ну вас, разрази вас гром, как это я стану перед молодой женщиной задирать рясу!
Я. Ах, боже мой, только для того, чтобы показать, что под рясою вы подпоручик. Поверьте мне, молодые дамы охотней и откровенней исповедываются подпоручикам, чем священникам!
Поп. Да, это так.
Я. Ну, видите, значит, я вам все от души советую.
Поп. Что ж, большое вам спасибо. Но только в газетах обо всем этом вы ничего не напишете, правда?
Я. Ах, пустяки, не беспокойтесь. Что, собственно, тут можно написать? Это совсем неподходящий материал для газеты.
И поп, довольный, ушел, а я теперь хочу сдержать свое обещание. Больше не напишу об этом ни слова.
БОРЬБА
С тех пор как началось увлечение борьбой, всех охватила какая-то лихорадка. Зайдешь в ресторан выпить пива - разговор только о борьбе; идешь по улице - о борьбе все вокруг говорят.
- У Мурзика, сударь мой, и сила и опыт, - доказывает один.
- Да, но позволь, у Аберга превосходная школа.
И все в таком духе. Об этой борьбе говорят больше, чем о той, которую чуть ли не под бурные аплодисменты всего сербского народа вели в народной скупщине радикалы и независимые 1.
Право же, это настоящая эпидемия. Зайдите в любое государственное учреждение, и вы увидите одно и то же: дел накопилась куча, а чиновники воткнули перья в чернильницы и стараются перекричать друг друга. Весь народ разделился на партии: одни образовали "негритянскую" партию, другие "русскую", а есть и желающие создать "турецкую" партию. Господин Сима, например, говорит:
- Мне, братец мой, импонирует Кара-Абдула 2.
1 Радикалы и независимые - буржуазные партии в Сербии, боровшиеся за власть в скупщине.
2 Мурзик, Аберг, Кара-Абдула - борцы, выступавшие в Белграде в 1907 году.
Позавчера я зашел в одну канцелярию. Мне нужно было закончить там кое-какие дела, но господин шеф пригласил меня выпить с ним чашку кофе. А пока мы пили кофе, между господином шефом и господином секретарем разгорелся ожесточеннейший спор.
- Вы правы, господин секретарь, вы правы. Борец не должен хватать противника за ноги, и Мурзик его не хватал.
- Да, но он перебросил его через голову.
- В том-то и дело. Он его, видите ли, схватил вот так... скажем, вот так... Выйдите, пожалуйста, сюда!
- Кто, я? - спрашивает секретарь.
- Да, прошу вас, выйдите, я покажу вам, - продолжает шеф, все более входя в азарт.
Лицо господина секретаря стало похоже на пустой кошелек, но он попытался улыбнуться.
- Ах, извините, господин шеф, я ведь и пошевельнуться не могу, ужасно в боку колет. Жена даже привязала мне сюда заячью шкурку с перцем.
Я оцепенел от страха, как бы господин шеф не обратился с той же просьбой ко мне. Ведь я был бы вынужден согласиться бороться с ним хотя бы ради того, чтобы он закончил мое дело. А господин шеф уже совсем воспламенился: он снимает манжеты, нажимает кнопку звонка и одновременно продолжает свои доказательства.
- Между прочим, он его со спины захватил, согласно всем правилам, безукоризненно.
В эту минуту появляется рассыльный.
- Пусть придет сюда господин Лаза, практикант! - распоряжается шеф.
- Слушаюсь!
Рассыльный уходит, а господин шеф продолжает доказывать:
- Противник никак не мог удержаться на ногах. Ему оставалось только сделать один сильный рывок...
Тут входит господин Лаза, практикант.
- Ах, очень хорошо. Вы ведь борец, господин Лаза, не так ли?
- Нет, господин шеф, я тенор в певческом обществе.
- Какой еще тенор?
- Просто я хочу сказать, что занимаюсь пением, - робко отвечает Лаза.
- Одно другому не мешает. Подойдите, пожалуйста, сюда; станьте вот здесь.
Что мог поделать господин Лаза? Только что, утром, он попросил выдать ему к пасхе аванс, и господин шеф пообещал удовлетворить его просьбу.
- Итак, смотрите, - объясняет шеф секретарю, - он его схватил вот так.
Шеф хватает практиканта за спину и поднимает вверх. Несчастный господин Лаза, не ожидавший такого маневра, заголосил, как убитая горем вдова.
- А дальше что? - спрашивает секретарь с любопытством.
- А теперь, прошу вас, господии Лаза, перекувырнитесь через голову.
- Ой, господин шеф! - отвечает из-под потолка практикант, - я не умею.
- Кувыркайтесь, я вам говорю. Ничего не бойтесь.
Бедный господин Лаза ради тридцати динаров аванса со стенаниями делает над головой шефа сальто. В этот миг шеф роняет его, и он, распластавшись во весь рост, с грохотом валится на пол.
- Пардон! - говорит шеф.
А горемычный практикант пытается подняться, проклиная себя и тот самый час, когда ему пришла в голову мысль попросить аванс. Если бы еще речь шла о повышении, тогда можно было бы и через голову перекувырнуться, а тут только зря разбился. Я хотел помочь ему подняться, но господин шеф остановил меня.
- Нет, вы еще не должны вставать! - обратился он к господину Лазе. Ведь вы не упали на обе лопатки. Вы не побеждены до тех пор, пока не положены на обе лопатки.
- Я положен на все четыре лопатки, - защищается практикант.
- Нет, нет, - спорит шеф, все более распаляясь, и налетает на господина Лазу. Начинается невероятная возня на полу. То сверху оказывается шеф, а практикант внизу, то практикант наверху, а господин шеф под ним. Из карманов у них повылетали записные книжки, пенсне, заявление господина Лазы об авансе, мундштуки, портсигары, запонки, и кто знает, чем бы все это кончилось, если бы мы с секретарем не воскликнули:
- Все! Он коснулся земли обеими лопатками!
Только тогда господин шеф поднялся с пола, а за ним совсем истерзанный практикант. Затем они принялись подбирать свои вещи.
- Вот видите, - с торжеством обратился шеф к секретарю, - это и есть тот самый прием.
Потом он обернулся к практиканту, который уже подкрался к дверям, опасаясь, как бы шефу не пришло в голову продемонстрировать на нем еще какой-нибудь прием.
- Спасибо, господин практикант, - сказал ему шеф.
- Не за что! - ответил господин Лаза.
- А о том деле, знаете, после.
Все это произошло позавчера.
А господин Пайя еще больше перестарался. Его тоже захлестнула страсть к борьбе и потребность объяснять всем ее приемы, но, не имея собеседника, он отправился домой и стал давать урок своей жене.
- Иди ты к дьяволу! - закричала госпожа Ружа, но это не помогло.
- Видишь, он схватил противника вот так, а согласно правилам, он не смеет захватывать противника за ноги, иначе... видишь, этот прием...
- Отстань от меня, ты что, рехнулся! - взвизгнула госпожа Ружа.
- А ты можешь защищаться. Вот попробуй. Что, не пошевельнуться? Как бы ты теперь стала защищаться? Но ты не побеждена до тех пор, пока я не положу тебя на обе лопатки.
И тут началась борьба. Крик, визг. Госпожа Ружа так вцепилась супругу в волосы, что он застонал от боли:
- Ай... ты запутала мне руки платьем... не щиплись... что ты царапаешься? Ой, ой...
- Разрази тебя бог, зачем ты перевертываешь меня через голову, - визжит госпожа Ружа, - почему ты сразу не положишь меня на обе лопатки?..
От этой борьбы обезумел весь Белград. Право же, все заболели. Невозможно пройти спокойно по улице. Встречаю друга:
- Добрый день!
- Добрый день, - отвечает друг, одной рукой пожимая мне руку, а другой ощупывая мои мускулы.
И не только друг, но и знакомые - все, все в эти последние дни ощупывают мои мускулы.
Вот и меня захватила эта эпидемия, и я теперь в ужасном состоянии. Домой идти не смею: боюсь застать тещу и перебросить ее разок через голову, да и по улицам ходить опасно - как бы не пощупать мускулы у какой-нибудь дамы.
Храни вас бог от этой болезни!
СЛЕДСТВЕННАЯ КОМИССИЯ
Возвращаются, возвращаются!
Месяц тому назад я теплыми напутственными словами проводил первую партию отъезжавших на курорт женщин, а теперь, когда пришло время возвращения, говорю им "добро пожаловать!" И они уже едут, приезжают.
Подойдите к отелю "Лондон" около четырех часов пополудни, когда прибывает местный поезд, и вы в любой день сможете увидеть несколько отъезжающих от вокзала фиакров. Рядом с кучером - большой чемодан и корзинка, на верхнем сиденье экипажа - теща и она, вернувшаяся с курорта. На нижнем сиденье - свояченица и он, муж. Он держит на коленях какой-то сверток и пальто жены, а сам уныло смотрит на проходящих по улице счастливцев.
Так вот. На вокзале ее встретили муж с тещей и свояченицей. Она поцеловалась с мужем и коротко спросила:
- Дома все в порядке?
- Конечно! - ответил он.
Затем она сунула ему в руку багажную квитанцию, носильщик поставил перед ней корзину, положил сверток, пальто, зонтик и другие мелочи, а она тем временем уже пустилась в длинный и пространный разговор с матерью и сестрой. Когда вещи были погружены и все уселись в карету, мужу на колени водрузили сверток и женино пальто. И вот они мимо "Лондона" едут домой.
Когда подъезжают к дому, муж спешит вперед, отворяет двери и, едва вставив ключ в замочную скважину, уже чувствует в сердце какой-то холод.
Не успевают они войти, как теща бросается к окну и распахивает его настежь:
- Ох, господи, дайте немножко воздуху! Здесь душно, как в подвале!
- Ах, боже мой, здесь совсем не проветрено! - вторит свояченица.
Но вот внесены вещи, открыты все окна, и жена пробегает по комнатам, восклицая:
- Господи боже, господи боже! Вот говорят: поезжай, лечись. Да лучше сидеть здесь и околевать, чем оставлять дом на такого балбеса.
Она снимает блузку, надевает домашнюю кофту, сбрасывает башмаки и принимается искать домашние туфли.
- Милош, где мои домашние туфли?
- Наверное, здесь, - отвечает Милош, - где они еще могут быть?
- Вот смотри, их же нет на месте, а я оставила их под кроватью.
- Не знаю, - отвечает Милош, нагибаясь и начиная поиски, - не знаю; я твои туфли не украл, на что мне они.
Наконец туфли найдены - одна за печкой, другая под ночным столиком. Тем временем свояченица уже поставила варить кофе, так как теща почувствовала себя дурно от скверного запаха в доме. Затем все они уселись поговорить.
На самом деле это не разговор, а следствие, начатое против обвиняемого следственной комиссией в составе жены, тещи и свояченицы.
Обвиняемый садится в угол, поджимает ноги под стул и устремляет пристальный взгляд в потолок.
- Ну вот, Милош, разве я тебе не говорила, чтобы ты каждый день открывал окна?
- Я открывал их.
- Открывал, конечно, - добавляет теща, прижимая к носу платок, - а здесь дышать нечем!
- Теперь посмотри сюда, - опять начинает жена, - это что такое?
- Что? - спрашивает он.
- Это не моя простыня на кровати.
- Конечно, не твоя, - поддакивает теща.
- Но чья же тогда? - спрашивает он голосом обвиняемого.
- На всех наших простынях - монограммы, - добавляет свояченица.
- Я не знаю, я ее не менял.
- Она похожа на арестантскую простыню, - продолжает теща.
- Ой, - удивляется свояченица, - я не смогла разглядеть монограмму из-за блох и этого желтого порошка.
