Острова среди ветров

СМЕШЕНИЕ РАС, АСФАЛЬТ И КАЛИПСО

Из-за угла на Фредрик-стрит в самом центре тринидадской столицы Порт-оф-Спейн неожиданно вынырнул бегущий на четвереньках индиец. Двигался он как-то странно: не головой и руками вперед, а наоборот! Сделав «мостик», он шел животом вверх, спиной вниз, ровно вытянув тело. Он быстро семенил ногами как передними лапами, голову прижимал к груди, а руки служили ему своего рода задними лапами. В мгновение ока это причудливое, нелепое существо растворилось в людском потоке.

— Сумасшедший дом сегодня явно открыт, — невозмутимо заметил Один норвежец, с которым незадолго до этого я познакомился в «Уютном уголке», маленькой дешевой и добротной гостинице, содержащейся еврейской четой из Вены, Я поселился в ней в первый же день своего приезда с Наветренных островов.

Но больше никто и никак не реагировал на появление в толпе этой фигуры «святого юродивого», или как их там еще называют. На Тринидаде люди привычны к чему угодно.

Здесь вы можете встретить людей любых рас и цвета кожи, последователей всех мыслимых и немыслимых религий. И все это, как в ореховой скорлупке, сконцентрировано на площади в 4830 квадратных километров. Индийские пагоды и мечети сменяются римско-католическими и англиканскими церквами, свободными молельнями и странными языческими капищами африканского культа Шанго[35], схожего с воду…

Почти половина более чем 800-тысячного населения острова африканского происхождения. Тридцать пять — сорок процентов — индийцы. Их прадеды прибыли сюда в XIX веке, после отмены рабства, как законтрактованные рабочие. Одновременно на Тринидад явились португальские крестьяне с Азорских островов и с Мадейры, а также китайцы. А до и после этого сюда прибывали европейцы всевозможных национальностей. Они тоже внесли свою лепту в превращение Порт-оф-Спейна в одно из самых космополитических мест — в гигантское «экспериментальное поле» смешения рас.

Здесь буквально кишит мулатами, евразийцами, метисами — полукитайцами-полунеграми, полунеграми-полуиндийцами, полуиндийцами-полукитайцами, полуиндейцами-полуиндийцами. Кроме того, тут встречаются случаи совершенно необычайных смешений рас не поддающейся уточнению сложности.

И все же в этом «плавильном тигле» можно обнаружить и чистокровных потомков колонистов, живших на Тринидаде до англичан. Это потомки старинных, аристократических испанских семейств с традициями XVIII века, прибывших сюда перед концом эпохи испанского владычества.

В 1783 году испанское правительство сделало некоторое послабление в своей, как правило рестриктивной для этого острова, колониальной политике и открыло Тринидад для иммиграции католиков не только из Испании, но и из других стран. Некоторое количество французов появилось здесь уже и раньше, в том числе переселенцы с Гренады, не захотевшие оставаться там после того, как англичане отобрали этот остров у Франции. Теперь же переселение как о Гренады, так и с других французских или бывших прежде французскими островов сразу активизировалось, тем более что колонисты, привозившие с собой своих рабов, земли под плантации на Тринидаде получали даром. А через несколько лет, когда в большой французской колонии Сен-Доминго вспыхнула революция и образовалась «негритянская республика» Гаити, оттуда на Тринидад хлынул новый поток переселенцев. Затем сюда же стали прибывать французские республиканцы с островов, оккупированных англичанами, и даже из самой Франции. И вот среди белого населения Тринидада французы на некоторое время оказались в абсолютном большинстве. А поскольку испанцы так никогда и не смогли полностью колонизовать Тринидад, то французские переселенцы и не пытались скрывать своего намерения при первом же удобном случае передать Франции власть над этим островом.

Но как раз в это время между Англией и Испанией установился мир, и британские корабли регулярно заходили в Порт-оф-Спейн. А между Англией и Францией шла война, и добрые патриоты той и другой стороны — английские моряки и тринидадские французы — часто дрались между собой. В 1796 году дело зашло так далеко, что французы, разграбив испанский арсенал, вооружились, а команда одного из британских фрегатов высадила десант с развевающимися знаменами и барабанным боем. Обезоруженные испанцы оказались беспомощными, и значительная часть Порт-оф-Спейна была разрушена во время этих боев.

Столь странное положение вещей несколько «улучшилось» лишь тогда, когда между Англией и Испанией вновь вспыхнула война. В 1797 году британский флот (17 военных и 40 транспортных кораблей), подойдя к Тринидаду, высадил на берег восьмитысячный отряд и захватил этот остров. Сам остров, как таковой, мало интересовал англичан. Но, по словам британского командующего сэра Ральфа Аберкромби, он был «неистощимым источником беспокойства британских островов, ибо служил убежищем пиратов, вредивших их торговле, а также пристанищем всевозможных темных субъектов, опустошавших побережья этих островов, кравших рабов и грабивших имущество…»

С этого времени Тринидад оставался английским владением вплоть до дня провозглашения его независимости — 31 августа 1962 года, но и после этого он не перестал быть членом Британского Содружества. Многие из французских переселенцев так и продолжали жить на этом острове; и до нынешнего дня часть чернокожего населения говорит на французском «креольском» языке, особенно на северном побережье. Здесь встречается много французских топонимических названий, например, таких, как Бланшиссёз (прачка) и Морн Маль-ал’Эстома (гора Болит-Живот). Этот креолофранцузский элемент в последние годы распространился благодаря пришельцам, в том числе и с Сент-Люсии.

Но испанский и португальский языки здесь вымерли. Официальный язык — английский — давно уже стал «lingua franca»[36] этого острова. Не считая китайцев (1 % населения), только индийцы в той или иной степени сохранили свой язык, но и он уже превратился в так называемый ломаный хинди, как это мне объяснил индийский священник, он же шофер такси, возивший меня из небольшого городка Сан-Фернандо к знаменитому асфальтовому озеру близ Ла Бреа.

Уже за несколько километров до небольшого поселка Ла Бреа, получившего свое название от испанского слова, обозначающего смолу, или асфальт, окрестности пахнут гарью. Весь мыс Пуант ла Бреа, на котором лежит это озеро, завален огромными асфальтовыми глыбами, выпирающими из земли даже на участках перед самыми домами живущих здесь негров и индийцев. Последним предупреждением водителю машины служит щит с надписью: «Slow! — pitch creep crossing», что приблизительно значит: «Тихий ход! Дорогу пересекает асфальтовый поток».

Пересечь такой «питч крип», конечно, не так уж рискованно. Речь идет о достаточно плотной асфальтовой массе, медленно сползающей к озеру с одного из окружающих его холмов. Тут нисколько не опаснее, чем во многих других местах самого асфальтового озера. А само оно меньше всего похоже на озеро, за исключением дождливых сезонов, когда вода скапливается на поверхности асфальта. Внешне оно скорее всего напоминает гигантскую слоновью кожу — серочерную, сморщенную и потрескавшуюся…

Старейшие сведения об этом «чуде», лежащем приблизительно в километре от морского берега и в почти 30 километрах от Порт-оф-Спейна, относятся к концу XVI века, когда английский путешественник-открыватель сэр Уолтер Рэли приплыл в Гвиану в поисках Эльдорадо, сказочного города, «улицы которого вымощены золотом, а жители по праздникам ходят, напудрив все тело золотым порошком».

Само собой разумеется, что Рэли, как и прочие фантазеры-путешественники, никакого Эльдорадо не нашел. Но он сделал крупное открытие, когда, проезжая по Тринидаду, обнаружил целое озеро «горной смолы», той самой, которой еще Утнапиштим, вавилонский прототип библейского Ноя, обмазал свой ковчег. Теперь Рэли испробовал это вещество на своем корабле и нашел его весьма добротным. В отчете о путешествии он отметил, что, поскольку эта натуральная смола не тает на солнце, она ценнейший продукт для мореходов в условиях тропиков.

После этого такие же асфальтовые озера были открыты во многих местах Нового Света. Есть источники асфальта в Мексике и на Кубе. У Бермудеса, в Венесуэле, лежит асфальтовое озеро, площадь зеркала которого почти в десять раз больше тринидадского «Питч-Лэйк». Но ценность этого венесуэльского озера значительно снижается из-за сильного загрязнения.

Особенно известно калифорнийское Ранчо Ла Бреа, где находят многочисленные скелеты доисторических животных, затонувших в асфальте, когда он находился еще в жидком состоянии. Ранчо Ла Бреа оказалось массовой могилой мамонтов и мастодонтов, гигантских ленивцев, пещерных медведей, саблезубых тигров и прочих четвероногих, а также множества грифов, увязших тут в поисках сытного пиршества из останков погибших крупных животных.

Такие же находки скелетов доисторических животных были сделаны и на Тринидаде. Правда, их оказалось не так много, но по крайней мере найдено подтверждение, например, того, что мастодонты в ледниковый период водились даже и в этой части Америки.

Кроме того, археологи нашли здесь всевозможные индейские предметы, начиная от стульев до различных орудий труда. Найдены также человеческие скелеты, свидетельствующие о том, что асфальтовые озера использовались и как места для захоронений. Эти находки, во всяком случае часть из них, говорят о том, что в древней индейской легенде об образовании этого озера, возможно, лежит доля истины.

В этом предании рассказывается, что как раз там, где теперь лежит это озеро, в давние-давние времена было поселение племени чайма. Однажды в честь победы над враждебным племенем чаймы устроили роскошное пиршество. Чтобы приготовить яства для своего победного пира, они перебили несметное количество колибри, сверкающие перышки которых пошли на украшение их нарядов… Беда заключалась в том, что эти питающиеся цветочным нектаром миниатюрные птички, по древним индейским верованиям, являются душами умерших. И вот такого святотатства Великий Дух стерпеть не мог. В гневе приказал он Земле разверзнуться и поглотить виновную деревню, после чего заполнил это место асфальтом…

Научное объяснение образования этого асфальтового озера не так романтично, но не менее интересно. Некогда в этом месте был грязевой вулкан. Такие вулканы сейчас встречаются и в других частях Тринидада. Из лежащих вокруг нефтяных «кладовых» в грязевые вулканы поступают огромные скопления нефти. Как только летучие нефтяные частицы испаряются, остается смесь, образующая сырой асфальт, который заполняет кратеры. Таким образом, «горное масло» и в природе является «материнским веществом» асфальта, так же как в нефтяной промышленности, где при его дистилляции и рафинировании всегда остается определенное количество асфальтового осадка.

Теперь уже не все части этого асфальтового озера одинаково тверды. В центре, в районе, известном под названием «Mother of the Lake» («Мать озера»), приходится объезжать «лужи», где сероводород и подземные газы медленно выталкивают из глубины наружу густые массы асфальта.

В этих местах происходит тот испарительный процесс, который обусловливает уплотнение асфальта остальных частей поверхности озера. И здесь же оно пополняется новыми медленными притоками асфальта с различных сторон. Пополнение это не так интенсивно, как прежде. Давление нефтеносных «кладовых» постепенно падает по мере эксплуатации нефти, и напор новых нефтяных масс на асфальтовое озеро уменьшается. Но и тот приток, который происходит сейчас, достаточен для того, чтобы вся асфальтовая масса озера находилась в постоянном медленном движении.

Тут и там из шероховатой поверхности торчат сухие ветви и древесные стволы, непрерывно выносимые наверх из глубины асфальтовым напором и постепенно снова поглощаемые озером… Однажды из глубины вытолкнуло целое дерево. Стоймя оно медленно поднялось на высоту десяти футов. Простояв так несколько дней, оно стало заваливаться на бок и снова тонуть. Вытолкнувшая это дерево пучина за месяц опять целиком поглотила его. Но до этого удалось взять срезы, показавшие, что впервые оно было поглощено асфальтом четыре-пять тысяч лет тому назад.

Если в сравнительно отвердевшей асфальтовой поверхности экскаватор вычерпает канаву метровой глубины, то через несколько дней такая канава автоматически снова заполняется асфальтом, и нарушенная поверхность почти что выравнивается. Вот почему быстро исчезает все попадающее на зеркало озера. Даже и в наиболее плотных частях озера предметы медленно и неуклонно уходят в его глубину.

Из-за этого-то теперь на самом озере больше не прокладывают рельсы для вагонеток, как это делалось тогда, когда добыча асфальта велась вручную специально сконструированными мотыгами. Сейчас с места добычи груды асфальтового сырья доставляются автомашинами с прицепами сперва на «берег», к грузовой пристани, а оттуда на близлежащие фабрики.

Нужно только под колеса грузовиков, неподвижно стоящих под погрузкой на озере, подкладывать доски, чтобы машины не засосало, как это случилось несколько лет тому назад с целым бетонным фундаментом рядом с озером. Произошло это в том месте, где грунт считался твердым. Однако такого не бывает в пределах того района, где люди, можно сказать, ходят по асфальту.

Несомненно, что, по мере того как будут извлекаться запасы асфальта тринидадского «Питч-Лейка», найдут еще немало интересного помимо останков вымерших животных и предметов домашнего обихода человека.

До сих пор здесь выбрано всего 6 миллионов тонн. Нынешняя годовая добыча составляет 120–150 тысяч тонн. Из этого количества после очистки, то есть после выпаривания из сырья 28 % воды и отсеивания твердых отходов, на экспорт идет около половины.

Если бы сейчас в мире асфальт не добывался в качестве побочного продукта при рафинировании нефти, то спрос на тринидадский асфальт мог бы быть и больше. Впрочем, и имеющегося спроса достаточно для того, чтобы «озерный асфальт» в списке статей тринидадского экспорта стоял на четвертом месте. «Тринидад лейк асфальт компани» отнюдь не без гордости говорит о том, что такие известные улицы, как лондонская Виктория Эмбанкмент и вашингтонская Пенсильвания-авеню, вымощены тринидадским асфальтом.

Уровень этого озера по отношению к окружающим его холмам медленно, но верно падает. Конечно, предстоит вычерпать еще немало асфальта, прежде чем удастся добраться до дна озера, глубина которого в середине достигает 90—100 метров. Можно считать, что запасов сырья здесь хватит еще на многие десятки лет.

При встрече же с людьми, утверждающими, что асфальтовое озеро у Ла Бреа неисчерпаемо, следует помнить о настойчивых в свое время утверждениях относительно «бездонности» скандинавских лесных смоляных озер…

Неподалеку от Ла Бреа длинными рядами тянутся нефтяные буровые вышки и ультрасовременные нефтеочистительные установки. На этих установках облагораживается отечественная и импортная нефть. В 1960 году для переработки и реэкспорта было ввезено свыше 45 миллионов бочек нефти-сырца. А в 1961 году значительно больше.

Но растет также и своя продукция, главным образом за счет эксплуатации новых нефтяных месторождений в Париагольфе, отделяющем Тринидад от Венесуэлы. В 1960 году тринидадские источники нефти дали добрые 42 миллиона бочек, а в 1961 году — 45. И естественно, соответственно увеличился приток денег как на собственные предприятия Тринидада, так и в кассы работающих здесь американских и британских нефтяных предприятий.

Именно благодаря нефтяной промышленности Тринидад стал самым богатым из британских островов Карибского моря. И это позволяет ему рассчитывать на то, что, став самостоятельным государством, он сможет прокормиться своими силами.

Попутно интересно отметить, как эта же самая промышленность косвенно оказала влияние даже и на современную музыкальную культуру Тринидада.

История этой культуры нисходит еще ко временам рабства. Плантаторы запретили неграм пользоваться их ритуальными шанго-барабанами африканского типа; подобная «языческая» барабанная дробь была для них нетерпима. Но даже если культовая музыка негров и стала таким образом нелегальной, то подавить в них их врожденное чувство ритма и непреодолимую тягу к игре на ритмическом инструменте и к танцу не удалось. При каждом удобном случае они принимались «стучать» по любым предметам (не говоря уже о тайно хранимых барабанах), которые издавали звук. Почти четыре века длились упорные эксперименты с бамбуковыми палочками, которыми стучали по пустым бутылкам, кухонным котлам и жестянкам из-под галет. И вот в 1900-х годах в качестве «барабанного суррогата» исключительную популярность приобрели бочки из-под нефти!

Особенно трудные для музыки времена наступили здесь в годы второй мировой войны. Денег на острове стало много, так как США строили в разных его районах множество баз с ведущими к ним автострадами. А то, как американские солдаты сорили деньгами направо и налево, видно из классической для того времени песенки-калипсо:

Но увы, были запрещены и карнавалы, и другие празднества, к которым привыкли жители Тринидада. Запреты эти оказались свыше сил жизнерадостных и музыкальных негров. И они за неимением музыкальных инструментов лихорадочно принялись создавать всевозможные ритмические шумы, невзирая на неприятности с правосудием, вынужденным разбирать жалобы почтенных обывателей на невыносимую какофонию, нарушающую общественную тишину. Выколачивание ритмической дроби на бочках из-под нефти, естественно, было ушераздирающим. Однако, несмотря на активное вмешательство полиции, этот «музыкальный» жанр продолжал развиваться. После войны были созданы своеобразные оркестры, ставшие известными под названием стил-банд. Бесконечные вариации нежных и в то же время зажигательных ритмов стали с тех пор невероятно популярными, особенно на находящихся под сильным влиянием Тринидада Малых Антилах, а также и в других местах.

