От -50 до +50: автостопом и пешком по России, Азии, Африке

Предисловие

Впервые в Афганистан мы с друзьями-автостопщиками поехали в 2002 году. Перед нашими глазами предстала загадочная «Страна А.».

Афганистан оказался настоящей Страной Счастья. Красивые горы, чистые реки, длинные арбузы, хрустящие лепёшки, бородатые мужчины, женщины в чадрах, разбитые дороги и медленные разукрашенные грузовики. Древние кареты и архаические фотоаппараты, верблюжьи караваны, менялы с корзинами и мешками ничего не стоящих местных денег. Продавцы и ремесленники, гончары, сапожники, водители и всадники, пастухи, любопытные дети и удивлённые взрослые, десятками собирающиеся вокруг иностранца. Обломки старой военной техники и минные поля двадцатилетней давности, оставшиеся со времён советско-афганской войны. Подозрительные полицейские и агенты новой власти, задумчивые имамы мечетей, сами мечети и стройные ряды молящихся повсюду — на улицах, базарах и площадях. Пение муэдзинов, бибиканье автомобильных гудков, крики ишаков и шум горных рек, жаркое солнце и пыль пустынь, холодные ветра перевалов и заснеженные вершины — вот он, Афганистан, каким мы застали его в первую нашу поездку.

Вскоре я написал книгу — «Страна А., или Автостопом по Афганистану». Книга имела большой успех, и десятки путешественников поспешили посетить эту страну, чтобы успеть поймать там частичку того исчезающего средневековья, которым эта страна была пропитана. Именно этот дух древности, который законсервировался в Афганистане во времена правления «Талибана», и который активно (при помощи денег, телевизоров и оружия) разгоняют американцы и их ставленники из новой афганской власти.

Прошло три года, и, по сведениям многих, — страна начала изменяться — то ли портиться, то ли становиться более удобной и более современной. Закончилась война, начали строиться дороги, появились большие деньги, прекратилась многолетняя изоляция Афганистана от остального мира. Города Афганистана направились из средневековья сразу в двадцатый (но не в двадцать первый) век, и во многих местах за наших три года проходит триста. Как это происходит, как движется история и изменяется народ под влиянием нового времени и денег — это может увидеть человек, вновь оказавшийся в Афгане с некоторым временным интервалом. Я тоже захотел это сделать и увидеть всё своими глазами.

В отличие от предыдущего путешествия большую часть поездки я провёл в одиночестве. Без напарника лучше узнаёшь и понимаешь окружающий мир, учишь язык, никого не приходится ждать и никого не нужно догонять. Только заключительную часть пути я прошёл вместе со своим старым другом Олегом Моренковым, которого неожиданно для себя встретил в Мазари-Шарифе на почтамте. Другое отличие от прежних поездок — я больше времени прошёл, чем проехал, и намотал около пятисот километров пешком по азиатским горам. Движение «своим ходом», во-первых, было вызвано отсутствием транспорта на самых интересных участках, но главное, что пешее путешествие (особенно в одиночку) становится более познавательным и задумчивым, чем езда на транспорте.

Помимо Афганистана, мне удалось уделить по несколько дней соседним Таджикистану и Киргизии. Впервые в жизни я проехал по высокогорному Памирскому тракту и побывал в таджикских долинах, где гостеприимство не уступает суданскому. Подробности о том, как всё происходило, вы и прочитаете в этой повести.

Начало пути

Многие интересные путешествия автостопом начинаются прямо от порога родного дома, или, в крайнем случае, от Московской кольцевой дороги (МКАД). Но на этот раз я, чтобы не терять время, решил проехать на поездах первую часть маршрута — от Москвы до Миасса и затем до казахской Караганды. Таким образом, начало собственно вольного путешествия перетащилось у меня в Караганду. Здесь я вышел из поезда Кустанай — Караганда утром 11 августа 2005 года. Отсюда, собственно, и начнём.

11 августа, четверг. Водитель-пессимист

Южный выезд из Караганды расточал сотни машин. Очень скоро невдалеке от меня затормозил большой КАМАЗ с прицепом. Но что-то странно он остановился, довольно далеко. Я на всякий случай подошёл. Из кабины уже вышел мрачного вида водитель и обходил вокруг прицепа, появившись мне навстречу.

— И какого хрена тебе здесь надо? — спросил он меня.

Я остановился, ничего не ответил, размышляя, что это за приветствие такое необычное.

— Ну полезай!

Оказалось, что у водителя просто такая манера разговаривать. Вообще это оказался уникальный человек, среди всех, кого я встречал, — он видел мир исключительно в чёрных тонах! Звали его Александр, и было ему пятьдесят с чем-то лет, из которых тридцать пять он провёл за рулём.

— Ага, автостопщик, видел я тут однажды одного автостопщика. Ехал, придурок, добирался из Алматы к себе куда-то в Тюмень. Без денег, без толку без никакого. Вот, говорит, книгу напишу, когда вернусь. Дурак! А ты наверное тоже такой, блин, писатель?

— Удивительно, но я тоже писатель, — отвечал я. (А про себя подумал: вот нахальные автостопщики, начитались моих книжек, теперь все писателями представляются…)

— Вот тоже мне писатели! Хоть чего-нибудь уже написал? Читал я всяких таких писателей, дерьмо они все без исключения. А ты небось тоже читал, Булгакова какого-нибудь. Читал?

— Читал, — сознался я.

— Вот козёл этот Булгаков! Напридумал чёрт знает что, урод, а все другие его читают, писатель хренов! Да и много таких, писателей. А Маяковский! Его читал?

— Читал, — обречённо ответил я.

— Во дурак, козёл, кретин, этот Маяковский, дурья свиная башка! Написал чёрт-те-что (дальше шла критика Маяковского). А художники! Вот козлы! Вот Малевич например, урод, тварь… Нарисовал этот хреновый квадрат, и все дураки ходят смотрят, балдеют от него! — Дальше шла критика художников. — Да ты понимаешь, вообще, что художники, писатели, все, все! Уже все умные мысли до вас сказали тысячу раз, уже всё до вас уже сказано пересказано, и вы или воруете эти чужие мысли, или придумываете свои дурные, вот взять всех этих художников … (перечень художников), писателей … (перечень писателей), певцов этих всех эстрадных (перечень певцов с нехорошими эпитетами).

— Ездишь, тоже мне, мир посмотреть, тоже мне, люди хорошие, придумал тоже мне, дурак! А вот ехать никуда не надо, ты посмотри тот же Казахстан. Люди здесь, казахи эти — звери! Да, ей-Богу, хуже зверей! (дальше приводились различные примеры, подтверждающие зверскую сущность коренного населения). И ни один не остановится, ни один, хоть ты сдохни на трассе! Или вот сейчас, сказали мне привезти муку, есть этот, будь он проклят, попутный груз. И вот я поехал, мне сказали — да, столько-то тонн муки, надо отвезти в Балхаш. (Дальше описывались мучения водителя в попытках получения попутного груза и денег за его перевозку). Ну, звери, ей-Богу, а теперь я с этой хреновой мукой еду, мать-перемать, в Балхаш, будь он проклят! Звери, ой звери! И гаишники у них — звери у нас здесь, хуже некуда. Хуже только в России, и ещё в Киргизии и Узбекистане, там ещё хуже (дальше приводились примеры). Вот, говоришь, дурак, что все люди добрые, а вот сам посуди. Однажды в 1993 году повёз я в Россию арбузы…

Дальше была рассказана длинная трагическая история: Александр повёз арбузы в алтайский город Рубцовск, где у него хотели купить все эти арбузы, но по дешёвке, а он думал продать их подороже, привёз в Барнаул, а там уже всё в арбузах, повёз дальше в Новосибирск — там ещё хуже, повсюду одни арбузы. Вскоре все арбузы у него протухли, небольшие заработанные деньги были украдены, потом к нему привязались гаишники, таможенники и бандиты, а под конец пути в машине на обратном пути обнаружились нечинимые поломки. История была обильно заправлена нехорошими словами.

— И эти президенты, мать их, тоже все козлы! Вот блин наш Баев, Назарбаев (описывались его недостатки). А ваш, как его, Ельцин! Алкаш, блин, по заднице её, английскую королеву, щёлкал! И всё украл! А Горбачёв — вот урод, мерзавец, таких вешать надо на столбах! Всю страну, всё развалил, и вот посмотри (мы ехали по степи) до чего довёл! А Хрущёв! Он, блин, тоже был мастер (недостатков). А Сталина взять, вот народу перестрелял, убийца, палач, из-за него (все проблемы)! — А Пётр Первый! Ты хоть историю читал? Не читал, вот! А этот Пётр… (Недостатки Петра I заняли километров пятнадцать).

…Так мы и ехали до самого Балхаша. За несколько часов Александр обругал и злобно обматерил всех известных ему писателей, всех поэтов, кроме Высоцкого (он один пользовался у водителя почтением), всех художников, всех правителей, кроме Брежнева (этот один, от Рюрика до Назарбаева, оказался достойным вождём), все нации и все сопредельные государства. Несколько раз я подумывал о том, чтобы выйти, но интерес взял верх — интересно было, насколько далеко зайдёт водитель в своём отрицании всего. Наконец прибыли в Балхаш.

В Балхаше нужно было скинуть попутный груз (муку) и ехать дальше в Алма-Ату. Тут все несчастья разом набросились на водителя. Он был с прицепом; мы въехали на узкий базар, там среди продавцов застряли, потом въезжали на узкий двор и застряли прицепом окончательно, засели диагонально-клинообразно в воротах, поцарапали тент у фургона и извергли (устами водителя) десять тысяч нелестных эпитетов в направлении местного населения. Во всём виноваты, конечно, оказались продавцы, черно(лицые) (чурбаны), которые не поторопились раздвинуть свои прилавки с фруктами в миг перед появлением водителя, вот из-за них и застряли… Потом долго выгружалась мука, но оказалось, что ещё часть муки засела в самой фуре (в первом вагоне, вне прицепа). Пришлось въехать в обычный двор между пятиэтажек; водитель оставил пустой прицеп под моей охраной (а не то мерзавцы звери проколют шины и проч.) и поехал без прицепа разгружать остальную муку. Я остался во дворе в окружении местной детворы 10–14 лет.

Год назад я уже был в Балхаше, — тогда, летом 2004, мы с Демидом М. начали свой автостопный путь в Китай из этого города. И теперь мне были уже знакомы этот базар, эти пятиэтажки коричнево-малинового цвета и этот пыльно-металлический запах и вкус воздуха, который порождался местным металлическим комбинатом.

Дети г. Балхаш быстро установили со мной контакт, мы подтягивались на турнике (кто больше), дети узнавали у меня подробности путешествий. Я подарил несколько книг и визиток (вдруг кому-то пригодится). С заходом солнца приехал ещё более злой водитель, присоединил прицеп (вспоминая при этом все свои прежние несчастья), отругал людей-зверей, недостаточно оперативно разгружавших муку.

— Я же предлагал помочь, вместе быстрее бы разгрузили! — напомнил я.

— Ага, ты бы с первого мешка свалился, — мрачно предположил водитель. (Мешки были по 50 кг, но я таскаю рюкзаки с книгами потяжелее.) — А потом ты был бы весь в муке, а мне кабину после тебя мыть!

Как же может человек стать таким законченным пессимистом? Как он может так озлобиться? И ведь уже дошёл до того, что любое событие реально несёт ему неприятности, тент на базаре царапается, фургон застревает, за муку платят меньше положенного, накладные он забывает в Караганде, злые гаишники штрафуют ни за что, а местные жители проявляют злобу и тупость? А над всем этим мрачным бытовым миром парит облако правителей, вождей, писателей, а над ними всеми сидит на троне злобный, маленький и страшный Господь-Бог, насылающий на людей всякие моры, землятресения, войны, болезни и трудности! Да, религия тоже присутствовала в уме водителя-пессимиста, но лишь слегка: всезлой Бог отдал мир этот во власть дьяволу («князю мира сего»), но каких-либо дальнейших выводов из этой идеи он не делал, довольствуясь лишь констатацией факта. И все неприятности, живущие в мире, сыпались на водителя как из рога изобилия! (Удивительно, что я никак не испортил и не угнал его машину: исходя из теории всехудости, он, наверное, ожидал, что и я как-нибудь наврежу. Наверное, ждал!)

Как можно вообразить — и сделать! — из своей жизни ад?

Ад — это не место, это состояние, это не где-то и когда-то, это теперь и сейчас! И рай тоже не место, и не где-то когда-то, это тоже здесь и сейчас, и сегодня, и мы сами выбираем, где жить — в раю или в аду, и одно и то же бытие будет для нас — станет для нас — раем или адом, по нашему выбору, только по нашему выбору!

Проехали ещё километров двести, обсуждая зловредность окружающего мира; все мои гипотезы Александр отметал с порога, вплетая в речь нехорошие слова в количестве 30 %. На далёком повороте, на развилке Чу — Алматы, мы расстались. Водитель отправился в ночь на восток, навстречу новым неприятностям и несчастьям; я — на юг, навстречу добрым встречам и удивительным приключениям.

12 августа, пятница. Бишкек — Кара-Балта

Остаток ночи я доспал в пустыне в спальнике: палатку в этот раз я не брал. Рано утром, на рассвете, меня подобрал мужичок, советский немец, ехавший в Бишкек из Германии. До 1992 года он когда-то жил в Киргизии, потом эмигрировал на Запад, но каждый год ездил проведать родных и добирался из Германии в Киргизию всего за четверо суток непрерывной езды. Однако спать ему хотелось сильно.

Машина из Германии была почти новая, поэтому многие гаишники останавливали нас, предлагая тут же (!) за ту или иную цену приобрести его машину. Водитель отказывал им, и тогда огорчённые гаишники собирали с водителя небольшой штраф.

Утром 12 августа я прибыл в город Бишкек. На въезде в Киргизию мне даже не поставили въездного штампа: сказали, такого не имеется. На других въездах в Киргизию также обычно нет штампов и никаких миграционных карточек. Официально тут, как и в России, и в Казахстане, необходима регистрация, но менты здесь менее строгие, чем в соседних странах: сперва поздороваются за руку, поговорят, предложат чая или сигарету, потом невзначай попросят паспорт, и, полистав его, пожелают счастливого пути.

В Бишкеке было сыро, прошёл даже дождь. Зависать надолго не хотелось, но я всё же посвятил полдня осмотру этого города. Из всех столиц СНГ Бишкек был последней столицей, мной пока не посещённой (хотя я уже бывал в Киргизии и даже однажды в 1999 году проехал по объездной Бишкека, направляясь из Алматы на Иссык-Куль). Так что надо было осмотреть этот город, а он как раз прихорашивался: на послезавтра было назначено воцарение нового президента — Бакиева, который пришёл к власти недавно в результате местной «цветочной» революции. Город асфальтировали, поливали (не только дождём) и красили, а одну из центральных площадей огораживали ментами и заборами: именно здесь послезавтра пройдёт инаугурация нового Президента.

В Бишкеке имеется речка, больше похожая на канал; есть много столетних и более древних деревьев, и вообще зелени; небоскрёбов не видно. Основная застройка — этажей в пять-шесть, есть и частный сектор. Планировка города — перпендикулярная, «клетчатая». Русская речь нередко слышится даже из уст коренного населения. Прямо из города видны заснеженные горы, как и в Алма-Ате: они выглядывают из-за рекламных щитов, напоминая, что есть что-то и настоящее.

Из примет нового времени — не только президентские портреты, но и памятник воинам, погибшим при подавлении восстания в Баткенском районе в 1999 г. — это местная маленькая непродолжительная Чечня.

По ценам на еду, транспорт, фотопечать, Интернет и телефонные звонки Бишкек — одна из самых дешёвых мировых столиц! Ловите момент, товарищи, приезжайте. Серьёзную конкуренцию могут составить, пожалуй, лишь Каир и Ашхабад. Впрочем, дешевизна городов имеет свойство прекращаться; после утверждения на должности нового Президента цены, временно придержанные, должны, по идее, вырасти.

Железнодорожный вокзал обилием поездов не радовал. У киргизов есть всего три дальних поезда. Это известный всем Бишкек — Москва, а также Бишкек — Екатеринбург и Бишкек — Новокузнецк. Основное население этих поездов — киргизские труженики, направляющиеся на заработки в Россию, а также челноки. Для них в здании вокзала висело специальное объявление такого содержания:

«Правила исчисления провозной платы за перевозку багажа. При массе багажа до 1000 кг масса округляется до полных 10 кг. При массе багажа свыше 1000 кг масса округляется до ближайших 100 кг. Администрация железной дороги.»

Меня очень порадовали мысли о том, как и кому удастся загрузить в поезд свыше 1000 кг багажа, и каково при этом будет остальным пассажирам. Долго изучать вокзал я не стал, и скоро его покинул, т. к. вокруг меня сновали подозрительные граждане, желающие узнать, куда я еду, и оказать услуги по посадке меня в нужный поезд. Наверное, эти типы были или проводниками, или агентами этих проводников, организующими проезд за взятку.