Затем наступает небольшой перерыв, так как свояченица подает кофе. Теща делает глоток, ставит чашку на стол и начинает:
- Боже, бедный котенок, как он отощал, на него смотреть страшно!
- Ой, бедняжечка! - всхлипывает свояченица и берет котенка на руки.
- Ты, конечно, его не кормил?
- Я кормил его каждый день.
- Разве ты думал о доме и о котенке?! Кто знает, о чем ты думал и когда приходил домой... может быть, раз в три дня.
- Я приходил каждый день.
- Конечно, это видно по котенку.
- Бедный котеночек! - вздыхает свояченица и нежно его гладит.
Жена допивает кофе и снова идет осматривать квартиру. За ней, разумеется, отправляется и вся следственная комиссия.
- Посмотри, посмотри, пожалуйста: под письменным столом лежит один носок. Как мог попасть носок под письменный стол?
- Это, наверное, я сбросил его с кровати, когда раздевался, вот он и попал туда.
- Ну хорошо, а где же второй?
- Второй? - спрашивает несчастный Милош и засовывает голову под письменный стол. - Второй должен быть тоже тут.
- А может быть, ты второй вообще не переменил, может быть, ты забыл?
- Нет, нет, вот второй носок! - кричит свояченица из дальней, третьей комнаты.
Теща, конечно, сразу же крестится.
- Боже мой, боже мой, - причитает жена, - очевидно, ты плясал в доме канкан?
- Вздор! - сердится Милош.
- Но как же мог попасть второй носок в ту комнату? Где это видано, чтобы снимали один носок в спальне, а второй - через две комнаты. О, господи боже, как я все это переживу и что еще ждет меня в собственном доме!
- Не надо, доченька, сердиться, - утешает ее мать, - какой же тогда прок от курорта?
- Я и сама себя спрашиваю, какой мне прок от курорта? Такие деньги заплатила, старалась там изо всех сил, как настоящая мученица, а сюда приехала, чтобы помереть от огорчений.
- А где же твоя фотография с этого стола? - вставляет свое слово теща.
- И верно, где же моя фотография? - приходит в ярость жена.
- Должна быть тут.
- Зачем тебе понадобилось убирать мою фотографию? Ну и дела, изумительно! Муж остается в доме один и убирает фотографию жены. Что, она помешала кому-нибудь?
- Вот она, здесь, она просто упала! - радостно кричит Милош, найдя фотографию.
- Смотрите, смотрите, - говорит теща, продолжавшая разведку в комнатах, - смотрите, смотрите, а наш зять был очень бережливым. За целый месяц свеча у него и на вершок не сгорела.
Услышав об этом открытии тещи, вся следственная комиссия склоняется над ночным столиком.
- Да, конечно, он и пяти раз не зажигал свечу. Ты, наверное, возвращался домой на заре, и свеча тебе была не нужна?
- Нет, я возвращался вовремя, - отвечает обвиняемый.
- Почему же ты не зажигал свечу?
- Не знаю... я ее зажигал, но не читал при ней, она горела, только пока я раздевался.
- Погоди, погоди, вот здесь на столике все спички, я сейчас сосчитаю, сколько ты их истратил. Одна, две, три, четыре... всего одиннадцать спичек. Вот сколько раз ты зажигал свечу, а двенадцать ночей ты либо не ночевал дома, либо приходил на рассвете.
- Нет, я зажигал свечу каждый вечер.
- А где же спички?
- Не знаю.
- Как это не знаешь?
- Не знаю, может быть, я их использовал.
- Как это использовал? Как можно использовать горелые спички?
- Ну... вместо зубочистки, например.
- Эх, зятюшка, - перебивает его теща, - я не хочу вмешиваться в ваши семейные дела, они меня не касаются, но насчет зубочистки ты все придумал это совершенно очевидно.
- Вообще, он какой-то смущенный, и ответы его вызывают подозрение. Вот, например, ты мне так и не сказал ни слова, почему мои домашние туфли оказались не на месте. Надевать их ты не мог, ведь это женские туфли, а, кроме того, у тебя есть свои. Так почему же одна моя туфля оказалась за печкой, а другая под ночным столиком?
- Не знаю.
- Слышишь, если их кто-нибудь надевал на ноги, они прогуляются по твоей голове.
- Кто же их мог надевать? - скромно отвечает несчастный Милош.
- Так почему же они не на месте?
- Не знаю, вероятно, с ними играл котенок.
- Ой! - ужасается жена, - разве котенок может до этого додуматься, и вообще разве такому тощему, голодному котенку пойдет на ум игра?
В таком духе следствие продолжается и дальше, пока несчастный Милош еще в силах терпеть; потом он хватает шляпу, нахлобучивает ее на голову и убегает из дома.
Но это для него не спасение. Вечером он все равно вернется домой, а следственная комиссия и без него будет продолжать работу; к тому времени она пересчитает белье и установит, что лучшие носовые платки потеряны, к тому времени она найдет, что разбита чашка, а кофта жены измята, будто кто-то ее надевал, к тому времени... ах, но и так уже хватит обвинений!..
РОМАН ОДНОГО ОСЛА
Если несколько дней тому назад вы проходили рано утром мимо городского полицейского участка, то, наверное, заметили осла, привязанного во дворе. Впрочем, это не такого рода событие, на которое вы обратили бы особое внимание. Каждый подумал бы: осел как осел, натворил чего-нибудь, и теперь в полицейском участке его как следует проучат палкой.
Но дело обстоит совсем иначе, у него есть целая история, которую полезно послушать. Я подождал в участке полицейского писаря, желая узнать, какое против осла будет предпринято следствие.
И писарь, едва появившись, сразу во всем разобрался.
- Это тот самый осел?
- Так точно, господин писарь! - ответил жандарм.
- Опять убежал?
- Так точно, господин писарь!
- И поймали его опять там?
- Опять там!
- Сообщите хозяину, пусть придет за ослом.
- Есть! - ответил жандарм.
Казалось бы, все очень просто. Осел убежал из дому, что, вероятно, с ним случается не впервые, - и оказался "там". А это "там", наверное, какая-нибудь славная лужайка, заросшая зеленым сочным клевером.
Не правда ли, вы думаете, что все произошло именно так?
Но на самом деле все было иначе.
Где-то далеко, возле Палилулы, жил-был один пекарь. У него был осел. Они жили тихо и скромно, в стороне от суетного мира. Спокойствие и порядок в их патриархальном доме никогда не нарушались. Осел уважал своего хозяина, как и подобает порядочному ослу. Каждый день он получал разок-другой палкой, но подобные вещи случаются нередко во многих семействах, и такая мелочь (хотя палка у хозяина была отнюдь не маленькая) никогда не нарушала их добрых отношений.
Осел каждый день отправлялся за водой, и в этом состояла вся его работа. Он не знал жизни, не знал людей. Он знал только свой двор и хлев, да еще дорогу от дома до колодца.
Лишь однажды ему пришлось совершить путь до гостиницы "Три ключа", чтобы привезти с мельницы два мешка муки, и осел удивлялся, глядя по дороге на огромные здания, на фиакры с резиновыми шинами, на трамваи и удивительных лошадей в шляпах от солнца.
И хотя эта дорога оставила глубокий след в его ослиной душе, он по-прежнему был скромным ослом, послушным своему хозяину, и все его желания сводились только к тому, чтобы получить побольше корма и поменьше ударов палкой.
Так тихо и патриархально протекала его жизнь, не омрачаемая никакими волнениями.
Как известно, во всех романах переломный момент в жизни героя начинается словами "но в один прекрасный день", поэтому и в романе нашего осла я вынужден употребить это выражение.
Но в один прекрасный день к пекарю пришел незнакомец в цилиндре. Он представился служащим Народного театра и попросил дать ему осла.
- Зачем вам мой осел? - удивился хозяин.
- Он будет играть на сцене в "Паяцах".
- Но он не умеет, он никогда не играл!
- Не беспокойся. Ему нужно будет только выходить, только появляться на сцене.
Слово за слово, господин из театра уговорил хозяина, и тот наконец согласился принести свою жертву на алтарь народного просвещения.
С этого момента в жизни осла произошел перелом. Перед ним открылся совершенно новый мир, который ему раньше и не снился. Каждый день он отправлялся на репетицию и проходил по Теразии. В театре вокруг него собирались какие-то женщины и гладили его нежными ручками. Он увидел новый, волшебный мир.
Незабываемый день премьеры был настоящей сказкой из "Тысячи и одной ночи".
Море света, чарующая музыка, аплодисменты, а вокруг него множество ярких, нарядных красавиц.
Ах! В нем пробудилось что-то новое, о чем он раньше и не подозревал.
А когда всему этому пришел конец, когда завершились представления "Паяцев", его опять отвели в тот же маленький дворик возить воду и получать удары палкой.
И стоит ли удивляться, что осел стал совсем другим! Его словно подменили. Он сделался сентиментальным и часто вздыхал. Везет бочку с водой, идет, идет по дороге и вдруг остановится и задумается. А из задумчивости его обычно выводила палка.
Уши у него повисли, глаза ввалились, и он начал худеть.
И если бы еще этим все кончилось. Но однажды осел сделал то, чего раньше никогда не делал, - он убежал из дому. Искал его бедный пекарь повсюду, искал и, знаете, где нашел? - перед театром.
Конечно, получив по заслугам палкой, осел немного примирился со своей участью, но сердце постоянно влекло его "туда". И в следующий раз, когда он попробовал совершить побег, хозяин уже знал, где его искать.
- Ну, погоди, вышибу я из тебя эту дурь! - закричал хозяин и стал бить его что есть силы, втаскивая на веревке в свой маленький дворик.
Долгое время осел был спокоен. Театр на лето закрыли, и бунтарь, казалось, смирился. Но несколько дней тому назад, как только открылся сезон, он опять убежал из дома и направился прямо к театру.
- Pourquoi quittez-vous la maison paternelle? Rentrez chez vous! 1 советовал ему Милош, старый сторож театра, начавший недавно заниматься французским языком. Но осел - всего лишь осел: он не сдвинулся с места, пока не пришел жандарм и не отвел его в участок.
1 Почему покидаете вы родной дом? Вернитесь! (франц.).
Вот каким образом этот осел угодил в участок, и вот почему писарь заранее знал, что его нашли "там".
А может быть, и среди ослов есть такие, что любят аплодисменты?
ЮМОРИСТИЧЕСКИЕ РАССКАЗЫ
РАССКАЗ
о том, как я хотел осветить некоторые вопросы сербской истории и как
меня за это выгнали из редакции газеты, где я поднял эту важную тему
Кто-то сказал мне, что редакции газеты "Воскресенье" нужен сотрудник в отдел "Хозяйство и торговля". Я сразу же написал в редакцию письмо. Оно гласило:
"Господин Редактор!
Я хорошо осведомлен во всех отраслях хозяйства и торговли. Именно этому делу я посвятил себя, и если до сих пор еще недостаточно известен, то только потому, что уже несколько лет работаю над монументальным трудом, который будет называться "История борьбы человека с космосом", В своей книге я расскажу об усилиях, прилагаемых человечеством в этой борьбе от истоков истории до наших дней, когда люди сумели поставить природу себе на службу.
Между тем я слышал, что Вам нужен сотрудник в отдел "Хозяйство и торговля". Если хотите, чтобы этот отдел редактировался квалифицированно, то честь имею предложить..." и т. д.
Это письмо, очевидно, произвело необычайное впечатление на уважаемого редактора, так как я сразу же получил приглашение встретиться.