Самое замечательное в том, что с годами эти барабаны так усовершенствовались, что игра на них стала удовлетворять даже требовательным вкусам музыкальной публики. Сегодня стил-банд состоит из 19 барабанов различных размеров и высоты, благодаря чему их звуковой тон и регистр варьируются. На дно бочек из-под нефти помещают большие и маленькие бубенчики, которые тоже способствуют разнообразию тональности и удивительно звучат — совсем как колокольчики. Звучание некоторых из этих инструментов напоминает смесь гавайской гитары и органа, но они ближе всего к таким ксилофонам, как среднеамериканская маримба[37].

В ночных клубах Тринидада, а также таких французских островов, как Гваделупа и Мартиника, да и других, вплоть до американских Виргинских островов, можно слушать эти стил-банды, исполняющие мелодию калипсо и южноамериканские танцевальные мелодии. Такие же, но более солидные оркестры в концертах, даваемых на площадях и в парках, исполняют и полу-классический и классический репертуар. Но кое-кто дерзает все же утверждать, что они истязают музыку так же, как и все популярные оркестры в мире, хотя характер инструментов и темперамент музыкантов вполне выражают и стихийность, и самобытность! Таким образом, Тринидад можно считать родиной настоящей калипсо-музыки.

Откуда взялось название калипсо, выяснить так и но удалось. Во всяком случае здесь оно не имеет решительно никакого отношения к Калипсо — дочери Атласа, которая, по свидетельству Гомера, держала Одиссея семь лет на острове Огигия. Скорее всего это какое-то искажение одного из африканских слов. Ведь и мелодии калипсо с характерными и такта ведут свое происхождение от африканской и испанской народной музыки.

Первоначально калипсо были своего рода устными преданиями, балладами, сообщавшими подлинные события. Да и теперь большинство калипсо посвящены текущим происшествиям. Например, в тот год, когда принцесса Маргарет вышла замуж, на Тринидаде пели о «Принцессе и фотографе». А в одной из последующих песенок-калипсо шансонье Лорд Брайнер пародировал твист, который он считал «а big disgrace, especially with the teen-age race; when they dance, all the joints must move out of place»[38]. Забавно, что большинство исполнителей песенок-калипсо титулуют себя лордами. Среди них наиболее популярны сейчас такие артисты, как Лорд Мелоди и даже Лорд Нельсон. Но самый знаменитый из них — «Огромный Воробей», который в течение нескольких лет был королем калипсо. Такой «король» ежегодно избирается перед карнавалом специальным жюри, так же как и королева карнавала. На густонаселенном Тринидаде карнавал куда более бурное празднество, чем на остальных здешних островах.

Надо сказать, что в последние годы и в Америке, и в Европе появились подражания песенкам-калипсо. Да и Порт-оф-Спейн уже буквально наводнен бездарными исполнителями этого жанра, слагающими стандартные тексты в честь любого туриста, лишь бы он охотно слушал и был готов платить за оказанное ему внимание. Такие певцы иногда бывают назойливыми, но, как правило, они очень добродушны и предупредительны, как и большинство негров. И если вам уже надоело это пение, надо только вежливо от него отказаться.

ЗООСТАНЦИЯ В ЛЕСНОЙ ЧАЩЕ

Когда в начале февраля «Жемчужное море» по дороге из Франции в Вест-Индию зашло в Нью-Йорк, я побывал в штаб-квартире Нью-йоркского зоологического общества. Но люди, с которыми я хотел повидаться, оказались в отъезде. Они уехали в Судан. На мое счастье, д-р Джон Ти-Ван из Бронкского зоопарка был так любезен, что телеграфировал Вильяму Бибу на Тринидад о моем желании посетить его тропическую исследовательскую станцию Симла.

На Мартинике меня ждало сообщение Биба, что он рад видеть меня у себя. И через несколько недель с Сент-Винсента я телеграфировал ему о дне своего приезда на Тринидад. А когда я приземлился в Порт-оф-Спейне, там меня ждало письмо от работающей у Биба «помощником директора» мисс Жослен Крейн. В письме сообщалось, что шофер доставит меня на место на другой же день.

От столицы до станции Симла в Арима Валей час автомобильной езды. Лежит она высоко, как раз посередине Норсенс-Рендж — горной цепи, простирающейся вдоль всего северного берега Тринидада. Начинается Норсенс-Рендж от Драгон-Маус, у входа из Карибского моря в Париагольф, и тянется до самого Галера-Поинта, смотрящего на востоке в Атлантический океан.

Место для этой зоостанции выбрано весьма удачно. Американские зоологи, желающие изучить южноамериканский животный мир, могут за несколько часов прибыть туда на реактивном самолете из Нью-Йорка. Симла лежит в самом сердце обширного, почти нетронутого дождевого леса, богатого множеством различных древесных пород, не говоря уже о всевозможных видах эпифитов и прочих типичных представителях растительного мира. Кроме того, отсюда в течение одного дня можно совершить экскурсию в любую часть Тринидада.

Сам Биб был не совсем в форме. Он еще далеко не оправился от кровоизлияния в мозг, год тому назад грозившего ему смертью. До сих пор по ночам иногда возле него дежурила медицинская сестра. Держаться на ногах он еще мог, однако очень быстро уставал. Но работать он был уже не в силах. Тем не менее бодрое настроение и свойственный ему юмор он сохранил. И я безгранично признателен ему за его увлекательные беседы со мной в те дни, когда я гостил в Симле.

Станция эта возникла в 1950 году. Биб пожелал тогда создать еще одну лабораторию на ранчо Гранде, в Венесуэле. У него и прежде бывало много полевых станций — на суше и на море — в различных частях света. Теперь ему захотелось обзавестись наконец постоянной лабораторией. И случилось так, что мисс Крейн в одну из своих поездок по Тринидаду приглядела продававшуюся плантацию. Биб нашел место идеальным. Он не стал дожидаться согласия высшего начальства и тут же купил эту плантацию. Вместе с приобретенным им ранее владением Сент-Патрик, в его распоряжении оказалось почти 80 гектаров. Здания он передал Нью-йоркскому зоологическому обществу для его нужд.

К сожалению, животный мир оказался здесь уже не таким, каким он был когда-то. Правда, оставалось еще три вида сумчатых крыс на Норсенс-Рендж; два из них — обычные. Сравнительно уцелел (несмотря на непрекращающееся истребление) и грызун агути[39]. Иногда встречались одиночные сизые домашние голуби и древесные муравьеды. Раза три близ Симлы появлялись даже оцелоты[40].

Увидеть этих или других животных можно и на Южноамериканском материке.

Уже тогда, когда Биб обосновался в Симле, множество тринидадских животных были большой редкостью. Пекари и пека-грызун, похожий на морскую свинку (но 70 сантиметров в длину), почти исчезли. А девятипоясного броненосца Биб видел в Арима Валей не более двух раз. Постепенно как здесь, так и в других частях острова перевелись все обезьяны. Правда, их исчезновению в значительной степени способствовала тропическая желтая лихорадка, но все же основной причиной этого был старый враг — беспощадное браконьерство.

Лесное ведомство не располагало средствами на содержание достаточного числа сторожей для охраны своих лесных заповедников в Норсенс-Рендж. Не приходилось рассчитывать и на то, чтобы полуголодные люди по своему почину стали соблюдать правила охоты на съедобных животных. Сейчас на Тринидаде мало осталось обезьян-капуцинов, да и то только в северо-западном углу острова, где американские военные власти имеют хорошо охраняемую базу. А из крупных пугливых обезьян-ревунов уцелело лишь несколько стай в восточной части Норсенс-Рендж.

Единственный представитель животного мира, которого удалось здесь сохранить, это ярко-красный ибис. Рядом с ним даже сам священный ибис Египта, сейчас бесследно исчезнувший в стране пирамид, выглядел бы унылым аскетом в своем черно-белом оперении. В начале 40-х годов последние красные ибисы, спасаясь от рьяных охотников, покинули свое исконное обиталище в необъятных Каронийских болотах, лежащих к югу от Порт-оф-Спейна. Их не оставляли в покое даже в период высиживания птенцов. В эти годы на Тринидаде еще не было никаких законов охоты.

Когда-то Eudocimus ruber, как этот вид называется по-латыни, во множестве водился в мангровых болотах[41] всего побережья Венесуэлы, и, кажется, особенно в дельте Ориноко. Но когда американский зоолог и писатель Поль А. Цааль в конце 40-х годов заинтересовался этими птицами, он нигде в орнитологической литературе не смог найти каких-либо сведений о наблюдениях за ними свежее 30-летней давности. Неужели же этот сказочно красивый ибис вымер или почти вымер, и никто своевременно не поднял тревоги?

Между тем до Цааля дошли из Венесуэлы слухи о том, что во внутренних частях этой страны иногда видели алого ибиса — коро-коро, как его здесь называют. Долго не размышляя, он в 1949 году отправился туда и, преодолев немало трудностей, обнаружил колонию этих ибисов на одном из притоков Ориноко — Рио Апуре. Это был первый случай, когда кому-либо из ученых-зоологов удалось встретить такую колонию столь далеко от побережья и мангровых зарослей.

Всего лишь пять процентов из этих птиц оказалось белыми ибисами (Eudocimus albus), родина которых находится в южных штатах США. Все остальные были красными. И это тем более примечательно, что Цааль не смог установить, чтобы они питались чем-либо иным, кроме зеленых побегов, травы и прочей растительной пищи.

В содержимом желудков отстрелянных ибисов он не нашел следов ни одного животного, хотя коро-коро, жившие на побережье, питались прежде всего тиной на отмелях и мелкими крабами-боксерами, которых птицы ловко вытаскивают из их норок своими длинными крючковатыми клювами.

Таким образом, результаты его исследований никак не подтверждали довольно распространенного мнения, что окраска коро-коро объясняется именно «крабовой диетой». Однако цвет этих птиц, так же как и вест-индских фламинго, значительно бледнеет, когда они в неволе теряют доступ к своей естественной пище.

Возможно, яркая окраска коро-коро с Рио Апуре объясняется тем, что они полгода проводят в путешествиях по прибрежным мангровым зарослям, где живут их любимые крабы. Но не исключено и то, что решение этой загадки гораздо сложнее.

Во всяком случае Цааль сделал интересное открытие. В своей книге «Коро-коро» (Нью-Йорк, 1954 г.) он безапелляционно заявляет: «Знай я, что этот вид здесь водится, я бы мог просто самолетом добраться до такого, скажем, места, как Джорджтаун в Британской Гвиане, Пара в Бразилии или Маракайбо в Венесуэле, и спросить первого встречного, «где можно найти ярко-красных птиц»?»

И все же, вероятно, все было бы не так уж просто. Вскоре вид этот здесь то ли истребили, то ли оттеснили в другие места. Например, сейчас Цаалю найти колонии красных ибисов в Британской Гвиане было бы крайне трудно, пожалуй, и вообще уже невозможно. Но подожди он со своей поездкой до 1953 года, и ему не пришлось бы ехать дальше Каронийских болот на Тринидаде.

Здесь совершенно неожиданно в 1953 году впервые за десятки лет появилось большое количество ярко-красных ибисов. Начальник охраны лесов, англичанин, немедленно занялся ими. Он объявил запретной для охоты зоной часть площади болот и приказал своим лесникам тщательно охранять этот район. Это помогло. Птицы остались на месте и вывели в том же году в мангровых зарослях, всего-навсего в двадцати километрах от столицы, не менее двух тысяч ярко-красных птенцов.

С этого времени еще большие пространства Каронийских болот были отведены под заповедник. Это оправдало себя: колония увеличилась до шести-семи тысяч особей. Но вид этот не был объявлен заповедным вплоть до 1958 года, когда наконец на Тринидаде были введены правила ограничения охоты.

«Мы слишком далеко заходить не намерены», — заявляли в Лесном ведомстве в Порт-оф-Спейне. «Но мы готовим новые правила. Вся дичь будет неприкосновенной в течение шести месяцев в году — с 1 апреля по 30 сентября. В это время большинство животных обзаводится потомством. Таким образом, в деле охраны животного мира будет достигнуто значительное улучшение». Судя по всему, начальник охраны лесов (которым и в мой приезд был англичанин) не захотел вводить слишком строгие законы охоты, чтобы не раздражать новоиспеченных граждан государства Тринидад.

Что касается красных ибисов, то осевший здесь вид сейчас так расплодился, что скромная «дань» вне охраняемых мест гнездования теперь уже не опасна. Закон, запрещающий охотиться на этих птиц в определенный сезон, соблюдается отнюдь не так строго, чтобы нельзя было ими полюбоваться. Послабление это мотивируется тем, что они являются своего рода туристским аттракционом. Существует даже туристское бюро, специально организующее походы туристов в Каронийские болота в любое время года, за исключением апреля, мая и июня, когда выведение потомства идет особенно интенсивно.

Единственное ограничение — это запрет моторного транспорта близ ибисовых колоний. В небольших весельных лодках посетители спокойно передвигаются по каналам в мангровых зарослях, любуются серыми цаплями и утками и приходят в неописуемый восторг при виде озаренных заревом заката ярко-красных птиц, широким клином возвращающихся на ночь к своим гнездовьям.

В первый свой вечер в Симле я никак не мог понять, что за странный звук исходит со стены между двумя окнами моей комнаты. Когда после небольшой паузы он повторился, я решил посмотреть, в чем тут дело, и высоко наверху, под самым потолком, обнаружил большого серого геккона, который не соблаговолил сдвинуться с места, пока я не потыкал в него.

«Did he speak to you last night?»[42] — спросил меня Биб на следующее утро. Он был очень доволен той каверзой, которую мне подстроил. Оказывается, это он сам пекся о том, чтобы в комнате для гостей появлялись такие «разговорчивые» ящерицы. Отчасти это делалось ради шутки, а отчасти для того, чтобы во время своих ночных прогулок по стенам они уничтожали многочисленных насекомых, которые неизбежны в тропиках.

Если Арима Валей бедна млекопитающими, то зато ее мир птиц и холоднокровных чрезвычайно богат. Вокруг цветущих кустов и деревьев буквально кишмя кишат многоцветные крошечные колибри. Здесь и там в древесных кронах висят бонбоньерки — гнездышки ткачиков. За окнами комнаты для гостей, в сухой листве, целыми днями шуршат крупные, длиной в три дециметра земляные ящерицы из семейства Ameiva. А в самую засушливую пору в поисках воды в дома заползают удавы. То же самое они делают и на Наветренных островах. На Гренаде один плантатор мне рассказал, что однажды его ватерклозет вышел из строя. Что-то случилось с водяным баком. А когда с него сняли крышку, то обнаружили, что он буквально забит… удавами!

По вечерам, когда дождевой лес полон своеобразных звуков, о себе непрестанно напоминают всевозможные жабы и лягушки. Но самую замечательную из встречавшихся мне лягушек я видел не близ Симлы, а у зоолога Гарта Ундервуда, профессора Вест-индского университетского колледжа. Это была свистящая жаба-пипа, удивительно плоское, почти квадратное существо; ее недавно нашли в Нарива-болоте, в восточной части Тринидада.

До этого было известно, что «пипа-пипа» — жабы-свистуны — водятся только на небольшом участке в южной части острова. Им не придавали никакого значения, пока не потребовался материал для изучения своеобразного мира всевозможной лягушечьей молоди. И вот тут-то и было обнаружено, что яйца и даже головастики у этой разновидности развиваются в кожных спинных бугорках самки, которые они не покидают до тех пор, пока не сформируются в лягушат.

Вместо того чтобы поискать таких жаб у себя, написали в Суринам с просьбой прислать Surinam toads — суринамских жаб — так этот «свистун» называется по-английски. Услужливые суринамские голландцы, ничтоже сумняшися, наловили первых попавшихся жаб и отправили их самолетом на Тринидад, где получатели произнесли немало неблагодарных слов при виде обычных жаб ага (Bufo marinus).

И вот теперь зоологи университетского колледжа тем более были рады, что впредь им не придется искать этих жаб-пип на стороне…

Как на материке, так и на всех Антильских островах повсюду на деревьях попадаются словно слепленные из папье-маше гнезда термитов. А под корой стволов и ветвей тянутся проложенные термитами длинные туннели. Они строят их, чтобы на своем пути передвижения избежать дневного света. Если расковырять такой туннель, то у самого отверстия увидишь маленьких кремовых насекомых, моментально прячущихся от света. А если ножом вырезать кусочек гнезда, то там поднимется невообразимая, совершенно сумасшедшая суета.

«Черт бы их всех подрал!» — пробурчал один из плантаторов, которого я попросил показать в горном дождевом лесу внутренность термитного гнезда.