Кроме дальних трёх поездов, здесь существуют ещё и электрички — вернее, местные поезда из разбитых плацкартных вагонов, доставляющие утром на работу жителей пригорода, а вечером возвращающие их по домам. Я решил воспользоваться одним из них и вечером вернулся на вокзал, с тем чтобы доехать до городка Кара-Балта, где, судя по карте, проще всего было выйти на трассу на Ош.

Кара-Балта оказалась одноэтажным тоскливым городком. Старые товарные вагоны и цистерны годами пылились на ржавых путях, и трава прорастала из дыр их. Остатки недостроенных зданий советской поры с ржавыми арматурами (может, какие склады или производства), десяток тётушек на привокзальном рыночке, пара скучающих милиционеров, проверивших у меня документы, пыльные заборы вокруг домиков и садиков. Ничего примечательного не нашёл я в Кара-Балте, поэтому сразу пошёл на ошскую дорогу. Тут стемнело и начал накрапывать дождик. Как потом оказалось, последний для меня на ближайший месяц.

Пора вспоминать научные методы! Рядом с трассой, в конце города — некий забор, ворота, будка, горит свет. Постучался. Рядом залаяли собаки; вышел удивлённый сторож.

— Здравствуйте, я путешественник, в Ош направляюсь, а переночевать у вас можно?

Сторож (его, как потом узналось, звали Сергей Николаевич) был весьма озадачен моим вопросом. Но, однако, пустил. В будке находились плита, чай, телевизор и сын сторожа, парень лет шестнадцати. Сам охраняемый двор оказался автобазой, где почему-то кроме автотехники лежало и проветривалось в больших кучах зерно.

Я рассказал о своих путешествиях, подарил книги по автостопу. Жизнь наладилась. Попили чай и завалились спать.

13 августа, суббота. Трасса на Токтогул. Водитель-оптимист

Утром небо просветлилось, вчерашний дождь оставил лишь лужевые следы. Попрощавшись со сторожем, я вышел на трассу. Очень быстро меня подобрал дядька, ехавший на свадьбу в деревню в двадцати километрах от Кара-Балты. Он сообщил мне, что рядом, выше по трассе, имеется природный водопад, и чтобы я не забыл его посетить.

Притрассовый водопад, судя по всему, нередко служит местом пикников новых киргизов. Для них на своротке, идущей к водопаду, стоит юрта со сторожем-охранником, дорога перегорожена верёвкой, имеется туалет, кострища и битые бутылки. Видно было, что обитатели юрты собирают взносы за посещение водопада с новых киргизов, но я прошёл пешком и никто на меня не обратил внимания.

Для лучшего изучения водопада я поднялся повыше, туда, куда не могли пробраться машины киргизов (сегодня, к счастью, их пока не было). Помылся и постирался. Это оказалось непросто — вода ледяная. Но всё равно приятно. Жаль только, что неправильные граждане оставили битые стёкла во многих местах даже вверху водопада.

Вернулся на трассу — и вскоре мне опять повезло, водитель-камазист, в связке с двумя другими камазистами, вёз белый камень в южнокиргизский городок Майли-Су.

Этот водитель, русский по национальности, оказался полным антиподом позавчерашнего коллеги. Проведя тридцать пять лет за рулём, сей водитель понял, что лучше страны, чем Киргизия, ему не найти; что местные жители — гостеприимны и радушны и никогда не бросят коллегу на трассе в беде; что киргизский мёд самый лучший, цены в Киргизии самые низкие, а профессия водителя — самая удобная, престижная и высокооплачиваемая. Было у него припасено и много весёлых историй про корыстных гаишников, про разные недогрузы и перегрузы, да мало ли может приключиться с человеком за треть века водительской жизни. Однако, почти одни и те же приключения люди воспринимают совершенно по-разному, и выводы делают другие. Скажем, из истории с протухшими арбузами (см. выше) можно сделать вывод, что все люди сволочи, а можно понять, что не надо жадничать, и если у тебя предлагают купить фуру арбузов всю оптом и недорого, — нужно соглашаться, а не ездить по всему краю в поисках золотых гор, пока арбузы те не протухнут.

Ехали мы целый день и медленно: КАМАЗ был загружен белым камнем, который назывался даламит. Этот камень, оказывается, является ценнейшим незаменимым компонентом для производства электрических лампочек, а лампочки эти почти на весь бескрайный Союз (и СНГ) производит один-единственный завод, который расположен в городке Майли-Суу на юге Киргизии.

Городок Майли-Суу до этого дня мне совсем не был известен. Оказывается, он лампочками и знаменит. Как сообщил водитель, производится там полтора миллиона лампочек за смену, хотя я думаю, что это явное преувеличение. Для своих лампочных нужд завод потребляет 3000 тонн даламита в год, ну и массу других полезных веществ (опять же, по словам водителя).

Трасса Бишкек — Ош — главная дорога страны, соединяет два крупнейших города, а протяжённость её примерно 700 км, как между Москвой и Петербургом. Но проходит дорога в горной местности, через два перевала высотой аж 3600 и 3400 метров. Поездка на КАМАЗе по этой дороге весьма медленна и занимает два дня. Легковушки проскакивают за день. Автобусов не существует — ибо вообще запрещено ещё со времён СССР автобусное движение в высокогорной местности. На Памирской трассе тоже нет автобусов. Но и здесь, и там существуют частные самочинные маршрутки, которые всё же едут через эти перевалы, несмотря на предупреждающие знаки и щиты:

«ВНИМАНИЕ! Движение автобусов через перевал Тео-Ашуу строго запрещается!»

Многие люди для проезда из Оша в Бишкек или обратно пользуются услугами такси. Таксисты наполняют всю машину четырьмя пассажирами, и часов за 12 довозят их в пункт назначения. Поэтому постоянно на этой горной дороге можно видеть много легковушек, которые идут полные и не стопятся.

Между двумя перевалами лежит прохладная высокогорная Сусамырская долина. Там летом обитают пастухи в юртах. У них имеются лошади в большом количестве, они продают кумыс вдоль по трассе (и угощают им). Вокруг всё покрыто необычайно зелёной травой, но погода здесь не летняя: вот и сейчас, пока мы ехали вдоль реки Суусамыр, начался снег с градом и побелил землю и траву приблизительно на полчаса. А потом всё растаяло и опять выглянуло солнце. На зиму пастухи откочёвывают вниз, в более тёплые места, а Сусамырскую долину заваливает снегом.

После Сусамырской долины и второго перевала трасса попадает в узкое ущелье, вотчину производителей мёда. Каждые сто метров в ущелье стоит дом, а вокруг него — ящики-ульи. Вдоль трассы продаётся дешёвый и очень хороший мёд. Таким образом можно в высокогорье сперва напиться кумыса, а потом отъедаться мёдом.

Так мы ехали целый день. Вечером проезжали рядом с Токтогульским водохранилищем и наблюдали красивейший закат. Поздно вечером КАМАЗ остановился на ночёвку в придорожной харчевне около горного тоннеля. Там же мне присоветовали и завалиться спать. Я так и сделал, пожелав водителям счастливого пути наутро — ведь они вскоре сворачивали в свой городок Майли-Суу.

14 августа, воскресенье. Президентский день

Сегодня весь киргизский народ, должно быть, пребывал в радости, отмечая восшествие на престол нового президента, Курманбека Бакиева. Его портреты, оперативно изготовленные, уже заменили портреты прежнего вождя, Аскара Акаева, и новый президент, как и любой новый президент, уже начал притягивать к себе всенародную любовь и почтение.

Президентская власть — штука хитрая. Хотя и установлены сроки выборов, победить на них всегда проще старому президенту, чем новому. И вот проходит пять-десять, а в порой и двадцать-тридцать лет, и страна управляется всё тем же человеком, привыкают к его портретам и всё единодушней голосуют «за». Но вот какая-нибудь революция неожиданно меняет привычный порядок вещей, и старый президент, лишившись всех своих «преданных» соратников, смывается в другую страну, портреты его удовлетворённо снимают, памятники сносят, плакаты с его лицом заменяют на другое (ещё пока свежее) лицо, и вот мы все, как один, единодушно шагаем к новым достижениям, успехам, победам, под руководством человека, о котором всего год назад никто и не слыхивал.

А потихоньку на кухне или попутно в машине пожилые люди вспоминают и единодушно хвалят старые добрые времена, когда все жили под старым, проверенным, добрым, умным и мудрым предыдущим вождём, и списывают все текущие недостатки на хреновую работу нового. Думаю, сейчас и в Ираке многие вспоминают добрым словом времена Саддама («да, — скажут, — строг, но справедлив был, и порядок был при нём…»), с тем же единодушием, с каким уничтожали недавно его портреты; с тем же единодушием, с каким при Саддаме вспоминали другие, до-саддамовские времена, а у нас в Средней Азии — славное советское прошлое.

Итак, новый киргизский вождь К.Бакиев выступал сегодня в Бишкеке на большой площади (это её оцепляли, огораживали и красили при мне, два дня назад), и представители всех национальностей — русской, киргизской и основных нацменьшинств — одаривали его цветами, танцевали и поили кумысом. Я же ехал автостопом в сторону Оша. Главная трасса страны, Бишкек — Ош, уже шесть лет находилась в состоянии ремонта; в разных участках чинили её нанятые правительством турки, иранцы и сами киргизы. Несмотря на грандиозный размах работ, трассу за шесть лет до сих пор не починили. Наверное, во всём виноват предыдущий президент (а кто ж ещё?)

…По дороге меня подвозили на небольшое расстояние местные легковушки киргизов. В одной из них ехали организаторы строительства мечетей. Какой-то арабский фонд профинансировал стройку мечетей в разных южнокиргизских городах, и вот эти люди приезжали в каждый посёлок, фотографировали со всех сторон мечеть, стоя перед ней с плакатом: «мечеть такая-то, посёлок такой-то» (по-арабски). Потом ехали в другой посёлок. Ради интереса заехал с ними даже в заветный городок Майли-Суу, где производят лампочки, думал: интересно будет встретить там вчерашнего камазиста! Но, конечно же, не встретил.

Другой водитель оказался крестьянином и строил себе дом в селе из глины и соломы, по местной технологии. К нему я тоже заехал в деревню, осмотрел строящийся дом и другие, уже готовые дома. Очень удобно строить дома из глины; мой друг Миха из Калуги тоже мечтает себе построить такой дом. Потом крестьянин вывез меня обратно на трассу.

Так я достиг города Джалал-Абад. По сути, это очень большое село одноэтажных домов с небольшим центром из пятиэтажек. Город не впечатлил, и я поехал дальше, в древний г. Узген. Местность эта жаркая, и произрастают здесь всяческие фрукты, овощи и хлопок. Хлопка особенно много.

Там у меня возникла идея обогнуть город Ош, сократить дорогу: сделав 93-километровый объезд, выскочить на Памирскую трассу южнее Оша, в селе Гульча. Конечно, я знал, что самый короткий путь — не обязательно самый быстрый, но было интересно. К тому же не хотелось искать ночлег в Оше, так как в деревнях это проще, чем в больших городах. Хотя уже и в городе я вызываю большой интерес, все на меня смотрят, пытаются завязать контакт, угощают мороженым, минералкой, лавашом, арбузами, но в гости не зовут. К сожалению, в Узгене мне встретилось несколько пьяниц, охмелевших то ли по привычке, то ли в честь восшествия на престол нового президента.

Итак, я выехал на восток. Киргизы в своих горах имеют машины, но ездят на них очень локально, на пять-десять километров, в соседнее село и обратно. На десять километров сменил пару легковушек, затем меня подобрала старая советская «Волга», в которой сидело четверо пацанов лет четырнадцати. Взрослых среди них не было, и говорящих по-русски тоже. Ребята очень веселились, подобрав попутчика, и провезли меня ещё десять километров до перевала, на котором стояло два памятника по сторонам дороги: ракета и баран. Там дети меня высадили и уехали обратно в свою деревню — видимо, брали машину у родителей покататься.

На перевале меня подобрал автобусик, старый ПАЗик, и довёз до большой деревни Кара-Кульджа. Там оказался большой и вкусный базар с арбузами и лепёшками, а также весьма запущенный автовокзал. Из схемы автобусных маршрутов примерно на 1988 год можно было уяснить, что по дороге, по которой я завтра намеревался ехать, мне скорее всего придётся идти. Автобусного сообщения на Гульчу не было, а значит трасса там не очень хорошая. Так назавтра и оказалось.

Я пошёл по дороге на выход из посёлка, но меня окликнули и зазвали в дом местные жители. Здесь, в киргизской глубинке, уже настоящее азиатское отношение к путнику (в хорошем смысле слова): подвезут, пригласят в гости, накормят, оставят ночевать. Большая часть взрослых до сих пор помнит русский язык и ностальгирует по СССР. Сельский народ ждёт лучшего от нового президента, К.Бакиева — он тоже уроженец юга Киргизии, в отличие от прежнего, А.Акаева, жителя северной части. Юг и север здесь сильно отличаются: юг более бедный, более дружелюбный, более дешёвый и более религиозный.

Сельский дом, куда я попал, был типичным для этой местности: построен из глины с соломой и оштукатурен, внутри несколько комнат, ковры, телевизор, во дворе — корова, курицы и другой скот, огород с овощами. Сами производят хлеб и круглый каменно-твёрдый сыр размером с глаз. Его грызёшь и непонятно, что за белые части от него крошатся: куски ли это сыра, или твои же зубы? Такой у них сыр. Кстати, в Монголии есть почти такой же.

Сушится этот сыр на солнце и от этого затвердевает, а потом может храниться неограниченно долго. На вкус солёный. Очень хороший сыр, но много его не съесть, сил не хватает на разгрызание. Говорят, от него хорошо отбеливаются зубы. Те, что останутся после разгрызания сыра.

15 августа, понедельник. Пешеход

Наутро я покинул село Кара-Кульджа и отправился дальше, где, судя по карте, между сёлами Ылай-Талаа и Сай должна быть отворотка на Гульчу. Так оно и оказалось. После Ы. транспорт закончился, и я шёл пешком целый день, лишь две легковушки провезли меня каждая по два километра.

О, киргизские горные сёла! Идеальное место для неторопливых вольных путешествий. Тёплый климат, чистый воздух, немноголюдно. Красивые горы, повсеместно всадники в киргизских колпаках, все едут по своим делам на лошадях, срезая серпантин дороги, резко в гору и под гору. В сёлах все удивляются на путника, но стоит сказать: «здравствуйте, бабушки!», как бабушки, сидящие у колодца, сразу вспоминают русский язык, заманивают в гости, угощают лавашом и кумысом. А вот дети и подростки до двадцати лет русским языком вовсе не владеют. Некоторые ещё и боятся меня.

Я шёл около тридцати километров, и дорога всё поднималась в гору. Пастбища, речки, маленькие водопады, потом всадники посоветовали мне спрямить путь, я попёрся по лошадиной тропе и запарился, хотя и срезал несколько кругов серпантина. Наконец поднялся на перевал, где стоял даже указатель «Алайский район», а под ним стоял полный народа встречный уазик, перегревшийся от трудного подъёма, и водитель, узрев меня, стал громко орать в мою сторону по-киргизски — может быть, он испугался моего визита и пытался криками отогнать меня, как медведя. Это ему удалось, я отдалился от машины и пошёл вниз, что было куда приятнее, чем вверх.

Горы были покрыты тысячью маленьких стогов: здесь в высокогорье нет огородов, но косари снизу приезжают сюда на несколько летних дней, чтобы запасти сена для своего скота. Потом они на грузовике или тракторе это сено стаскивают вниз. И теперь все склоны гор были усеяны бородавками — это были эти стога во множестве!

Всадники в киргизских шапках то и дело попадались мне навстречу, ехали они с косами. Они и создавали эти стога. Все со мной здоровались и удивлялись, я же их фотографировал.

Спускаясь ниже, я заметил другие изделия человеческих рук — это были ульи. Около одной пасеки стоял трактор с прицепом, сидели мужики, поедая арбуз. Пригласили и меня разделить с ними трапезу.

Бакыт и Фархад, так звали пчеловодов, жили в долине, в большом селе Гульча, а в горах снимали комнату в домике, появлялись здесь время от времени и присматривали за пчёлами. Осенью же свозили все ульи вниз, в долину, где пчёлы и зимовали, а весной опять возвращали их в горы.

Пчеловоды рассказали мне о жизни пчёл. Я в детстве интересовался насекомыми, хотел даже стать энтомологом (изучателем насекомых), а потом утратил весь интерес к ним. И вот пчеловоды мне рассказали, и я вновь узнал, что пчёлы бывают трёх видов: рабочие, трутни и матки. Обычные пчёлы, которых мы обычно видим, — это рабочие пчёлы, что летают за мёдом, живут они всего 30 дней, из которых только последние 15 дней жизни летают за мёдом, а крылья у них постепенно изнашиваются. И вот примерно на 30-й день жизни пчела вылетает из улья, «заправляется» у цветка, но взлететь уже не может и вскоре погибает. А вот матка живёт до пяти лет, она живёт в улье и откладывает по 70.000 яиц, и даже больше, в первый и второй год, бывает что и на третий. Когда матка зарождается, она первые 20 дней живёт в улье, а потом вылетает из улья, и за ней гонятся пять-шесть-восемь трутней (самцов). Самый удачливый догоняет матку, совокупляется с ней на лету и погибает. А матка возвращается в улей и всю жизнь там живёт и откладывает яйца.