Когда мы встретились, господин редактор, высокий сухопарый человек со злыми глазами, нашел нужным из тактических (в военном смысле этого слова) соображений немного меня припугнуть. Поэтому, прежде чем начать разговор, он сообщил, что работает над колоссальным трудом под названием "Политика в соотношении с культурой". Затем он сказал, что в отделе "Хозяйство и торговля" уже есть сотрудник. Он предполагал отстранить его, так как тот без стеснения переписывал заметки из экономической газеты "Земледелец". Однако в последнее время он исправился и крадет из каких-то заграничных газет, а с этим уже можно мириться. Затем редактор сообщил, что в его газете в настоящее время самым слабым является отдел "Наука", и ему хочется его улучшить.
- Я мог бы взять этот отдел!
- Да? Но о чем бы вы стали писать? Будет опять нечто хозяйственное, а мне нужна чистая наука; прежде всего я хотел бы что-нибудь из гиштории...
- Вы хотите сказать - из истории.
- Да!
- Хорошо, я готов писать из истории!
- Но, сударь, это ведь не ваша область.
- Как не моя область? - уверенно возразил я. - На штудирование истории я потратил больше времени, чем на что-либо другое.
- Да вы же сами говорите в письме, что посвятили себя экономике.
- Да, да, говорю! Но как вы это понимаете? Посвятить себя чему-нибудь можно, ну и что же из этого?
- Но...
- Нет, нет, господии редактор, вы должны хорошо меня понять. Я в самом деле изучал историю, а между тем посвятил себя экономике. Вот видите, в чем дело. Как вы не можете понять!
Редактор взглянул на меня с сомнением, но встретил столь решительный взгляд, что ему некуда было деваться, и он вынужден был поверить.
- Хорошо, но... - опять начал он... - Я полагаю, что в этом отделе будут печататься не только исторические материалы. Напротив, необходимо возможно большее разнообразие.
- Конечно, разнообразие. Это вы хорошо сказали.
- Ладно, - согласился редактор, - я прошу вас приготовить перечень вопросов, которые вы намерены осветить в отделе "Наука" в этом году.
- Охотно!
На следующий же день я отправил редактору следующий список тем:
1. Действительно ли Душан - более значительное явление в сербской истории, чем Милутин.
2. Религия как необходимость в государстве и обществе.
3. Кормление грудных младенцев и практические советы матерям.
4. Роль электричества в XX веке.
5. Срок давности в международном праве.
6. Всё о морковке.
7. Какая грамматика нам нужна в средних школах,
8. Уход за телом и вопросы психологии.
9. Несколько слов о духовенстве, или есть ли необходимость в интересах общественной морали разрешать священникам-вдовцам жениться?
10. Есть ли душа у животных?
Господину редактору очень понравился мой список. И вот я получаю место в газете с 200 динарами месячного вознаграждения и начинаю усердно и с огромным напряжением работать над поставленными проблемами.
Надо сказать, что первое исследование я написал необыкновенно хорошо. Это было не простое исследование. Я изложил в нем не только свои мысли, но и привел бесчисленные доказательства, открыл множество новых фактов, осветил немало исторических событий, о которых до сих пор ничего не было известно. В моем труде была разработана оригинальная периодизация истории, вскрыты причины многих явлений и по-новому объяснены их последствия. Хотя и другие сербские ученые устанавливают новую периодизацию истории, у меня было больше оснований гордиться своим трудом.
В моей работе было все, что требуется от любого исторического трактата. Всему миру известно, что при решении неясного в науке вопроса прежде всего нужны цитаты. Я это учел. Над каждым третьим словом у меня стояла звездочка *, а под строкой, словно бисер, нанизывались цитаты, одна лучше другой. В статье было 132 строчки моего текста, а цитат - 712. И какие были цитаты! Я приведу только некоторые из них, а вы уж судите сами. Например:
* Annali XXXIV. 48.
* См. Пут. Сар. Либ. II, стр. 172.
* Monumenta Serbica. Стр. 1014.
* Смотри мою статью "Душан", стр. 74-79.
* Ф. Соп. гл. XXI: "Великоу бедоу творахоу" и т. д.
* Из моих неопубликованных рукописей.
* См. исследования Г. Петровича по этому вопросу, стр. 182-187.
* См. об этом Byrd стр. 38. "Sicut vetus" и т. д.
* Ib.
* Ib. 164.
* Акт 1. 144. 1522, см. 42.
* Акт (ib.) II. 24, 1216, см. 34.
* Письмо одного дубровчанина: "In loco dicto...", 1, 109.
* Роп. II. 63.
* Ay. гр. "Tria templa" 111, 74.
* В своей триоди монах Евесений пишет: "Написана сия святая книга и т. д. в лето... в дни". L-XX-82. Следовательно, Евесений жил именно в то время, когда сделал эту приписку.
* Народное предание гласит, что на вершине холма стояло когда-то огромное мотовило, которое до сего времени называют в народе "Царское мотовило". Из этого можно заключить, что границы государства Милутина доходили до этих мест, так как известно, что холм с мотовилом находился в пределах царства Милутина, и было бы нелогично, если бы мотовило оказалось в чужом государстве, то есть на холме, принадлежащем чужой державе. Итак, согласно новым доказательствам, границы государства Милутина необходимо исправить в этом смысле.
* МССС XXIII. XV, Stephanus et... и т. д.
Теперь пусть судят уважаемые читатели, хороши ли цитаты и разве нельзя на их основе очень многое доказать?! Да, но человеческая судьба зависит не только от хороших цитат. Я по крайней мере испытал это на себе.
Когда ровно через неделю я пришел в редакцию, неся в кармане новый труд "Религия как необходимость в государстве и обществе" (а в ней, по сравнению с первой, цитат было в три раза больше), меня ожидал взбешенный редактор. Сначала он поднял над головой кулаки, потом схватил чернильницу и уже готов был запустить ее в мою голову, но удержался. От злобы и ненависти он не мог произнести ни слова.
Первое, что пришло мне в голову, была мысль, что в счет своего жалованья я взял всего лишь 20 динаров. Затем я догадался попросить объяснения, разумеется, очень вежливо.
- Скажите, пожалуйста, чем можно объяснить такой прием сотрудника, тем более сотрудника из отдела "Наука"?
- Да, да, именно, сотрудника из отдела "Наука"! - в бешенстве проревел редактор и захлебнулся от злобы.
- Прекрасно, раз такой обычай, я не имею ничего против, но зачем эти кулаки, чернильница? Да, да - зачем чернильница?
- Зачем чернильница? - взревел редактор.
- Да!
- Чтобы разбить вам голову!
- Но что за удовольствие разбить голову своему сотруднику из отдела "Наука"?
- Вы, сударь, сумасшедший?
- Кто, я? Сотрудник из отдела "Наука"?
- Да, вы, вы! Вы читали свою статью, напечатанную в моей газете?
- Нет, я своих статей никогда не читаю.
- Я так и знал. А вот письмо знаменитого нашего историка. Он пишет, что в вашей статье утверждается, будто Душан жил на сто лет раньше Милутина.
- Ну и что же?
- Как ну и что же?!
- Это ошибка Душана, но никак не моя. Если допускается, что мертвый Вукашин мог убить живого Уроша, то почему же, скажите, пожалуйста, нельзя допустить, что Душан жил на сто лет раньше своего деда?
- Но, сударь, наш гишторик...
- Вы хотите сказать - историк.
- Хорошо... Наш историк утверждает, что вы болван, коли так пишете.
- Конечно, ему легко говорить так, потому что я жив. Вот когда умру или, еще лучше, когда стану бессмертным, спросите его, что он тогда скажет.
Но все мои столь убедительные доказательства нисколько не помогли, и господин редактор попросту вытолкал меня за дверь вместе с рукописью "Религия как необходимость в государстве и обществе".
И все-таки я ему жестоко отомстил. Когда меня через три месяца избрали в действительные члены Академии наук, в одном своем исследовании я доказал, что Душан жил на самом деле не на сто, а на двести лет раньше Милутина.
РАССКАЗ,
составленный ножницами
Этому рассказу я должен предпослать следующее предисловие.
Всевозможные рассказы существуют, очевидно, потому, что есть самые разные писатели. Однако до сих пор не было рассказа, составленного ножницами, что подтвердят все портные и все критики. Правда, история нашей культуры знает случай, когда один рассеянный писарь подшил ножницы вместе с документами и тем самым окончательно запутал и без того спорное дело. Но это было в то счастливое время, когда министрам даже запятые мешали и искажали смысл документов, а тем более - ножницы.
В нашем рассказе пойдет речь о простых канцелярских ножницах, как раз о тех, которые числятся в инвентарной книге под номером 43. В рабочее время я вскрываю с их помощью пакеты, в нерабочее - уничтожаю гусениц в своем огороде. Жена моя кроит ножницами свое шитье, а иногда дает их соседке подрезать крылья домашней птице. Вот этими-то ножницами, выполняющими столь разнообразную службу, я и составил рассказ, и сделал это, уверяю вас, совсем без претензии на создание особого литературного направления, что было бы и неоригинально: ведь у нас уже существует школа журналистов, пишущих только ножницами.
Все сказанное выше является предисловием к рассказу, составленному мною из заметок, которые я вырезал из газет и расположил затем в хронологическом порядке. Так был создан рассказ.
Объявление № 24
1884 г.
Яничия Спасича, моего сына, настоящим объявляю совершеннолетним. Одновременно сообщаю, что он самостоятельно открыл в нашем городе бакалейно-мануфактурную лавку, которой будет управлять от своего имени,
Аврам Спасич, местный торговец.
Объявление № 28
1884 г,
Долгов и обязательств, данных мною до совершеннолетия, не признаю. Есть у меня приятели, которые полагают, что я не откажусь возвратить деньги, взятые у них мною, когда я был несовершеннолетним. Настоящим, на основе действующего закона, предаю гласности, что я достиг совершеннолетия, и объявляю, что выплачивать долги отказываюсь.
Яничие Спасич, владелец бакалейной лавки "Фортуна".
Объявление № 106
1884 г,
Сообщаю друзьям и знакомым, что в воскресенье, 8 октября сего года, венчаюсь в церкви с девицей Елисаветой (Цайкой), дочерью господина Животы Хаджи-Настича, владельца мелочной лавки. Нам будет очень приятно, если все друзья и знакомые посетят нас в этот день и присоединятся к нашей радости. Сообщаю об этом на тот случай, если кто-либо не получил личного приглашения.
Яничие Спасич, владелец бакалейной лавки "Фортуна".
Отрывок из сообщения об одном вечере, который 22 февраля 1885 года устроило певческое общество "Гусли" под руководством своего дирижера господина Ярослава Пацека:
"Публика была в хорошем настроении и до зари танцевала коло. Единственная неприятность, состоявшая в том, что поссорились бакалейщик господин Яничие и подпоручик Радован, была быстро забыта, так как господин Яничие сразу же после этого инцидента ушел с вечера.
Вечер принес 143 динара чистого дохода, который предназначается на покупку пианино для занятий певческого общества. При мысли о том, насколько благородна и гуманна эта цель, невольно хочется упрекнуть жителей города П. за то, что они в большем числе не посетили этот вечер. Мы ожидаем также, что и государство в лице министерства просвещения окажет молодому обществу помощь в приобретении пианино. Это все, что мы считали нужным сказать. В следующий раз скажем больше".
"П + р = ч"
Объявление № 28
28 февраля 1885 г.
Моя жена Цайка, не имея на то каких-либо оснований, украла у меня все серебро и другие ценности и сбежала неизвестно куда. Это противоречит законам. Предлагаю ей в течение 15 дней возвратиться ко мне, чтобы мы, в соответствии с законом, могли мирно и счастливо продолжать брачную жизнь. В противном случае я вынужден буду через суд лишить ее положения моей супруги.
Яничие Спасич, бакалейщик.
Объявление № 93
11 марта 1885 г.