Здесь можно увидеть и муравьев-листорезов: бесконечные шеренги «рабочих», несущих микроскопические кусочки листьев. В подземных норках они их пережевывают, превращая в субстрат для удобрения своих многократно описанных грибных плантаций. Если, идя за ними следом, добраться до их жилища и раскопать вход, то немедленно появятся муравьи-солдаты, чтобы охранять его, пока рабочие не заделают пролом. У этих охранников огромные головы. Их, несомненно, можно было бы использовать для сшивания ножевых ран. Вонзив свои могучие челюсти в тело, охранники не разжимают их даже тогда, когда вы оторвете их туловище от вцепившейся в вас головы. Таким образом, головы муравьев-листорезов нисколько не уступают в эффективности хирургическим скобкам!

Поскольку эти листорезы наносят серьезный вред садам и плантациям, их ненавидят ничуть не меньше, чем кочующих муравьев. Как-то раз эти муравьи-пираты наводнили Симлу в таких количествах, что оттуда пришлось уйти и не возвращаться, пока они не отправились дальше. Но такими внушительными их колонны бывают очень редко. Мне самому неоднократно приходилось видеть кочующих муравьев в Арима Валей и в девственном лесу, и на плантациях какао, но я ни разу не встретил их воинственного строя шире, чем в три-четыре муравья в ряд.

В Симле насекомые изучаются весьма широко. Мисс Крейн, которая много лет подряд наблюдала в больших вольерах на воздухе за брачными церемониями бабочек, видела даже рождение великолепной «грозно окрашенной» Heliconiinae.

В тропиках проследить рождение бабочки гораздо труднее, нежели в умеренных широтах, где процесс размножения, протекая значительно интенсивнее, занимает сравнительно короткий период. На Тринидаде он тянется целый год, и в таком медленном темпе, что требуется скрупулезная работа для того, чтобы собрать достаточный для исследований материал.

Яйца бабочек с растений нужно ежедневно собирать в инсектарии, чтобы ни муравьи, ни другие незваные гости не съели их. Вышедшие из яиц гусеницы содержатся в надежных помещениях. Когда куколки лопаются и появляются бабочки, полноценные экземпляры перемещают в холодильники. Живых, но замороженных их держат там, пока не скопится достаточное количество для заключительных опытов. Опыты же ставятся по выведению бабочек с расцветкой, похожей на ту, которая свойственна «несъедобным бабочкам»; такая окраска спасает от насекомоядных птиц.

Одновременно мисс Крейн занималась планами постройки на склоне, ниже Симлы, бассейна для крабов-боксеров, которыми питаются красные ибисы.

А выше Симлы находилась большая вольера тоже о бассейном в центре, для наблюдений за летучими мышами-рыболовами. Здесь выясняли, определяют ли они местонахождение рыбы с воздуха при помощи своего эхолота, или же им для этого необходимо прикасаться к воде. Вообще на созданной Бибом станции Симла широчайшие возможности для любых исследований тропического животного мира.

В то время, когда я там был, в различных лабораториях трудилось множество исследователей и ждали прибытия новых гостей. Но все же активность работы была явно снижена из-за болезни шефа.

В мире не так уж много таких многосторонних зоологов, как Биб. Пока он был здоров, он ни минуты не сидел на месте. Рассказывают, что миллионеры буквально становились в очередь, чтобы финансировать его зачастую самые авантюристические исследовательские проекты. Он чувствовал себя как рыба в воде в любом месте, в любых природных условиях, начиная от вершин Гималаев до тропических дождевых лесов, на тихоокеанских островах и вест-индских коралловых рифах и даже в морских глубинах с их призрачно светящимся животным миром.

О неисчерпаемой любознательности Биба свидетельствуют его многочисленные печатные труды. Эти великолепные произведения, лучше которых едва ли найдешь среди трудов других зоологов-путешественников, играют во всем мире огромную роль в популяризации сведений о жизни тропической (в том числе глубоководной) фауны.

Но та книга, которую он собирался написать о Симле и Тринидаде, так и осталась незавершенной. Он скончался на своей последней исследовательской станции, которую называл «курортом», в июне 1962 года в возрасте 84 лет… Он действительно один из очень немногих, кто прекрасно знал тропическую природу как до, так и после ее быстрой трансформации, грозящей в наше время полным исчезновением крупных диких животных не только на Тринидаде, но и в прочих перенаселенных развивающихся странах…

ПЕЩЕРНЫЕ ПТИЦЫ С ЭХОЛОТОМ

Было это в верхней части Арима Валей. Змейкой, то вверх, то вниз, вилась тропинка мимо цитрусовых посадок и через плантации какао, колючие овальные плоды которого торчат прямо из стволов.

На ногах у меня были только сандалии, и в некоторых местах мне приходилось делать широченные шаги, чтобы не наступить на марширующие колонны кочующих муравьев. После получасовой ходьбы по полуденному солнцепеку я и мой проводник-индиец добрались до нужного места — небольшого ущелья, по которому течет река Арима. Здесь мы спустились вниз. Прыгая с камня на камень, перешли реку и обогнули выступ, за которым ущелье кончалось и вода уходила в пещеру. Оставалось, сняв сандалии, то вброд, то полуползком через крупные каменные глыбы пробираться в чрево горы.

В одном из «залов», куда через отверстие в своде проникал солнечный луч, высоко над нашими головами по скальной стенке лепились гнезда каменного стрижа. Большинство птиц сидело по краям своих жилищ, хотя был еще только март, а на Тринидаде они высиживают птенцов в июне, сентябре и ноябре. Вид этот, Cypseloides rutilus, который за красно-коричневое кольцо вокруг шеи по-английски называется «rufous-collared swift» («каменный стриж-красношейка»), известен именно тем, что выводит свое потомство на отвесных скалах над проточной водой.

Другой конец этого небольшого горного зала был заселен еще гуще. Там в темноте на узких скальных полках в четырех-пяти метрах над водой ютились те самые птицы, ради которых я сюда пришел. Крупные, крапчатые, оранжево-коричневые «жирные птицы», как их весьма нескладно называют в шведской литературе. По-испански они называются «гуахаро», что означает «плачущий», «стонущий».

Когда мы направили на них свои фонари, они забеспокоились. Некоторые принялись летать, мечась по гроту и жутко крича. Но тот звук, которым эти «жирные птицы» особенно прославились, я услышал лишь тогда, когда мы в сумерки возвращались из ущелья обратно. Гуахаро, вылетая через потолочное отверстие на свою ночную охоту, издавали трескучий или, скорее, щелкающий звук. Им, как эхолотом, они определяют окружающие предметы, он помогает слепым птицам ориентироваться в пространстве.

Первым натуралистом, обнаружившим гуахаро, был Александр фон Гумбольдт. Произошло это в начале его знаменитого путешествия, когда ему удалось удостовериться, между прочим, в том, что река Ориноко в своем верхнем течении непосредственно связана с водной системой Амазонки. В 1799 году он посетил в Северо-Восточной Венесуэле близ Карипе большую пещеру, которую местные жители прозвали «жировым рудником». В ней индейцы с незапамятных времен собирали «жировой урожай», иначе говоря, ловили невероятно жирных птенцов гуахаро. Птиц этих Гумбольдт впоследствии описал под латинским названием «Steatornis caripensis» — «жирные птицы из Карипе».

«Ежегодно в середине лета индейцы с длинными палками отправляются в Куэво-дель-Гуахаро и разоряют множество гнезд», — писал он в записках о своем путешествии, вышедших в свет первоначально на французском языке[43]. «Каждый раз они убивают по нескольку тысяч птенцов. При этом взрослые птицы с отвратительными воплями кружат над головами индейцев, словно хотят защитить свое потомство…»

«Из птенцов, которых сшибают палками на пол пещеры, тут же удаляют внутренности, — продолжает Гумбольдт. — Затем их приносят в шалаши, построенные из пальмовых листьев перед входом в пещеру. Здесь над огнем из них вытапливают жир и сливают его в глиняные кувшины. Готовая продукция — так называемые гуахаровый жир или гуахаровое масло полужидкой консистенции, светлое и без запаха и настолько хорошо очищенное, что его можно хранить более года, прежде чем оно прогоркнет».

Гумбольдт и живший вместе с ним в монастырской гостинице города Карипе его спутник французский ботаник Эме Бонплан непосредственно познакомились с качествами этого животного масла, так как на монастырской кухне других жиров не употребляли. Констатируя замечательные качества этого жира, Гумбольдт пишет: «…мы абсолютно не чувствовали какого-либо неприятного привкуса или запаха в пище».

Вполне естественно, что птица, за потомством которой так охотились, легко могла оказаться истребленной. И то, что она еще уцелела ко времени приезда Гумбольдта в эти края, он объяснил суеверием индейцев, боявшихся истреблять тех гуахаро, которые выводят своих птенцов в наиболее глубоких частях пещер. По индейским верованиям, в глубине пещер обитали души умерших предков. Нашему выражению «отправиться к праотцам» у них соответствовало «отправиться к гуахаро»…

Вот почему в Куэва-дель-Гуахаро птицы эти сохранились и доныне.

Более доступные части этой пещеры уже много лет тому назад привлекали к себе внимание туристов специально подсвечиваемыми «магическим» освещением сталактитами, переливавшимися всеми цветами радуги.

А с 1949 года притягательность пещеры увеличилась еще потому, что она с прилежащими окрестностями была объявлена «Монументо Натураль Алехандро де Хумбольдт» (Естественный Памятник Александру Гумбольдту). Это косвенно оказало добрую услугу «жирным птицам», которые по-прежнему выводят своих птенцов в темных недрах «памятника».

Совершенно ясно, что сохранить этот объект исследований Гумбольдта желательно хотя бы в качестве аттракциона для туристов.

Но еще до 1949 года американскому зоологу Дональду Р. Гриффину удалось изучить этих птиц ближе. Он сделал эпохальное открытие своими исследованиями способности летучих мышей «видеть при помощи слуха». А когда Дональд прочитал у Гумбольдта подробное описание пещеры «жирных птиц», он сделал следующий вывод: «…резкий, пронзительный звук, издаваемый гуахаро, отражаясь от каменных стен горы, рождает отзвук далеко за пределами пещеры». Итак, представьте себе, эти необычайные птицы ориентируются точно так же, как летучие мыши.

Вместе с промышленником и орнитологом из Каракаса Фелпсом, который на этот раз выступал в качестве мецената, Гриффин отправился в Карипе. О результатах этой поездки он рассказал в своей статье, помещенной в антологии «Загадки животного мира» (Стокгольм, 1957 г.).

Прежде всего ему хотелось установить ту степень темноты, при которой эти птицы могут совершенно свободно летать. Приблизительно в шести метрах от входа в пещеру есть другой большой грот, до которого Гумбольдт, судя по всему, не добрался. Здесь Гриффин и Фелпс потушили свои фонари и установили кинокамеру с открытой диафрагмой, направленной в сторону входа в грот. Когда фильм был проявлен, все стало ясно. В глубь грота не проникало ни капли света, но, несмотря на это, гуахаро проявляли там оживленную деятельность. Раздраженные присутствием чужаков, они в полной темноте летали по гроту, непрестанно издавая свои противные крики.

Кроме того, Гриффин хотел выяснить, в какой именно степени крики птиц необходимы им для ориентации. Микрофон, усилители, магнитофоны и другая аппаратура были установлены у выхода из грота. В сумерках гуахаро стали вылетать наружу. Но теперь раздавались совсем не те звуки, что внутри грота. «…Из сгущающейся темноты шел ровный поток самых резких из всех мыслимых тресков. Каждый из этих звуков длился всего одну-две тысячных доли секунды — приблизительно столько же, что и ультразвуковой сигнал летучих мышей».

Это было достаточной «косвенной уликой», подтверждавшей верность гипотезы Гриффина. Но оставалось еще доказать, что дело именно в эхолотировании. Для окончательного решения этой проблемы Гриффин поймал трех птиц, поместил их в темное помещение и заткнул им пробками уши. Они утратили способность ориентации и, пытаясь летать, колотились о стены. А как только у них вынули из ушей пробки, они стали ориентироваться так же хорошо, как обычно.

Абсолютно такими же совершенными «эхолотами», как летучие мыши, гуахаро, конечно, быть не могут. Уже тот факт, что издаваемые ими потрескивания, отчетливо слышимые человеческим ухом, имеют длину волны около пяти сантиметров, говорит о том, что они не могут обнаруживать препятствия с такой же точностью, как летучие мыши, у которых длина волны ультразвукового сигнала меньше одного сантиметра. Но гуахаро и не нуждаются в локализации столь мелких объектов, как, например, те, которые должны регистрировать в своем полете насекомоядные летучие мыши.

В свои ночные полеты гуахаро отправляются за плодами. А за какими именно, это можно установить, взглянув на «пол» под скальными полками, на которых они лепят свои цилиндрические гнезда из жирной глины. И Гумбольдт, и Гриффин, оба пишут о том, как из зерен и семян, попавших в перегной и гуано на полу пещеры Куэва-дель-Гуахаро, поднимаются побеги всевозможных растений. Они тонкие, длинные, неспособные развиться в нормальное зеленое растение из-за отсутствия солнечного света.

В этой же самой пещере Вильям Биб обнаружил однажды множество семян Jessenia oligocarpa. Их же нашел и его сотрудник Дэвид Сноу, в задачу которого как «резидента-натуралиста» с 1957 года входило ведение дневника питания этих птиц в различные времена года в долине Арима Валей.

Выяснилось, что гуахаро питаются в основном косточковыми плодами, как правило, различных сортов пальм. Помимо плодов Jessenia Сноу обнаружил плоды капустной пальмы — Euterpe и даже лавра.

Секрет же появления в пещерах бледной растительности объясняется тем, что птицы усваивают только мякоть плодов, а косточки отрыгивают, как совы отрыгивают непереваримые остатки пищи в виде так называемых погадок. Интересно, что Сноу среди остатков пищи гуахаро нашел семена и одной из разводимых на острове пальм — Livistonia chinensis. Поскольку она нигде здесь не растет ближе чем за добрые десять километров, становится ясным, как далеко члены этой колонии гуахаро отправляются в ночные поиски пищи.

Но не менее интересен и опыт, поставленный Сноу для выяснения биологии размножения гуахаро. Этим, как ни странно, до него никто серьезно не занимался. Он установил, что в среднем яйца высиживаются 30 дней. Птенцы вылупливаются голыми, не считая коротенького пушка на брюшке. В недельном возрасте у них под кожей брюшка и спинки появляются черные точки — это начинает формироваться новый пух. Еще через неделю эти точки становятся маленькими черточками, а затем через одну-полторы недели пух пробивается наружу. После этого птенец около месяца одет в сероватый пушок, который постепенно сменяется крапчатым оперением взрослой птицы.

В ходе этого процесса птенец гуахаро теряет вес. Только что вылупившийся, он весит около 14 граммов; на 70 день — 650 граммов, из которых большая часть приходится на жир — причину горькой участи этих птенцов. Но в последующие 30–40 дней по мере превращения птенца во взрослую особь, размах распластанных крыльев которой более метра, вес этот падает до 400 граммов.

Предварительные результаты этих исследований Сноу опубликовал в 1958 году в Нью-йоркском журнале «Животное царство». А когда я был на Тринидаде, он почти уже полностью закончил изучение колоний этих «жирных птиц» и утром, на другой день после моего приезда, должен был улететь в Британскую Гвиану для изучения свадебных игр бархатных птиц (Manacus) в джунглях.

В ущелье реки Арима все свидетельствовало о том, что работа здесь продолжается. Двумя метрами ниже гнезд гуахаро висели «ловушки» для сбора выплевываемых птицами плодовых семян и косточек. А наверху, на одном из скальных выступов, была устроена площадка для непосредственных наблюдений за ними. Но с точки зрения полновесного викинга она выглядела жидковатой, и я предпочел остаться внизу, тем более что не хотел слишком мешать птицам.

Несколько лет тому назад им пришлось очень плохо, даже несмотря на то, что владельцы имения Спринг Хилл Эстет, на территории которого они живут, исландка мистрис Оса Райт и ее ныне покойный супруг уже с 20-х годов прилагали все усилия для защиты пещеры от посторонних визитеров. В 1950 году Биб обнаружил, что птицы отсюда исчезли, так как местное население грабило гнезда. Однако постепенно они вернулись назад, и в 1955 году Биб в апреле насчитал здесь уже около 40 «жирных птиц». Я же в свой приезд увидел тут не менее десятка супружеских пар, не считая «холостых» членов этой колонии.

К счастью, на Тринидаде этому виду полное уничтожение не грозит, хотя отдельным колониям иногда и приходится туго, так как охотничье законодательство острова обеспечивает не очень-то эффективную защиту «жирным птицам». Но часть больших пещер лежит настолько далеко в горах (притом многие — на отвесном северном берегу), так труднодоступна, что можно рассчитывать на сохранение какого-то количества «жирных птиц», которые заселят гроты, разграбленные нелегальными «жиротопами».