Ещё интересно, что пчёлы могут сами вырастить из личинки рабочую пчелу, матку или трутня, смотря какая надобность имеется в улье. То есть если матка постарела, они могут вывести новую матку. Пчёлы болеют всеми болезнями, как люди: например, у них бывает понос, и тогда ульи в маленьких зеленоватых точках поноса; а лечат их антибиотиками, такими же, как людей лечат, разводят их с водой и сахаром и угощают пчёл. Если же пчёл не лечить, они могут перезаражать друг друга всякими инфекциями и перестанут делать мёд или вымрут вовсе.

Зимой мёд не порождается, а только летом, поэтому пчеловоды говорят, что они кормят пчёл девять месяцев в году, а пчёлы их — только три месяца. Однако, если хорошо знать всю науку пчеловодства, то можно добывать много мёда и для собственного потребления, и на продажу. В горных сёлах почти все продают мёд, и стоит он здесь всего 60 сом (40 рублей) за килограмм, а в Бишкеке — вдвое дороже.

Такие сведения мне рассказали пчеловоды, а параллельно очень вкусно меня накормили. В чае вместо сахара у них был мёд, но такой — «технический», не на продажу, в котором, как в янтаре, замуровались тушки попавших туда пчёл. Кладя в чай, пчёл надо выковыривать.

Я решил сфотографировать хозяев вместе с ульями, и достиг успеха, но при этом пострадал: несколько пчёл забрались ко мне в одежду и успели меня укусить. Утешал себя тем, что укусы имеют лечебное воздействие.

Хотя хозяева собрались вечером ехать к себе домой, в Гульчу, и приглашали меня к себе, — но я решил ещё некоторое расстояние пройти пешком, чтобы больше увидеть и сфотографировать. Поблагодарив пчеловодов, пошёл. Вскоре покосы и пасеки кончились и начались обычные горные киргизские сёла, даже с маленькими мечетями. Прошёл дальше, одно или два села, и тут меня зазвали в гости. Хозяином дома был старик 70-ти лет, по имени Токтомоллат, а местность называлась Кеньджилга.

Старик сообщил мне подробности из своей биографии. Родился он в этом же селе. В 1951-52 годах, ещё при Сталине, он пошёл в армию и служил в Караганде, где выучил русский язык. Потом в течение сорока лет он был чабаном, пас в горах колхозный скот, а в 1991 году вышел на пенсию, в связи с ликвидацией колхозного скота и колхозов вообще. Детей у него было десять человек. По местному обычаю, старшие сыновья должны, как вырастут, построить себе сами дома, а младший сын остаётся с отцом, помогает ему и после его смерти наследует жилище. Вот и жил он с женой-старушкой (не знающей русского языка), с младшим сыном и с внуками. Большое хозяйство содержало здесь огороды, пастбища и скотину; недавно (похвастался хозяин) они с сыном ездили в Бишкек и приобрели «Волгу» (не самую новую) за 120 тысяч сом (2500 долларов). Было в доме и электричество.

Интересно, что дед оказался особо соблюдающим мусульманином, носил бороду и совершал все положенные молитвы, а для омовения был у него специальный металлический чайник-кувшин, вероятно ещё дореволюционного производства.

Так что с большим удовольствием я остался у деда, сфотографировал его с внуками и даже потом выслал ему фотографию — не знаю, дошла ли.

16 августа, вторник. Милиционер-деньгопрос

Утром рано я покинул гостеприимную семью Аджимоллатовых и направился в сторону Гульчи. Уже наблюдалось движение машин — народ ехал в райцентр по делам и на работу. Меня подвезли. Вскоре я оказался на окраине большого села, это и была Гульча, растянутая километров на пять вдоль речки и улицы Ленина. Накрапывал дождь. В центре посёлка проходящие скучающие милиционеры проверили мой паспорт. Вреда не причинили.

Хмурый киргиз, работник придорожной лавки, зазвал меня на чай и попытался споить меня водкой. Я сообщил ему о вреде пьянства. Потом отделился от человека, ставшего пьяным и назойливо дружелюбным, и вышел на трассу в то самое место, где 6 лет назад мы стояли с Митей Фёдоровым, едучи в Таджикистан впервые.

Тот же самый указатель — «Сары-Таш 104 км, Мургаб 337, Хорог 648 км»: я его уже фотографировал шесть лет назад и щёлкнул ещё раз. Хорошо бы дотянуть сегодня хотя бы до Мургаба! Там я ещё никогда не был.

Подобрали меня быстро: милицейская машина, трое следователей, ехали из самого Бишкека в район пика Ленина, чтобы составить протокол о несчастном случае, произошедшем с неким поляком. Как с этими поляками обычно бывает (о чём регулярно пишет газета «Вольный ветер»), он пошёл в одиночку на пик Ленина и умер. Подробности пока были неизвестны.

По дороге заехали в придорожный ресторан и сытно поели. Я предложил заплатить, но следователи отказались: «да ладно уж, в другой раз» и заплатили за обед сами. А на перевалах перед Сары-Ташом они купили ещё и кумыса и угощали им меня и себя. Подъехали к Сары-Ташу, там развилка: прямо — на Мургаб и Хорог, направо — на Дорот-Коргон и пик Ленина. Дождь закончился, выглянуло солнце из-за облаков и осветило заснеженных великанов Памира: пик Ленина и проч.

Расстались — и вот удивление! Милицейская машина оказалась деньгопросной! За 100 км, в которой я проехал в ней, с меня причиталось 100 сом ($2). Я, конечно, заплатил, мысленно удивляясь, так как они на меня по дороге и в ресторане потратили больше! Вероятно, это старинный киргизский обычай брать деньги за подвоз, который пустил корни в некоторых водителях. Чудеса!

И ведь раньше, 6 лет назад, мы с Митей Ф. ехали до Сары-Таша, и тоже нас подвезли киргизы на легковушке, оказавшиеся деньгопросами! Тогда в машине было уже шестеро, мы стали седьмым и восьмым пассажирами, впихнулись плотно и забыли предупредить о своей сущности; по приезде пришлось нам расплачиваться: подарили водителю бутылку-«торпеду» с сахаром, т. к. с деньгами тогда у нас было не густо.

Итак, милиционеры укатили на запад, а я подошёл к посту ГАИ. Пост являл собой настоящий врытый в землю бетонный дзот, глухой стеной обращённый ко «вражескому» Таджикистану; вход — лестница в подземелье — был с киргизской стороны. Из дзота торчала труба и шёл дымок. Дорогу перегораживал шлагбаум; водители подъезжали, стопились, заходили в дзот, что-то там отстёгивали или показывали, гаишник выходил и поднимал шлагбаум — счастливого пути!

На часах было 13:00. У поста уже отирались, чего-то ожидая, две машины. Одна из них — грузовичок ЗИЛ — уже содержала автостопщика, немца, по имени Клаус. Было ему лет пятьдесят. Он с нетерпением ожидал покорить высоты Памирского тракта. Хорошо он подготовился: два рюкзака, сумка, в паспорте — визы Киргизии и Таджикистана и ксерокопия «пропуска» на Памирский тракт, которая обошлась ему аж в 40 долларов — делал он его через турфирму, и та прислала ему пропуск по Е-майлу. Как скоро узналось на таможне — на карманные и транспортные расходы немец взял полторы тысячи евро наличностью; остальные деньги у него были в Трэвел-чеках и на карточке. Ехал Клаус до первой таджикистанской деревни, расположенной на озере Каракуль: 100 км отсюда.

Не удивительно, что грузовик у немца оказался платным; хотели с него сперва $50 за эти 100 километров, потом он договорился на 500 сом ($10) и очень, думал, хорошо сторговался. Но пока я говорил с немцем, водители двух машин вылезли из подземного поста, и увидев рядом с немцем и рюкзакастого меня, закричали мне наперебой:

— Поехали, поехали!

— Пост — нет проблема! — восклицал водитель уазика, полного арбузов. Он рассчитывал выдавать на постах всем гаишникам по арбузу и таким образом решить все проблемы, а заодно и заработать на перевозке меня. Но я отказался, сказав, что, вероятно, они хотят с меня денег, а я подожду бесплатную машину.

— Нет, бесплатно здесь никто не возьмёт! — сообщили мне, уже в тысячный раз за мою жизнь, эту всегда ошибочную фразу. Пыля и урча, машины тронулись с поста в направлении далёких гор. А я остался у шлагбаума, потребляя воду, конфеты и лепёшку, имевшиеся у меня.

Через ровно пять минут подъезжает другой грузовичок, бензовоз. Водитель его, по имени Кабул (хорошее имя), везёт в Хорог бензин, гуманитарную помощь от фонда Ага-Хана.

О религии исмаилитов, об Ага-Хане — его духовном вожде — и о его фонде (оказывающим помощь всем жителям Памира) будет рассказано подробнее в своём месте.

Итак, водитель Кабул ехал с бочкой бензина и со своим двенадцатилетним сыном в Хорог, взял и меня. Вскоре на горном подъёме мы догнали УАЗ с арбузами и грузовик с немцем: они чинились. Остановились посмотреть на тех, кого догнали: ну конечно, это оказались водители-друзья Кабула, ибо почти все водители, возящие груз по Памирскому тракту, знакомы между собой. Поговорили и пошли к юртам, видневшимся рядом, немца тоже пригласили.

Кто ездил на Памир из Оша, знает: на большом лугу, в долине Сары-Таша, на высоте 3300 метров над уровнем моря, летом стоят некоторые юрты, штуки три или четыре. Кочевые киргизы пасут там своих лошадей, собирают кизяк и угощают кумысом всех, кто проезжает мимо и останавливается возле их юрт. Я так и не узнал, как оплачиваются эти кумысно-молочные услуги, — но наши водители подарили в юрту арбуз.

Покумысничали, починили машины и поехали дальше. Дорога пошла серпантином вверх; вскоре миновали ещё два поста (уазик откупился арбузом, бензовозы — бензином). Вскоре передний ЗИЛ окончательно сломался.

Когда мы медленно, гудя, проезжали мимо, на ветру рядом со сломанным ЗИЛом стоял старый Клаус и махал руками.

— Ну что, не бросать же человека! — воскликнул Кабул и затормозил. Немец заглянул в кабину.

— Ах, there is no space! — Нет места!

— Блин, давай лезь скорей, there is a lot of space, — места хватит на всех, — отвечал я немцу. Но у него оказалось два рюкзака и сумка. — Это барахло наверх!

Над кабиной у нас был железный ящик, где я уже хранил свой рюкзак, туда можно было напихать и немецкое барахло.

— К сожалению, мои вещи не водонепроницаемые, — сказал по-английски немец и начал запихивать все свои рюкзаки и своё тело в тесную кабину. Вдогонку уже бежал водитель сломанного ЗИЛА:

— Заплатишь ему 700 киргизских! — строго заповедал он немцу и вернулся в свою сломанную машину.

Итак, мы поехали вчетвером. Мне было немножко неудобно, но не физически, а морально, ибо мы тут набились с немцем и рюкзаками в кабину, стало очень тесно. Я стал переводчиком, так мы и ехали, переводя друг друга. Дорога очень плохая. Мотор всё закипал, мы останавливались и поворачивались носом к ветру, чтобы остыть, а сами ходили вокруг кабины и остывали на ветру. Было ветрено и очень холодно — около нуля градусов, облака, дождь (чуть не переходящий в снег), сырость. Ладно ещё я — я прыгал, отжимался, приседал, а немец дрожал, завернувшись в куртку, как под Сталинградом в 1942-м. Я вспомнил поговорку: «Что русскому хорошо, то немцу смерть».

— Дорога очень плохая, — жаловался немец. — Говорят, на перевале есть хотель и можно заночевать за $1.

— Если и можно заночевать в этих местах, то, я думаю, только бесплатно, — отвечал я.

— А на перевале есть столовая? «Плов»? «Шашлик»? «Лангман»?

Водитель, услышав знакомые слова «Шашлик, плов», смеялся и просил передать немцу, что ни плова, ни хотеля, ни «шашлика» на перевале не ожидается.

По дороге два раза прокололи колёса и меняли их на остужающем ветру. Я помогал водителю по мере своих знаний; немец кутался, мёрз и вспоминал Сталинград. Дотянули кое-как до киргизской таможни; электричества на ней не было, шашлыка и выездных штампов тоже. Водитель отлил таможенникам бензина. Клаус предъявил свои многочисленные рюкзаки, и чего там только не было: кофе растворимый в большой железной банке, крем от загара и даже маска для подводного плавания (для высокогорноого озера Каракуль?!). А также лекарства от всех болезней, действительных и мнимых.

Я думал, что обе таможни — киргизская и таджикская — находятся друг напротив друга, прямо на границе, которая проходит по перевалу Караарт (4217 м). Но оказалось, что после киргизской таможни опять идёт подъём в гору по отвратительной дороге, а таджикская таможня — в нескольких километрах, чуть ниже перевала, по другую его сторону.

Таджики обитали в круглых вагончиках-бочках, в таких обитают у нас на севере нефтянники. На двери первой бочки была табличка с надписью по-русски: «СТОЙ! Предъяви паспорт и пропуск!»

Мы втроём (водитель, немец и я) вошли в дверь; сын водителя остался в машине, и вообще он никаких документов не предъявлял, из кабины не выглядывал. Таджики-пограничники сперва подумали, что мы с немцем оба буржуины. Среди погранцов была даже одна англоговорящая девушка, что нас весьма удивило. Записали наши имена, отлили по традиции бензин и мы получили штампы в паспорта. Немец предъявил свой отпечатанный на принтере пропуск; я — Дорожную грамоту.

Поехали! Солнце уже село. Быстро темнело и холодало. Какой-то человек на границе совершал намаз прямо на улице. Это подтвердило мои предположения, что Таджикистан — святая страна. Едем!

Ещё пара постов обошлись Кабулу ещё в несколько литров бензина (всего на 750 километров от Оша до Хорога уходит 60–80 литров бензина на взятки на постах). Кое-где машина опять закипала, я ходил с канистрой к холодным горным ручьям и набирал воду. И также пил из этих ручьёв. Одни были прозрачные, другие — красно-коричневые, с большим содержанием железа и глины. Клаус пил минералку из припасённых с собой нескольких бутылок. (Чудак, зачем сюда в горы воду потащил?) Наконец, уже часов в десять вечера, мы прибыли в пос. Каракуль, находящийся на высоте 3900 метров на берегу одноимённого озера.

В посёлке Каракуль живёт около тысячи жителей (по моей гипотезе). Темным-темно, свет лишь от луны, несколько убогих окошек светятся свечками и солярковыми лампами. Электричества здесь нет, хотя провода и лампочки висят — наследие СССР, когда здесь располагалась элитная воинская часть. Сейчас вояки остались, но элитность у них вся вышла вместе с запасами солярки и электричеством. В посёлке, помимо в/ч, имеется три-четыре придорожные столовые; в одну из них мы и направились.

Немец наконец-то прибыл, разгружался, с удовольствием вытаскивал свои многие рюкзаки и мечтал поесть «шашлик, лангман, плов», о чём у него уже несколько часов были все мысли. А вот расплатился с водителем он плохо: выдал ему (через меня, как переводчика) всего 250 мятых киргизских сом.

— Что это он? Напомни ему, что на 700 договаривались! — сообщил водитель немцу через меня-переводчика. Но немец стал возмущаться (по-английски):

— Это некомфортабельно! В том, предыдущем грузовике, я был один, единственный пассажир, а тут мы ехали вчетвером в одной кабине, никакого комфорта! И это ещё и нечестно: почему один пассажир едет бесплатно, а я должен платить? У нас в Германии не так!

— Передай ему, что пускай спасибо скажет, что вообще подобрали, — отвечал водитель. — Я другим водителям расскажу, он завтра отсюда вообще не уедет!

На том и разошлись. Я предложил доплатить за немца, но водителя интересовали не деньги, а само странное поведение буржуина. Тут все вместе мы пошли в кафе — там была весьма живописная картина: при свете керосинки сидели на возвышениях четыре-пять старцев с бородками, в киргизских шапках, и ели мясной густой суп. Нам тоже налили; водитель угостил и странного немца.

— Если бы там не был лагман [суп], он бы заплакал, — произнёс водитель, — а слово своё надо держать.

Немец остался в Каракуле, а мы продолжили ночной путь под звёздами Памира. Здесь уже не было таких крутых перевалов, дорога была когда-то заасфальтирована, и покрытие ещё не было разбито, так как машин тут мало. Как-то незаметно прошли высочайший перевал в Союзе — пер. Ак-Байтал (4655 м) и прибыли, в два-тридцать ночи, в освещённый луной и звёздами посёлок Мургаб, самый высокогорный райцентр в СССР.