Яничию Фортуне, так называемому бакалейщику, вот уже семь месяцев не вносившему арендную плату за магазин.
Зятюшка! Голодранец!
Никто не читает того, что ты пишешь в газетах. Думаешь, что я тебе отдал свою дочку для того, чтобы ты издевался над ней и разные злодейства чинил? Она выросла в хорошей и честной семье, воспитана на добром примере, не то что ты. За тобой гоняются люди, которым ты должен. А если кто-либо приходит в твой магазин, ты прячешься под прилавок и просишь: "Цая, умоляю, скажи, что меня нет дома!" Тогда тебе моя дочь хороша, голодранец. И тебе не стыдно, что в городе тебя прозвали Фортуной? И у тебя еще хватает совести вспоминать какое-то серебро! Это серебро мое. Я его честным трудом нажил и не прятался под прилавками. А когда ты говоришь о том, что как муж остался без брачной жизни, и хочешь, чтобы моя дочь вернулась к тебе в течение пятнадцати дней, ты что, думаешь запугать кого-нибудь? Медведя решетом не напугаешь. Изволь, Фортуна, подавай в суд. Только уплати сначала аренду за семь месяцев. Уплати Михаилу 47 динаров. Возврати долг Стошbчу и 92 динара Попичу. А потом уж иди в суд искать свою правду. Вот тебе мой ответ на объявление, в котором ты требуешь возвращения Цайки.
Живота Хаджи-Настич, владелец мелочной лавки.
Объявление № 302
14 июля 1885 г.
В соответствии с законом о торговле сообщаю, что я, Елисавета Спасич, открыла в нашем городе бакалейно-мануфактурную лавку, которой буду управлять от своего имени. В качестве секретаря я наняла своего мужа Янbчия. Долги моего мужа не могут быть возмещены за счет этой лавки, равно как и он не имеет права брать в долг от имени вышеназванной фирмы.
Нанимаюсь секретарем.
Яничие Спасич.
Выдержка из заметки, присланной провинциальным корреспондентом и напечатанной одной белградской газетой 14 сентября 1885 года:
"А также, например, известно ли господину военному министру, какие насилия чинит подпоручик Радован над солдатами своего батальона? Было бы очень своевременно, если бы господин министр перевел подпоручика в другой гарнизон. Это все встретят с удовлетворением и благодарностью, так как с бесчинствами Радована мириться более невозможно".
Объявление № 7
4 января 1886 г.
Елисавете, дочери Животы Хаджи-Настича, бывшей моей жене.
Цайка! Ты и твой отец, так сказать лавочник, набросились на меня, чтобы подорвать мою репутацию и лишить меня возможности существования. Если ты добивалась только этого, то зачем же возвращалась ко мне? Сначала было все: и "милый", и "хороший", и "мой Яничие". Отец твой не называл меня иначе, как "мой Фортунка", "зятек мой", до тех пор, пока я не переписал свое имущество и лавку на твое имя. Это все происки твоего отца. А в отношении того, что твой отец вообразил, будто он будет старостой, а ты хвасталась, будто не так воспитана, чтобы быть женой бакалейщика, то я хотел бы спросить: не рождена ли ты случайно, чтобы стать офицершей? Ты знаешь, Цайка, почему я так говорю. А раз знаешь, опомнись.
Ты и твой отец оставили меня сейчас без корки хлеба, но не опозорили меня и не обесчестили перед людьми. Меня знают как негоцианта-бакалейщика, а не как какого-то лавочника. Есть еще консистория, слава богу. Там мы и встретимся.
Твой бывший муж Яничие Спасич.
Объявление № 69
14 апреля 1887 г.
Настоящим сообщаю своим друзьям, что моя бывшая жена Цайка до сих пор не возвратилась ко мне для продолжения супружеской жизни, которую начала со мной по божьим законам. Вот уже больше года я в нарушение всех законов живу без жены, то есть вне брака. А виноват в этом ее отец, бывший мой тесть, всем известный владелец здешней мелочной лавки. Еще тогда, когда наши семейные отношения были самыми лучшими, он вдруг встал между нами, испортил все и разрушил наше согласие. Есть и еще одна причина, о которой я пока умолчу.
Я подал жалобу в консисторию. Пусть суд либо заставит жену возвратиться ко мне, либо разведет нас по закону. Пусть станет наконец ясно, является она моей женой или нет, муж я ей или нет.
Яничие Спасич, бывший бакалейщик и бывший Цайкин муж.
Объявление № 74
25 апреля 1887 г.
Со своим бывшим мужем Яничием Спасичем, не имеющим определенных занятий, продолжать брачную жизнь не могу, так как он не способен быть хорошим мужем и плохо обо мне заботится. А я к этому не привыкла и не могу привыкнуть. А что он в этом винит моего отца, то все здесь знают моего отца, да и Яничие Спасич тоже всем известен. А то, что он говорит, будто бы есть еще какая-то причина, но он не хочет ее называть, то пусть называет какую угодно причину, суд установит истину. Я тоже подала жалобу в суд и надеюсь, что выиграю процесс, так как все знают, на чьей стороне правда и кто виноват. Моя невиновность известна многим, да и суд сумеет правильно во всем разобраться. Поэтому я ожидаю от суда справедливого решения. А Яничие может что угодно писать в газетах.
Цайка, дочь Животы Хаджи-Настича и бывшая жена Яничия.
Объявление № 92
27 мая 1888 г,
Сообщаю своим друзьям и знакомым, что бракоразводный процесс между мною и моей бывшей женой Цайкой, дочерью Животы Хаджи-Настича, окончен, и я получил право жениться. А она не имеет права выходить замуж, так как судебные материалы показывают, что она недостойна этого. Бог и справедливость должны победить. Пусть это знают все, в том числе и мой бывший тесть Живота-лавочник.
Яничие Спасич, бывший бакалейщик.
Объявление № 112
3 октября 1888 г.
Сообщаю друзьям и знакомым, что моя дочь Цайка венчается 12 дня текущего месяца в здешней церкви с поручиком господином Радованом. Приглашаю принять участие в нашем веселье и тех, кто не получил личного приглашения.
С уважением
Живота Хаджи-Настич, торговец.
Открытое письмо господину министру финансов в 24-м номере одной из газет от 29 января 1889 года:
"Уже трижды я подавал заявление в управление табачной монополии и просил определить меня на службу сторожем. Я не какой-нибудь человек с улицы, я до вчерашнего дня был, так сказать, торговцем, а разорили меня злые люди, которые обманом отобрали мое имущество, а потом с моим имуществом вышли замуж за другого (к кому это относится и почему я об этом напоминаю, здесь говорить не буду, так как это не касается господина министра). Я прошу господина министра сказать, знает ли он, как наши люди, патриоты и бывшие торговцы, не принимаются, а... и т. д.
Яничие Спасич, бывший бакалейщик".
На этом, я думаю, и заканчивается рассказ.
ДРАМАТУРГ
Надо вас с ним познакомить. Он сухой и длинный, как монолог, тощий, как фабула, взгляд у него неопределенный, как экспозиция, и загадочный, как перипетия. Его, всем своим видом напоминающего трагедию, можно было бы представить и в действиях. Ноги, которыми он фактически и входит в литературу, можно считать первым действием, втянутый, приросший к позвоночнику живот можно бы рассматривать как второе действие, так как он дает представление о содержании всего произведения; третьим действием по пустоте своей могла бы считаться грудь, а четвертым действием, то есть финалом трагедии, - голова.
Его внешность можно было бы сопоставить и с различными жанрами театрального искусства. Так, например, ноги его принадлежали балету, живот оперетте, грудь, всегда преисполненная бурей чувств и страстей, - драме, а голова... голова поистине была его трагедией.
Ну, теперь вы с ним познакомились?
Если еще не познакомились, тогда станьте как-нибудь на самом оживленном перекрестке Белграда и обратите внимание на людей с бумагами под мышкой. Первым пройдет человек с кипой бумаг в грязной коленкоровой папке - это разносчик судебных повесток, затем покажется человек с бумагами в папке из клеенки - это судебный исполнитель. Потом помощник адвоката с бумагами в кожаном портфеле с никелевым замком. И, наконец, появится фигура с толстой пачкой бумаг, перевязанных шпагатом, - это драматург. Он как одержимый бежит на охоту: ведь сегодня ему обязательно нужно кого-нибудь поймать, чтобы прочитать свою драму. Прошло пять месяцев, как он ее написал, и до сих пор не успел ее никому прочесть. Один экземпляр драмы все это время лежал в архиве театра, а другой находился у него под мышкой. Возлагая все надежды на свои ноги - именно они должны ввести его в литературу, - он с толстенной пачкой бумаг мечется от одного к другому и прилагает невероятные усилия, чтобы прочитать кому-нибудь свою рукопись, но это ему не удается.
Среди его жертв были и такие, которые не могли устоять перед мольбами и заклинаниями и соглашались послушать; но как только он развязывал шпагат, их ужасал размер рукописи и они бежали без оглядки, словно спасались от пожара или наводнения.
Очень тяжело избавиться от поэта, прозаика, драматурга, стремящихся прочесть вам свои произведения. Однако есть и какое-то различие между тем, что можно вытерпеть и что просто невыносимо. Если вас подстережет где-нибудь в засаде поэт, когда вы, например, пьете кофе, и вытащит листы бумаги из внутреннего кармана пальто, ваше лицо сразу становится таким, словно вы пьете не кофе, а принимаете хинин без капсулы: зажмуритесь, проглотите, запьете водой, и спустя немного горечь пройдет. Если же вас схватит прозаик, чтобы прочитать вам свой рассказ, ваше лицо становится таким, словно вы сидите в кресле у дантиста. Вы отдаетесь на волю судьбы, чувствуете легкую лихорадку, нервно ерзаете в кресле, но врач энергично лезет к вам в рот клещами и вырывает зуб. Но если вас схватит драматург и начнет читать свою драму, вы познаете, что такое адские муки. Вам кажется, что вы связаны по рукам и ногам и брошены на рельсы, где вас ждет неминуемая смерть. Стук колес слышен сначала издали, потом все ближе и ближе. Вот уже вдали в темноте видны два светлых глаза локомотива, вы чувствуете, как останавливается дыхание, перестает биться сердце, застывает в жилах кровь и дергается каждый нерв. А поезд неумолимо надвигается, проходит прямо по вашему телу, дробит и кромсает его, разрывает на мелкие кусочки. Вот примерно такое чувство охватывает вас, когда вы попадаете в руки драматурга и он начинает читать вам свою драму.
А они, бедняги, знают это и преследуют вас. Они слетаются с разных концов Белграда, и хотя у них нет охотничьих билетов, охотятся на вас, как на дичь. Есть среди них и такие, которые промышляют в лесах. За поимку их власти устанавливают премии, но они продолжают разбойничать. Сидят в засаде, и как только попадается тихий и скромный прохожий, они выскакивают и наставляют на него рукопись: "Жизнь или слушай драму!"
А что еще остается делать горемыкам драматургам?
Вот и он уже пять месяцев бегает по белградским улицам со своими пятью действиями. И чего он только не предпринимал, чтобы как-нибудь завлечь слушателей!
Однажды он пригласил двух своих друзей на ужин в день своих именин, заранее соблазнив их индюшкой с тушеной капустой, пирогом с мясом и смедеровским вином. Они обещали прийти. Да и как не прийти на такое угощение!
Наступил вечер. Он ждет гостей, ждет с нетерпением, а их все нет. Наконец, в последнюю минуту, приходит письмо следующего содержания: "Мы чуть не попались на удочку и не пришли к тебе. Мы было уже отправились, но с полпути возвратились, догадавшись, что ты соблазнил нас этим ужином только для того, чтобы прочитать свою драму. Спасибо тебе, лучше мы поголодаем!"