ЛЕТУЧИЕ МЫШИ И РАБИЕ[44]

В самом сердце района саванн, в нескольких милях от Порт-оф-Спейна, стоит старый, давно заброшенный бетонный склад без окон. Во время войны он принадлежал американской воздушной базе. Когда поднимаешься босиком по его полусгнившим лестницам, то приходится остерегаться, как бы не наступить на колючки «чувствительного дерева» — Mimosa pudica, этого крайне нежного растения, свертывающего свои длинные тонкие листики при малейшем к ним прикосновении! На Тринидаде, как и в других местах Вест-Индии, его считают «сорняком», а у нас это комнатное растение, семена которого покупаются в цветочных магазинах…

Но хотя складское здание и сильно разрушено, оно отнюдь не необитаемо. Я нигде не видел такого количества летучих мышей, как в этом огромном двухэтажном складе. Висят они тут повсюду — на потолках, на стенных карнизах, где поодиночке, а где и целыми гроздьями. Здесь и крупные плодоядные (Phyllostomus и Carol lia), и длинноязыкие остроносые нектароядные (Glossophaga), и все прочие виды насекомоядных летучих мышей.

Многие из них забеспокоились и стали шевелиться, как только мой проводник-американец, эксперт по летучим мышам Артур М. Гринхолл, и я принялись ходить кругом и светить на них карманными фонариками. Ветер зашумел у нас в ушах от взмахов бесчисленных крыльев, когда испуганные животные заметались по пустому складскому помещению.

Непосредственной причиной нашего сюда визита были живущие в этом здании две колонии вампиров Desmodus rotundus. По счастью, когда мы обследовали их обиталище, вампиры удовольствовались всего лишь раздраженным ползанием по своей части потолка.

Сколько-либо близкое знакомство с острыми зубами вампиров может оказаться крайне неприятным. Эти кровососущие летучие мыши, которых не следует смешивать с южноамериканским крупным копьеносым Vampyrus spectrum[45], нередко оказываются носителями рабие. А в здешней стае из 45 особей по крайней мере одна вела себя весьма подозрительно. Она описывала по стене круги в стороне от остальной копошащейся в углу массы.

— Is that one rabid? — спросил я. — Не бешеная ли она? Нет ли опасности, что она свалится вниз и покусает нас?

— That’s what we want to find out, — был хладнокровный ответ моего спутника. — Именно это нам и следует выяснить…

Одной из основных задач Гринхолла, возглавлявшего исторический и естественно-исторический музей Института королевы Виктории, было как раз изучение вампиров и прочих потенциальных носителей микробов рабие. Несколько лет тому назад он был приглашен на Гренаду, где собаки дохли от болезни, напоминавшей бешенство. Но там, так же как теперь на всех остальных Антильских островах, кроме Тринидада, никаких вампиров не водилось. Поскольку же заболела одна корова, укушенная в морду мангустой, то в распространении инфекции заподозрили этого хищника, ввезенного сюда из Азии. А когда болезнь после урагана 1955 года разрослась здесь до размеров эпидемии, то от гренадских мангуст действительно удалось выделить вирус рабие.

Конечно, у них была более легкая форма бешенства, нежели у бешеных собак Старого Света. Судя по всему, больные мангусты обычно ни на кого не нападают, но становятся крайне раздражительными. И все же проблема борьбы с этим заболеванием достаточно серьезна, особенно потому, что рабие вспыхивает то тут, то там.

Бешенство этого типа распространялось мангустой и на Кубе, и в Доминиканской Республике, и на Пуэрто-Рико. Подозреваются и другие хищники. Например, во Флориде обнаружили, что даже еноты переносят инфекцию рабие. Здесь случается, что эти «симпатичные зверьки» заходят в города и селения. Многие держат енотов как «комнатное животное», считают их ручными… А они нередко оказываются больными рабие, и играющим с ними детям грозит смерть.

До сих пор нет никаких доказательств того, что распространителями рабие на Тринидаде являются мангусты и другие дикие четвероногие. А вот подозрения в отношении вампиров куда основательнее. И семисантиметровые Desmodus rotundus, и более мелкие Diaemus youngi — обе эти разновидности здесь в «черном списке». Наибольшего внимания заслуживают многочисленные десмодусы, опасные не только как разносчики инфекции рабие. Огромный вред причиняют они и тем, что сосут кровь у домашнего скота. Причем нападают они на любых теплокровных, в то время как более редкие здесь диаемусы больше всего интересуются пернатыми и козами. Кормить диаемусов в неволе кровью крупного рогатого окота не всегда удается.

О десмодусах можно сказать, что они принадлежат к числу немногих облагодетельствованных колонизацией животных. Еще никогда после ледникового периода в районах обитания этих вампиров не появлялось так много крупных и богатых кровью животных, нежели в последние столетия, с того времени, как испанцы завезли домашний скот в Новый Свет.

На Тринидаде сейчас повсеместно введены обязательные профилактические прививки против рабие. Но вот оградить домашний скот от визитов вампиров, конечно, не удается. В результате снижается его молочность и упитанность. Домашняя птица, такая, как куры, нередко дохнет от потери крови. Свиньи тоже очень страдают, особенно свиноматки, покусанные в соски так, что из них перестает течь молоко. И у всех животных открытые кровоточащие ранки после укусов вампиров привлекают к себе полчища мух и прочей нечисти, способствующей возникновению болезненных воспалений.

Своими острыми зубками гость-кровопийца прокалывает в коже своей жертвы микроскопические дырочки. Делает он это так проворно и ловко, что животное едва ли даже замечает, что произошло. Дальнейшее поведение вампира во время «еды» окончательно еще не выяснено. Ясно одно: он никогда не действует при помощи губ. Многие современные авторы считают, что он скорее всего слизывает, а не высасывает кровь.

Гринхолл, больше других зоологов наблюдавший за питающимися вампирами[46], возможно, ближе всех к истине, когда уточняет эту процедуру следующим образом[47]: «При помощи комбинированного прокусывающего и сосущего движения (похожего на сосание жидкости через соломинку) кровь устремляется по подъязычному каналу…»

Таким способом они высасывают у домашних животных громадные количества крови, и поэтому было решено уничтожить все колонии вампиров, какие только удастся обнаружить. В одном лишь 1959 году, когда в связи со вспыхнувшей эпизоотией рабие эта кампания особенно активизировалась, было обезврежено 1887 вампиров, что за один год теоретически сохранило более 40 тысяч литров крови.

Наряду со своими подопытными экземплярами в вирусной лаборатории Гринхолл совершенно секретно держал под постоянным наблюдением по крайней мере одну колонию диких вампиров; сделал он это для того, чтобы проследить связь между их поведением и возможным возникновением эпизоотий. Что его оправдало себя, стало ясно в 1959 году, когда он на основании перемены в поведении этих вампиров предсказал возникновение новой вспышки болезни.

Год этот оказался более тяжелым, чем обычно, хотя из людей никто не пострадал. В некоторых местах от рабие стали дохнуть свиньи и козы, чего раньше в этой части света не случалось. Вообще-то свиньи и козы, так же как и люди, обладают наибольшей сопротивляемостью бешенству, разносимому летучими мышами.

С 1929 по 1937 год на Тринидаде было зарегистрировано 89 смертельных исходов этой болезни у людей, но только в тех районах, где был падеж скота. После этого ни один человек на острове не пал жертвой рабие.

Забавнее всего, что деревенские жители Тринидада, нисколько не сомневающиеся в том, что на домашних животных нападают вампиры, в тех случаях, когда покусанным оказывается человек, бывают твердо убеждены, что это сделал своего рода злой дух — «вурдалак». А чтобы надежно обезопасить себя от этих привидений-кровопийц, многие предпочитают не делать в своих домах дверей! Дело в том, что «вурдалаки» имеют обыкновение проникать в жилище человека только через замочную скважину!..

Вот уже много лет как жители Тринидада избавились от заболевания рабие. Однако в других частях Нового Света этого еще не добились. В Британской Гвиане опасность этой инфекции по-прежнему не изжита, и антирабиевые прививки обязательны для всех покусанных каким бы то ни было вампиром. В таких странах, как Бразилия и Мексика, известно много случаев распространения этой болезни вампирами. А в последние годы рабие у летучих мышей обнаружено даже в США, притом в местах, где нет никаких вампиров. Здесь водятся другие летучие мыши, которые иногда тоже бывают носителями этой инфекции.

Первой жертвой рабие оказалась 43-летняя женщина в Техасе. Она остановилась посмотреть на летучую мышь, устроившуюся у бровки дороги возле ее дома. Мышь взлетела и укусила ее в руку. Через 16 дней женщина эта заболела, а еще через пять дней ее положили в больницу. Установили диагноз — полиомиэлит. Но когда она через четыре дня скончалась, то при вскрытии микроскопический анализ ее мозга показал присутствие типичных рабие-палочек, так называемых телец Негри.

С этого времени (1951 г.) в США были зарегистрированы еще четыре смертельных случая от укусов летучих мышей, больных рабие. В 1955 году один из энтомологов Техасского департамента здравоохранения изучал возникновение этой болезни у летучих мышей в нескольких пещерах в Техасе. От собранных зверьков был выделен вирус рабие; затем энтомолог прививал этот вирус летучим мышам. Через несколько месяцев он умер. Как и когда он заразился, этого он и сам не знал. Но после его смерти путем биопроб на мышах удалось установить, что он погиб именно от этого заболевания.

Между прочим, в большинстве смертельных случаев жертвами были люди, добровольно подвергавшие себя укусам. Всего только один-единственный раз человек подвергся прямому нападению летучей мыши: она влетела в окно и укусила его, спящего, в ухо.

Вообще же зверьки эти, как и вест-индские мангусты, редко бывают «бешеными» в том смысле, как пораженные бешенством собаки. Когда в знаменитых Карлсбергских Гротах (один из национальных парков США) несколько лет тому назад летучие мыши заболели и во множестве дохли именно от рабие, они ни разу не перешли в нападение на людей. Они просто сваливались вниз и тихо издыхали.

Пренебрегать опасностью этой инфекции все же не следует. После 1953 года вирус этой болезни, впервые выделенный в США от одной из Dasypterus floridanus, был обнаружен у ряда других видов летучих мышей не менее чем в 30 штатах США. И даже в канадской Британской Колумбии.

Одна из проблем, занимающих сейчас в США умы специалистов по летучим мышам и исследователей рабие, — выяснение того, откуда появляется эта болезнь. Некоторые наблюдения говорят о том, что она идет на север с юга. Например, не исключено, что карлсбергские летучие мыши получили инфекцию в Мексике, куда они улетают на зиму. Одна из мексиканских пещер, где находят летучих мышей, окольцованных в Карлсбергских Гротах, оказалась постоянным местом поселения целой популяции вампиров. А поскольку известно, что летучие мыши легко вступают между собой в драки, то риск заражения далеко не исключен.

Итак, совсем не невероятно, что впервые рабие было занесено в Северную Америку из Мексики некровососущими мышами. А теперь болезнь продолжает свое шествие дальше на север. Но не исключено также и то, что прежде очень редкие здесь случаи рабие путали с такими заболеваниями, как полиомиэлит или опасное для жизни пищевое отравление — ботулизм. Гринхолл держался той точки зрения, что рабие, по-видимому, очень древняя болезнь летучих мышей всего мира, хотя она только спорадически принимает действительно угрожающие размеры.

Как бы там ни было, но болезнь эта заслуживает самого пристального внимания, и не только в населенных вампирами местах Латинской Америки, Тринидада или США.

Эпизодически эта болезнь возникала и в Старом Свете, но лишь с одним известным смертельным исходом — в Индии, где вампиры так же редки, как в США. Иногда вирус рабие или похожей на него болезни обнаруживают у летучих мышей в таких европейских странах, как Югославия, Чехословакия, Турция и Германия.

— Если бы только знать, где надо искать, какими симптомами следует руководствоваться, то болезнь была бы в наших руках, — говорит Гринхолл.

— Не думаете ли вы, что она может появиться и в Швеции?..

— Вполне возможно…

РАЙСКИЕ ПТИЦЫ НА МАЛОМ ТОБАГО

В Порт-оф-Спейне в Лесном департаменте, учреждении, ответственном за единственную дикую стаю райских птиц вне пределов района Новой Гвинеи, мне рассказали, что на Малом Тобаго свободна только одна должность — смотрителя райских птиц. Только что отстроенная вилла ждала, чтобы ее занял орнитолог любой специализации. Считали, что пора наконец заняться изучением образа жизни этих красивых птиц на самом «Острове райских птиц», как часто называют Малый Тобаго. Ведь никто не знает даже того, где они вьют свои гнезда.

Но до сих пор никто не предложил своих услуг, возможно, из-за оклада, который не превышает 50 фунтов в месяц. Однако бывает и меньшая зарплата для натуралистов-исследователей. В данном случае, безусловно, существует и другое препятствие. Дело в том, что претендент на этот пост связывается договором прожить два года на практически необитаемом Малом Тобаго. А время это можно использовать куда лучше в той же самой Вест-Индии. На Больших и Малых Антильских островах множество местных птиц, биология размножения которых остается еще неизвестной. А ее важно изучить, пока еще их естественная среда не изменена окончательно и сами они не разлетелись по всему свету…

Сам я этой работой не интересовался. Мне просто хотелось хотя бы одним глазком взглянуть на райских птиц, тем более что их появление на Малом Тобаго нисходит еще к тем временам, когда была сделана первая в мире попытка спасти от истребления некоторых представителей животного мира, создав, так сказать, неприкосновенный запас.

О существовании этих изумительно красивых птиц Европа впервые услышала в XV веке, когда венецианский купец Николо де Конти вернулся из путешествия на Яву. А через 100 лет после этого янычары турецкого султана стали украшать свои головные уборы замечательными плюмажами, уверяя, что перья эти принадлежат самой Птице Феникс! На самом же деле это были перья райских птиц, попавших к туркам по торговым путям через Индийский океан. К тому же времени в Европу стали поступать и целые шкурки райских птиц. Впервые они были сюда привезены участниками кругосветного плавания экспедиции Магеллана.

А так как у этих шкурок отсутствовали лапки, го о птицах распространялись самые фантастические истории. Уверяли, что эти птицы — из рая! Когда они вылупливаются, то летят к солнцу и от солнечного света приобретают свою сверкающую окраску. Всю жизнь они проводят в воздухе. Создатель устроил так для того, чтобы они не соприкасались с «земной грязью». Считали, что даже и птенцов они высиживают в воздухе… Самки-де откладывают яйца на спине самцов и там же высиживают их, а он продолжает летать…

Впоследствии более скептически настроенные орнитологи развенчали большинство этих мифов. Но вера в то, что у райских птиц нет ног, жила еще долго. Постепенно пришли к выводу, что отдыхают они в висячем положении, зацепившись за ветви деревьев своими длинными хвостовыми перьями. Даже сам Карл Линней настолько поддался обману, что по-латыни назвал этот вид «apoda», то есть «безногие». Название Paradisea apoda сохранилось и по сей день, несмотря на то, что один английский исследователь уже в конце XVIII века объяснил происхождение этого мифа тем, что островитяне, изготовляющие шкурки райских птиц, лапки отрывают.

В XIX веке, когда шел процесс колонизации Новой Гвинеи, европейские и американские дамы завели моду украшать свои прически эгретками и даже целыми чучелами райских птиц. Вот тогда-то и расцвела торговля красивыми шкурками с островов, лежащих к северу от Австралии. В 80-х и 90-х годах ввоз их разросся до 50 тысяч штук в год, а к началу нашего столетия нависла опасность быстрого и полного истребления вообще многих видов птиц.

К наиболее истреблявшимся принадлежали именно «безногие», именуемые обычно в орнитологической литературе большими райскими птицами. Водились они лишь на островах Ару, лежащих перед западной частью Новой Гвинеи.

Птицы эти были известны не только как модное украшение. Альфред Рассел Уоллес, который почти одновременно с Дарвином пришел к мысли о том, что развитие видов происходит путем естественного отбора, в своей книге «Малайский архипелаг — страна орангутанов и райских птиц» (Лондон, 1869 г.) рассказал об изумительных брачных плясках больших райских птиц именно на острове Ару. Он писал:

«В брачный период птицы эти впадают в «сакелеми», как это называют местные жители, то есть в «танцевальное исступление». Происходит это в лесу, на определенных (не плодовых) деревьях, обладающих колоссальными кронами с толстыми ветвями и крупной редкой листвой. Здесь птицы располагают достаточной ареной для игрищ и гордого хвастовства своим оперением. На одном таком дереве собирается от 12 до 20 самцов. Они хлопают крыльями, вертят шеями и ерошат свои изящные перья, которые все время вибрируют. Непрерывно перелетая с ветки на ветку, проделывая в воздухе немыслимые пируэты, они превращают дерево в яркую, многоцветную карусель из сверкающих перьев».