У водителя здесь обитали друзья, да и вообще у всех водителей, что ездят годами по Памирской трассе, должны быть знакомые в каждом посёлке. Но мы не решились будить друзей в такое время. Заехали во двор, выключили мотор и заночевали: Кабул со своим сыном — в кабине, а я — в спальнике, под звёздами Памира, в порожнем кузове рядом стоящего самосвала.

В первый раз в жизни я оказался в высокогорье. Я никогда раньше не поднимался ни автостопом, ни пешком выше 3500 м, а самые высокогорные населённые пункты, где я был до этого, находились на отметке 3000 метров (в Эфиопии и в Афганистане). В этой поездке мне довелось побить личный рекорд высокогорности на целый километр, и, более того, пройти в горах большие расстояния пешком. Но об этом будет рассказано в своём месте.

17 августа, среда. Мургаб — Харгуши — Лянгар

Мургаб! Самый высокогорный райцентр содержит, наверное, не меньше пяти тысяч жителей. Здесь до сих пор сохранилось централизованное электричество, правда мощности местной ГЭС едва хватает на то, чтобы вечерами чуть-чуть нагреть спирали в поселковых лампочках. Здесь, в Мургабе, есть почта, милиция, КГБ, школы, общественные турники и брусья (они вообще есть в любом таджикском селе), узел связи и несколько магазинов, а также, как говорят, пять или шесть маленьких мечетей. Воздух чистый и прохладный, как и всюду в горах; высота — 3500 метров над уровнем моря.

Хозяева дома, проснувшись, обнаружили дополнительный грузовик под окнами и зазвали нас на чай. В этом доме, как я понял, жил чинильщик машин. По разным горным дорогам он находил сломанные, разбитые машины, ремонтировал (или собирал из нескольких одну целую) и потом перегонял их в Хорог, где продавал афганцам. Эти чудеса автопрома, пережившие клиническую смерть и чудесное воскрешение, потом ещё несколько десятилетий могут бегать, как новенькие, по пыльным дорогам соседнего Афганистана.

После чая и лепёшек мы завелись и поехали на юг из города, в сторону Хорога. В трёх километрах от города имеется пост ГАИ. Там меня и завернули, сказав, что мне необходимо было зарегистрироваться в Мургабе, в милиции и КГБ. Пришлось попрощаться с Кабулом и его сыном, вылезти из машины и отправиться назад в Мургаб в компании молчаливого солдата, который должен был меня отвести в указанные гос. учреждения.

Посещение учреждений прошло хорошо, спокойно и бесплатно: никто с меня денег не просил, выдали бумажку 10 на 10 сантиметров о том, что 17 августа 2006 года Кротов Антон Викторович, паспорт номер…, был зарегистрирован в ОВД города Мургаб, следует в г. Хорог, дата, подпись, печать. Теперь я имел официальную регистрацию и мог не бояться ментов и других официальных лиц.

Вообще, в советские годы зона Памирского тракта была одной из самых охраняемых погранзон. Въехать сюда мог далеко не каждый, и одиннадцать постов от Оша до Хорога активно следили за тем, чтобы на Памир въезжали только люди с местной пропиской, шофёры с бумажкой и командировкой или туристы с труднополучаемым пропуском. В 1970-х годах ездили тут довольно часто, но все с пропуском; машин было больше, чем сейчас, и дорога лучше. Но рейсового транспорта никогда не было. Видимо, как и в случае с Киргизией, — пассажирские автобусы имеют свои технические характеристики. Например, ездить не выше 3000 метров над уровнем моря. Или с непривычки равнинному пассажиру станет плохо, а автобус станет виноват, что завёз человека в столь жизнеопасные места. Поэтому даже в советских путеводителях по Таджикистану указывалось, что единственный метод проезда по Памиру — заказной или попутный транспорт. Так что автостопом тут заниматься просто необходимо, но проблемы с пропуском затрудняли людей больше, чем отсутствие машин.

Были случаи, что автостопщиков задерживали и арестовывали за попытку проехать Памирский тракт; здесь даже когда-то пострадал величайший автостопщик мира Алексей Воров. После развала СССР зона Памирского тракта ещё долго оставалась регионом российского влияния: границу с Афганом ещё десять лет (1992–2002) охраняли российские войска. Российские военные сидели на всех памирских постах, выявляя и задерживая наркокурьеров, туристов и других граждан без пропуска. Ещё два года (2003–2004) российские войска постепенно выводились и заменялись на таджикские; исчезли электричество и солярка на погранзаставах, военные части стали отапливаться дровами и углем, вместо поиска нелегалов на постах стали заниматься лишь единственно сбором взяток с проезжающих водителей — в денежной, а чаще в натуральной форме. Поэтому ездить по Памиру стало проще. Только в последние годы многочисленные автостопщики стали ездить по Памирскому тракту: в 1980-х и 1990-х годах просочиться без пропуска было нелегко.

Итак, в Мургабе я получил бумажку и направился обратно на южный конец города, фотографируя местных ребятишек (по-русски они уже не говорят) и пейзажи. Не успел я дойти до поста, как меня подобрал «Урал» с углём. Редкая оказия — из киргизского Дорот-Коргона водитель ехал в таджикский Лянгар, на южном ответвлении Памирского тракта; уголь был для отопления воинской части.

Памирский тракт на юге разветвляется. Северная «ветвь», Ош — Мургаб — Хорог, является основной, когда-то асфальтовой, магистралью, основным путём заброски грузов в Хорог. Многие машины здесь идут до самого Хорога, завозя туда солярку, бензин, муку и фрукты, обратно же все идут пустые. Это об этой трассе говорят: «Эх! От Оша до Хорога нехорошая дорога! А с Хорога до Оша — ах! Дорога хороша!»

Асфальт сейчас сохранился почти на всём протяжении этой трассы, кроме самых высокогорных участков, где асфальт не положен по соображениям безопасности: зимой по обледенелым серпантинам лучше ехать не по асфальту. Населённых пунктов на магистрали очень мало, одна деревенька на сто километров.

А вот другая дорога, ответвление главной, тоже ведёт в Хорог, но проходит вдоль берега Пянджа, где множество кишлаков. Она длиннее километров на сто, и там нет дальнего сквозного движения: только редкое и случайное. На самом глухом участке, от поворота на южный тракт до пос. Лянгар, вообще может по нескольку дней не быть ни одной машины. И вот такая редкая машина мне попалась.

Ура! Я еду в Лянгар. На выезде из Мургаба у меня вновь спросили регистрацию, я показал. Больше по дороге «туда» нигде её у меня не спрашивали.

В путь!

Следующий пункт по трассе — Аличур. Совсем бедный и пустой посёлок, жителей на пятьсот. Состоит из сотни белых одноэтажных кубиков-домов. И никаких огородов, деревьев, зелени. Только речка рядом (мелкая) и горы вокруг. Чем живут — неясно. Есть несколько придорожных столовых, заехали в одну из них и там, о удивление, повстречали других путешественников!

Один из них, высокий лысеющий надменный француз лет шестидесяти, сидел на пластиковом стуле за отдельным столиком и курил сигары. Вокруг суетились ассистенты из турфирмы, поднося особые блюда из привезённых с Большого мира консервов. Название фирмы было написано на джипе, на котором приехал француз: фирма «Большая Игра». The Big Game — это название того дипломатического и военного процесса, в ходе которого оформлялись современные границы государств Центральной Азии. Игроками в Игре были правительства Российской и Британской империй, а пешками (а точнее даже мушками) — миллионы людей, раскиданных сегодня, волею политиков, по разным азиатским странам. В ходе Большой Игры англичанам удалось захватить всю территорию современной Индии и Пакистана, русским достался Памир (в 1895 году) и другие регионы Средней Азии, а в качестве буфера между игроками был оставлен («подарен» Афганистану) искусственный Ваханский коридор, северо-восточный нос Афганистана, вытянувшийся в китайском направлении вдоль р. Памир и р. Вахандарья.

Общаться с важным французом было не о чем, и поэтому я стал изучать другого туриста — неформального вида паренька с многочисленными косичками. Он оказался из ЮАР, путешествовал по миру автостопом, вот уже целый год. Путешествия автостопом помогли ему стать «ближе к народу», не то что тот буржуй: автостопщик сидел, скрестив ноги, на полу, и ел арбуз вместе со своими водителями. Направлялся он в Ош.

Пообедали в Аличуре и поехали дальше. Дорога сделалась грунтовой и плохой — это началась южная отворотка Памирского тракта; здесь мой товарищ Владимир Печёный некогда шёл три дня, т. к. машин не просматривалось. Мне же с машиной весьма повезло. Миновали перевал Харгуши (4137) и спустились к юртам. Здесь жили пастухи. Тут, южнее перевала, появилась ничтожная трава, на перевалах не было и её. У юрт остановились, пошли общаться, пить кумыс и памирский шир-чай. Шир-чай — основной напиток высокогорных памирцев. Берётся вода, разводится печка (топят здесь кизяком — высушенными скотскими какашками), вода закипает, и в неё бросают чай странного сорта, соль, гуманитарный маргарин от фонда Ага-Хана и ещё какие-то специи, а потом ещё рвут лепёшки на мелкие клочки и бросают туда же. Это всё называется чай. Быстро, жирно и питательно. Только жалко, что без сахара. Но жир даёт достаточное количество калорий для восстановления сил; я про себя подумал, что слово «шир-чай» — это искажённое слово «жир-чай». Я сам такой напиток иногда приготовляю в зимних походах, только кроме маргарина бросаю туда также сахар, шоколад, макароны и проч.

Сфотографировались, и после этих юрт поехали дальше. Миновали очередной пост — погранзаставу Харгуши — и выехали к реке. Это река Памир, из которой проистекает р. Пяндж, высота 3600 метров над уровнем моря. Дорога — грунтовка — шла местами прямо по берегу, можно было выйти из машины и потрогать пограничную реку; никакого забора не было. Река не широкая. В одном месте даже был мостик, никак внешне не охраняемый: можно спокойно безвизово пройти в Афганистан. Я, правда, не рекомендую никому такой неофициальный переход. Возможно, местным пастухам и дозволяется ходить туда-сюда, но если там пойдёт турист с рюкзаком, весьма вероятно, что те же пастухи первыми и стукнут куда следует (на заставу), и к вашему обратному возвращению вам будет приготовлен «тёплый приём». Доносительство — лучший метод охраны границ, и среди жителей приграничных посёлков во времена СССР было немало стукачей, они и сейчас живы.

Дорога (шириной в одну машину) опять отошла от берега, виляла по горам, и вот наконец мы приблизились к посёлку Лянгар. Подъехали мы к нему сверху. И что же! Удивительное зрелище. Вниз, метров на сто по вертикали (высота тридцати этажей) вдоль горы протянулся кишлак, и дорога серпантином чуть не пятнадцатью ярусами спускалась вниз, образуя все улицы данного кишлака! Внизу, слева, блестела река, и там, на афганской стороне, возвышались горы, между которыми виднелась щель — узкий проход. Там, на той стороне, в реку Памир вливалась афганская Вахандарья, образуя своим слиянием реку Пяндж. А сам кишлак — поля, деревья, сады, прямоугольные плоскокрышие домики с окошком в середине потолка — выглядел веселее и живее, чем посещённые мною суровые Мургаб и Аличур. Здесь возможна жизнь!

Водитель долго и усердно выписывал серпантины узкой деревенской дороги своим огромным мощным «Уралом». После двадцати минут такого спуска, сопровождаемые улыбками и приветствиями местных жителей, мы прибыли на самую нижнюю улицу — о чудо! когда-то даже асфальтированную! — вдоль которой росли длинные тополя. Сзади, выше по течению, наблюдался ещё один мост через реку, на афганскую сторону; ниже находилась воинская часть за забором, куда мы, собственно, и везли уголь. Попрощавшись с водителем и поблагодарив его, я занялся поиском ночлега.

Ваханская долина!

Красивейшие места, одно из самых гостеприимных мест на планете, самый удалённейший от моря уголок. Ведь известно, что по морю проникают изменения и так называемая цивилизация, по морю в Европу пришли картофель и табак и сто других вещей, и по морю из Европы распространились тысячи других. Портовые города — особые города, где появляются первыми товары и люди из самых разных стран, потому что морская перевозка грузов и сейчас, как всегда, дешевле всех остальных путей. А вот страны, не имеющие выхода ни к какому к морю, дольше сохраняют своеобразие; экономисты считают их отсталыми, путешественники — наиболее интересными. В Азии таких континентальных стран всего восемь: 1) Афганистан, 2) Монголия, 3) Бутан, 4) Непал, 5) Лаос, 6) Таджикистан, 7) Киргизия, 8) Армения. А Таджикистан — ещё самая континентальная из них, так как тащить сюда импортные грузы приходится аж через три страны: через Россию и Казахстан с Киргизией. А из всего Таджикистана, Ваханская долина — одно из континентальнейших мест на земле.

Я шёл по главной дороге на запад, в сторону выезда. Но солнце уже заходило, так что с поиском ночлега не стоило медлить, а на главной дороге домов не было. Поэтому я через поле свернул к деревне и там сразу стал объектом интереса для местных жителей. Не прошло и трёх минут, как меня, убедившись в том, что я говорю по-русски, зазвали в один из близлежащих домов.

Памирские дома имеют особую конструкцию. Они квадратные и одноэтажные, без чердака. В доме сделан помост, высотой полметра от пола, где и происходит вся жизнь: здесь едят, спят, общаются. Заходишь в дом и попадаешь сразу в его середину, снимаешь ботинки и залезаешь на сей помост. Под помостом устроена печь, где местные пекут хлеб, она же и сохраняет тепло. В середине крыши имеется окошко для света: электричество в высокогорных сёлах Памира существовало лет двадцать, примерно с 1970 до 1990 г, а все прежние и последующие годы памирцы живут при естественном освещении. По вечерам также используются керосинки.

На плоских крышах сушатся и хранятся кизяки, сено и другие полезные материалы.

Строительный материал здесь — камень и глина. В садах растут яблоки, на полях — пшеница, картошка и другие овощи. Привозные товары продаются в небольших ларьках, их два-три в каждом большом посёлке. Большинство товаров — российского производства: кетчуп, сахар и сгущёнка совершают 5000-километровое путешествие из Центральной России на Памир, чтобы быть здесь проданными втридорога редким зажиточным памирцам. А деньги у этих памирцев возникают только одним способом: кто-то из семьи направляется на заработки в Россию, и после полугода тяжёлого труда, за вычетом ментовских и бандитских поборов привозит домой, например, $500, которых хватает для покупок всей семьи в течение года. Местные зарплаты тут невелики: учитель, работник связи, врач или водитель, работающий на государство, получают здесь всего $10–20 в месяц, а пенсия — и того меньше. Но это уже много: в 1999 году, когда я (с Митей Ф.) впервые посетил Таджикистан, $10 тут считалось хорошей зарплатой, а плохие зарплаты и средняя пенсия составляли тут $2 в месяц. На бирже труда, среди предлагаемых работ, была даже работа сторожа с месячной зарплатой $0,6. Конечно, сторожу больше и не надо: ведь есть где жить, $0,6 хватит на чай и соль, а лепёшки можно привезти и из деревни.

Жители горного Таджикистана с ностальгией вспоминают то золотое время, когда в годы СССР этот регион хорошо датировался: жители приграничных районов, как говорят, «имели московское снабжение, ни в чём не было недостатка», было электричество, связь, автобусы в райцентр, работа и зарплата, и каждый наблюдатель, смотря на противоположный берег Пянджа, видел все преимущества социалистического строя. На том берегу жгли кизяки и ездили на ишаках, раздавался призыв муэдзина, пешеходы поднимали тучи пыли, так как афганская сторона Пянджа никогда ещё асфальта не ведала. Теперь всё изменилось: во время гражданской войны (1993-99) таджики ездили к афганским соседям за необходимыми вещами, на таджикском берегу исчезло электричество и зарплаты, сигналы машин сменились на «и-а» ишаков, а на афганском берегу всё чаще стали появляться мотоциклисты, и вот строится уж дорога, которая соединит Таджикистан, Афган и Пакистан в высокогорной их части — китайцы строят её, а таджики надеются: будет дорога, будет работа, будет нормальная жизнь.

Десять лет гражданской войны Памир был изолирован от остального мира: и так здесь нет ни портов, ни хороших дорог, но ещё и повстанцы блокировали дороги в основную (западную) часть страны. Сами памирцы были ни за повстанцев, ни против них. В деревнях периодически появлялись группы вооружённых людей, ратующих за освобождение или отделение восточной части страны, собирали пожертвования в натуральной (продуктовой) форме и уходили в горы. Бывало, что в одной семье два брата сочувствовали разным лагерям: один служил в правительственной армии, а другой обитал в горах с повстанцами. Расстройство путей сообщения из-за войны было весьма велико, государственного снабжения не было, но памирцев спас благотворительный фонд Ага-Хана: в течение десяти лет всем памирцам, каждой семье, бесплатно привозили муку, а иногда ещё масло и одежду. Эти гуманитарные грузы развозились из Оша по всем памирским селениям. Все памирцы очень благодарны Ага-Хану и его фонду, который десять лет спасал людей от голода.