Так и не удалось драматургу заманить их.
А должен же он кому-нибудь прочитать свою драму! Кому бы то ни было, но он должен обязательно прочитать.
Однажды шел он по улице налегке - без рукописи под мышкой, что бывает с ним чрезвычайно редко. Он ходил по своему "личному" делу и сейчас, закончив его, возвращался за рукописью.
На первом же углу встретился ему один знакомый, косматый поэт-лирик, которому он завидовал от всей души потому, что тот мог носить свои произведения в кармане.
- Куда ты? - мрачно спросил драматург голосом своего героя, скажем, из четвертого действия.
- Ox, - ответил поэт-лирик, - люди так немилосердны. С утра ищу, где бы занять динар, и ни одно сердце, ни одна душа не посочувствует.
- Да, да, - согласился драматург, сам хорошо знавший, как жестоки люди.
- Ах! - снова начал поэт-лирик. - Посмотри на меня, каким я стал. Весь зарос волосами, как дикарь. И надо бы побриться, да не на что.
В голове драматурга мелькнула гадкая, отвратительная мысль. На его лице в этот момент появилось выражение интригана из второго действия его трагедии, из-за которого в конце пятого действия невинно погибают сразу семь человек. Он свирепым взглядом измерил голодного, заросшего, но ни в чем не провинившегося перед ним поэта-лирика и, подражая своему герою, нежно сказал ему:
- Я помогу тебе.
Лицо поэта-лирика сразу просветлело, как бывает в те счастливые минуты, когда на ум приходит идея стихотворения. Он раскрыл рот и протянул за динаром
руку.
- Денег у меня нет, но я мог бы тебя побрить.
- Ты?
- Конечно. Я всегда бреюсь сам, и получается неплохо. В армии я брил своих товарищей, у меня очень легкая рука. Пойдем ко мне, и я быстро тебя побрею.
Лирик несколько разочаровался, так как ему нужны были не только деньги на бритье, но и сдача, которая осталась бы от динара. Однако, вспомнив одно свое замечательное лирическое стихотворение, оканчивавшееся словами: "Лучше что-нибудь, чем ничего", он махнул рукой и пошел к драматургу.
И тут разыгралась настоящая драматическая сцена. Лирик сел на стул, трагик завязал ему вокруг шеи полотенце и стал намыливать лицо. Разумеется, во время этих приготовлений разговор шел исключительно на литературные темы.
После того как поэт-лирик был достаточно намылен, драматург взмахнул бритвой так же кровожадно, как ревнивый муж в пятом действии его трагедии, и принялся скоблить щетину поэта. Одно, два, три, четыре движения, и под мыльной пеной появилась светлая кожа лирика. Драматург поднял бритву, отошел на два-три шага, зажмурил один глаз, точь-в-точь как художник, сделавший очередной мазок кистью и отступивший от картины, чтобы полюбоваться ею на расстоянии. Он остался доволен своей работой: левая щека поэта была выбрита.
Тут-то драматург и решил, что наконец пробил его час.
Он сложил бритву, отнес ее в другую комнату, а оттуда притащил большую связку бумаг.
- Что это? - ужаснулся лирик.
- Это... я, видишь ли, хотел бы прочитать тебе свою трагедию.
- Нет, помилуй, братец, - заверещал поэт-лирик, - мне же некогда.
- Да мы это сделаем быстро.
Лирик решил было бежать. Он одним взглядом измерил расстояние до двери, заметил около печи кочергу, которая могла бы послужить ему орудием для обороны, но тут же вспомнил, что у него одна щека побрита, а другая только намылена, и бессильно опустился на стул.
А драматург уже раскрыл рукопись и приступил к чтению первого действия. Лирик уныло сидел на стуле, глядя перед собой без всякого выражения, охваченный немым страхом, как человек, которого тащат на носилках в операционную.
Монотонный голос драматурга звучал глухо, как погребальный колокол. Он читал, читал, читал и читал. Читал жадно и торопливо. Так набрасывается на еду изголодавшийся человек. Его лицо не теряло выражения злого, эгоистического удовольствия, глаза после каждой точки с жадностью устремлялись на жертву, ища хоть какого-нибудь знака одобрения.
А жертва, наполовину побритая, наполовину только намыленная, беспомощно томилась на стуле и вращала глазами. Сначала поэт пытался следить за стрелкой стенных часов, но потом с отвращением отвернулся, ибо она своим бесконечно медленным ходом как будто помогала драматургу мучить его.
Поэт то глядел тупо в потолок, внимательно провожая взглядом муху и следя за ее движениями, то, заметив дырку в стене, размышлял, отчего она получилась: от гвоздя или просто штукатурка сама отвалилась. Потом взгляд его остановился на рваных домашних туфлях под кроватью, и он начал думать о них.
Боже мой, сколько же стоили эти туфли, когда были новыми? Похоже, что они были красного цвета...
А драматург читал, читал, читал, читал...
Наконец перед глазами жертвы стало появляться что-то белое. Зрачки его расширились, как у кошки ночью, и заволоклись слезами, веки опустились, дрогнули раз, другой, третий и остались сомкнутыми - он уснул.
- О нет! Только не это! - воскликнул драматург, заметив, что поэт спит, и встряхнул его так, как встряхивают в армии рекрутов. - Ты прослушал самое интересное место. Я вынужден возвратиться и снова прочитать седьмое явление.
- Да я все слышал!
- Нет, нет, ты не слышал.
Он снова отложил девять листов к непрочитанному, и несчастный понял, что о сне лучше и не думать. Лирик пошире раскрыл глаза и снова отдался на волю судьбе.
А тот читал, читал, читал, читал беспрестанно, читал без отдыха, читал не переводя дыхания.
Поэт снова пытался вертеться и рассматривать муху, дыру, туфли. Но уже больше ничего не видел и не слышал. Что-то неясное и неопределенное звенело и жужжало в ушах, то как поезд, несущийся с огромной скоростью, то как ливень, то как густая, клокочущая лава, то как буря, сметающая и сокрушающая все на своем пути.
Его стали одолевать видения. Показался змей из детских сказок и принялся дуть на него сначала холодным ветром, а потом горячим. Появился дракон, из пасти которого извергалось пламя, и он чувствовал даже, как это пламя обжигает его. Привиделся, наконец, и змеиный царь. Поэт ощутил, как вонзаются в него ядовитые змеиные жала.
Прошли час, два, три, четыре, пять, шесть часов чтения. Полных шесть часов чтения, еще немного - и пройдет день, а драматург все еще не кончил.
Лирик посмотрел на кипу непрочитанных листов и тяжело вздохнул: конца не было видно.
Он сделал какое-то отчаянное движение рукой, словно прося о милости, и случайно прикоснулся к своей щеке, к той щеке, которая была побрита. К своему удивлению он почувствовал, что на бритом месте снова выросла борода.
Чтение продолжалось так долго, что бедняга снова зарос!
Осознав в столь трудных обстоятельствах сей утешительный факт, лирик схватил полотенце, висевшее на его шее, стер остатки мыла с другой щеки и так стремительно бросился к дверям, словно спасался от наводнения...
Больше уже никогда драматургу не удавалось заманить его к себе дочитать рукопись, хотя он и уверял, что осталось всего две сцены.
КОМИТЕТ ПО ПЕРЕНЕСЕНИЮ ПРАХА
Предков вообще следует уважать, а особенно заслуженных. Что касается лично меня, я предпочитаю быть потомком, а не предком. Возможно, я заблуждаюсь, но остаюсь при своем мнении. Я ни за что не хочу быть предком, тем более заслуженным. Ведь если ты заслуженный предок, то потомки прежде всего постараются забыть, где твоя могила. А если ты почему-либо и остался в их памяти, твоим именем станут называть всяких лошадей, собак и - что еще хуже - назовут какое-нибудь певческое общество или кабак.
А когда твоя могила совсем затеряется и несколько поколений лошадей и собак будут носить твое имя, появится так называемый комитет по перенесению твоего праха.
Вчера я нашел на столе пригласительный билет, в котором были подчеркнуты следующие слова: "Соблаговолите прийти к 9 часам вечера на заседание. Будет решаться очень важный вопрос общего значения".
Так как в этот вечер не было ни театра, ни каких-либо других развлечений, я надел фрак, перчатки и отправился в указанное место, чтобы принять участие в решении вопроса "общего значения".
В дверях меня поджидал председатель (его уже избрали председателем); он любезно поздоровался со мной и сжал руку, словно хотел сказать: "Ты будешь за меня, когда начнется голосование!"
Этого председателя я знал и раньше. Он очень часто создавал различные комитеты, рассчитывая, что в тридцати из ста вновь созданных комитетов проберется в председатели. Этим комитетам совершенно нечего было делать. Их назначение сводилось лишь к тому, что его избирали председателем, о чем, он, разумеется, сразу же сообщал во всех газетах. Знал я его еще и по речам, которые он произносил на похоронах, свадьбах и собраниях. Все его речи начинались одинаково, расцвечивались пышными словами и совершенно истощали терпение слушателей.
Кроме господина председателя, собралось еще человек пять-шесть. Кое-кого я даже знал.
Один из них, длинный, с головой, склоненной на грудь, страдал той же самой болезнью, что и председатель. Он записывался во всевозможные общества в надежде быть избранным хотя бы в комитет, рассчитывая в глубине души и на место председателя. Однако ему не везло. Помню, в каком-то певческом обществе двое даже подали за него голоса, но развязка была трагической. На очередном заседании он ляпнул какую-то глупость, председатель поправил его, он стукнул кулаком по столу. Председатель сделал ему замечание, он оскалил зубы. Председатель позвонил, призывая к порядку, а это его так взбесило, что он схватил председателя за горло. Оппозиция, как и всегда раздраженная острыми дебатами, "всею силою слов" обрушилась на него. Он потребовал слова и взобрался было на стол, но тут меньшинство открыло двери, а большинство вышвырнуло его вон. Я не знаю, как шли его дела в других обществах. Известно, что нигде его не избирали даже членом комитета.
Знал я и еще одного, вот этого с красиво зачесанными волосами и большим перстнем с алмазом на указательном пальце левой руки. Он непременный член всех комитетов, всюду его приглашают и избирают. На собраниях он никогда не говорит ни слова. Пока выступают ораторы, он катает шарики из хлеба, а при голосовании обычно воздерживается. После собрания подзывает официанта, долго с ним шепчется и обычно платит за всех.
Знал я и того, низкорослого, хромого, с маленьким подбородком. Это был человек, ужасно любивший парады. "Я душу отдам за парады, и разве сама жизнь не является гигантским парадом!" - говорил он и, возможно, был прав.
Остальных трех я не знал. По выражению их лиц было видно, что они приготовились решать важный вопрос "общего значения".
Первым взял слово господин председатель.
- Господа! - сказал он. - Люди рождаются, чтобы совершать какие-то дела. Дела могут быть большими, могут быть и малыми. Большие дела обычно вершатся для того, чтобы последующие поколения могли восхищаться ими и учиться. Я думаю, что наше поколение умеет ценить заслуги своих предков. А если это так, то надо доказать это на деле. Можно было бы устроить банкет, но на банкетах прославляют живых людей. Мы не будем прославлять живых титанов, потому что из-за разных интриг неизвестно, кто из живущих ныне великий человек, а кто нет. Поэтому лучше поговорить о покойниках. Самым убедительным доказательством признания заслуг покойного я считаю перенесение его праха!
- Браво, браво! - закричали со всех сторон.
И я крикнул: "Браво". В конце концов почему бы и нет.
- Но позвольте мне, господин председатель, - попросил я слово. - Как вы считаете, будем ли мы переносить прах всех наших предков или только известной категории? Это очень важный вопрос, так как мы не смогли бы перенести сразу всех. Следует, очевидно, установить очередность. Ну, скажем, по алфавиту. Известно, что наши предки не умирали все в определенном порядке и в одном месте. Каждый умирал, как придется.