Многие, особенно на родине Уоллеса, возмущались при одной мысли о том, что такая изумительная птица может пасть жертвой человеческого тщеславия. И английский издатель Вильям Ингрэм решил сделать серьезную попытку спасти хотя бы некоторое количество райских птиц, перевезя их в надежное место. Для этого он купил лежащий близ вест-индского Тобаго островок Малый Тобаго размером около 180 гектаров и снарядил экспедицию на остров Ару.

Стен Бергман в своем труде «Дикари и райские птицы» (Стокгольм, 1950 г.) сообщает, что в Новой Гвинее он встретился с пожилым джентльменом Вильфредом Фростом, прибывшим туда для отлова живых райских птиц по поручению Лондонского зоопарка. Выяснилось, что Фрост уже в 1909 году побывал в этих краях для того, чтобы отловить на островах Ару 25 живых больших райских птиц и перевезти их на Малый Тобаго. Совершенно верно, именно в этом году и прибыл первый транспорт молодых райских птиц на остров, купленный Инграмом. И к 1912 году, когда эта «спасательная операция» была полностью закончена, 47–48 экземпляров Paradisea apoda были доставлены живыми в свое вест-индское убежище.

После смерти Ингрэма в 1929 году трое его сыновей передали Малый Тобаго властям тогдашней британской колонии, ныне государству Тринидад и Тобаго на условии, что место обитания райских птиц объявят заповедником, где будут строго следить за тем, чтобы до их перышек не добрались местные жители.

Судя по тому, что птицы здесь сохранились до сих пор, условие было выполнено. И это отнюдь не «призраки» старых протеже сэра Вильяма, сохранившиеся в течение полувека. Здесь неоднократно видели молодых птиц. Значит, они должны где-то гнездиться. Но больше о них, увы, ничего не известно. Данные об их количестве весьма расплывчаты — «от одной до трех дюжин…» Объясняется это их изумительной способностью прятаться, когда на острове появляются люди. Немало подающих надежды исследователей райских птиц были вынуждены возвращаться оттуда, как говорится, не солоно хлебавши. Неужели же и мне тоже не повезет?

Поздно вечером прямо с самолета я отправился в туристскую гостиницу на Тобаго «Святилище райских птиц», как раз напротив Малого Тобаго.

На следующее утро в рыбацкой лодке с подвесным мотором я перебрался через трехкилометровый пролив в этот маленький заповедник.

На берегу меня встретил рослый чернокожий лесник Джереми Джордж. Он показал мне дорогу по крутым, заросшим лесом холмам, самая высшая точка которых чуть больше 140 метров над уровнем моря. Был засушливый сезон, и большинство лиственных деревьев стояли оголенные. Зеленели только ряды дикого ананаса и эпифиты. Повсюду раздавалось квохтанье одичавших домашних кур, которые, как ни странно, водились на острове во множестве. В бамбуковых зарослях и вокруг пальм жужжали колибри, собирая нектар с белых орхидей, болтали желтозобые американские иволги и щебетали какие-то маленькие птички… И вот наконец мы услышали первые звуки своеобразного монотонного посвистывания райских птиц.

Мы ответили тем же призывным свистом, но безрезультатно. А тут еще, как это бывает в засушливый сезон, внезапно разразился проливной дождь, и птицы попрятались. На то, чтобы после дождя осторожно выследить их, снова ушло добрых два часа. Никакими танцами они, конечно, не занимались. Слишком уж неустойчивой была погода. Моим скромным желанием было полюбоваться хотя бы тенью изумительного чуда этого острова. В сотне метров от нас, на одном из мысов, мелькали между деревьями силуэты этих птиц, и несколько минут я смог следить в бинокль за парой пушистых золотых плюмажей, пока они не исчезли из поля зрения за банановыми посадками в лесу.

Сперва я был удивлен зрелищем банановой плантации на острове, отведенном под птичий заповедник. Но полученное мною объяснение было вполне убедительным. На Малом Тобаго для плодоядных райских птиц корма не хватает. Нет на нем и достаточного количества воды, и на деревьях вдоль крутых тропинок повсюду развешаны поилки с пресной водой. Без этого «сервиса» птицы никогда не смогли бы выжить на своем «Острове райских птиц».

Таким же заботливым уходом объясняется и то, что они до сих пор еще живут и по другую сторону земного шара, где голландское правительство в 1920 году объявило их заповедными. С этого времени увеличилась их стая и на островах Ару, вообще-то не являющихся их единственной родиной. Райские птицы водятся и в южной части Новой Гвинеи, хотя это, по-видимому, до сих пор остается неизвестным авторам стандартных трудов о птицах земного шара. Но до Новой Гвинеи и островов Ару слишком далеко. Американцам и европейцам значительно проще добираться до Тобаго.

На Малом Тобаго небольшой американской экспедиции удалось, например, заснять на киноленту удивительные балетные на и фигуры, которые самцы выплясывают перед своими самками. Национальное географическое общество в Вашингтоне послало туда своих сотрудников — орнитолога Е. Томаса Джиллиарда и фотографа Фредерика Кента Треслоу. Перед ними стояла нелегкая задача…

Китаец-бармен из «Святилища райских птиц» расскажет вам, что просидели они на Малом Тобаго целый месяц и собирались уже уезжать, когда птицы наконец, распушив перья и размахивая золотистыми хохолками, затеяли свои танцы… как раз перед их тайником!

Строго-то говоря, из наблюдений за жизнью райских птиц на Малом Тобаго много нового не извлечешь, за исключением некоторых особенностей их приспособляемости к здешней бедной природной среде. Но как пример современных мероприятий по спасению животного мира история их заслуживает внимания. Сэр Вильям Ингрэм был другом животных и далеко опередившим свое время деятелем по охране природы. Ведь только после второй мировой войны более или менее общей заботой становится изыскание средств, обеспечивающих сохранение жизни исчезающих животных путем разведения их вдали от родных им мест.

О том, что Малый Тобаго «застрахован от катастроф», конечно, можно спорить. Достаточно не больше одного урагана, чтобы целиком погубить всю здешнюю стаю райских птиц. Но от людей этот маленький заповедник защищает их полностью. Да и кто же пожелает птицам зла, если плата за доставку к ним на лодках любознательных путешественников равняется дневному заработку трех-четырех чернокожих рыбаков.

ВДОЛЬ И ПОПЕРЕК ГВИАНЫ

Высоко над глубоким ущельем у Кайетера, где воды реки Потаро обрушиваются вниз с высоты 226 метров, в воздухе взад и вперед как стрелы проносились черные стрижи. Знаменитые «кайетерские стрижи», выбравшие для высиживания птенцов такое надежное место, как скальная стена за этим водопадом. Он в 4,5 раза выше Ниагары, но лежит так далеко (на самом краю плоскогорья Би-Джи), что за целый год не больше чем сотня-другая любопытных приезжих забредет сюда полюбоваться великолепным зрелищем.

Несколько поодаль от водопада, в лесу, объявленном заповедником, в ветвях обезлистевшего в засушливый сезон дерева, распевал желтый касик (от слова «кацик» — индейский вождь). Каждый раз, когда самка прилетала с новыми прутиками для гнезда, свисавшего с ветки гигантской вытянутой каплей, самец проделывал над ним невероятный кульбит и издавал звонкий кудахчущий крик.

Над кронами деревьев, громко галдя, стайками носились красно-синие попугаи ара, звонкие цикады заполняли лес своими металлическими трелями да доносилось отдаленное эхо дикого рыка обезьян-ревунов. Кроме этого, ничто не нарушало мир и покой вокруг кайетерского «Водопада старого человека», вдохновившего Эвелин Вог на возвышенные размышления в ее книге «Девяносто два дня» (1934 г.), где описано путешествие по дебрям Южной Америки.

Незадолго до того как я прилетел к Кайетеру на одном из маленьких гидропланов, курсирующих между реками внутренней части Британской Гвианы, я побывал в одной из деревень индейцев араваков на берегу реки Махаика-ривер. Вдоль болотистых берегов реки тянулся густой дождевой лес, опускавшийся плотным зеленым занавесом за высокими зарослями тростника «мукки-мукки», как араваки называют крупных родичей нашего пятнистого арума и дикого белокрыльника. При приближении моей лодки то тут, то там с илистых отмелей соскальзывали вводу кайманы. Над лесом кружили грифы-индейки. Кое-где сидели на верхушках деревьев или летали над мутными водами реки змеешейки — птицы с длинными, змеино извивающимися шеями, своеобразные родичи бакланов.

Именно здесь, в болотистых лесах по берегам рек северной части Южной Америки, гнездится одна из редчайших птиц — гоацин, или птица-цыганка, из семейства куриных. Величиной она с фазана, с пушистым красно-коричневым хохолком на голове и с синими кольцами вокруг глаз. Спинка у нее пестрая, а крылья и грудка — красно-кирпичные. Но красивой ее не назовешь. Скорее она производит впечатление просто расфуфыренной в пестрые яркие тряпки, отчего и получила свое прозвище цыганка. А то, что ее называют гоацином, по-моему чистейшее недоразумение.

Испанец Франсиско Эрнандес, посетивший Новый Свет в XVII веке и собравший, в частности, сведения о его животном мире, слышал рассказы о том, что в Мексике есть птица, которая называется гоацином. «Она питается змеями, — писал он. — Ее косточки снимают боль от ран в любой части человеческого тела. Запах ее оперения вселяет новые надежды в тех, кто сохнет от болезни…»

Из его описания чего-либо определенного не извлечешь. В большей своей части оно совершенно фантастическое. При этом остается абсолютно неизвестным, какую именно птицу он имеет в виду. Раз утверждается, что она питается змеями, то, по-видимому, это хищная птица. И ею никак не может быть растительноядная цыганка, которая к тому же в Мексике не встречается. Но первые европейские зоологи, изучавшие шкурки птицы-цыганки, этого не знали и — в немалой степени оттого, что она отличается своим мускусным запахом, — сочли, что Эрнандес имел в виду именно ее. Таким образом эти птицы получили латинское название Opisthocomus hoazin.

Но гоацин заслуживает внимания не происхождением своего названия, а тем, что в нем сохранились черты, напоминающие ископаемых доисторических птиц. Важнейшие из орнитологических ископаемых находок свидетельствуют о том, что птицы произошли от одной из групп ящеров. Предполагается, что пращурами доисторических птиц были древесные ящеры, а появление у них крыльев объясняется их приспособляемостью к скользящему полету либо с ветки на ветку, либо с одного дерева на другое. При посадке они пользовались крыльевыми когтями, которые позднее исчезли у большинства птиц по мере того, как их «летательные конечности» становились все более вытянутыми.

К небольшому существующему сейчас исключению принадлежат страусы, у которых сохранились когти на всех трех крыльевых пальцах. Есть коготь и на крыльях у части птиц из семейства пастушковых, по крайней мере у их птенцов.

Но лишь гоацин по-прежнему пользуется своими «крыльевыми когтями» приблизительно так же, как доисторические птицы. Правда, пальцы с когтями — по два на каждом крыле — подвижны только у их птенцов. У взрослых особей когти эти загнуты назад, а пальцы сросшиеся. Но это не мешает им карабкаться лучше, чем летать. Гоацин все время проводит на мангровых деревьях. Если его вспугнуть, то он либо спрячется в листве, либо, хлопая крыльями, перелетит на другое дерево, всего в нескольких десятках метров. Растопырив пальцы лапок, он проделывает то, что некоторые наблюдатели называют «неустойчивой посадкой», и часто, прежде чем обрести равновесие, проползает между ветвями порядочное расстояние.

Довольно странно, что изучением этой птицы занимались лишь немногие, хотя она отнюдь не скрывается в непроходимой части дождевого леса. За ней довольно легко наблюдать даже прямо с лодки, плывущей по реке. Одним из первых, обративших на нее внимание, был Вильям Биб. В одной из своих книжек о Гвиане он пишет о том, как испугался, когда птенец гоацина неожиданно плюхнулся из своего гнезда прямо в реку. Биб очень обрадовался, увидев, что это вовсе не так уж опасно, как ему показалось. Птенец гоацина прекрасно плавал под водой. Немного погодя, он вынырнул и пополз по мангровым зарослям. Не теряя направления, он прямехонько отправился к своему гнезду. Там, где птенцы других птиц оказываются совершенно беспомощными, малыши гоацина успешно справляются благодаря своим когтистым «пальцам доисторической птицы».

Уже одно это наблюдение должно было бы вызвать более пристальный интерес к этой птице. Но прошло более 40 лет, а никто так и не занялся изучением образа жизни гоацинов, пока всего несколько лет тому назад ими не заинтересовался другой американец — Лир Гриммер из Смитсоновского института. Он трижды побывал в Британской Гвиане ради этой птицы. Поездки его оказались весьма плодотворными, было выяснено много нового. Гриммер, в частности, полагает, что гоацины гнездятся не парами, как большинство других птиц, а, так сказать, семейными группами, состоящими иногда из шести и больше членов.

Все члены такой семейной группы принимают участие в строительстве общего гнезда, похожего внешне на гнездо серой цапли. Оно грубо слеплено из толстых сучьев и веток. В него самки откладывают яйца, которые высиживаются и самцами и самками по очереди. Меняясь местами, они отвешивают друг другу короткий официальный поклон…

По внешнему виду самку от самца не отличишь. Даже сам Гриммер, считающийся лучшим знатоком гоацинов, не берется это сделать. Незадолго до возвращения домой из своей третьей поездки в Гвиану он послал оттуда самолетом трех гоацинов в Национальный зоопарк в Вашингтоне. Два из них довольно быстро сдохли. Третий прожил шесть месяцев. Гриммер звал его Чарли, но при вскрытии оказалось, что это была самка.

Кроме того, он пробовал на месте — в Гвиане — вскармливать птенцов-гоацинов. Из этого ничего не вышло, хотя Гриммер и кормил их естественной для них пищей — крупными сердцевидными листьями мукки-мукки. Возможно, им не хватало какого-то важного вещества, которое они получают в полупереваренной в зобах своих родителей кашице, пока те их кормят сами.

Практически до сих пор даже в самой Гвиане никому не удавалось держать гоацинов в неволе. Но зоологи народ упрямый, и, судя по тому, что пишет Гриммер в журнале «Нейшнл джиогрэфик» (1962 г.), он не утратил надежды на успех. Анализами удалось установить, что мукка-мукка очень богат алюминиевыми солями… «Это открытие может послужить солидной помощью при нашей следующей попытке кормить пойманные экземпляры, — пишет Гриммер и добавляет: —…За последние три года мы многое узнали о гоацинах. Да и Чарли прожил у нас достаточно долго, чтобы я почувствовал уверенность в том, что этот странный вид можно с успехом и содержать и разводить в неволе…»

Оба эти вывода выглядят несколько поспешными на фоне всего остального, что сам же Гриммер рассказывает об образе жизни гоацинов. Они, по-видимому, невероятно привязаны к окружающей их среде, к своему лесному участку. Например, когда земснарядом уничтожили растительность на том месте, где было гнездо семи гоацинов, это не помешало им вернуться на то же самое место. Сделали попытку прогнать их с поваленного мертвого дерева, но это ни к чему не привело. Даже когда здесь не осталось мукка-мукка, птицы никак не хотели понять, что надо отсюда улететь. Они предпочли остаться и умереть с голоду.

Это, отнюдь, не совпадает с представлением о приспособляемости в животном мире. Что же касается их инстинкта продолжения рода, то Гриммер установил, что они выводят птенцов в дождевой сезон. Если нет дождей — а это случается, — то нет и птенцов-гоацинов. Кто знает, не связан ли инстинкт размножения этих необыкновенных птиц со всем процессом буйного расцвета природы, начинающегося в дождевом лесу с приходом дождей?

В местах, где живут гоацины, в сумерках над зеркалом вод носятся летучие мыши-рыболовы, а всевозможные тропические лягушки и насекомые задают свои нестройные концерты… Познакомившись с природной средой гоацинов, убеждаешься в том, что одним лишь прибавлением алюминиевых солей в корм не поддержишь инстинкта самосохранения у этих своеобразных и до известной степени примитивных птиц…

В родных гоацинам местах их существованию почти ничто не угрожает. Никто не станет есть птицу, пахнущую мускусом. Правда, не исключено, что кто-нибудь подстрелит ее просто так, ради забавы. Но риск этот не настолько велик, чтобы выращивать их в неволе, спасая от уничтожения, как это делается теперь в отношении других животных. А мангровые заросли всегда останутся такими же, какими они были в те времена, когда доисторические птицы повсюду ползали и карабкались в юрских тропических девственных лесах.

И наоборот, многим другим животным в Гвиане приходится плохо. За десять часов плавания по Махаика-ривер я насчитал трех, повторяю: трех кайманов! И это там, где эти крокодилы должны водиться сотнями. Их пристреливают повсюду, где только они появляются. Идут они главным образом на чучела — сувениры для туристов. Если судить по рекламным объявлениям немецких и шведских газет, то чучела кайманят можно купить даже в Европе. Но что хуже всего, гвианцы палят направо и налево просто из страсти к стрельбе. Этому я сам был свидетелем за время своего плавания по Махаика-ривер.