Кроме продовольственной помощи, фонд Ага-Хана тратит деньги на постройку дорог, мостов, плотин, школ, университетов не только в Таджикистане, но и в Афганистане и в некоторых других малоденежных частях мира. А вот в чём его сущность. Исторически, жители Горного Памира и северо-востока Афганистана являются исмаилитами. Исмаилизм — это одно из ответвлений ислама, наиболее либеральное течение, можно назвать их крайним течением шиизма, а можно и не называть, чтобы ортодоксальные шииты не обижались. Исмаилиты считают, что высшая духовная власть на Земле до сих пор сохраняется у потомков Пророка Мухаммада, и один из них (он и зовётся Ага-Хан) — потомок Пророка в 54-м поколении — считается «имамом нашего времени». Ага-Хан, человек без бороды, живущий во Франции, является для исмаилитов высшим авторитетом, в толковании Корана и объяснении правил шариата применительно к современности. В отличие от других мусульман, считают они, что шариат (закон Божий) может со временем изменяться, применительно к данному народу и к эпохе, и Ага-Хан объясняет, как именно нужно жить и вести себя в конкретных современных ситуациях. Он ездит по миру с проповедями, а также имеет во многих странах своих представителей, которые объясняют интересующимся религиозные вопросы. В каждой исмаилитской деревне есть местный «халифá», специалист по религии. Вместо мечетей соблюдающие исмаилиты собираются на вечернюю молитву в доме у кого-либо, каждый вечер у другого человека, по очереди, молятся, общаются, проповедуют, пьют чай. В крупных сёлах функции мечети выполняет «джамаат-хана» — дом собраний. А молиться им достаточно лишь трижды в день — утром, днём и вечером.

Ага-Хан всем памирцам многократно советовал отказаться от пьянства, ибо выпивка ещё в советские годы проникла в быт многих людей. Однако, не все следуют призыву имама. Особых грешников отделяют от общины на некоторое время, надеясь, что они исправятся. Кроме этого, Ага-Хан имеет особую любовь к образованию: хочет, чтобы все получали образование, и ради этого специально строит в Хороге университет. А также он говорит торговцам, чтобы они без опасений отпускали товар из своих лавок в долг, и Аллах вознаградит их за это. Всего в мире есть несколько миллионов исмаилитов, точно никто не знает; в истории возникали целые исмаилитские царства, но ныне их нет. Среди исмаилитов много богатых людей, они живут в рассеянии в западных странах, и все отчисляют из своих доходов долю Ага-Хану, а тот распределяет эти средства на помощь нуждающимся, например в Афганистане и Таджикистане, и деньги это немалые, возможно 50 млн. долларов в год, а то и больше.

Свойства имама передаются по наследству. Когда нынешний глава исмаилитов умрёт, будет вскрыто его завещание, и все узнают, кому из его потомков по мужской линии перейдёт высшая религиозная власть в общине, а с ней — и руководство денежным фондом.

(Многие обычные мусульмане-сунниты не признают исмаилизм. Говорят, что те сошли с прямого пути: изменили тот закон, что был во времена Пророка, дополнили его новшествами, разрешили трёхразовую молитву и уверовали в мудрость и религиозную безгрешность Ага-Хана. Но у каждой стороны есть свои аргументы, и этот спор, длящйся тысячелетие, вряд ли будет нами окончательно разрешён.)

Итак, меня заполучили в гости и на ночлег. Все были очень рады. Многие жители Лянгара знали Москву и часто бывали в ней — на заработках.

18 августа, четверг По кишлакам вдоль Пянджа

Утром рано один из обитателей дома решил устроить мне экскурсию по посёлку. Узкие кривые улочки виляли между каменными заборами, поднимаясь всё выше в гору. С горы были видны все дворы и дома с плоскими крышами и застеклёнными окошками в середине крыши. Дальше в горы шла хорошо утоптанная тропинка; там, в пятнадцати минутах ходьбы от нашего дома, находились горячие минеральные источники. Над одним из них был сооружён цементный домик — баня. В ней две комнатки — раздевалка и сам бассейн размером метра два на два и глубиной в метр. Вода была мутной и горячей, градусов сорок. С одной стороны из горы вода поступала через специальный желоб (и там она была самой горячей и чистой); с другой стороны бани вода вытекала через трубу и образовывала ручеёк. Мы с мужиком помылись в этой бане, а он ещё и побрился. Я напился минеральной воды из горы, но наверное не стоило этого делать.

Баня является частным предприятием. В деревне живёт смотритель, соорудивший баню, но он приходит не всегда, а иногда. Придя, он собирает с купальщиков по 20–30 таджикских копеек-дирхам (2–3 руб), что и составляет его заработок. Сейчас смотрителя не было.

Выйдя из бани, можно наблюдать красоту гор, посёлок внизу, дорогу (без машин) и реку Памир (перетекающую в Пяндж), а за рекою — аналогичные горы, только без посёлка, и дорога по тому берегу идёт не асфальтовая, а грунтовая шириной в осла. Я решил проверить, можно ли здесь по мосту перейти в Афганистан, и для этого спустился вниз и навестил пограничную воинскую часть. Позвали начальника; он объяснил мне, что мост пока «технический», международным переходом не является, а пропускать там могут лишь по особым случаям местных жителей. (Наверное, ни въездных штампов, ни таможни у них нет.) Посоветовали мне переходить в Ишкашиме.

— Вот красота у вас, солнце, горы, река, горячие источники, а у нас в Москве грязь и шум машин, — заметил я своему попутчику.

— Вам наверное надоело слушать шум машин, а мне, Викторович (так ко мне обращался мой провожатый), а мне до смерти надоело слушать вот этот звук ишака. И-а, и-а, и-а! Уж лучше шум машин, чем эти ишаки!

Осмотрел селище Лянгар, забрал рюкзак в доме, попрощался с хозяевами и отправился в путь — пешком в сторону Ишкашима, потому как машин здесь не наблюдалось, только те самые ишаки, да и то локальные.

В Лянгаре не было почты и междугороднего телефона, но меня обнадёжили — сказали, что есть в соседнем кишлаке Зонг. Действительно, через несколько километров обнаружилось другое село, а в нём — маленький домик, оказавшийся пунктом связи. Как же работает электросвязь в деревне, где нет электричества? Оказывается, на аккумуляторе. В тёмном и тесном помещении (два на три метра) сидел телефонист кишлака Зонг с двумя древними телефонами. Он снимал трубку и вызывал голосом райцентр Ишкашим, где уже перезванивали в Душанбе и принимали заказ на телефонный переговор с нужным пунктом. Несколько человек уже сидели на лавке, ожидая успешного соединения, а над ними, на стене, висели портреты двух вождей, оказавших наибольшее влияние на развитие кишлака Зонг. Эти вожди были: текущий президент Таджикистана Эмомали Рахмонов, а также бывший генеральный секретарь ЦК КПСС Леонид Ильич Брежнев при бровях и орденах! Вот точно два вождя: при одном электричество провели, при другом — отключили.

Дозвониться в Москву не удалось: нам перезвонил телефонист из Ишкашима и сказал, что телефонист из Душанбе ему сказал, что на Москву большая очередь телефонных звонков, и ждать бесполезно. Я поблагодарил и продолжил пешее передвижение.

Итак, целый день я шёл по дороге. Справа были горы, кишлаки и поля; слева — река Памир, к которой с афганской стороны вскоре присоединилась Вахандарья. Вода в реке Памир была серая, а Вахандарья — мутная белая, как бы с мукой. Сливаясь воедино, эти две реки и образуют реку Пяндж, но ещё несколько километров видны слои воды, как части пирога — одна вода серая, другая белая.

Местные жители, крестьяне, завидев меня, махали мне руками, заманивая к себе, угощали яблоками и солёным шир-чаем. Вдоль дороги из гор вытекали тут и там горячие и холодные минеральные воды, с большим содержанием железа. Ручьи от этих источников были с красно-рыжим дном, и все камни, по которым текли воды, были оранжевыми.

В одном месте на выходе горячих вод строился санаторий. Там тусовалась группа таджиков-строителей. Работа их была такая: они находили в горах огромные валуны, весом с полтонны, все вместе поворачивали их с помощью рычага-лома и потом били эти камни кувалдами, пока они не трескались и не разбивались на более мелкие камни по 20–30 кг, более удобные для строительных работ. Для выполнения этой сложной работы сюда приехали, на заработки, жители других кишлаков, ибо деньги здесь платили по таджикским меркам огромные: по 130 сомони (1100 рублей) в месяц! Я притусовался к рабочим и сперва помогал им ворочать валуны, а потом попытался разбить один из камней — но не тут-то было. Во все стороны летели каменные брызги и крошка, а камень не поддавался. Поняв, что без сноровки здесь делать нечего, я пристроился к пьющим шир-чай. Этот мудрый напиток готовился здесь в большом жирном блюде, напоминающем спутниковую тарелку.

Пообщался, сфотографировал рабочих и продолжил свой путь. В следующем селе меня опять зазвали на чай — старушка в огороде меня заметила и утащила в дом. Там обитал её муж, старик, и разнообразные внуки (дети же мужского пола были в России на заработках). Повздыхали, вспоминая прежние времена, когда во всех этих кишлаках было электричество и сама старушка была председательницей сельсовета (в советские годы).

Несколько раз встречались мазары — культовые места исмаилитов. Здесь были когда-то похоронены местные святые шейхи. Теперь там может быть маленький загончик (огороженный глиняным забором дворик) с глиняным домиком размером с конуру; домик украшен камнями, старыми кувшинами и рогами. Бывает и маленький мазар — в заборе как бы ниша, а над ней к забору прицеплены рога. Эти же рога отмечают те родники, которые почитаются как святые. К культовым деревьям иногда прицеплены тряпочки, как у нас в Бурятии.

Прошёл километров 35, и несколько устал. Подвозить меня сегодня было некому. Может, и были две-три машины, но я, вероятно, их пропустил, навещая местных жителей. Интересно: в каждом селе есть автобусные остановки, но нигде нет автобусов, и людей на остановках тоже нет. Подошёл вечер, и я оказался в большом селе — тысячи на две человек, а то и больше. Сперва меня зазвали в очень богатый и цивильный дом, но что-то уж очень холодно, неуютно и показушно там было, и я оттуда ушёл, объяснив, что до ночи ещё далеко и я желаю идти дальше. С неохотой меня отпустили, но тут на другом конце села меня всё же зазвал в гости другой человек, владелец магазина. Его магазинчик (один из трёх в кишлаке Вранг) являл собой преобразованную автобусную остановку, хозяин только добавил переднюю стенку с окошком и сделал дверцу. В магазине продавали российские соусы и приправы, китайское и турецкое тряпьё, стиральный порошок, зубную пасту и мыло, а также другие товары длительного хранения. Фруктов и хлеба в магазине не было. Хозяин сам, попеременно с женой, тусовался на пороге своего магазина, общаясь с проходящими местными жителями, и тут заметил меня.

Тут уж мне было не уклониться от ночлега: ведь уже начало темнеть.

Хозяин родился и жил в этом кишлаке первую часть жизни. Потом поступил в Душанбе в институт, чтобы стать учителем истории. Проучился четыре года, но получить диплом не успел — разгорелась война (был 1993 год). Вернулся в кишлак, сперва устроился учителем, но платили очень мало. Поэтому решил стать бизнесменом. Взял кредит $3000 и стал возить товары из Душанбе. Тут изредка бывают грузовые машины, можно с ними отправить попутный груз, килограмм стоит 15 дирхам (1,5 рубля). Вот он периодически бывает в Душанбе, заказывает и отправляет товары. Но спрос не очень большой — всего на 20 сомони (180 рублей) в день, плюс многие покупают товары в долг. У некоторых односельчан уже долгов долларов на двести, для них существует специальная долговая тетрадь.

— Особенно тяжело весной, когда проблемы с мукой и едой, урожая ведь не хватает. Долина у нас узкая, полей больше не становится, а население каждый год растёт, в каждой семье сколько детей. Хорошо, что людям помогает фонд Ага-Хана, а то бы совсем было голодно. Да и так тяжело, все приходят и в долг просят что-нибудь. Я уже думал больше не давать в долг, но наш халифá сказал, что нам, как мусульманам, нужно давать в долг другим, от этого бывает благодать, а отказывать нельзя, — так говорил хозяин.

Мы пошли в дом; директор магазина жил довольно цивильно. Тут к нему пришёл его друг, неудачливый учитель географии. Оба они были усатыми. А вот бородатых в деревне почти не было — только один старичок-«халифа».

— Я тоже учился в этом же институте, что и он, — рассказал географ. — Но проучиться успел только один год, потом перешёл в другой институт. Не успел сдать диплом, началась война, и стало не до дипломов. Я сейчас прихожу, говорю, дайте мне диплом, ведь я почти уже закончил, а там говорят: пятьсот долларов! Я им говорю, давайте за сто, ведь я уже пять курсов проучился, всего ничего осталось. А они говорят: хоть учился, хоть не учился, всё равно диплом стоит $500. А меня учителем в школу не берут без диплома!

«Вот удивительно, — подумал я, — нашёлся в кои-то веки человек-географ, готовый работать за $15 в месяц, а они от него требуют диплом!»

Правда, географические знания у него оказались не на высшем уровне. Я решил проверить его, и едва мог поставить «тройку с минусом». Учитель географии предполагал, что столица Непала называется Бутан, ну и так далее в том же духе.

— Есть у меня мечта, поехать куда-нибудь. Вот сижу я в этом кишлаке с женой, детей у нас нет (большая редкость в Таджикистане!), ничего не держит, вот всё мечтаю попасть на поклонение в Кербелу, — пожаловался он. — Нам всем, исмаилитам, очень желательно хотя бы раз съездить в Кербелу (Ирак), на могилу Имама Али, я об этом всю жизнь мечтаю…

— Так что же ты бездействуешь? Надо идти, сделать загранпаспорт, — сказал я ему.

— Паспорт… эх, у меня же ещё до сих пор советский паспорт. Сам понимаешь, война, потом всё недосуг было поменять, ну они же ещё и долго делают, целый год будут делать! А чтобы быстрее делали — взятки, платить нужно всем, иначе будут делать целый год!

— У тебя за десять лет была возможность десять паспортов сделать! Каждый год думаешь, что паспорт делают долго, так и никогда не сделать из-за этого? Сходи, закажи, поедешь в свою Кербелу. Сначала поедешь в Хорог, сделаешь там афганскую визу, поедешь в Афганистан, там тебе просто будет, язык знаешь, народ там похожий, освоишься. Потом поедешь в Иран…, — я сообщил географу о методах вольных путешествий и подарил ему книги по автостопу.

— А паспорт, это же деньги, он стоит 10 сомони (90 руб), — пытался найти географ оправдания своему бездействию.

— Ну неужели нельзя было за 10 лет откладывать в год по одному сомони, или взять в долг 10 сомони у твоего соседа-бизнесмена, а потом отдавать по 1 сомони в год, или отработаешь у него в магазине!

Географ обещался взяться за ум. Хозяин же дома и магазина, от радости такой встречи, достал бутыль прозрачного напитка и решил угостить им себя, меня и географа.

— Ты будешь панджо?

— А что такое «панджо»? Я знаю, здесь «панджо» — означает «пятьдесят»…

— Да-да, пятьдесят, — отвечал радостный хозяин, наполняя пиалы для чая водкой (вот что было в бутылке). — Пятьдесят грамм.

— Не пейте, от пьянства всё зло! Бросайте пьянство!

— Да, он прав, по такому случаю я не буду пить, — воскликнул географ, засовывая в карман книги по автостопу и отодвигая пиалу с водкой. — Ага-хан правильно учит нас: памирцы, бросайте пить!

— А меня и вовсе уже отлучили от общины, — грустно заметил хозяин дома, в одиночку потребляя пиалу с водкой. — Всё никак не могу бросить. А вы, если хотите, можете сходить на собрание.

У исмаилитов в кишлаках, как уже отмечалось, молитвы, проповеди и собрания проходят в домах у разных граждан по очереди. Особенно в четверг, с наступлением ночи, проходит важное мероприятие. Вот и пошли в гости к одному из сельчан, у кого уже набился полный дом народу. Молитву мы, как я понял, прохлопали, но люди ещё остались, человек тридцать, и планировали совместное вкушение пищи. Это был простой (не буржуйский) памирский дом с дыркой-оконцем в крыше, а электричества не было, хотя и стоял на полке запылённый телевизор. Помещение освещалось одной керосинкой, и поэтому сперва наше появление не было замечено. Если я без рюкзака и молча, то меня легко принять за афганца или памирца (ночью, при свете далеко стоящей керосиновой лампы). Потом пошли разговоры, и люди стали ко мне приглядываться, поднесли поближе ко мне лампу, чай и лепёшки, стали расспрашивать. Многие понимали русский язык. Я этим и воспользовался.