- Позвольте, позвольте, - прервал мою речь любитель парадов. - Все это я уже продумал. Мы выберем только одного.
- Извините, господа, - взял слово неизвестный мне член комитета. - Этот господин (и он указал пальцем на меня), этот господин будет сегодня очень много говорить, если ему не объяснить все точно. Я, господа, ненавижу долгие дебаты. Я хочу предложить, чтобы наше заседание проходило с несколько большим воодушевлением и чтобы, так сказать, быстрее закончилось. Об этом, господин председатель, поставьте, пожалуйста, в известность господина.
Господин председатель дважды щелкнул ногтем о стол, повернулся ко мне и произнес:
- Сударь! Вам известно, что у наших предков были заслуги. В какой области - в литературной или в политической - не имеет значения. Мы считаем своим долгом воздать предкам по заслугам и думаем, что лучше всего это сделать путем перенесения праха. Мы не ставим вопрос, чей именно прах будем переносить. Это легко решить, так как в конце концов, чей бы прах ни переносился, мы сделаем свое дело, то есть подтвердим, что являемся достойными потомками великих предков. У нас, сударь, уже состоялось несколько заседаний, где была утверждена программа, избран оратор, который по этому случаю произнесет речь на могиле или где-нибудь в другом месте. Сегодня мы созвали заседание, чтобы решить, чей прах будем переносить.
- Но... - снова вмешался я.
- Подождите! - перебил противник долгих дебатов и опять направил на меня указательный палец. - Я ведь сказал, что этот господин будет сегодня очень много говорить, если вы не ознакомите его с существом дела. Прошу вас, господин председатель, прочтите ему сначала вашу речь и программу.
Господин председатель вытащил из кармана бумагу, встал, откашлялся и хотел уже начать, но ненавидящий долгие дебаты снова прервал его:
- Прошу вас, господин председатель, не читать начала, так как в конце концов этот господин, наверное, достаточно знаком с речами, а начало есть начало. Следовательно, и читать его не следует. Читайте, пожалуйста, только конец.
Все одобрили предложение, хотя господину председателю оно было не совсем приятно, так как он готов был еще раз с упоением произнести всю речь.
- Вот, сударь, - начал председатель, повернувшись ко мне, - если тот, чей прах мы будем переносить, писатель, то конец речи такой: "О ты, священный пепел, который мог своим разумом проникнуть в каждое сербское сердце, в каждую душу, возвысить их (слово "возвысить" употребляется, если покойный был поэтом, а если ученым, тогда - "научить") и влить в них святость, ниспосланную тебе небом. О священный пепел, в этот день потомки воздают тебе должное! Слава тебе, слава!"
- Какой дивный конец! - заметил хромой, любитель парадов.
- А вот конец речи, - продолжал господин председатель, вытащив другой лист бумаги, - на случай, если тот, чей прах мы переносим, был героем: "О святыня, о немые мощи создавшего нашу историю, написавшего ее в книге вечности своей геройской кровью, прими благодарность своего свободного потомства, восклицающего: "Слава тебе, слава!"
- И этот конец великолепен! - снова сказал любитель парадов.
- Начало у них одно и то же, - добавил противник долгих дебатов.
Председатель побарабанил ногтем по столу.
- А сейчас заслушаем программу церемониала.
Хромой вытащил из кармана бумагу.
- Здесь, уважаемый господин, только основные пункты программы. Потом мы ее уточним. Этот проект составлен мною и уже утвержден. Никаких изменений быть не может. Слушайте. Впереди идет военный оркестр и играет что-нибудь печальное. Потом - школьники: сначала девочки, все в белом, за ними мальчики (одежда разная). Далее следуют певческие общества со своими дирижерами и знаменами. За певческими обществами несут подушечку.
- Подушечку понесете вы, - прервал его председатель, обернувшись ко мне. - Мы избрали вас.
Я обмер.
- Ради бога! - начал я отбиваться. - Я никогда не носил по улицам подушек. Да и зачем на параде подушка?
- Прошу вас, господин председатель, - вскочил снова противник долгих дебатов. - Я вам говорил, что этот господин (и он поднес указательный палец к самому моему носу) сегодня будет много говорить, пока ему все не объяснят.
- Послушайте, - сказал господин председатель, поворачиваясь, как мне показалось - с некоторым раздражением, в мою сторону, - на подушечке будут книги, если мы будем переносить прах писателя. Если же будем переносить героя, то ордена. У него должны быть ордена. Какой же герой без орденов!
- За несущим подушечку, - продолжал чтение хромой, - идет комитет по перенесению праха во главе с председателем. За комитетом движется торжественно украшенный катафалк с прахом. Следом идет министр просвещения, если переносим писателя, если же переносим героя - военный министр. За ними - семья и другие родственники, если они были у покойного. Потом движутся различные делегации, общества. Они несут свои знамена, если захватили их, если же не захватили, то не понесут ничего. Вот основные пункты программы. Примечание: 1) семья одета во все черное; 2) в соответствии с предложением комитета, народ, который будет идти за делегациями, может быть разделен на две группы: сначала - представители женского пола, потом - мужского; 3) певческие общества по пути могут что-либо петь, если будет необходимость, но при этом нужно следить, чтобы дирижеры не мешали друг другу; 4) важно также обратить внимание на то, чтобы школьные сторожа были одеты прилично; как правило, на парадах они идут впереди своих школ и бывают всегда в таком растрепанном виде, будто они вовсе и не сторожа, а директора гимназий.
- Такова программа! - сказал председатель, когда хромой закончил чтение. - Эту программу мы, разумеется, уточним. Нужно, например, определить, по какой улице пойдет процессия, место, где я буду выступать, и тому подобное.
- Кроме того, - перебил его хромой член комитета, - следует определить, какие ленты будут в тот день у членов комитета.
- Да. И это, - продолжал председатель. - Но сначала мы решим, чей прах переносить. Пусть каждый из нас предложит по одному предку, прах которого следовало бы перенести, и назовет место нового захоронения.
- Я думаю, господа, - еще раз взял слово тот, кто ненавидел долгие дебаты, - я думаю, что мы слишком затянем дело, если сейчас каждый будет называть любое имя, пришедшее ему в голову. Давайте поручим вот этому господину (и он снова указал пальцем на меня) подготовить к следующему заседанию список наших предков, которые заслуживают, чтобы их прах был перенесен. А мы из списка выберем одного.
- Все согласны? - спросил председатель.
- Согласны! - крикнули члены комитета.
- На этом заканчиваем наше заседание.
Прежде чем написать эти строки, я как раз закончил составлять список наших предков, чтобы представить его на следующем заседании. Но, перечитав список еще раз, я пришел в ужас из-за незначительного обстоятельства: ни об одном из предков нельзя было точно сказать, где он захоронен и где его могила. Поэтому я думаю, что свое сообщение на заседании завершу предложением преобразовать наш комитет в комитет по разысканию могил предков, скрывшихся от благодарного потомства.
Если на следующем заседании мне удастся провести это предложение, то я, во всяком случае, избавлюсь от необходимости таскать по улицам какие-то подушки.
БЕСПЛАТНЫЙ БИЛЕТ
- Господин Пера, вы любите театр?
- Конечно, люблю.
- Ну, так я для вас могу кое-что сделать. Вот вам мой бесплатный билет на вечернее представление. Меня пригласили на ужин, и поэтому я не смогу пойти на спектакль. Сходите, вещь хорошая.
- Смешная?
- Умрете со смеху.
Так однажды утром, сидя на своих кроватях и одеваясь, разговаривали господин Сима Савич, писарь, и господин Пера Турудич, практикант из местного суда. Они вместе снимали комнату, хотя и не были сверстниками: господин Пера был намного старше. В комнате, кроме двух кроватей, стояли стол, два стула, лампа и возле дверей, на старой табуретке, - таз для умывания. Писарь и практикант работали в одном кабинете канцелярии, подружились там и поселились вместе.
Как только стало известно, что в наш город приезжает театральная труппа, господин Савич с воодушевлением стукнул кипой бумаг по столу и воскликнул:
- Ну, слава богу, наконец-то мы немного воспрянем духом!
Господин Сима Савич обрадовался приезду актеров потому, что и сам имел к театру некоторое отношение, будучи человеком, близким к искусству. Как член хорового общества, он часто организовывал любительские представления, в которых всегда был главным режиссером и играл главные роли. Говорят, что после одного из таких представлений ветеринарный врач даже сказал ему: "Вы, господин Сима, настоящий талант!" А ветеринарный врач считался образованным человеком: он говорил не только на родном, но еще и на немецком языке. И однажды, когда господин Сима играл трагедийную роль, сам господин протоиерей, говорят, заплакал.
Господин Сима неспроста обрадовался приезду театральной труппы: ему самому хотелось приобщиться к ее деятельности. Поэтому он пошел в редакцию "Светлости", газеты, которая выходит в нашем городе раз в неделю, и предложил свои услуги в качестве бесплатного театрального критика. Писать он решил под псевдонимом "Илдирим", что по-турецки означает "молния". В турецкой истории так называют косовского Баязета. 1
1 Баязет - турецкий султан (1389-1402), командовавший турецкими войсками во время Косовской битвы.
Сразу же после первого, очень успешного выступления труппы господин Сима почувствовал вдруг, что его авторитету режиссера и исполнителя главных ролей в любительских спектаклях нанесен удар и его престиж начинает быстро падать в глазах сограждан. Сам ветеринарный врач сказал ему: "Да, господин Сима, это не чета вашим любительским спектаклям!"
У господина Симы пробудилось чувство зависти и злобы, без которых, впрочем, не мог бы обойтись ни один большой критик. Уже после второго представления "Отелло" Илдирим написал очень острую критическую статью, обрушив главный удар на артистов, игравших роли, которые он сам когда-то исполнял. Больше всех досталось исполнителю главной роли - Отелло. Господин Сима утверждал, между прочим, что этот актер не знает, что делать со своими руками.
Критика пала на труппу, словно гром с ясного неба. Один артист, которого вечно "оттесняли", не давая ему первых ролей, воспринял критику вполне серьезно.
"Я слышал, - утверждал он, - что эту статью написал какой-то профессор, которому предлагали место драматурга в Народном театре Белграда!" Комик ядовито заметил: "Критик не принял в расчет, что "Отелло" - костюмированное представление, а на костюмах нет карманов, поэтому артисту и некуда деть руки!" А артистка, игравшая Дездемону, добавила: "Если бы критик знал, что Отелло в последнем акте хватает меня за горло, как мясник, он бы не говорил, что тот не знает, куда девать руки!"
Отелло выслушивал все эти ядовитые замечания и только кусал губы, как в первом явлении пятого акта. Он повсюду расспрашивал, кто автор критики, но никак не мог узнать. Этого ему не хотели сказать даже в редакции. Наконец он догадался спросить у кассира, продававшего билеты, на каком месте сидит критик из редакции "Светлости".
- Второй ряд, место сорок два, - ответил кассир.
Узнав это, Отелло еще до начала представления, когда зал был пуст, хорошенько рассмотрел место, а затем пошел за кулисы и пробыл там до последнего акта, хотя и не был занят в спектакле. Перед началом спектакля и после первого действия он долго смотрел сквозь дырочку в занавесе, фиксируя второй ряд, место номер сорок два. А между вторым и третьим действием вышел в зал, прошел через партер, остановился у кресла сорок два, вызывающе посмотрел на сидевшего в нем господина и презрительно покашлял.
На этом месте сидел господин Пера, практикант, и с удовольствием смеялся, как и должен смеяться всякий зритель, получивший бесплатный билет.