С крыши каюты вдруг грохнул выстрел! Крупный красивый ревун, сидевший на дереве на берегу, камнем пролетел вниз головой несколько метров, наконец ухватился за ветку и исчез из виду. Было очевидно, что он тяжело ранен. Не менее очевидно было и то, что один из наших спутников, индиец, не сдержал зуда в пальцах, хотя у него не было ни малейшего шанса добраться до добычи, если он ее убьет. Житель Гвианы даже в тех редких случаях, когда он не заинтересован в диком животном как в продукте питания или как в товаре, который можно продать, непременно использует его хотя бы как мишень для упражнения в стрельбе.

Единственно, где есть кое-какой порядок в охоте, это в голландском Суринаме. Там в густонаселенных берегойых районах введен «закрытый сезон» для охоты на млекопитающих и птиц. Правда, действует это правило постольку, поскольку это сейчас возможно… Сам суринамский главный инспектор охраны природы, он же председатель Верховного суда Ф. Хавершмидт[48] в беседе со мной высказывался не очень-то оптимистично. Даже в заповеднике на реке Коппенам, где водятся фламинго и прочие редкие птицы, они далеко не вне опасности. Не хватает объездчиков. А поскольку теперь и внутренние области страны становятся доступными для регулярного воздушного сообщения, то мистер Хавершмидт опасается, что положение быстро станет критическим и там. Охота в глухих дебрях побережья разрешается до сих пор даже проезжим иностранцам.

Суринамские власти, конечно, могли бы ввести выдачу разрешений на охоту в лесах и саваннах только тамошним жителям. Так делается у нас в Швеции, в том числе и в национальных парках на севере, где за здешними лапландцами сохраняется «право выпаса, лесного промысла, рыболовства и охоты на зверей, кроме медведей, рысей, лосей или орлов…» (Закон охраны природы, § 4). И возможно, что такое постановление следовало бы ввести уже сейчас, еще до получения Суринамом самоуправления.

В Британской Гвиане от лиц, заинтересованных в охране природы и упорядочении охоты, я слышал жалобы на то, что британские власти не желают вводить закон об охоте, хотя они еще и имеют возможность это сделать. Единственный 40-летней давности шаг, сделанный в этом направлении, — запрет охоты на птиц. Да и то никто с ним не считается. И похоже, совершенно исключено, чтобы кто-либо из местных политиков отважился на столь непопулярное дело, как упорядочение охоты.

Во многих местах внутренней части Британской Гвианы, безусловно, дичи пока достаточно, включая таких крупных кошачьих, как пумы и ягуары. А вот со зверями, обитающими в прибрежных районах, дело обстоит все хуже и хуже. Глава исторического, этнографического и природоведческого музея Британской Гвианы Винсент Рос и препаратор этого музея эксперт-орнитолог Рам Синг сомневаются, например, в том, что фламинго и красный ибис продолжат выводить в Британской Гвиане свое потомство. И наоборот, мистер Рос еще питает известную надежду на спасение другого животного, которому тоже грозило истребление, а именно южноамериканского ламантина, или маната.

Считают, что эти похожие на тюленя, крупные, медлительные растительноядные происходят от копытных в противоположность тюленям, предки которых — наземные хищные. Ламантины когда-то понемногу водились повсюду — от Флориды до бассейна Амазонки. Теперь же на большей части вест-индского островного мира они истреблены. Да и на ламантинов, обитающих в реках Британской Гвианы, долгое время закон об ограничительном сезоне охоты не распространялся. И само собой разумеется, что в этой стране, где кто угодно и где угодно мог заниматься охотой сколько ему заблагорассудится, не было недостатка в желающих подцепить этакий четырехметровый «кусочек» мясца…

Однако уже с 1885 года этих животных стали держать в запрудах Джорджтаунского ботанического сада. Здесь они настолько «одомашнились», что ели из рук посетителей, — конечно тогда, когда им это было угодно! Когда же мне вздумалось попробовать их покормить, то эти неторопливые существа заставили ждать себя больше часа, прежде чем одно из них вынырнуло и соблаговолило понюхать травку, которую я протянул ему.

В старое время полуручных ламантинов специально держали в каналах на плантациях в прибрежных районах (часто лежавших ниже уровня моря), где голландские колонисты уже в XVII веке начали насыпать плотины и дренировать почву. Мистер Рос показал мне письменные доказательства того, что даже в начале нашего века в Нон-Парейль-Эстате было целых 12 ламантинов, в обязанность которых входило очищать воду от растительности, чтобы она не задерживала тока воды. Печально было лишь то, что им не хватало сообразительности и они гибли в своих каналах под баржами, груженными сахарным тростником. Поэтому использование ламантинов в качестве чистильщиков каналов было быстро прекращено. И о них не вспоминали до тех пор, пока шефу рыболовного ведомства Герберту Оллсопу не пришла недавно в голову мысль о том, каким образом можно ламантинов спасти от окончательного исчезновения.

Для начала он поселил несколько экземпляров в каналах, соединяющих пруды ихтиологической лаборатории с джорджтаунскими водяными бассейнами. И здесь таким образом быстро было покончено с причинявшей массу хлопот водной растительностью.

Затем он, организовав отлов нескольких десятков этих животных, расселил их по различным районам страны, где вскоре 70 ламантинов приступили к исполнению своих обязанностей в качестве, так сказать, «государственных рабочих по очистке каналов». Это оказалось несравнимо дешевле, чем наем людей для удаления из каналов растительности. Два ламантина за две недели прочищали канал шести-семиметровой ширины и 1500-метровой длины. При найме человеческой рабочей силы такая операция обошлась бы минимум в 1300 крон.

После этого в Британской Гвиане не осталось преград введению ограничительных правил охоты на ламантинов, а Оллсоп сразу же приобрел мировую известность среди природоведов, особенно после того, как он предложил, чтобы этих животных использовали так же и в других тропических странах. В 1952 году в английском журнале «Новости науки» он сообщил, что ламантины с величайшим удовольствием и аппетитом уплетают и водяной гиацинт Eichhornia (южноамериканское болотное растение, распространившееся по всему земному шару и сейчас мешающее судоходству по водным путям как в африканских, так и в азиатских тропиках) и сальвинию (тоже южноамериканского происхождения), представляющую собой серьезную проблему для Карибской плотины в Родезии.

Идея эта весьма удачна. Совершенно немыслимо, чтобы ламантины, если их переселить в Центральную Африку, Индию или Индокитай, могли бы причинить там какой бы то ни было вред. Пастись на сушу, как это делают гиппопотамы, они не выходят. Всю свою жизнь они проводят в воде, но рыбу не едят. Они интересуются только водной растительностью. И кроме приносимой таким образом пользы в дальнейшем можно рассчитывать и на то, что в тех тропических странах, где они приживутся и станут плодиться, значительно улучшится снабжение населения мясом.

Вернувшись из путешествия вдоль всей полувысохшей пограничной реки Такату, наслушавшись криков попугаев и трелей цикад на бразильской стороне, я сидел и жевал свой вечерний бифштекс в ресторане Мелбро-Отеля в Летеме — маленьком центральном поселке Рупунунийских саванн. Вдруг из кухни выскочил угольно-черный поросенок и важно прошествовал через обеденный зал. Изысканности обычаев здесь нет, но зато недостатка в протеинах население Рупунуни не испытывает. Основная хозяйственная отрасль этих саванн — скотоводство. Бекон и гигантские бифштексы здесь подаются на стол утром, днем и вечером…

Внутренние саванны до сих пор возделываются лишь в Британской Гвиане, причем в той ее части, которая соседствует с Бразилией.

Такату впадает в приток Амазонки Рио Бранко, вдоль которого из Рупунуни можно доехать автомобилем до ближайшего провинциального центра Боа Виста. А вот через горы и девственный лес, отделяющий район саванн от Джорджтауна, нет никаких дорог. Поэтому здесь население тяготеет больше в сторону Бразилии, нежели остальной Гвианы. И есть все основания предполагать, что часть его, когда англичане уйдут отсюда, предпочтет бразильское начальство джорджтаунскому.

И индейцы, и метисы обычно говорят на своих собственных языках — ваи-ваи, вапишана или макуши. Но если они говорят на одном из европейских языков, то предпочитают объясняться по-португальски, а не по-английски. Когда я посещал индейские деревни в сопровождении говорящего и по-португальски, и по-английски Тедди Мелвилла (его отец прибыл сюда в конце XIX века из Шотландии и женился на индеанке, в результате чего весь Рупунуни полон «мелвиллами»), то даже ему приходилось иногда пользоваться услугами переводчика для переговоров с деревенскими вождями и другими официальными лицами.

Только в самое последнее время благодаря самолетам «Бритиш Гвиана эйрвейс» здесь налажена регулярная связь с Джорджтауном. Теперь почти ежедневно в Летем прибывает транспортный самолет с товарами, а отсюда он возвращается в столицу с грузом говядины. Я и сам воспользовался одним из этих «мясных самолетов» для полета в Рупунуни, когда мне захотелось полюбоваться южноамериканской саванной.

Когда самолет по пути в Летем приближался к своей первой остановке в Каранамбо, я уже с воздуха приметил первые термитники. Словно древнескандинавские серые могильные камни, разбросаны они тут и там по саванне, часто удивительно близко один к другому. Сооружены они, как правило, либо вокруг ствола небольшого деревца, либо вокруг куста, либо просто вокруг столбика изгороди. Многие из этих прочных «цементных зданий» носят следы серьезных повреждений. Это значит, что здесь побывал гигантский муравьед, поработавший своими мощными когтями.

Меньший его родич — тамандуа — прекрасный лазальщик; питается он главным образом теми термитами и муравьями, которые живут на деревьях. Но в один из пышащих зноем полдней я и мои «извозчики» встретили такого «маленького муравьеда» бегущим по выгоревшей дочерна саванне, по-видимому, в поисках воды. С этим «товаром» на широких просторах саванн о выжженной или с еще продолжающей гореть травой к концу засушливого сезона дело обстоит очень плохо. Нам не раз приходилось петлять далеко в объезд, чтобы, буквально говоря, не попасть из огня да в полымя. Всюду стоял запах гари. А когда солнце садилось, то, насколько хватало глаз, вплоть до самого леса на холмах и горах становились видны многочисленные полосы огня. Можно было подумать, что в Британской Гвиане всех поголовно охватила мания поджога травы и лесов. А объясняется такая картина скорее небрежностью и легкомыслием, нежели нуждами землепользования.

И хотя реки пересохли еще не совсем, их все же часто можно было форсировать на «лендровере». Но гонять к ним на водопой скот рекомендуется далеко не везде. В бассейне Амазонки водятся пирайи — хищные рыбы, стаями нападающие на животных и людей; они известны своей невероятной быстротой и прожорливостью. В Летеме я слышал один из многих анекдотов о пирайях. Однажды через реку перегоняли скот. Чтобы избежать нападения этих злобных рыб, пастухи так разогнали стадо, что оно с быстротой молнии проскочило реку… «Реку-то оно перешло, но на тот берег вышли одни обглоданные скелеты…»

Животине на ранчо в засушливый сезон приходится очень плохо, если только для нее не заготовлены бассейны с водой или не пробурены колодцы. Но даже, невзирая на всевозможные меры, стада из года в год уменьшаются.

Ежегодные степные пожары и интенсивный выпас, начавшийся еще с того времени, когда сюда в XVIII веке впервые был ввезен из Бразилии крупный рогатый скот испанской длиннорогой породы, сильно сократили продуктивность саванн.

До этого единственными травоядными из млекопитающих здесь были олени да грызуны, так приспособленные природой к использованию естественной среды, что она не истощалась.

С появлением же стад домашнего скота увеличилось и население, что в свою очередь влекло дальнейший рост стада. И фуражной травы становилось все меньше. В последние годы на крупных ранчо пришлось резко сократить поголовье скота.

Правда, для улучшения положения стараются принимать меры, но особенного оптимизма это не вызывает даже у сельскохозяйственного эксперта д-ра Р. Хьюсона, с которым я беседовал в хорошо организованном Департаменте сельского хозяйства, учрежденном англичанами в Летеме несколько лет тому назад.

Сорок процентов площади саванн покрылось растительностью, которой скот не ест. Такую же площадь занимают и совсем неплодородные земли, на которых даже с помощью удобрений не разведешь засухоустойчивых трав. Во всяком случае до сих пор так и не удалось еще найти таких сортов трав, которые бы здесь росли.

На остальных 20 процентах земель успешно прижилась высокоурожайная трава пангола из Африки. Сейчас с ней ведутся эксперименты. Одновременно проводятся опыты по скрещиванию санта-гертрудских быков из Техаса с коровами зебу породы брама-кэттль, разводимыми даже в южных частях США. Быки эти дают крупное, богатое выходом мяса потомство, а браманки неприхотливы и довольствуются сравнительно неважной травой.

И наоборот, совершенно не удалась попытка скрещивания коров распространенной на побережье чернопятнистой фрисландской равнинной породы с английскими херфордскими быками. Бедняги быки дохли от солнечного удара. Некоторые светлые головы додумались обводить им глаза синей краской для защиты их нежной кожи, но и это не помогло…

Индейцев-скотовладельцев и по сегодняшний день очень мало. Ранчо принадлежат либо метисам, либо белым, в большинстве случаев бежавшим от цивилизации. Однако это не мешает «высшему классу» ранчовладельцев внимательно следить за событиями во внешнем мире. В одной из весьма состоятельных семей, где и отец и мать были индейского происхождения и куда меня пригласили отведать одно из индейских блюд, редко доступных иностранцам, маленькую дочурку звали Ингрид Бергман в честь любимой отцом шведской артистки!..

Много чистокровных индейцев работает на ранчо в качестве вакерос (пастухов). Но от должности пастуха до возможности обзавестись собственным стадом дистанция огромного размера. Ни в Макуши Вилледж, у подножия горы Кануку, ни в других индейских деревнях, включая прибрежные поселения араваков, не встретишь домашних животных крупнее, чем куры и собаки.

Индейцы возделывают маис, кассаву, батат и немного черного бразильского табаку. «Вот это по крайней мере действительно мужское курево!» — с чувством отозвался об этом зверском табачке один из американских ранчовладельцев.

Кое-где индейцы используют балату[49]. В основном же они живут охотой и рыболовством, пользуясь для этого растительными ядами.

Обратная сторона такого метода рыбной ловли в том, что домашний скот, напившись из отравленного водоема, может подохнуть. Особенно часто это случается в засушливый сезон. Другое, не менее печальное последствие применения ядов заключается в том, что рыба гибнет на большом пространстве по течению реки, и для восстановления запасов рыбы может потребоваться много лет.

Более, так сказать, «спортсменский» способ рыболовства — с луком и стрелами. Многие индейцы мастерски умеют это делать. Недостаток этого способа в том, что таким образом удается добыть максимум одну-две рыбы из всех тех, которых видно…

За время поездки в Рупунуни меня огорчило лишь то, что мне так ни разу и не удалось увидеть и сфотографировать такую редкость, как гигантский броненосец. Животные эти живут в своих подземных норах в лесах вокруг саванны. Но я по крайней мере узнал, где надо их искать, если я вернусь сюда еще раз. Некоторым утешением мне служило и то, что не один я оказался неудачником. С гигантским броненосцем не повезло даже английскому зверолову Дэвиду Аттенборо, причем дважды: и когда он несколько лет тому назад приезжал в Рупунуни с экспедицией, снаряженной телевидением Би-Би-Си и Лондонским зоо, и позднее, когда он ездил в парагвайскую саванну. Что неудача постигла меня, то это и неудивительно: я был один и располагал всего-навсего несколькими днями. Ну, а экспедиция Аттенборо, по словам местных жителей, держалась главным образом возле отеля Мельбро и животных, обитающих в саванне, приобретала у здешних жителей…

Когда я улетал из Британской Гвианы, она даже на побережье была затянута густым и тяжелым дымовым покровом. Совершенно иную картину встретил я в тоже засушливом голландском Суринаме. Правда, в лесах вокруг деревень или отдельных хижин виднелись небольшие выгоревшие площадки, но никакого огня или дыма!.. И в то время как Джорджтаун кипел политическими страстями, здесь, в Парамарибо, столице Суринама, царила на удивление спокойная атмосфера. Не в пример гвианским англичанам ни одному голландцу и в голову не приходило говорить о необходимости уехать из страны. Наоборот, деятельность их, как и прочих здешних белых, была активнее, чем когда-либо прежде.

Одну за другой снаряжали и посылали все новые и новые экспедиции внутрь страны — в горные девственные леса и сухие саванны, до сих пор никем не заселенные, кроме местных уроженцев — индейцев. Здесь лежат необъятные, совершенно неисследованные пространства, где еще до сих пор линии границ между «тремя Гвианами» кое-где остаются неуточненными. В одном месте лежит обширный район, который и англичане, и голландцы наносят на свои карты как им принадлежащий. В ином месте голландцы спорят из-за другой территории с французами… Но, судя по всему, Суринам имеет сейчас более веские основания предъявлять требования на эти районы, нежели одни ссылки на кабинетные картографические данные.