— Интересно вот что: иду я по вашей прекрасной долине, и почти все люди мне жалуются и завидуют советским временам. Вспоминаете, что вот было хорошо, были деньги, было электричество, и этот телевизор у вас работал и показывал картинки. А ведь есть у вас богатство, которого вы не замечаете. У вас есть и горы, и реки, и горячие источники, и солнце, и яблоки, и пшеница, о чём мечтают люди выше в горах. Но и более ценное у вас есть — доброта и дружба между собою, то, что вы так собираетесь в домах, общаетесь, питаетесь вместе, и любовь не только к своим, но и к путникам — ведь, поистине, ни одного кишлака сегодня я не смог пройти без того, чтобы один-два раза меня зазвали на чай и пообедать. Да, через этот пыльный ящик вы можете увидеть картинки далёких и богатых стран, но это не объединяет, а разъединяет людей. Хуже бедности — только зависть, когда человек начинает думать, сколько зарабатывает сосед, и запирает входную дверь ключом. Слава Богу, что у вас пока не нашли нефти, что не проложили железную дорогу, что вы не спускаете деньги в игровых автоматах, на концертах и в казино. Жаль только, что среди памирцев имеются пьяницы — скорее бросайте это вредное занятие, оно даёт лишь иллюзию счастья, ваши яблоки или памирский шир-чай куда лучше водки, а заодно и дешевле.

Памирцы удивлённо глазели на меня, а некоторые шёпотом объясняли другим, тем, кто не владел русским языком. После различных разговоров меня сманил обратно учитель географии, желающий поподробнее узнать, как попасть в Кербелу и другие святые местности. Он был весьма удивлён моей речью на собрании и обещал мне больше не пить. Будем надеяться, что он сдержит своё слово, и что книги по автостопу помогут ему выбраться из родного кишлака и посмотреть мир, о котором он знал пока лишь теоретически.

Легли спать очень поздно. Ночью в моём желудке возникли неблагоприятные реакции — наверное, тоже последствия пития (минеральной воды из бани и всех попутных источников). К счастью, расположение туалета я заранее установил.

19 августа, пятница На переход

Наутро я покинул гостеприимное поселение и продолжил пешее путешествие в сторону Ишкашима. В каждом посёлке, как и вчера, меня заманивали на чай. Но я несколько утомился (последствия минерального перепоя); шлось плохо, да ещё и холодный ветер дул в мою сторону. Хотелось на чём-нибудь подъехать. Прошло часа три или четыре, и мне повезло: маршрутка (УАЗ-«буханка», именуемая здесь «таблеткой») проезжала мимо, и меня впихнули в щель среди удивлённых таджикских тётушек и старичков. Маршрутка шла в Ишкашим.

Ишкашим находится в самом низу типовой карты Советского Союза, на южном левом углу выступа, которым обозначен Памир. Реально, как мы знаем, туркменская Кушка несколько южнее, но при первом взгляде на карту это не видно, кажется, что Ишкашим — самый южный посёлок Союза. Было здесь жарко и тихо. На полупустом базаре я разменял деньги, приобретя таджикские сомони: до самого Ишкашима я ехал без местных денег, да и тут они мне почти не понадобились, так как я сегодня же собрался на переход в Афганистан, если, конечно, в Ишкашиме меня никто не позовёт на ночлег.

Ишкашимцы попрятались в своих домах по причине полуденного зноя, и никто меня не заметил и не позвал. Я выяснил, где находится переход — афганский мост расположен в трёх километрах к северу от города, в направлении Хорога — и пошёл туда. Меня ещё и подвезли. Афганский мост оказался не очень капитальным сооружением. Пяндж здесь разделился на две протоки, и между ними есть островок, на котором каждые две недели, в том числе завтра, происходит знаменитый афганский базар, безвизовый для гостей с обоих берегов. А с берегов на этот остров проведены мостики шириной в одну машину. На нашем берегу стоят будки таможни и пост ГАИ; на афганском никаких признаков жизни нет, ни посёлка, ни домов, ни машин, только будка, оказавшаяся зданием афганской таможни.

Афганский мост используется не очень активно. Во всяком случае, когда я сюда подъехал, как раз ворота были закрыты — обеденный перерыв; начальство ушло обедать в посёлок, и два часа его не было, а я был единственным посетителем и ожидающим. Часа в три дня начальство вернулось, и меня пропустили, неторопливо записали в пограничные тетрадки, поставили выездной штамп, выдали зачем-то таджикскую миграционную карточку, заглянули в рюкзак и пожелали счастливого пути. Как потом обнаружилось, я забыл на таможне карту Афганистана, купленную ещё три года назад в той святой стране; придётся приобретать новую, как прибуду в цивилизацию.

На афганской стороне всё было ещё проще: один бородатый мужик-пограничник записал меня в одну тетрадку и пожелал счастливого пути. Рядом околачивался другой дядька, безбородый, говорящий по-русски. Он предложил мне услуги переводчика, и удивился, когда я отказался от его предложения. Сказал, что если я надумаю, то смогу найти его завтра на базаре в Файзабаде.

Таким образом, спустя три года, я вновь ступил на священную землю Афганистана. И отправился искать афганский посёлок Ишкашим, двойник нашего Ишкашима. Почему-то посёлка не было видно.

Но я сразу не понял, что посёлок на афганской стороне был просто другой конструкции, и он уже начался. Афганские горные посёлки более разбросаны, чем наши «советские». К каждому дому прилагается двор за забором, а ко двору — поле, или несколько ступенчатых полей террасами. Пасётся скот, растёт пшеница, шуршит вода в маленьких оросительных канальчиках вдоль дороги — это и есть посёлок Ишкашим. А центром посёлка является базар, до него три километра.

Рынок в небольших афганских селениях обычно построен вокруг перекрёстка главных улиц. По обеим их сторонам стоят типовые лавки в виде обмазанных глиной кубиков 2х2х2 метра. На ночь все они запираются стандартными ставнями и стандартными китайскими навесными замочками со стандартными ключиками. Внутри же продаются товары самые разные — шапки-масудовки, масло и мука, специи, обувь бывшая в употреблении, яблоки и мыло. Снаружи всё увешано плакатами с бородатыми лицами: скоро ожидаются первые выборы в новый афганский парламент, и поэтому весь Афган, как оказалось, был увешан депутатами.

Некоторые лавки имеют второй этаж. Там расположены «хотели», они же столовые-рестораны, они же места публичного досуга. В них обедают, общаются, вечером смотрят телевизор (если лавка богатая и имеет свой электрический генератор; централизованного электричества в большинстве афганских посёлков нет). Там же, на коврах, совершают молитву, там же и спят ночью вповалку — бесплатно, а вернее, стоимость ночлега включена в стоимость блюд.

Только я пришёл на базар, как меня забрали менты, которые паслись прямо на центральном перекрёстке и выглядывали всех приезжих. Ну прямо как в московском метро. Вреда мне они не причинили, но привели в КГБ. Там за столом сидел местный «раис», начальник, и записывал в тетрадь имена, и профессии всех обнаруженных граждан. Самым интересным вопросом была графа «образование», в ней отмечались числа: нужно было сказать, сколько лет я учился. Зарегистрировали и направили, в сопровождении КГБшника, в один из «хотелей» неподалёку (чтобы со мной ничего не случилось). Я был уставший и не протестовал.

В «хотеле», на втором этаже одёжной лавки, уже были обитатели. Среди них было двое испанцев, с огромными сумками и рюкзаками; передвигаться с такими вещами, по моему мнению, совершенно невозможно. Испанцы только что вернулись из путешествия по Ваханскому коридору — по той узкой долине, что досталась Афганистану вследствие российско-британского сговора (см. выше: «Большая игра»). Для этого путешествия им понадобилось специальное разрешительное письмо, которое они бесплатно получили в Ишкашиме. Добравшись по посёлка Кила-Пянджа (примерно напротив Лянгара, на афганской стороне), они обменяли это письмо на другое, уже от местных властей, и поехали дальше до посёлка Сархад (последняя точка дороги в 200 км к востоку от Ишкашима). Дальше машины уже не ходят, и они наняли ослов и двигались на них, а потом вернулись вниз в Сархад и в Ишкашим. Испанцы рассказали мне о быте и особенностях населения Ваханского коридора, и расспросили меня о таджикской стороне Памира, где им пока не пришлось побывать.

КГБшник, рассмотрев всех иностранцев внимательно, понял, что испанцы ещё не были им зарегистрированы. Достал мятый листочек и ручку и тщательно записал их ФИО, имена их папы-мамы, сколько лет кто учился и куда держат путь. Потом ушёл.

Я же остался в «хотеле». Вскоре, ближе к вечеру, простейшая комната наполнилась народом. Это были афганцы, приехавшие из Файзабада, Барака и других городов на завтрашний базар. Среди них оказался один дядька индийского вида, в красной чалме, с бородой и в тёмных очках.

— Извините, а вы что — сикх? — спросил я его по-английски.

— Да, сикх, — отвечал он.

— Вы из Индии?

— Нет, я живу здесь, в Ишкашиме.

— Неужели в Ишкашиме есть сикхи?

— А вот вы знаете, есть такой овощ: картошка. Он растёт везде. Также и сикхи: мы встречаемся повсюду!

Я очень удивился. Хотя что же удивительного: ведь сикхи действительно встречаются по всему миру, и мы были в их храмах не только в Индии, но и в Кении, и в Танзании, и в Замбии. Даже в Москве есть место, где по воскресеньям собираются сикхи. Они все бородатые (бриться и стричься им запрещено), солидные люди, почти все занимаются бизнесом, богатые, в своих храмах угощают и вписывают всех желающих.

— А в Афганистане есть сикхский храм? — поинтересовался я.

— Нет, пока, к сожалению, нет, — отвечал сикх.

Основатель сикхизма, Гуру Нанак, жил в пятнадцатом веке, и за свою долгую жизнь обошёл многие страны — современную Индию, Пакистан, Афганистан, Ближний восток, с проповедью единобожия и правильной жизни. Некоторые мусульмане считают сикхов хорошими, но большинство почитают их за еретиков. Но особо не возмущаются в их присутствии. Когда всё население «хотеля» встало на молитву, сикх запрятался в уголок, чтобы не мешать молящимся. Потом опять присоединился к общей тусовке, вёл со всеми активные разговоры, наверное о делах купли-продажи. Каким именно бизнесом занимался сикх, мне не удалось установить.

Вот и созрел ужин. В стене обеденной комнаты было отверстие, маленькое окошко, закрытое ставней, прямо над моей головой. И тут оно с грохотом открылось, я вздрогнул, а там за стеной оказалалась кухня, и оттуда руки повара стали выдавать многочисленные блюда с пловом, а также лепёшки. На полу раскатали «столы» — длинные рулонные клеёнки, вокруг расселись все постояльцы, человек сорок. Врубили генератор — ибо уже вечерело; и даже телевизор над нашими головами неожиданно для меня заработал. Каждый сельский хотель, как я уже писал, является своеобразным клубом, и сюда ходят не только приезжие, но и местные жители. Я придумал для телевизора удачное восточное наименование — «шайтан-сундук», и удивил всех афганцев таким постижением сущности телевизора.

После ужина я решил пойти погулять по посёлку, но было уже темно, все лавки закрылись, и только солдаты, завернувшись в серые одеяла, зябли на ветру и смотрели на меня с подозрением. Я прошёл по улице туда и обратно, и не найдя ничего интересного, вернулся в хотель и завалился спать.

20 августа, суббота. Пешеход из Ишкашима

Рано утром я позавтракал в столовой, попрощался с сикхом и испанцами, которые завтракали здесь же, покинул Ишкашим и отправился на юго-запад, по грунтовой пыльной дороге в направлении Файзабада.

Попутных машин, разумеется, не было. Ведь именно сегодня между двумя Ишкашимами будет «афганский базар», собирающийся раз в четырнадцать дней. Поэтому до обеда возможны машины только встречные, ну а вечерком уже и попутные.

И вот одна из встречных — о чудо! Солидный джип с российскими почему-то номерами. 72-RUS. Тюмень. Я чрезвычайно удивился. За рулём сидели, однако, люди, в Тюмени не встречающиеся — бородатые, в халатах и «масудовских» шапках афганцы. Проскочили мимо, оставив длинный шлейф пыли и меня в пыли и удивлении. Что бы это значило?

(Через несколько дней я уже перестал удивляться на «иностранные» номера. Многие афганцы, купив импортную машину, не удосуживаются сменить номера на афганские. Поэтому на дорогах страны можно встретить номера татарские и башкирские, эмиратские и европейские. Иногда рядом прикреплён и афганский номер, но нередко обходятся и без него.)

Солнце светило ярко, но было прохладно — всё-таки я находился на высоте 3000 метров над уровнем моря. Дорога ещё немножко шла вверх, и вот слева от меня показался очередной мазар, гробница святого, место паломничества районного масштаба. Я решил подробно осмотреть святое место.

За глиняным забором, украшенным рогами неведомых зверей, находился глиняный домик. В него вела низкая деревянная дверца; я, нагнувшись, залез туда. В небольшой комнатке, в половину московской прихожей по размерам и высоте, находилась гробница — глиняное возвышение на полу, размером с гроб, укрытое обрывками старой материи. На обрывках наблюдались надписи по-арабски, или, вернее, остатки надписей. Больше ничего интересного в комнатке не было. Снаружи от забора росло дерево, очень старое и священное (раз его не спилили на дрова). Много тряпочек было прицеплено на проволоках, протянутых между деревом и гробницей. Вокруг мазара находилось кладбище, тут был и ещё один маленький мазарчик, уменьшенная копия первого (но без комнатки), и простые могилы — холмики из камней, покрытые сухими ветками колючих растений (чтобы не наступал и не гадил скот). Осмотрел и сфотографировал мазар и кладбище и продолжил передвижение.

Интересно, что за шейх здесь похоронен и когда он жил? К сожалению, местных жителей вокруг не было, да если бы они и были, с моим плохейшим знанием языка узнать что-либо было бы затруднительно. Но так как на некоторых иностранных картах афганский посёлок Ишкашим называется «Шейх Ишкашим», можно подумать, что это и есть могила этого Шейха Ишкашима, который обосновался здесь много веков назад, может быть основал какую-нибудь общину, и по его имени названы теперь посёлки по обе стороны Пянджа. Интересно, как выглядели эти места лет пятьсот назад? А, наверное, так же.

Скоро дорога пошла опять вниз; появились деревеньки, вдалеке виднелись крестьяне и скотоводы. Потеплело, я снял свою шапку и где-то здесь её потерял. Придётся пользоваться киргизским колпаком. Кроме утери шапки, обнаружилось и исчезновение ножика (значит, оставил в харчевне, где ночевал). Ну ладно, приобрету новый.

Здесь, как и в таджикском Памире, повсюду следы деятельности фонда Ага-Хана: небольшие мостики, сады, каналы и другие полезные вещи были снабжены металлическими табличками на двух языках, на местном и на английском: «Мост через реку в деревне такой-то. Построен при помощи фонда Ага-Хана в… году». Таких построек я видел много по всему северу Афганистана. А также есть сады: высаженные ровными рядами плодовые деревца, орошаемые каналами, с табличками: «Сад в деревне такой-то. Фонд развития Ага-Хана, … год».

Через пять часов хода путь мне преградила река, шириной метров тридцать, глубиной в полметра-метр и с чрезвычайно быстрым течением. Через реку был перекинут бетонный мост, очень длинный — метров сто длиной, из десятков арок. Но столь большое сооружение (построенное с запасом, исходя из возможных колебаний и отклонений русла) оказалось совершенно бесполезнейшим, так как река обошла весь мост и размыла дорогу там, где она была не бетонной, а земляной. Где переходить реку? Неясно, но выручил местный житель. Он шёл в соседнюю деревушку и показал мне место брода, где было всего по колено. Но, кстати, и такая глубина для горных речек велика: течение очень сильное, может легко сбить неустойчивого ходока.

За шесть часов мне навстречу проехало две или три машины, а попутных — ни одной. Все двигались на базар, а с базара ещё нет. Но всё же во второй половине дня меня подобрал джип с кузовом, едущий в Барак — важный райцентр, узловой посёлок, перекрёсток дорог на Файзабад, Джарм и Ишкашим.

…Автодорога с Ишкашима такова, что неподготовленный человек на моём месте только бы охал. Я тоже охал, хотя и был подготовленным человеком, и мысленно готовился прыгать из кузова на противоположный склон, если джип завалится в пропасть. Ведь после попадания машины в реку река перемелет всё, костей не соберёшь, и даже не подсчитаешь, сколько человек было в машине. А вот прыгать из машины на ходу тут не должно быть смертельно: на всех этих ухабах и поворотах наша скорость в несколько раз меньше, чем на асфальтовом шоссе. (Предупреждаю читателя, что при движении по асфальтовым дорогам выпрыгивать из машины на ходу не рекомендуется!)

Как едем по деревне — видим остатки советских БТРов. Какой дурак решил здесь воевать? Имя этому дураку — СССР. Конечно, я понимаю, что дорога Ишкашим — Барак — Файзабад — стратегическая, соединяет Союз со столицей северной «пронашенской» провинции, что по ней ездили много и часто. Может быть, БТРы сами сломались или были выброшены за ненужностью. Но ввязываться в горную войну, причём два раза подряд (в афганскую и чеченскую) — «наступать дважды на одни и те же грабли»…

Водитель джипа, как я заподозрил, мечтал о деньгах. Поэтому при первой же остановке (он вылез что-то поправить) я предупредил его:

— Денег нет!