"Правду сказал господин Сима, - думал про себя Пера, - что я буду смеяться до слез".
После окончания спектакля господин Пера вместе с остальной публикой стал пробираться к выходу, все еще думая про себя: "Правду сказал господин Сима, что вечером я буду смеяться до слез". И, выйдя на улицу, он продолжал бы свой путь с такими же мыслями, но вдруг перед ним предстал тот самый человек, который перед последним действием покашливал в партере.
- Вы, значит, утверждаете, будто я не знаю, что делать со своими руками! - загремел неизвестный прямо ему в лицо.
- Почему я? - заволновался господин Пера.
- А я хочу вам доказать, - рявкнул тот снова, - я знаю, что делать со своими руками!
И тотчас на бедного господина Перу посыпались хлесткие пощечины то с одной, то с другой стороны, сопровождаемые возгласом:
- Извольте и дальше писать свои критики!
Изумленный и ошеломленный господин Пера не смел и пошевельнуться, он стоял неподвижно, словно боялся повернуть голову, чтобы обидчик не промахнулся.
Нельзя сказать, сколько именно было получено пощечин, так как он их, по-видимому, не считал. Но когда публика вырвала господина Перу из рук "мавра", он поплелся домой с распухшими щеками. В утешение он только и мог сказать себе: "Ну вот, а он мне говорил, что я вечером посмеюсь до слез".
Придя домой, он не застал господина Симу, задержавшегося на ужине. Господин Пера не смог дождаться утра, взял лист бумаги и написал крупными буквами: "Я очень дорого заплатил за ваш бесплатный билет", и положил эту записку на подушку господина Симы. Затем лег в кровать и с головой завернулся в одеяло, словно хотел скрыться от пережитого публичного позора.
На другой день утром господин Сима и господин Пера снова сидели на своих кроватях и одевались. Господин Пера, все еще с опухшими щеками, тяжело вздыхая, рассказывал господину Симе свое ночное приключение.
- Уверяю вас, я совсем не знаю этого человека. Подходит ко мне и сообщает, что не знает, куда девать свои руки. А потом, чтобы занять их чем-то, бьет меня по щекам. Если только за то, что я смотрел спектакль по бесплатному билету, то вы должны были предупредить меня, и я бы не пошел. За удовольствие бесплатно посмеяться - получить побои! Нет, это никуда не годится!
Господин Сима с живым участием слушал господина Перу и несколько раз прерывал его рассказ вопросами:
- А он всерьез бил вас по щекам?
- Конечно всерьез, как это пощечины могут быть не всерьез?
- И вам, господин Пера, все это происшествие доставило некоторую неприятность?
- Как это некоторую неприятность? Да я сегодня не могу идти в канцелярию. Я от стыда боюсь показаться на улице, ведь надо мной все будут смеяться!
- Нет, не будут! - решительно воскликнул господин Сима и встал с кровати.
- Как это не будут? Знаю я наш городок!
- Уверяю вас, не будут, так как в действительности не вы получили эти пощечины.
- А кто же их получил?
- Я! - снова решительно ответил господин Сима.
- Как же вы, когда вас там даже не было?
- Это абсолютно не меняет дела: пощечины получил я.
- А щеки распухли у меня?
- То, что у вас распухли щеки, в данном случае совершенно второстепенная деталь. Эти пощечины имеют гораздо большее значение. Пощечины получил я, вас они совсем не касаются. Только я могу требовать удовлетворения, и я намерен сделать это. Вы же можете спокойно идти в канцелярию, и кто бы вас ни спрашивал о случившемся, решительно отвечать, что не получали никаких пощечин.
Господину Симе кое-как удалось убедить господина Перу, будто тот в действительности не получал никаких пощечин. Господин Пера пошел в канцелярию, а господин Сима направился прямо в участок, чтобы подать жалобу на обидчика. Он попросил одного из своих друзей, работавшего в полиции, всыпать как следует наглому артисту. Очень уж хотелось господину Симе отомстить Отелло и получить удовлетворение.
Господина Перу срочно вызвали в полицию. После первых обычных вопросов следователь задал ему и такой серьезный вопрос:
- Действительно ли вчера, после спектакля, такой-то и такой-то артист дал вам на улице пощечину?
Помня совет господина Симы, господин Пера ответил:
- Нет!
- Как нет! Ведь весь город говорит, что он бил вас по щекам.
- Пусть говорят что угодно, но я не получал никаких пощечин!
- Вы можете подтвердить это письменно?
- Да!
И господин Пера написал соответствующее заявление.
Друг господина Симы пожал плечами, сложил бумагу и подшил ее в папку неподтвержденных жалоб.
Через два дня господин Пера получил очень любезное письмо от того самого человека, который надавал ему пощечин. Как и все жители городка, он узнал, что свои пощечины направил не по тому адресу. Его мучила совесть, тем более что стало известно, как господин Пера отказался в полиции от обвинения. Письмо было необыкновенно красиво написано и содержало следующее:
"Уважаемый господин!
Я восхищаюсь Вами. Вы человек, которого нужно изучать. На улице Вы стоически принимаете пощечины, предназначенные вовсе не Вам, а в полиции, как истинный философ, Вы отказываетесь от полученных Вами пощечин. Предоставив в мое распоряжение обе щеки, Вы дословно следовали заповеди Христа: "Если тебя ударят по правой щеке, подставь левую". А здравую народную философию, которая гласит: "Пусть не знает правая рука того, что делает левая", Вы применили так: пусть не знает полиция того, что случилось на улице. Сударь, Вы меня восхищаете. Ни в одной драме со времен Шекспира я не встречал такого характера.
В знак внимания и уважения посылаю Вам бесплатный билет на завтрашний спектакль, в котором буду играть главную роль.
Уважающий Вас и т. д.".
Господин Пера горько улыбнулся, на какое-то мгновение у него промелькнула мысль отнести бесплатный билет практиканту Спасою, которого он терпеть не мог за то, что тот опередил его по службе, но чувство христианского милосердия взяло верх. Он прошептал про себя: "Грешно, когда человек ни за что ни про что получает пощечины", и разорвал бесплатный билет.
ПОКОЙНЫЙ СЕРАФИМ ПОПОВИЧ
Вчера мы проводили в последний путь Серафима Поповича. На похоронах были: я, казначей господин Андрей, капитан Яков, инженер Еша и многие другие. После похорон мы зашли в трактир и очень долго говорили о покойном господине Серафиме. Каждый счел своим долгом что-нибудь о нем рассказать. Инженер Еша вспоминал даже такие случаи, в которые трудно поверить, но мы не принимали это всерьез, так как привыкли к тому, что Еша всегда немного перебарщивает.
Между тем все, что являлось истиной, причем истиной вполне достоверной, можно изложить в нескольких словах. Покойный Серафим был чиновник сорока шести лет. Кем был до этого и как стал чиновником, наверное, он и сам уже не помнил. Тридцать два года он служил архивариусом в окружном управлении, вел протоколы, работал регистратором и одно время был даже кассиром. Дважды его хотели назначить в комиссию по подготовке проектов постановлений, но оставили эту затею, убедившись, что у него нет к этому никаких способностей. Он был чиновником до мозга костей. Каждый волосок на его голове был чиновником. Когда он шел, то был озабочен тем, чтобы идти по-чиновничьи; если ел, то старался есть по-чиновничьи, и даже когда был один в комнате, любую мысль, которая казалась ему недостойной чиновника, решительно отгонял от себя.
На его могиле со спокойной совестью можно было написать: "Настоящий чиновник".
Бедняга совсем разучился даже разговаривать по-человечески с людьми и говорил только языком официальных документов. Он позабыл все фразы обычного разговора и настолько сжился с канцелярским языком, что над ним часто подсмеивались.
Встретишь его, бывало, на улице и спросишь:
- Ну как, господин Серафим, поживаете?
А он поднимет брови, сдвинет очки на лоб и отвечает:
- В ответ на наш вопрос - благодарю, здоров.
Потом немного подумает и продолжает:
- В связи с предыдущим моим ответом на ваш вопрос могу вам сообщить, что меня несколько беспокоит насморк.
Купит, например, что-нибудь на рынке, отдаст слуге, чтобы тот отнес домой, и обязательно скажет:
- Поручаю тебе доставить эти покупки моей жене, с тем чтобы она по получении их надлежащим образом известила меня об этом.
Так примерно рассказывал инженер Еша, и хотя он немного преувеличивал, все, в общем, соответствовало действительности. В этом я и сам имел случай убедиться.
Я бывал в доме покойного. Он давно уже похоронил жену и жил вместе со своим сыном, практикантом окружной канцелярии, жили они тихо и мирно, как живут пенсионеры.
Когда его перевели на пенсию, о чем он и сам просил, он все же очень опечалился. Ничего не было для него тяжелее, чем расстаться с канцелярией. Он настолько сжился с канцелярией и полюбил все, с чем имел в ней дело, что попросил господина начальника подарить ему на память линейку, которой пользовался ровно шестнадцать лет.
Первые дни жизни на пенсии господин Серафим был очень удручен: вставал рано, как и прежде, одевался и с беспокойством поглядывал на часы, боясь опоздать, а когда выходил на улицу и вспоминал, что ему уже некуда идти и нечего делать, со слезами на глазах возвращался домой, вставал у окна и смотрел на улицу, смотрел, как идут в канцелярию чиновники, и думал: "Счастливые!"
Наконец, когда тоска по канцелярии совсем извела его, он нашел лекарство: завел канцелярию у себя дома и стал управлять своим хозяйством совершенно по чиновничьи.
В его спальне, кроме кровати, шкафа, вешалки и клетки с какой-то птицей между окнами, стояла длинная скамья, на которой лежали теперь три открытых конторских книги. На большом столе в комнате полно бумаг, чернильница, перья, линейки и тут же уже известная "шестнадцатилетняя" линейка. За столом сидел он, сухощавый, с зеленоватыми глазами, мерцающими сквозь толстые стекла очков, всегда гладко выбритый, в чистом белом жилете.
В этой странной канцелярии каждому прежде всего бросался в глаза висящий на стене большой лист бумаги, на котором крупными буквами было написано: "Правила внутреннего распорядка". А вот несколько статей из этих правил:
Ст. 1. В доме постоянно должны поддерживаться чистота и порядок.
Ст. 2. Запрещаю в любой части дома плевать на пол.
Ст. 3. Младшие не должны ссориться в доме и не смеют вступать в пререкания, если я делаю замечание.
Ст. 4. Ворота надлежит закрывать каждый вечер в 8 часов, а открывать утром только по моему приказу.
Ст. 5. Мой сын должен приходить домой не позже 9 часов вечера.
Ст. 6. Служанка Ката должна представлять отчет о расходах на рынке каждый день в 9 часов утра.
Ст. 7. Каждую субботу до полудня в доме должно быть все вычищено и убрано. Двор убирается так же, как и все остальные помещения.
В этих правилах, насчитывавших тридцать две статьи, было много других указаний, а самим правилам был присвоен "входящий номер 19", и скреплены они были подписью: "Глава дома Серафим Попович".
Помимо этих правил, господин Серафим ежедневно издавал особые приказы, требовал объяснений, составлял проекты, вел записи в журналах входящих и исходящих бумаг, так что всегда был по горло занят.
Так, например, приходит служанка Ката и говорит:
- Сударь, намедни ветром разбило на кухне два окна.
- Хорошо, знаю, видел! - отвечает Серафим, берет лист бумаги и пишет следующее:
"Сегодня пришла Ката и заявила, что на кухне ветром разбиты два окна. Так как я лично удостоверился в этом непосредственно на месте, как и в том, что здесь нет никакой вины Каты, и так как действительно необходимо застеклить эти два окна, ибо в противном случае Ката простудится, принимаю решение: сегодня же позвать стекольщика Мату, чтобы он в срок от двух до трех часов вставил на кухне стекла и затем представил мне счет к оплате. Решение сообщить Кате для исполнения".