Директор Суринамского музея энтомолог и эксперт по стрекозам д-р Д. К. Гейескес, ставший в Суринаме известнейшим из пионеров освоения неисследованных частей страны, рассказал мне, что он недавно наметил новые посадочные площадки во многих пунктах суринамских дебрей. Прежде, чтобы туда добраться, требовались недели или месяцы либо пешего пути, либо плавания в долбленках по рекам. Теперь же доставка в глубинные области страны путешественников — исследователей или хотя бы репортеров, пишущих о девственных областях, станет детской игрой.

Намеченные Гейескесом трассы воздушных путей включены в десятилетний план общего развития Суринама на 1955–1965 гг. По официальным данным, на социальные и санитарные улучшения, на школы, дорожное строительство и на всякие мероприятия, закладывающие фундамент быстрой индустриализации страны и повышения жизненного уровня населения отпускается 350 миллионов крон. Третью часть этой суммы ассигнует сам Суринам, другую треть дает Голландия, а последняя поступит из того же источника, но в форме долгосрочного займа. Однако это еще не все…

Как-то, пробираясь в глубь страны, я ехал из Парамарибо на автомашине по совершенно новенькой дороге, бегущей мимо мелких крестьянских хозяйств яванцев и своеобразных деревень лесных негров. Однако дороги этой хватило не больше чем на 100 километров… Оказалось, что выстроена она на американские денежки, как и тот объект, к которому она вела, — гигантская электростанция на реке Суринаме!

Здесь река, перегороженная дамбой 53-метровой высоты, затопила 1300 квадратных километров леса и множество негритянских деревень, населению которых пришлось покинуть свои родные места. Уничтожено немало красивых порогов, чему, конечно, рады далеко не все голландцы в Парамарибо. Но зато существует так называемый Брокопондопроект, обещающий дать 80—100 киловатт электроэнергии.

За всем этим стоит «Алюминиум Компани оф Америка» (АЛКОА), имеющая здесь свое дочернее предприятие СУРАЛКО. До сих пор задачей СУР АЛКО была эксплуатация богатых суринамских бокситовых залежей и отправка руды на север в США на судах, принадлежащих АЛКОА, часто под панамским флагом и с норвежской командой…

С окончанием строительства электростанции начинается выплавка бокситов в самом Суринаме и в США будут отправляться готовые алюминиевые болванки. Благодаря этому АЛКОА сможет наживаться на суринамской сравнительно дешевой (даже при условии существенных социальных улучшений) рабочей силе, так как транспортные расходы сведутся к минимуму. Вместо нескольких миллионов тонн бокситов нужно будет вывозить только 50 000 тонн алюминия в год…[50]

ЛЕСНЫЕ НЕГРЫ В СТРАНЕ ИНДЕЙЦЕВ

Когда я со своим переводчиком индийцем приехал в Монгутапу, деревню лесных негров на востоке Суринама, дома оказались только женщины и дети. На месте не было даже знахаря, который мог бы помешать мне или по крайней мере стребовать с меня деньги, когда я фотографировал его великолепного бога в «храме», сооруженном из хвороста и пальмовых веток. Все мужчины ушли на строительство дороги.

Деревни этих лесных негров, или, как их более вежливо именуют голландцы, лесных креолов, расположены по берегам рек. А старейшие из их поселений часто лежат над трудно форсируемыми водопадами, служившими им в свое время надежной защитой от нападения врага. Да, у них были враги и в этой, внутренней части страны. Индейцы не желали, чтобы чужаки проникали вдоль рек и завладевали их охотничьими и рыболовными угодьями. Но самые опасные враги лесных негров жили на морском побережье, принадлежащем белым плантаторам, от которых бежали либо они сами, либо еще их деды и прадеды.

Уже в середине XVII века, когда Суринам недолгое время принадлежал англичанам, туда стали ввозить первых рабов-негров из Западной Африки. Голландцы завоевали Суринам в 1667 году. Во время всеобщей заварухи, когда англичане покидали свои плантации, множеству рабов удалось бежать в леса. Первое время о них ничего не было известно, и голландцы вскоре обзавелись новыми рабами из Африки.

В 1712 году, когда здешние колонии опустошались французским флотом, голландские рабы помогли французам разграбить многие сахарные и кофейные плантации. После этого они тоже бежали в леса и примкнули к своим сородичам, уже поселившимся там раньше.

Многим из беглых негров удалось прихватить с собой огнестрельное оружие. С этих пор начался период набегов на лежавшие на отшибе плантации, рабы с которых охотно присоединялись к нападавшим. Кончилось это для них куда хуже, чем это можно было бы подумать. А как именно, видно из переведенного Самюэлем Эдманом, автором псалмов и учеником Линнея, «Дневника капитана Юхана Стедмана о его походах в Суринаме», документального описания того времени.

Капитан Стедман был одним из легионеров-шотландцев, посланных сюда голландцами, чтобы как можно крепче расправиться со «взбесившимися рабами», превратившими Суринам в ад для белых колонистов. Положение особенно обострилось после бурного восстания рабов в 1730 году, вспыхнувшего на казенных плантациях Берген-Даль и подавленного с невероятной жестокостью. Было это задолго до Стедмана, но он пишет, что некоторых из негров казнили следующим образом. Одного подвесили на железном крюке за ребро. Двое других были сожжены на медленном огне. Шестерых женщин колесовали, а двум молоденьким девушкам отрубили головы…

Таким способом хотели раз навсегда отбить охоту к новым восстаниям и набегам. Но подействовало это как раз обратным образом. Столкновения продолжались с таким ожесточением, что голландцы были вынуждены изменить тактику и пойти на переговоры о мире с лесными неграми, жившими вдоль берегов реки Сарамакка, или Серамика. В 1749 году было заключено мирное соглашение и совершен обмен дарами.

«…Тогдашний вождь повстанцев Аду получил при этом от губернатора испанскую трость с серебряным набалдашником, на котором был вырезан герб республики. Этот подарок был символом самостоятельности повстанцев. А в следующем году должны были последовать и другие обусловленные договором дары, главным образом оружие и припасы к нему. Взамен Аду отдарил губернатора луком и колчаном со стрелами — и то и другое собственноручной работы…»

В Новом Свете это был уже не первый случай признания европейской державой самостоятельности бывших рабов. За десять лет до этого англичане оказались вынужденными заключить мир с ямайскими марунами[51]. Но с другими повстанцами дела у колонизаторов по-прежнему шли плохо. Примером может служить так называемая Республика Палмарес[52] в Бразилии, с которой португальцам удалось справиться только после жестокой 70-летней борьбы[53].

Однако уже через год после заключения мирного договора с Аду в Суринаме начались новые столкновения. Голландцы, как было условлено, действительно послали то, что они обещали. Но случилось так, что небольшой отряд, эскортировавший дары, перехватили лесные негры, подчинявшиеся другому вождю. Они напали на этот отряд, уничтожили его и захватили все, что те везли. Аду счел себя обманутым и возобновил войну.

Голландским рабовладельцам предстояло еще многому поучиться… Правда, Суринам процветал как никогда. Стедман сравнивал эту колонию с великолепным плодовым садом, где плантаторы купаются в изобилии. Но закулисная сторона этого благосостояния европейцев была ужаснее, чем когда-либо. «Если негр не мог больше работать, — писал с возмущением шотландец-капитан, — его, конечно, не пристреливали, как старую лошадь или собаку. Но зато имелись другие эффективные способы прикончить его, не совершая прямого убийства.

…На открытой поляне на самом пекле устанавливался столб, к которому приковывали такого раба. В день ему выдавали только кружку воды и один пизанг. Таким образом, несчастный умирал медленной и мучительной смертью. Но в Суринаме это называлось не дать ему умереть с голоду! И убийца, который мог доказать, что он ежедневно снабжал покойного водой и пищей, считался оправданным…»

Наказание раба, совершившего какой-либо проступок, было тоже невероятно жестоким, тем более что оно фарисейски полностью отвечало древнему христианскому принципу: соблазнивший тебя член должен быть отсечен. Так, за время пребывания Стедмана в Парамарибо девять рабов были приговорены за попытку к бегству к отсечению ноги!

«…Такое наказание в Суринаме узаконено. Рабовладелец требует отсечения руки, и военный фельдшер за плату в шесть гиней совершает эту ампутацию… Несмотря на его «искусство», четверо умерло тут же после операции. Пятый в бессознательном состоянии ночью сорвал повязки и умер от потери крови. Эти злосчастные жертвы закона в течение всей операции курили свои маленькие трубочки с невероятно серьезным видом. В Суринаме повсюду можно встретить множество таких негров-калек. Хозяева обычно используют их как гребцов…

Когда я выразил свое мнение по этому поводу, подчеркнув свое удивление стойкости негров, ко мне обратился прилично одетый господин и сказал: «Мин-герр, по-фидимому, только что прибыл из Европы, раз он проявляет столь повышенную чувствительность и удивляется таким простым вещам. У нас здесь такое наказание — явление обычное… Я сам видел, — добавил незнакомец, — негра, разорванного лошадьми на четыре части. Перед самой экзекуцией он попросил стакан водки и нашел еще в себе силы горько пошутить, предложив палачу первым сделать глоток, чтобы убедиться в том, что водка не отравлена…»

Калечение и сжигание негров заживо стало здесь обычной практикой. Во мне стыла кровь от подобных рассказов, и я заперся в своей комнате в полном отчаянии от подобного обращения с людьми… И неужели же после всего этого хоть одному чужеземцу может прийти в голову удивляться тому, что в здешних лесах скапливаются целые армии мятежников, только и помышляющих о мести?..»

Восстание негров на реке Коттике, в северо-восточной части Суринама, на подавление которого прислали Стедмана, оказалось последним. Но зато оно и было наиболее кровавым. В 1773 году в Парамарибо высадилась прибывшая из Голландии шотландская бригада из 1200 крепких парней. На подавление восстания ушло пять лет, после чего уцелело не более сотни шотландцев.

Оставшиеся же в живых рабы бежали вверх по реке Марони, образующей границу с Французской Гвианой. Они осели на французской территории, на притоке реки Марони — Лаве. Их потомки называют себя бони. Это единственное племя лесных негров, живущее главным образом во французской части Гвианы. В сравнительно более поздние времена за реку Марони переселились лесные негры и других племен. Хижины этих негритянских переселенцев тянутся до самых холмов Сент-Лаурент-дю-Марони, старого филиала Острова Дьявола. Это подлинно призрачный город, где запущенные теперь, а когда-то величественные здания напоминают о том, что место это вплоть до 40-х годов нашего века было одной из самых страшных каторг.

Здесь явно и сейчас продолжает жить кое-кто из отбывших наказание. Несколько белых мужчин, производящих впечатление таких «освобожденных», глотали в качестве аперитива свой ромовый пунш в баре грязного ресторана, куда я зашел было позавтракать. Но я тут же обратился в бегство, напуганный видом крикливой и невероятно грязной официантки.

Здешняя тюрьма теперь уже не служит местом заключения. Ее здания превращены в бараки, которые сдаются неграм, и перед окнами бывших камер болтаются на веревках детские пеленки. Тощая старуха-негритянка при виде моей фотокамеры в ужасе завопила на своем креоло-французском диалекте, что за фотографирование нищеты надо штрафовать!..

Не могу оказать, чтобы я испытывал огорчение при расставании с Французской Гвианой, когда я вернулся к реке, где меня поджидало несколько симпатичных лесных негров из племени парамакка со своим каноэ, но уже оснащенным современным мотором!

Перед своей поездкой в Суринам я поведал Винсенту Росу о моем намерении заглянуть в деревни лесных негров. Он рассмеялся и сказал, что такой визит может оказаться не совсем приятным, если верить путевым отчетам одной голландской экспедиции, плававшей вдоль рек Суринаме и Корентейне в начале нашего столетия… Отчеты ее недавно печатались в «Журнале музея Британской Гвианы». Из них видно, что их автор, К. К. Кайзер, нашел лесных негров просто отвратительными.

…«Утром десятого августа мы миновали Бакра-Кондре, она же Лианотеи, и, слава богу, поселение лесных негров осталось позади. Ночевке в негритянской деревне я предпочел ночевку в лесу. У лесных негров невероятно крикливые голоса, и они бесстыдные попрошайки. При этом они совершенно не желают чем-либо вам помочь. Их грязные хижины кишат паразитами, так что всю ночь не столько спишь, сколько ожесточенно чешешься. Все это с самого начала внушило мне отвращение к этим людям. Единственное положительное качество у их мужчин — это то, что они, как правило, очень сильны и великолепные гребцы. Виденные же нами деревенские женщины отнюдь не привлекательны. Они очень рано старятся и тогда остановятся еще уродливее; так что их «mе lobbe joe» («я тебя люблю»), в чем они иногда весьма щедры, ни в коем случае не соблазнительно…»

Для народа-господина такое отношение к аборигенам было типичным и обычным явлением. Но даже и в докладах шведских этнографов-путешественников по Гвиане я обнаружил явные следы того же самого… С тем, что население здесь назойливо, я согласен лишь постольку, поскольку они, как и жители некоторых других частей Вест-Индии и Гвианы, выпрашивали иногда у меня деньги, когда мне нужно было их фотографировать.

Деревни же, которые я видел, стояли на открытых песчаных местах, и в них не было никаких куч мусора, разносимого повсюду ветром, как это типично для трущоб вест-индских городов. По берегам рек можно было постоянно видеть купающихся или стирающих женщин, прикрытых обычно лишь пестрой хлопчатобумажной набедренной повязкой. Деревни были чистые и красивые. Фасады хижин, крытых пальмовыми листьями, как правило, причудливо расписаны разнообразными цветными узорами.

Декоративное искусство у лесных негров имеет большое значение. Украшается не только внешний вид жилища. Глядя на женщин, которые готовили пищу в открытых кухнях, общих для нескольких семей (ряд очагов под пальмовым навесом), я дивился тому, что они никогда не сидят прямо на земле. Это табу! Иногда они сидят на корточках, но чаще всего на седлообразных скамеечках, украшенных искусной резьбой.

Пищу в горшках они помешивают маленькими, похожими на весло поварешками с красиво вырезанными ручками.

По веслам мужчин-гребцов можно судить о степени достоинства их владельца: чем более искусной резьбой они покрыты, тем большего уважения, а также благосклонности женщин он заслуживает.

Орнамент чаще всего африканский, хотя и несколько видоизмененный. Большинство рабов, бежавших в XVII и XVIII веках в леса, в эти края попали прямо из Африки. Но часть резных поделок носит следы влияния индейцев. Именно в Гвиане найдены наскальные изображения, напоминающие отдельные из использованных неграми рисунков. У индейцев же научились они еще многому другому. Как карибы, араваки и прочие индейские племена, лесные негры разводят кассаву, корни которой они выкапывают и затем обрабатывают типично индейским способом. Длинная плетеная трубка «кассавансквизер», или «матапи», как араваки называют это приспособление, наполняется измельченной кассавой. Трубку эту подвешивают на балку в отвесном положении и выдавливают из нее сок. Он должен перебродить в своего рода пиво, а из выжимок пекут лепешки на больших круглых сковородах.

У индейцев же негры научились стрелять рыбу из луков. Их охотники и рыболовы считаются весьма меткими стрелками. Общеизвестно, что нигде в Суринаме дичи не приходится так плохо, как именно вокруг деревень лесных негров. По рекам они плавают в каноэ.

И только в одном этот художественно одаренный народ проявляет удивительное отсутствие фантазии (а может, это только кажется?) — в изображении своих богов. В Монгутапу, самом крупном из поселков лесных негров племени ауканов, или, как его еще зовут, дюка, я видел изображение Высшего Существа — Ню-анкомпона, западноафриканский прототип которого носит имя Нюаме у народа ашанти. Считают, что этот народ оказал наибольшее влияние на религию и культуру здешних лесных негров.

Внешне этот замечательный бог выглядит просто как закругленная сахарная голова с глазами, носом и осклабившимся ртом. Подробно разглядывать этого идола я не стал, чтобы никого не обидеть. Но по его белому цвету можно было предположить, что он покрыт «пембадоти» — своего рода священной белой глиной, которой обмазывают все культовые предметы и которая служит, так сказать, медиумом в общении со сверхъестественными силами.

Но молитвенный ритуал не ограничивается одной только белой глиной. Для умилостивления Нюанкомпона, духов предков или тех, к кому в том или ином случае надлежит обращаться, совершаются жертвоприношения. В таком случае иногда достаточно побрызгать землю у подножия божества водой, пивом или ромом. Но при значительных событиях обряд этот может оказаться весьма торжественным. Это видно из описания Стедманом церемонии заключения мира с лесными неграми в XVIII веке.