— Сад доллар, — всего сто долларов, — отвечал водитель, — сад, сад, — только сто!

— Не, тогда я выйду, — сказал я и только начал выгружать свой рюкзак, как водитель быстро юркнул в машину и дал по газам: боялся потерять ценного пассажира.

На другой стоянке, километров через десять, шофёр опять вылез, со словами:

— О-кей, панджо доллар!

Как читатель помнит ещё из Таджикистана, «панджо» означает «пятьдесят».

— Девона! Пуль надорам! Бе-пуль — хуб, панджо доллар — хубе-нист, — дурак, денег нет, без денег хорошо, пятьдесят долларов плохо! — завозмущался я, но водитель опять нырнул в кабину и резко стартовал, аж камушки полетели из-под колёс. Ещё через пять километров он опять остановился, вылез:

— Панджсад афгани! — Пятьсот афгани (десять долларов)!

Я уже был готов спрыгнуть и быстро выскочил из кузова, пошёл пешком. Водитель догнал меня на машине, восклицая: четыреста афгани!

Несмотря на то, что цена моей перевозки уже упала в двенадцать с лишним раз, я решил не ехать на этом водителе, а продолжить путешествие своим ходом. Водитель меня взял не из любви ко мне, а из любви к деньгам, надеясь хоть что-то урвать. Впрочем, тут погоду делают разные неопытные иностранцы, некоторые из них дают целых $500, чтобы доехать от Файзабада до Ишкашима! При том, что проезд на маршрутке стоит в сто раз дешевле.

Так, водитель-деньгопрос уехал, а я весь кипел негодованием (что меня, за дурака держат? 100 долларов за проезд в кузове заплатит лишь иностранец-дурак!) Но вскоре меня догнала полупустая маршрутка, ехавшая в соседнее село. Здесь не только не хотели денег, но и кормили дынями.

Тут места уже не такие глухие, как под Ишкашимом, есть и локальный транспорт. Правда, на сегодня мне ехать уже никуда не хотелось. Пройдя очередное селение, я спустился с дороги и на берегу холодной горной речки расстелил свой спальник. Умылся, помолился, прополоскался и благополучно уснул.

21 августа, воскресенье. Барак — Талукан

Утром рано я приоткрыл глаз, а тут же на рассвете некий благообразный старец пришёл к речке привязывать своего ослика и вдруг увидел меня зевающего. Старикан сразу озарился идеей меня накормить. Привязал ослика и поманил меня за собой — пошли, мол.

Я пошёл за стариком назад, в кишлак, который я миновал вчера вечером. Потом мы свернули с дороги в гору, там были ступенчатые поля. Каждое поле размером в одну огородную сотку (десять на десять метров) представляло собой условно ровную поверхность, посреди которой навалена целая куча из тысячи камней, собранных при расчистке этого поля. Каждое поле было украшено в центре таким каменным изваянием, а остальные камни использовались для ограждения и для антиразмывных стенок. Как много труда потребовалось здесь для того, чтобы превратить горы в засеянные пшеницей ступеньки!

Выше полей, где склон был более крутым, начались стены дворов и домов, узкие улочки с бегающими по ним курами и детьми, и наконец почти плоская площадка между домами: сюда-то старик меня и привёл. Тут же собралось человек двадцать пять; вынесли из дома большую циновку, на ней уселся я и самые уважаемые жители села; молодёжь и дети стояли вокруг. Вынесли чай с молоком, сахар и лепёшки.

Так мне удалось позавтракать; позже я попрощался со стариком и пошёл вниз из селения на уже известную мне дорогу. Удивительно, но село было электрифицировано: на горной речке стояла микро-ГЭС, и кое-где, в высоких маленьких окошках каменных домов-крепостей висели лампы, причём энергосберегающие, и имели они двойную функцию: светить в дом и из дома.

Как вернулся на дорогу, заметил, что мир уже проснулся. Не прошло и получаса, как меня подобрал бескорыстный джип, ехавший в узловой посёлок Барак (он же Бахарак). Понеслись!

Мимо меня назад помчались горные сёла, поля, огороды, старички на ослах и вся афганская жизнь. Копны, стога, вязанки сена. Мосты через реки деревянные, непрочные. По дороге видел школу: учитель в масудовке сидит под деревом на пластмассовом стуле и что-то вещает; на земле вокруг учителя под деревом сидит человек тридцать мальчиков и слушают; до дальних тень дерева не достаёт. Под другим, соседним деревом учат девочек.

На одной из скал было краской написано по-русски: «Слава советским воинам!» Из-за скорости сфотографировать не успел, только пыль неслась из-под колёс. Так и прибыли в Барак.

Городок сразу обрадовал: большой и тёплый, повеселее ветренного холодного Ишкашима. На базаре продают всё, напоминает эфиопский Гондар, но поцивильнее, нет попрошаек (лишь одного я заподозрил в нищенстве), и, что самое удивительное, — дорогу, главную базарную улицу, бетонят! Всё в предвыборных плакатах, всякие депутаты, вероятно, обещают забетонировать не только одну улицу, но и весь Афганистан. Единственный фрукт на базаре — яблоки. Из газировок — иранская вода «Замзам» и пакистанская «Кола».

А вот и мечеть — единственное место в посёлке, где нет предвыборной агитации. На месте мирхаба — газовый баллон с лампой, и в дополнение рядом керосинка. Крыша мечети из тонких кривоватых брёвен.

В мечети со мной познакомился странный мужик, выражением лица похожий на мента. «Ман басмач», повторял он, и в подтверждение своих слов достал из карманов какие-то патроны, показал жестами, как он ими стреляет, а потом раздал их окружающим детям, как семечки.

«Мусульман — хуб (хорошо), кяфир (неверный) — хароб», утверждал он. Басмач обещал организовать чай, и даже послал за ним детей (с патронами), но те почему-то не вернулись, или чай готовился очень уж долго. Так и ушёл я несолоно хлебавши (похлебал лишь одну воду из подозрительного источника).

После мечети не прошёл и 150 метров, как увидел арык. Надумал стираться, но тут меня нагнал КАМАЗ, гружёный мешками с картофелем. Я помахал, подобрали и меня. Через каждые сто метров вдоль дороги были подготовлены мешки с картофелем; мы останавливались и грузили эти мешки (а они здоровые, по 70 килограммов). Это был оптовый скупщик картофеля, вёзший его в Кундуз на продажу.

Весь картофель наконец погрузили и забили весь кузов. Машина выехала из города и остановилась в тени деревьев на выезде на Файзабад. Здесь уже оживлённая дорога, проезжают мимо грузовики и маршрутки, но мне спешить некуда. Водители расстелили циновку в тени деревьев у ручья, и на неё уселись пять бородатых людей и стали пить чай. Четверо из них были хозяева картофеля и водители (они ехали в кабине), пятым был я. А ещё девять человек сидели вокруг на земле, бороды они не имели и чая не пили. Это были поставщики картофеля. Я им пытался налить чай, но они смущались и отказывались.

Водитель грузовика, весёлый бородач, оказался общительным человеком. Вот он отошёл в сторонку, сорвал растение и вернулся на циновку; растение оказалось коноплёй. Нюхает и изображает удовольствие.

— Это хорошо? — спрашивает меня.

— Нет, нехорошо! — смеюсь я.

— Ну ладно, скоро, иншалла, поедем!

(Иншалла — мусульманская присказка, означающая «Если Бог даст» (в отношении к чему-то могущему произойти). Арабы, суданцы и многие афганцы прибавляют «иншалла» после любой фразы, относящейся к будущему: завтра, иншалла, поедем, иншалла, купим что-нибудь, иншалла…)

Тут произошло оживление: с поля в нашу сторону двигались крестьяне с двумя ослами, на каждого из которых было навьючено по два огромных картофельных мешка. Так вот что мы здесь стоим: догрузка картошки! Запихнули новую порцию, продолжили пить чай, крестьяне на ослах привезли ещё мешки и так несколько раз. Пока всё это происходило, я-таки постирался (с мылом) в ручейке-арыке, протекающем рядом. Из этого же арыка все мы умывались, наливали чай, пили (даже без помощи чашек и рук, просто склонившись к воде).

Вообще идея разделения воды на «новую» и «б/у», то есть на водопровод и канализацию принадлежит большим городам. До азиатской глухомани эта идея пока не дошла. Водопровод здесь единый: где-то выше по течению в русле речки строят маленькое заграждение, из-за чего отделяется отдельный ручей, он перетекает в канал и идёт, но уже с меньшим уклоном, отдельно от речки — на поля. Используется для орошения, для питья и мытья, кое-где, бывает, по дороге вращает микротурбину сельской ГЭС, всё больше мутнеет, грязнеет и наконец возвращается в реку или растворяется в лабиринте полей. На эти поля искусно направляют потоки воды, как в Китае, закладывая куском дёрна или камнем одну дырку и открывая воде проход в другую. В горах, где мало людей и много ручьёв, такая система оправдана, мутность и грязность воды почти не повышается; но при большой плотности населения, конечно, пить воду из такого коммунального водовода неуютно.

Покрывшись пылью, мы погрузили картошку и тронулись в путь.

Бурубахайр! — афганское слово, используемое на трассе: поехали!

Миновали благополучно город Файзабад. Это довольно крупный областной центр Афганистана, бывший столицей для «официального» президента Раббани, бежавшего из Кабула и Мазари-Шарифа от наступления «Талибана». Президент Раббани за недолгое житьё в этом городе успел соорудить себе дворец, основанный на скале прямо над бурной рекой Кокча. Этот четырёхэтажный замок был его резиденцией в те дни, когда армия правительства вела тяжёлые бои на горных заснеженных перевалах.

Падение Файзабада было лишь вопросом времени, и президент наверняка уже подготовил себе вписку в соседнем Таджикистане. Ведь талибы уже завелись в 39 провинциях страны, и лишь осталась одна последняя провинция — Бадахшан, — последний «Сталинград» президента Раббани.

Но из-за нежданного поворота судьбы переехать президенту пришлось не в Душанбе или в Москву, а в оставленный им несколько лет назад Кабул. Правда, недолго Раббани царствовал в полуразрушенной столице: на его место американцы подпихнули своего агента, относительно молодого, но уже лысого Карзая. А седобородатого Раббани сплавили на почётную пенсию. Шикарный дворец в Файзабаде превратился в роскошный хотель для богатых иностранцев, и ночлег в нём стоит от $130 с человека. Я не собирался останавливаться в Файзабаде: тут, по сути, нечего было смотреть, кроме базара и президентского дворца-хотеля. Поэтому хорошо, что картошка следовала дальше. Я пригнулся, лёжа на мешках (вместе со мной рядом спали другие бородатые автостопщики, афганцы) — пока над моей головой в десяти сантиметрах со свистом пролетали провода, хаотично протянутые над улицей. Вскоре Файзабад кончился, и мы выехали на свободное пространство. Было жарко и пыльно, хотелось мыться и стираться. Кстати, в Файзабаде был пляж, но купались там только мелкие мальчишки, взрослых не было.

Дорога здесь шла вдоль реки Кокча, бурной и быстрой. Но вот в одном из мест река имела пологий берег, и водитель свернул сюда, ура! Наши мысли совпали. Помывка и стирка заключались в следующем: желающие мыться залезли (прямо в халатах) в воду, попрыгали в ледяной воде, намылили кое-где части тела и халата, залезли опять в воду, вылезли и выжали мокрые полы халатов. Я поступил так же, только у меня вместо халата были джинсы и сохли они медленней.

Вода в реке здесь не совсем чистая, но её все пьют. Я тоже.

«Картофельный» водитель, выйдя из воды, закатал штанину и рукав и показал два страшных шрама на руке и на ноге. Оказалось, что его ранили русские на войне. «Я — басмач», говорил он, подобно и вчерашнему обитателю мечети.

Поехали дальше. Ещё через полчаса увидели, что берег опять стал пологим, а на берегу стояли маршрутка и дюжина людей — пассажиры. Опять пляж? Любопытство заставило нас остановиться и вылезти поглазеть. А было вот что: течением на берег реки вынесло утопленника (в халате), чёрного, утонувшего недели две назад, уже протухшего и раздутого, так что и опознать тело было бы непросто. Люди обсуждали, что делать с трупом. Мы не стали задерживаться и поехали дальше, только я немножко смутился, увидев, что речка, в которой мы моемся и воду из которой пьём, содержит не только нечистоты, но и мертвецов. Вот пойдёшь мыться-купаться, с таким столкнёшься, потом от страха сам мертвецом сделаешься!

Ещё интересное наблюдение. Через реку Кокчу мостов почти нет, ведь река широкая — метров сорок, глубокая и бурная. Но кишлаки на той стороне имеются. Как люди переправляются? Двумя методами. Во-первых, у них есть канатные переправы. На берегах закрепляют два стальных троса, по которым ездит на колёсиках стрёмная металлическая тележка. На ней помещается два человека, или даже человек и осёл. Я видел несколько таких канаток в действии и одну сломанную, обломки тележки на тросах посреди реки. Наверное, человек, что так провалился, сразу скончался и тоже удивил граждан, живущих ниже, своим трупом. Другая переправа — плоты на четырёх автомобильных камерах. Может быть, с такого плота свалился сегодняшний покойник? Вблизи каждого места переправы тусуется человек, лодочник или хранитель канатной дороги, собирающий копеечку за перевоз.

Вечером остановились в одном селении на молитву и ужин. Селение было цивилизованным, в гостинице-столовой тарахтел генератор, как во всех уважающих себя заведениях (централизованного электричества нет даже в Файзабаде). Три молочно-белые тусклые лампы слабо освещали большой зал. В углу работал телевизор.

Обычная афганская еда — плов, чай и лепёшки. В харчевне — человек сорок. Половина бородатые, половина бреются (влияние северного соседа СССР; в глубинке и на юге бородачей больше). Женщин в харчевне нет. Почти все уставились в телевизор — там шёл боевик, судя по звукам бух-бух-а-а-а-а-а!!! Я рассматриваю афганскую чайхану — интереснее всякого фильма; некоторые продвинутые афганцы сумели распознать во мне иностранца (в полутьме это сделать нелегко) и теперь рассматривают меня.

Я думал, что мы заночуем здесь же, но водитель проехал ещё километров сорок и остановился на ночлег в глухом пустынном месте, где стояло лишь два домика (в них обитали заправщики или монтёры машин, но сейчас они спали). Я с большим удовольствием улёгся спать в кузове под звёздами и замёрз только перед рассветом.

22 августа, понедельник. Кундуз

Вообще, приятно путешествовать по Афганистану одному. Никто меня не беспокоит, не торопит, никого не надо ждать, ни о ком не надо беспокоиться. Сейчас единственный мой друг и попутчик — рюкзак. Он более вместителен, чем я: он вмещает 70 литров, а я только три, да и те вскоре просятся наружу. Но ты уж, рюкзак, от меня не теряйся, а то тебе в одиночку будет сложно, ты же несамоходен! — так думал я, отряхивая рюкзак от пыли и запихивая в него спальник.

Поели утром холодных дынь, остывших за ночь. Бурубахайр! Поехали!

Опять пыльная грунтовка, но уже пошире, чем вчера, потом прибыли в город Талукан и проехали его насквозь. От города Талукана до Кундуза — асфальт. Как мягко и быстро едется! И пыли уже нет.

Кундуз, в который я прибыл вскоре, обрадовал меня шумом улиц, многолюдьем и изобилием базара, а также дешевизной арбузов (выше в горах арбузы и дыни были привозные и дорогие). Здесь когда-то, три года назад, мы с Книжником, впервые въехав в Афганистан, стали центром внимания большой толпы; здесь мы ночевали в офисе МИДа у его директора Нуруллы, куда нас доставили на карете. Здесь мы когда-то впервые увидели пачки разнотипных афганских денег и удивлялись на вопрос — вам каких денег, «давляти» или «джумбаши»? Ибо тогда, в 2002 году, за один доллар давали 40,000 государственных или 80,000 местных денег.

За три года Кундуз и его жители изменились, к иностранцам попривыкли, так что на меня в каждый момент глазели не пятьдесят человек, а всего пять-шесть. Мистера Нуруллы и офиса МИДа я не нашёл — оказывается, контора переехала, а куда именно, я поленился выяснять. Но кареты пока ещё остались, и жареная картошка, очень вкусная и дешёвая, до сих пор продавалась на улицах Кундуза. Также сохранились писари, хлебопёки и другие ремесленники.

А вот деньги «давляти» и «джумбаши» исчезли, и ныне стать миллионером в Афганистане может далеко не каждый. Все деньги привели к одному знаменателю и отрезали от них три нуля. Теперь за один доллар дают 50 новых афгани, их нередко называют рупиями, на пакистанский манер. Денег районного значения «джумбаши» уже нет и в помине, и менялы вместо огромных мешков и ящиков с купюрами оперируют небольшими пачками и стопочками.