Затем открывает журнал входящих бумаг, записывает решение под номером 114, вносит в регистр и отдает распоряжение о выполнении решения.
Или, например, приходит Ката и говорит:
- Капуста сейчас дешевая, надо бы купить сразу сто кочанов и заготовить на зиму.
Он, разумеется, тут же берет бумагу, принимает решение приобрести капусту и "засолить, как положено", присваивает номер и отмечает в регистре.
Любопытно ознакомиться с этим регистром. Он выглядит примерно так:
Капуста - смотри соления, копчения.
Маринованный перец - смотри соления, копчения.
Окна, ремонт - 114.
Соления, копчения - 74, 92, 109, 126, 127, 128.
Замки, ремонт - 12.
Кутежи моего сына - 7, 9, 21, 43, 52, 62, 69, 71, 72, 73, 84, 102, 111, 129, 131.
Окорок, купленный - 32.
Лук репчатый - смотри соления, копчения.
Кастрюля - смотри Ката.
Платье Кате 49.
Ката разбила горшок 37.
Мыло - смотри Марица.
Марица-прачка - смотри стирка СВ № 63.
Долги моего сына - смотри кутежи.
Из всех этих бумаг давайте рассмотрим дело под номером 131, зарегистрированное под рубрикой Кутежи моего сына. Постараемся проанализировать эти документы так же, как анализирует адвокат судебные протоколы: уж если мы вошли в канцелярию покойного Серафима, следует и нам вести себя по-канцелярски.
Из акта номер 7 узнаем: 5 ноября Ката доложила господину Серафиму, что его сын Никола 3 ноября пришел домой в 2 часа ночи. На полях этого документа наложена резолюция: "Вызвать Николу и мягко, по-отечески посоветовать ему впредь так не поступать, а затем все отразить в документе".
Из протокола номер 9 видно, что Никола через три дня после мягкого отцовского наставления "пришел домой в 3 часа ночи". На полях написано следующее: "В связи с этим я так отчитал Николу, что ему больше и в голову не придет шататься по ночам".
В справке номер 21 читаем, что 17 ноября Ката доложила Серафиму: Никола около трех часов ночи прошел мимо дома в сопровождении музыкантов и лишь к четырем часам вернулся домой. На полях написано такое решение: "Снова попытаться отечески внушить вышепоименованному Николе, моему сыну, что подобный образ жизни опасен для здоровья. В то же время отобрать у него дубликат ключа от ворот!"
Из номера 43 становится известно, что 24 ноября к Серафиму явился кабатчик Янко и потребовал уплатить за одиннадцать литров вина, выпитых его сыном в разное время, так как тот не платил и платить отказывается. На полях читаем: "Просителю Янко отказано на основании совершеннолетия моего сына. В то же время рекомендовано просителю не давать вина упомянутому в документе Николе, моему сыну".
В документе номер 52 записано дословно следующее:
"Утром Ката сообщила, что мой сын Никола пришел домой ночью в 3 часа 40 минут и, не имея дубликата ключа от ворот, перелез через оные и таким образом проник в дом! Учитывая, что: а) мой сын нарушил отцовские наставления, данные ему мною ранее, о чем свидетельствуют документы за номерами 7 и 21; б) на него не оказало воздействия мое строгое напоминание (смотри номер 9), в связи с чем он моим распоряжением лишен дубликата ключа от ворот; в) его новое преступление - проникновение в дом посредством перелезания через ворота - является доказательством того, что он продолжает кутить, - принимаю решение: произвести тщательное расследование его поведения".
Запись под номером 62 подтверждает, что господин Серафим действительно побывал на месте преступления: лично осмотрел ворота и удостоверился, что "вышепоименованный Никола, перелезая через ворота, сломал верхнюю перекладину".
Ниже целиком приводим протокол допроса "вышепоименованного Николы" о "перелезании через ворота", значащийся в деле под номером 69:
"По специальному вызову явился сегодня мой сын Никола и в ответ на мои вопросы подтвердил, что зовут его Никола Попович, что он нигде не работает, так как недавно уволен со службы. Установлено также, что ему 24 года, холост и детей не имеет.
На вопрос, действительно ли ночью 7 декабря он кутил и находился вне дома, сознался в этом, но утверждал, что все делал без злого со своей стороны умысла.
На вопрос, действительно ли в ту ночь он возвратился домой в 3 часа 40 минут и, не имея при себе дубликата ключа от ворот, которого он лишен согласно моему приказу за номером 21, перелез через ворота и, как установлено актом осмотра за номером 62, сломал верхнюю перекладину, Никола заявил, что вынужден был избрать такой способ проникновения в дом, так как иного выхода не было.
На предложение скрепить настоящий протокол собственноручной подписью Никола не только ответил отказом, но и долго смеялся".
Вот что было записано в протоколе.
В объяснительной записке номер 71 излагается история ремонта ворот, и в регистре значится: "ворот ремонт смотри кутежи моего сына". А в докладе за номером 72 указано, что "названный Никола, не имея дубликата ключа от ворот, продолжал и дальше перелезать через ворота".
Под номером 73 зафиксировано решение Серафима попросить у соседа, портного Миты, на несколько ночей взаймы его сучку, самую злую в городе. Кате вменялось в обязанность предупредить Николу, что сучка Миты будет во дворе и что ему плохо придется, если он впредь по ночам станет перелезать через ворота.
Акт номер 84 свидетельствует о том, что Никола и в дальнейшем продолжал перелезать через ворота, а сучка очень спокойно воспринимала это и, "более того, сдружилась с ним и тем самым в некоторой степени стала соучастницей преступления". В связи с этим Серафим принимает решение возвратить портному его сучку, как непригодную к употреблению.
В бумаге номер 102 рассказывается, что кабатчик Янко снова явился к Серафиму и жаловался на Николу, который не только пил в кредит, но и стрелял в кабаке из револьвера, разбил лампу, три стакана, одну тарелку и изрезал на столе скатерть. На полях резолюция: "Отказано по причинам, изложенным в моей резолюции номер 43 от 24 ноября. Просителю рекомендовано обратиться с жалобой к надлежащим властям".
В номере 111 говорится: "Сегодня пришла Ката и заявила, что вчера после полудня, пока она мыла окна, мой сын Никола зашел в кухню, вытащил стоявший под кроватью ее сундук, взломал его, изъял оттуда лотерейный билет, приобретенный Катой на свои сбережения, и продал его владельцу табачной лавки Авраму за восемь динаров". На полях акта начертано следующее: "Так как Ката не должна нести убытки из-за испорченности моего сына, выкупить лотерейный билет у владельца табачной лавки Аврама, с тем чтобы она передала его мне на сохранение, а не прятала в сундуках, которые так легко открываются!"
Из записи номер 129 явствует, что "вышепоименованный Никола" украл с чердака шубу Серафима, продал ее, а деньги пропил.
Под номером 131 запротоколировано сразу несколько преступлений "вышепоименованного Николы", и на полях акта, который одновременно является последним документом по этому делу, написано: "Отступиться навсегда от собственного сына и передать все документы в архив, так как предпринимать что-либо еще по сему делу не имеет смысла".
Вот так выглядит связка бумаг, самая большая в архиве покойного Серафима Поповича.
Последний номер, который он успел внести перед смертью в журнал входящих документов, - номер 196. Видно, что последние десять-пятнадцать номеров заносились в журнал все с большими и большими промежутками. Так, номер 191 занесен 4 марта, номер 192 - 11 марта, номер 193 - 27 марта, номер 194 - 3 апреля, номер 195-16 апреля, а номер 196 - 2 мая.
Номер 193 гласит: "Утром явилась Ката и сообщила мне, что околела канарейка. Прости, господи, ее душу". На полях документа стоит решение: "Кате приказано не бросать мертвую канарейку на съедение кошкам, а зарыть в саду".
Под номером 194 отмечено: "Так как сегодня я чувствую себя очень плохо, а все лекарства, которые до сих пор готовила Ката, не помогают, то по совету самой Каты я решил пригласить врача". На полях - резолюция: "Приобрести лекарство по рецепту врача и точно исполнять все его предписания".
Под номером 195 - следующая запись: "Так как сегодня исполнилось ровно 7 лет с тех пор, как умерла моя дорогая жена Мария, выдать Кате 7 грошей, чтобы она зажгла свечку на ее могиле и пригласила священника отслужить панихиду". На полях написано: "Исполнено. В архив".
А под номером 196 можно прочесть следующее: "Сегодня явилась Ката и сообщила, что моя болезнь ей не нравится, что надо созвать консилиум врачей, Я против этого, но доводы Каты до некоторой степени основательны, поэтому принял решение в 4 часа собрать консилиум врачей".
Это последняя запись, сделанная Серафимом Поповичем. Номер 196 является последним и в журнале входящих документов.
ФОТОГРАФИЯ
I
Сегодня утром по городку молнией пронеслась весть, будто господин Арса, начальник среза, 1 запретил Маце Майорше заниматься сватовством.
Везде только и говорили об этом событии, шушукались, спорили, взвешивали все за и против, а газда 2 Анта, депутат общины, даже стукнул кулаком по столу, нахмурил брови, потом поднял их и сказал, обращаясь к парикмахеру Стеве, с которым каждое утро пил кофе в трактире "Белый орел":
1 Срез - административная единица в Сербии, уезд, район.
2 Газда - хозяин (почтительное обращение).
- Постойте, постойте... я объясню это вам с юридической точки зрения.
Портной газда Анта никогда не обращался на вы к парикмахеру Стеве и вообще ни к кому из жителей городка, даже к самому начальнику, но если он хотел как депутат общины объяснить что-нибудь с юридической точки зрения, то каждому говорил "вы".
- Так вот, - продолжил газда Анта, - с юридической точки зрения, закрыть или запретить такое дело нельзя: сватовство не какое-либо заведение, как, скажем, лавка мясника или, например, парикмахерская. Поэтому его нельзя и запретить.
- А разве можно закрыть парикмахерскую? - озабоченно перебил его Стева.
- Можно, - авторитетно заявил газда Анта. - Это полноправное заведение, а раз полноправное, значит его можно и закрыть.
- Нельзя, если вовремя уплачен налог, - возразил Стева.
- Да ты послушай! - прервал газда Анта. - Ведь не о тебе речь. Ты парикмахер, как и всякий другой парикмахер, а я говорю с юридической точки зрения. Например, парикмахерская - это полноправное заведение, которое платит налог и имеет свою вывеску. Не так ли?
- Да, так, - согласился Стева.
- Ну, так слушай, братец, - с живостью продолжал газда Анта, - вот явится в эту полноправную парикмахерскую с вывеской власть, явится честь честью и скажет: позвольте-ка нам проверить чистоту. Газда Анта, депутат общины, позавчера брился у вас, и у него вскочили такие прыщи, как будто он сунул голову в улей... Позвольте-ка проверить у вас чистоту.
ТЕЛЕГРАМКанал с обзорами, анонсами новинок и книжными подборками
Книжный Вестник
Бот для удобного поиска книг (если не нашлось на сайте)
Поиск книг
Свежие любовные романы в удобных форматах
Любовные романы
Детективы и триллеры, все новинки
Детективы
Фантастика и фэнтези, все новинки
Фантастика
Отборные классические книги
Классика
ВКОНТАКТЕБиблиотека с любовными романами, которая наверняка придётся по вкусу женской части аудитории
Любовные романы
Библиотека с фантастикой и фэнтези, а также смежных жанров
Фантастика
Самые популярные книги в формате фб2
Топ фб2
книги