«…Негры, считавшие христианскую присягу не имеющей силы, потребовали, чтобы комиссары произнесли клятву по негритянскому обряду. Уполномоченные обеих сторон выступили вперед, поранили себе руку ланцетом и уронили по нескольку капель крови в калебасу[54] с чистой водой. После того как немного этой смеси было пролито на землю в жертву Высшему Существу, все присутствующие отпили из калебасы. У негров это называется испить крови друг друга. Затем «гадоман» — священнослужитель повстанцев — возвел свои очи к горе и призвал Небо и Землю в свидетели. С простертыми ввысь руками он провозгласил проклятие Всемогущего тому, кто первым осмелится нарушить этот священный и навеки заключенный союз. Это заклинание было подкреплено всеобщим «дасо!», имеющим то же значение, что христианский «аминь!»…»

Свои ритуальные пляски и песни нередко очень древнего происхождения лесные негры частично унаследовали от африканских сородичей. В их песнях множество африканских слов, в том числе имена всевозможных духов природы. Например, добрый змей — Дагове, злобный — Кроманти, который может являться и в обличье ягуара (а в Западной Африке — леопарда), гадкий паук Ананзи и многие другие, и по сей день сохранившиеся даже на Вест-Индском архипелаге.

Но на каком-либо из африканских языков суринамские негры, за исключением ямайских марунов, говорят так же редко, как и островные жители. В свое время рабовладельцы на своих плантациях специально перемешивали новоприобретенных негров различных племен. Делалось это для того, чтобы рабы не могли говорить друг с другом на непонятном хозяину языке. В результате развился особый «тарабарский» диалект, сохранивший подобно креоло-французскому африканский синтаксис, но лексический запас его образовался из слов, имеющих английские, голландские, португальские, африканские и индейские корни.

Насколько результат оказался странным, можно судить, например, по цитате из Евангелия от Иоанна: «Иисус ответил ему: я — путь, истина и жизнь». В Суринаме это звучит так: «Иезус таки ги хем таки: ми де на пази нанга до ваархайд нанга до лиеби». На этом «токи-токи» (от ломаного английского «talkie-talkie» — болтать) говорят не только лесные, но и городские негры и мулаты, а также некоторые яванцы, китайцы и индийцы, привезенные сюда по контрактам, после того как голландцы в 1863 году отменили рабство. Даже и часть индейцев понимает этот «токи-токи». И когда мы приехали в одну из карибских деревень на реке Марони, то вряд ли смогли бы поговорить здесь с людьми, если бы мой проводник-индиец не переводил мой английский язык на «токи-токи». Правда, особенно много сказано не было, так как индейцы принадлежат к числу вообще малоразговорчивых народов.

Приняли нас карибы приветливо; угостили соком кокосовых орехов и, между прочим, показали мне, как стреляют рыбу из лука. Узнал я также, что они отнюдь не набожные христиане. При въезде в деревню, конечно, стоит католическая часовня, но патер появляется здесь не чаще одного раза в месяц. И большинство индеанок, как и лесных негритянок, разгуливают в языческой невинной полунаготе…

Показательно, что наши гребцы — лесные негры — оставались возле своей лодки, пока мы с проводником-индийцем ходили в индейскую деревню, которая на «токи-токи» называлась Бигистон. Явной вражды между индейцами и неграми сейчас уже больше не существует, хотя никто не рассказывает таких страшных историй о жестокости индейцев, как именно лесные негры. И те и другие держатся своих районов и, насколько это возможно, избегают нарушать границу.

Считается, что в Суринаме живет не больше 5 тысяч индейцев, включая и те лесные племена, которые по-прежнему настолько пугливы и осторожны, что прячутся, если чужеземец доберется до их дебрей. Становища лесных индейцев можно обнаружить лишь при помощи аэрофотосъемки на пленку, чувствительную к инфракрасным лучам, которая запечатлевает их бивуачные костры.

Сейчас число индейцев как будто перестало уменьшаться. Раньше оно сильно сокращалось в результате болезней, которые заносили сюда и белые, и негры. Но рождаемость у них не так велика, как у лесных негров. Шесть различных племен лесных негров насчитывают сейчас 32 тысячи душ. Племена эти даже и теперь образуют, так сказать, «микрогооударства» в государстве, каждое в своей части Суринама.

В любой деревне лесных негров есть свой вождь, которого титулуют «капитан». В Суринаме и в Британской Гвиане это звание получают также и индейские вожди. Каждое племя избирает одного из этих «деревенских капитанов» своим верховным вождем — Гран Мэн’ом (Большим человеком). Пост этот сохраняется пожизненно. «Деревенские капитаны» отвечают за порядок в своих деревнях. Интересно, что суринамское правительство по-прежнему сохраняет традицию мирного соглашения XVIII века и ежегодно посылает Гран-Мэну дары, обеспечивая себе таким образом его благорасположение.

Но как долго лесные негры смогут сохранить свое особое положение и своеобразие своей культуры, сказать трудно. С того времени как в Суринаме стала всерьез развиваться промышленность, лесные негры начали работать либо на строительстве дорог в лесах, либо на бокситовых рудниках. Они стали получать деньги, а значит, и возможность приобретать промышленные товары и всевозможные модные новинки. Транзисторные приемники в их деревнях передают мелодии калипсо и стил-банда с Тринидада, бразильские ритмы и американскую танцевальную музыку. А это все больше и больше оказывает влияние на их собственную музыку.

Может быть, туризм в какой-то степени поможет им сохранить свою самобытность. Их резные кустарные изделия — излюбленные сувениры туристов. А их деревни Суринамское туристское бюро в Нью-Йорке широко рекламирует как интереснейшие аттракционы. Бюро путешествий в Парамарибо организует групповые поездки в те деревни, жители которых за сходную мзду всегда готовы исполнять свои дикарские танцы под аккомпанемент тамтамов и прочих африканских инструментов.

Но тому, кто хочет повидать этих удивительных потомков рабов, пока они еще окончательно не уподобились представителям современной цивилизации или не превратились в профессиональных актеров, не следует надолго откладывать свою поездку в Суринам.

БЕЛОЕ ВТОРЖЕНИЕ ИЗ АФРИКИ

Как только я ступил на берег, перепуганный кайман звонко шлепнулся брюхом в воду. Но ни одна из бесчисленных на этом острове птиц даже головы в мою сторону не повернула. Ни сидевшие в кронах деревьев ястребы, ни разгуливающие по земле серо-бурые кваквы, ни синие или трехцветные цапли, ни белые египетские цапли или еще более белоснежные хохлатые цапли решительно никак не реагировали на мое появление. Они давно привыкли к тому, что в этих зарослях Джорджтаунского ботанического сада Британской Гвианы, принадлежащих лишь им и кайманам, сквозь завесу тростника и «водяного салата» (Pistia stratiotes) ими любуются любопытные люди всех рас. Об этом парке, полном цветов, и о жизни его фауны Вильям Биб рассказал в своем труде «Edge of the Jungle» («На краю дебрей»), написанном в 20-х годах. Но в подробном описании жизни двух колоний цапель, каждая из которых живет здесь в своей лагуне, он ни слова не упомянул о белых египетских цаплях…

Биба можно было бы заподозрить в странном упущении, но дело объясняется тем, что в его время здесь этих цапель еще и не было. Вид этот, хорошо известный всем путешественникам по Африке, до 1930 года водился только в Старом Свете.

Орнитологи лишь в 1930 году, к своему удивлению, обнаружили, что эта белая африканская цапля перелетела через Атлантический океан в Британскую Гвиану! Правда, в соседнем Суринаме она уже встречалась и раньше — между 1877 и 1882 годами. Но, судя по всему, на южноамериканских берегах Атлантического океана она впервые прочно обосновалась лишь в конце 20-х годов нашего века.

Появление тогда в Гвиане больших стай египетских цапель, пожалуй, можно объяснить дрейфом по ветру. Но отнюдь не исключено, что могут отыскаться и более глубокие причины. Ведь приблизительно одновременно индийский подвид этой цапли распространился в восточном направлении, через Малайю и Индонезию вплоть до Новой Гвинеи и севера Австралии, где в 1948 году обнаружили, что птицы эти стали здесь размножаться в больших количествах. Едва ли птица может стать «космополиткои» случайно, ни с того ни с сего, внезапно и беспричинно.

Осев прочно в Британской Гвиане, она с неимоверной быстротой стала распространяться отсюда и дальше. А этого уже никак не объяснишь направлением ветров! Дело явно было в том, что «специальная полка» коровьей цапли в «продовольственной кладовой» природы оказалась в Новом Свете свободной. И не один, а целых два континента лежали здесь открытыми для ее иммиграции, темпы которой (по крайней мере поначалу) были прямо пропорциональны способности пришельцев производить потомство, готовое к странствиям.

Возможно, что именно рост приплода и вызвал быстрое распространение этой цапли с восточного берега Атлантики в другие места. Кстати сказать, одна находка свидетельствует о том, что из Старого Света может прибыть еще и новое подкрепление. Весной 1957 года на Тринидаде была обнаружена молодая птица, окольцованная в Испании, в районе Кото-Даньяна.

Сейчас эти белые африканские птицы распространились по всей северной части Южной Америки и проникают отсюда все дальше и дальше к югу. Около десяти лет тому назад их видели уже в Боливии.

Через вест-индские острова они добрались и до Северной Америки. Во Флориде они появились впервые в 1948 году. С тех пор их стаи стали привычным явлением во многих местах. Их можно встретить на западе, в Техасе, повсюду в южных штатах Атлантического побережья вплоть до Мэна, границы США. И не только Канаде, но и Ньюфаундленду знакомы их далеко залетающие стаи.

В Америке египетская цапля в отличие от большинства других диких иммигрантов животного и растительного мира отнюдь не нежеланный гость. А вот, например, обыкновенный серенький воробьишка стал бичом многих штатов США, так как его быстрое размножение вызывает массу хлопот.

Правда, в Гвиане несколько опасаются того, что египетские цапли частично вытеснят местные виды цапель. Ведь они оккупируют гнездовья здешних видов. Так уже случилось в местах обитания джорджтаунских колоний цапель, где египетская цапля оказалась сейчас самой многочисленной из живущих колониями цапель.

Но посевам человека они никакого вреда не причиняют. В Америке они сохраняют те же повадки, что и в других местах. На родине эти птицы бродят главным образом рядом с крупными травоядными млекопитающими. А здесь из-за отсутствия слонов, носорогов, буйволов и прочей крупной дичи они пристраиваются к домашнему скоту.

Я впервые увидел этих птиц на Тринидаде. На одном из лугов близ Каронийских болот я приметил несколько чернокожих людей, подкрадывающихся с ружьями в руках к молодым египетским цаплям, спокойно клевавшим что-то в траве. Чем кончилась эта охота, не знаю. Но, принимая во внимание сравнительное бесстрашие египетской цапли, сомневаться в успехе охотников не приходится…

Мясо этой цапли вполне съедобно. Очень редко можно увидеть, чтобы она ела рыбу. Египетская цапля почти целиком живет за счет насекомых. А при таком питании, естественно, мясо этих птиц вряд ли может пахнуть рыбьим жиром, не то что у нашей серой цапли. То, что египетская цапля охотно сопровождает и диких травоядных, и домашний скот, объясняется очень просто. Пасущиеся животные вспугивают из травы мириады насекомых. И именно поэтому египетские цапли чаще всего держатся возле головы пасущегося четвероногого.

Речь здесь скорее всего может идти только об односторонней помощи… Ведь копытные страдают главным образом от клещей и прочих паразитов, а исследование содержимого желудка египетской цапли показало, что они пренебрегают этими тварями. Для того чтобы в данном случае можно было говорить о подобии симбиозу, то есть сосуществованию со взаимной пользой, египетская цапля должна бы подобно африканскому волоклюю выклевывать паразитов из шкуры сопровождаемого ею животного. Но нет никаких убедительных свидетельств того, что они занимаются подобным «уходом за кожей», даже если они и заглатывают слепней, прогуливающихся по спинам своих «хозяев». То незначительное количество клещей, которое все же попадает к ним в желудок, они скорее всего подбирают из травы.

Некоторые утверждают, что в африканских саваннах египетские цапли оказывают ответную услугу диким животным, предупреждая их об опасности. Если они испуганно взлетают в воздух, то, само собой разумеется, обеспокоенные четвероногие бросаются в бегство. Но даже и эту форму симбиоза ученые сейчас уже берут под сомнение. В своем труде «Acta Tropica» («Тропическая зоология», Базель, 1958 г.) профессор Г. Гедикер пишет: «Эти птицы слишком доверчивы и взлетают только тогда, когда человек — главный враг диких животных — приближается довольно близко к тем местам, где они пасутся. О «предупреждении», таким образом, говорить не приходится. Практически четвероногие часто обращаются в бегство задолго до того, как цапли соблаговолят подняться в воздух…»

Что же касается домашнего скота, то тут совсем нет оснований для какого-либо симбиоза, основанного на предупреждении об опасности. Даже если бы египетские цапли и взлетали при приближении ковбоев или вакерос, то вряд ли это спасало бы животных от поимки и отправки на бойню!

Египетские цапли в свою очередь отнюдь не зависят от пасущихся четвероногих. Если они часто и составляют им компанию, то это объясняется скорее всего тем, что во время кормежки птицы действуют, так сказать, по линии наименьшей затраты энергии. В Африке они охотнее всего держатся мест, богатых кочевыми кузнечиками. Да и в Америке их можно увидеть тоже пасущимися самостоятельно, то есть без четвероногих помощников. Но они всегда держатся стаями.

Американский орнитолог Эндрью Мейеррикс в журнале «Естественная история» (1960 г.) описывает, как эти цапли занимаются промыслом. Сперва они осматриваются вокруг и или дерутся из-за места в стае, или чистят свои крылья. Затем одна или две птицы с краю стаи принимаются разглядывать почву, вертя своими тонкими шеями во все стороны. Потом одна из них вприпрыжку делает несколько шагов вперед и клюет кузнечика. Потревоженные насекомые взлетают. Тогда другая цапля из рядов стаи бросается за этими уже вспугнутыми насекомыми, поднимая из травы и остальных.

И тут начинается чехарда. Одна из птиц из задних рядов стаи поднимается в воздух, перелетает через всех и приземляется точно перед теми, которые уже приступили к охоте. Приземлившись, она клюет потревоженных ее появлением насекомых. Затем из стоящей стаи взлетают еще две птицы, перелетают через своих уже кормящихся товарищей и опускаются впереди них. Вертя шеями, они осматривают траву и хватают добычу. После этого и все остальные птицы стаей поднимаются в воздух и по очереди приземляются одна перед другой. Таким образом, те цапли, которые первыми начинали охоту, остаются далеко позади, и теперь наступает их очередь перелететь через всю стаю, чтобы снова оказаться в авангарде. И так далее…

И так цапли сыгранно, одна за другой тщательно обрабатывают луг методом, ранее не имевшим себе подобного среди насекомоядных птиц Нового Света. Эти африканские переселенцы обладают непревзойденным мастерством в эксплуатации (с помощью или без помощи травоядных) луговой фауны.

Вылетая на запад с большого пуэрториканского аэровокзала близ Сан-Хуана, я в своей записной книжке написал: «Сотни египетских цапель разгуливали по всему летному полю и клевали кузнечиков. Мне никогда до этого не приходилось видеть их сразу в таком огромном количестве даже в Британской Гвиане. Это дает представление о том, какие широкие возможности открылись бы перед этими птицами в прериях, льяносах и пампасах…»

Мейеррикс тоже спрашивает, что произойдет, когда эти пришельцы доберутся до необъятных травяных просторов на севере и на юге. «Нужно, чтобы там тогда оказались биологи и на месте проследили бы за ними…» А то, что египетские цапли доберутся в те места, он считает неизбежным. Вероятнее всего, это так и будет, хотя они могут там появляться только периодически.

В Старом Свете египетская цапля, по крайней мере частично, перелетная птица, хотя о трассах их перелетов и мало что известно. Здесь же есть признаки того, что они уже начали регулярные перелеты в Северную Америку, где часть их зимует во Флориде. Стаи их наблюдались также и над Флорида-Кэйс — длинной цепочкой мелких островков, образующих на Ки-Уэсте крайний аванпост США против Кубы[55].

Откуда появляются эти стаи, никому не известно. Возможно, с Кубы, а может, и с мексиканского Юкатана или еще откуда-нибудь… Это «белое вторжение из Африки» поставило американских орнитологов перед решением новых, интересных проблем, становящихся все сложнее и сложнее по мере того, как эти египетские цапли летят все дальше и дальше и на север, и на юг.

И наоборот, в Европе эта птица, судя по всему, не живет севернее южных частей Португалии и Испании, где она гнездится, между прочим, в Кото-Доньяна.

В Англии в 30-х годах выпустили этих цапель на волю из одного небольшого частного зоопарка и случайно одновременно сделали то же самое с сотней таких же птиц и в Вэпснеде. Эта попытка поселить их на воле кончилась тем, что небольшие белые цапли принялись летать повсюду, вызывая переполох среди потерявших голову орнитологов.