После деноминации и отмены «джумбашей» всё в стране подорожало, особенно в северной части, где раньше расплачивались «местными» деньгами. Но самой дешёвой всё же осталась кундузская газировка в бутылках по 0,33 литра, с различными этикетками: «Кока-кола» в бутылках из-под «Фанты» с крышками «Спрайта», и наоборот (в любых комбинациях). Стоит содержимое одной бутылочки (выпивается на месте) всего 2 афгани (около 1 руб.). К сожалению, качество газировки сильно снизилось, и продавцы сами предупреждали меня, что газировка плохая. И не зря предупреждали: её начали делать из какого-то препаршивейшего концентрата, я не знаю, что это за концентрат, но, наверное, из него же делают средства от тараканов и другие яды.

Впрочем, любовь к дешевизне у меня взяла верх, как нередко бывает, и я сумел выпить несколько таких дешевейших бутылок кундузского разлива, но потом перешёл всё же на фрукты.

Весь город был в несколько слоёв покрыт предвыборными политическими плакатами, их были просто тысячи, они покрывали плотным слоем все сколь-нибудь ровные поверхности.

Поскольку мне давно, ещё с Ишкашима, хотелось спокойного ночлега, отъесться и отоспаться без долгих застольных разговоров, я выискал дешёвую гостиницу категории «минус одна звезда», забрался туда, помылся в душе типа «самочерпайка» и завалился спать.

23 августа. Кундуз — Мазари-Шариф

Наутро я выбрался на окраину Кундуза, сопровождаемый стайкой любопытных детей, — ох! Асфальт здесь уже починили, и он сверкает своей новизной! Правда, и машины стали останавливаться не все… Выехал из Кундуза, доехал до Пули-Хумри, там, где я когда-то уже был не раз, оказался на этом же повороте. На сей раз всё было заклеено политической агитацией.

Вообще, всюду здесь, в Афганистане, начиная от Ишкашима и кончая и мелкими высокогорными сёлами, а в особенности в городах, — всюду висели предвыборные портреты. Чтобы потом подробно не напоминать об этом всякий раз, сразу поведаю читателям об особенностях предвыборного процесса. 18 сентября 2005 г., впервые в истории, афганцам придётся выбирать себе парламент на основе всеобщего, равного, тайного и т. д. голосования. Из каждой местности нужно избрать как членов всеафганского парламента, так и сельсовет. Так как большинство афганцев неграмотные, предвыборная борьба сводится к следующему. Каждый кандидат в парламент ассоциирует себя с каким-то символом. У одного это ключ, у другого колодец, у третьего лампа, у других лимон, солнце, велосипед, ручка, три слона, два дома и т. п… Символы достаются почти случайно, а именно: жеребьёвкой каждому даётся три символа, и кандидат выбирает один из них на свой вкус. Теперь нужно изготовить и развесить как можно больше плакатов со своим лицом и с этим символом. Все плакаты содержат большое лицо кандидата и символ, а текст играет второстепенную роль, или его нет вообще. Кандидатов очень много — по пятьдесят — сто человек в каждой провинции! Из них немало женщин, американцы специально создали такие выборы, чтобы женщинам досталась обязательная треть мест в парламенте, независимо от того, сколько за них проголосует. Даже если за мужчин будет по миллиону голосов, а за женщин по сотне, всё равно в парламент должны войти женщины, одна треть. Но ни одна женщина в чадре среди кандидаток не присутствует, или всех заставили снять чадру и фотографироваться в косынке (хиджабе).

А вот членам прежней партии «Талибан» баллотироваться запрещено, хотя некоторые всё же пролезли, вовремя сменив политическую ориентацию.

Выборы и агитацию спонсировали американцы, так что за их деньги полиграфическая промышленность Афгана получила заказы невероятных размеров, как никогда ранее. И висят эти физиономии повсюду, плотным слоем покрывая все ровные поверхности вдоль улиц в городах, стены домов, лавок, учреждений, а в сёлах — прибиты гвоздиками к глиняным стенам и заборам. В маленьких кишлаках портретов меньше, но депутаты всё же и туда пролезают, и в каждой харчевне и лавке болтается несколько бородатых (или иных) физиономий.

Большая часть лиц, на удивление, противные. Где это в Афганистане можно встретить неприятного, некрасивого человека? А вот где: на портретах депутатов. С переменой власти наверх попёрли не только хорошие люди, желающие что-то изменить и улучшить в своей стране, но и всякие отбросы, мечтающие о власти. Такие же отбросы нередко становятся ментами, чиновниками и прочими государственными людьми. Но есть и приличные лица. Их, наверное, не выберут.

Особо прикольно смотреть на эти портреты, не понимая текста, но видя символы, которые хоть и даны почти случайно, но всё же не совсем (ведь они сами выбирают один из трёх значков). Можно подумать, что:

«Машина» — дам всем по машине!

«2 машины» — раздам всем по две тачки (как когда-то нам Чубайс обещал за ваучер по две «Волги»).

«Птицы» — будете вольными, как…

«Глаз» — вижу всех вас!

«3 сундука» — дам всем по три сундука, или наоборот: хочу украсть три сундука денег!

«Яблоко» — наверное, агенты Явлинского!

«Дождик» — спасу от засухи пустыни!

«Зонтик» — спасу от бед, вызванных предыдущим депутатом.

«Верблюд», и старый бородач: будете ездить на верблюдах, как в старые времена!

«Ремень» — отстегаю ремнём!

«Стакан» — всем налью!

«Соска» — всем дам пососать!

«Вышка» — найду нефть в Афганистане! «Три вышки» — найду втрое больше нефти.

«2 верблюда». «2 бинокля». «Перо с бумагой». «Солнце». И прочее.

Очень строгий бородатый мужик с тремя палками: всех побью тремя палками, кто не отрастит такую длинную бороду, как у меня!

Дядька в чёрной чалме, в бороде и очках, напоминающий иранских деятелей: сделаю красиво, как в Иране!

Есть даже и безбородые кандидаты. А из женщин, есть более спрятанные в платок, а есть почти открытые, лишь легко накинувшие косынку, — это вообще порнография по афганским меркам.

Плюс к этим лицам, есть также и множество агитации за выборы вообще. Это цветная агитация, на хорошей бумаге, напечатана, наверное, за рубежом миллионными тиражами. Интересно, что каждый такой плакатик двусторонний, и на обороте нарисовано то же самое: для того, чтобы можно было клеить на стекло и с обеих сторон было бы видно.

Плакат № 1, «Операция “Чистые руки”». Придя на избирательный участок, принесите свой паспорт и чистые руки. Паспорт вам проколют дыроколом, указательный палец правой руки нужно опустить в чернильницу. После этого вам дадут избирательные «простыни» (бюллетени имеют большой формат, как развернутая газета), выберите, кто вам нравится, и бросьте в урну. С грязным пальцем больше не приходите: это означает, что вы уже проголосовали!

Плакат № 2: сфотографируйся, сходи в свой родной кишлак, и получи свой паспорт! Афганский паспорт (удостоверение личности) — маленькая ламинированная карточка размером с водительские права. Загранпаспорт получается сложнее и отдельно, ну и мало кому он нужен.

Плакат № 3: ко дню выборов вернись в свой родной кишлак, который указан в твоём паспорте, и проголосуй. Если у тебя нет паспорта, получи.

Плакат № 4: и мужчины и женщины, не забудьте проголосовать! Вы выбираете наш афганский парламент, это будущее Афганистана!

На всех этих агитплакатах нет ни одного слова текста, всё в картинках, чтобы все неграмотные могли разобраться, что к чему. Таких плакатов очень много, я снял и привёз домой некоторые из них.

Видел и другой плакат, не относящийся к выборам: бородатые мужики несут свои автоматы на свалку. «Бросай оружие, начинай мирную жизнь!» Таких плакатов немного — уже потеряли актуальность: афганцы уже все втянулись в мирную жизнь, и экономический рост в Афганистане самый большой среди всех стран мира (понятно и объяснение: из «ямы» легко расти). Американцев ругают только на словах; активистов вооружённого сопротивления я в своей поездке не наблюдал.

К 18 сентября, ко дню выборов, в Афганистане увеличилась активность ментов. Так как некоторые деятели «Талибана» заявили, что выборы незаконны, и каждый приходящий на них — грешник, так как одобряет деяния оккупационных властей и легитимизирует злой режим Карзая, — поэтому менты особо боялись терактов и несчастий в день голосования. По счастью, к 18 сентября я уже покинул Афганистан и самих выборов не застал, хотя один бюллетень сумел-таки прихватить — их здесь напечатали с большим запасом и даже раздавали заранее всем желающим. Мог ли я тоже заполнить бюллетень и украдкой засунуть в урну (или передать с другим человеком, кто суёт свой бюллетень), осталось не проверенным.

Многие предвыборные плакаты наклеены на машинах, и даже некоторые лица депутатов смотрят из лобового стекла. Это же как надо любить своего кандидата, чтобы так катастрофически сузить себе обзор за рулём, за счёт превращения машины в агитплощадку на колёсах! А вот мелкой рекламы на раздачу, как у нас возле метро, в Афганистане не было обнаружено.

Всё, на политическую мишуру больше отвлекаться не будем и возвратимся к основному сюжету повести. На северной оконечности Пули-Хумри начались арбузные и дынные поля, и вот под одним деревом на поле сидели три разновозрастных крестьянина: вероятно, отец, сын и дед, соответственно 40, 20 и 70 лет от роду. Занимались они семейным нехитрым бизнесом: вырастив арбузы, ожидали покупателей из проезжающих машин. В отличие от наших российских бахчевых развалов, здесь товар спокойно рос на грядках, и продавец вместе с покупателем шли и выбирали прямо на бахче понравившийся фрукт.

Они обратили на меня внимание, подозвали и угостили дыней и чаем. Я поблагодарил и сфотографировал их. Вскоре, как дыня в животе утрамбовалась, я вернулся на дорогу и застопил грузовик со смешным бородатым мужиком, который, как ни странно, объяснялся по-русски!

— Где русский язык учил? — удивился я.

— Я дукканщик (т. е. лавочник), — отвечал он. — Война был, русский командир приходил, всё мне продавал, я всё покупал, так чуть-чуть научился по-русски. Горбачёв хорошо, всех ушёл, Афганистан, Таджикистан, Узбекистан ушёл, всех ушёл. Горбачёв — во! Буш — хреновый человек. Всех пришёл. Ирак пришёл, Афганистан пришёл, Узбекистан пришёл, всех пришёл. Хреновый человек.

Водитель-дукканщик оказался знатоком не только политики, но и религии, поучал меня на мусульманские темы. Проезжали очень красивое место, там, где река и дорога идут через узкую щель в горах (под Саманганом), тут совершили намаз вместе с другими водителями.

…Выехали из ущелья и поехали по пустыне, приближаясь к Мазари-Шарифу. В одном месте в пустыне был большой лагерь пустых палаток, оцепленный проволочным забором.

— Что это? Кто здесь живёт? — спросил я водителя.

— Этот человек — дурак. Он сказал: деньги нету, дома нету, всё болит! Белый машина приезжал, всё давал. Жир давал, мука давал, деньги давал. Смотри, человек нету! Он поехал базар, всё продавал!

Я вспомнил гуманитарное масло USA с надписью: «Not to be sold or exchanged» (не для продажи или обмена). Вот оно откуда берётся, его выдают беженцам (или сказавшимся таковыми), а они его уже недорого продают на базаре. Металл от этих трёхлитровых консервов с надписью «USA» — удобный строительный материал, из него делают крыши и заборы, не только в Афганистане, но и в Эфиопии, и в других беднейших странах.

Мазари-Шариф, северная столица Афганистана, изменился за последние три года. Старых развалистых жёлтых «Волг», на крышах которых ездили десятки людей, — этих машин стало меньше; больше стало машин хороших, цены в городе поднялись. Появилось много новых магазинов и городские автобусы фирмы «ТАТА» индийского производства. На площади перед Голубой мечетью передвижные торговцы на тележках предлагали желающим… российское пиво «Балтика», правда пока из серии «0» (безалкогольное). Также появилась в продаже туалетная бумага из Латвии (ненужнейший товар в стране, где задницу подмывают водой или подтирают камнем), хозяйственное мыло из Ростова и сгущёнка с синими этикетками из Белгорода. Появились и Интернет-кафе, которых в прошлый раз не было вовсе. В городе и его ближайших окрестностях (до поворота на Хайратон) работает мобильная связь, и уже немало народу ходит с телефонами.

Я решил и здесь закинуться в гостиницу, чтобы подробнее изучить город, посольство Ирана и другие важные для меня вещи.

Интересное дело случилось вечером. Гуляя в центре города, я увидел настоящий супермаркет (конечно, очень маленький по российским меркам, даже провинциальным), в углу которого даже стоял холодильник (невероятное чудо: работающий) с молочными продуктами. Я не удержался, зашёл и заглянул удивлённо в холодильник. Там стояли йогурты пакистанского производства.

— Почём йогурты? — Спросил я продавца.

— Панджо, — пятьдесят афгани (один доллар).

Ну и цены у вас, однако! Но что-то уж очень захотелось йогурта, я его купил и потащил в гостиницу (вместе с другими покупками). Шёл и думал, что я, конечно, дурак, купил зачем-то йогурт в упаковке, не для этого же я приехал в Афганистан. И тут как раз попадается тусовка крестьян, тоже продают йогурт, но самодельный в глиняных мисках, и всего за 20 афгани. Я съел миску и прибыл вскоре в гостиницу, проверить, вкуснее или нет покупной цивильный йогурт за 50.

Но меня ждало разочарование: тот йогурт оказался плесневелым! Протух уже давно.

Злой на буржуазные соблазны, я пошёл по ночному, резко уже опустевшему городу в центр, в супермаркет, надеясь, что он ещё работает. Кстати, он назывался «NASRAT SUPERMAKKET». Стараясь не упасть в какую-нибудь сточную канаву (канав тут много, а городского освещения нет), я вернулся в Насрат, он был ещё открыт и ярко освещён.

— Эй, продавцы! Европейские цены и афганское качество! — показал я им плесневелый товар.

— Это не афганское качество, это пакистанское качество, — отвечали продавцы. Я получил обратно свои 50 афгани и возвратился.

Вот, блин, жизнь! И ведь скоро пакистанские йогурты в упаковочках всё равно заполонят магазины. А крестьян с базарной площади выгонят, скажут, что их продукция не отвечает требованиям санэпиднадзора, что у них нет лицензии и кассового аппарата. Крестьянам придётся уходить или поступать работать в супермаркет, куда, конечно, с улучшением дорог и ростом спроса, будет поступать только высококачественная продукция без плесени.

Такой же процесс мы видим в России и по всему миру — повсеместное замещение натуральных дешёвых и полезных продуктов синтетическими, долгого хранения, стерилизованными, в упаковочках. Где сейчас в Москве, например, разливное молоко? Нет его, но есть зато многолетнего хранения, сделанное из порошков. И другие продукты у нас всё чаще попадаются синтетические, развешанные в упаковки по 900 граммов (ложный килограмм), с ценником и штрих-кодом. Так будет и повсюду — так идёт время.

В хотеле я приготовил себе чай при помощи кипятильника и улёгся спать. Решил следующую ночь провести более научным способом, вписаться к местным жителям.

24 августа

Утром сходил, первым делом, в иранское консульство, желая узнать, не дадут ли мне здесь визу Ирана. Местные жители, афганцы, с утра скопились у дверей, желая поехать в Иран за покупками, или на лечение от всех болезней, или с религиозной целью. Толпа афганцев у консульства Ирана мне напомнила толпу иранцев, желающих получить визу России в Тегеране, и очереди россиян перед посольствами западных стран в Москве. Интересно, есть ли город, где такая же толпа собирается перед консульством Афганистана? Возможно, пакистанский Пешавар?

Все афганцы были уверены, что за тридцать долларов и пару фотографий они обретут визу в этот же день или на следующий. Никаких запросов о них в Тегеран не делалось. Страждущих запускали в консульский отдел небольшими группами по десять-пятнадцать человек, где всех выстраивали стоя около стенки с паспортами в руках. Работник посольства визуально определял готовность кандидатов к получению иранской визы; анкеты они не заполняли (может, неграмотные были, или за них это делает посольский писарь?). У всех собирал паспорта и деньги. Меня сразу отделили от других кандидатов и направили к консулу, который разочаровал меня: виза выдаётся здесь только гражданам Афганистана, а мне нужно обратиться в Генеральное консульство Ирана в Кабуле. Дело в том, что обо мне, как об иностранце, консул обязан запросить Тегеран, а у него тут, по его словам, и факса-то не было. (Да и ответ приходит не скоро, добавим от себя.)

Разочаровавшись в здешних иранцах, я стал искать консульство России, чтобы подарить там книги по автостопу, но не нашёл, так как оно недавно переехало и все посылали меня в разные стороны. Я не особо огорчился и на этом завершил первичный осмотр Мазари-Шарифа, полагая, что вернусь сюда 1 сентября. Ибо в тот осенний день у меня была намечена встреча с теми потенциальными автостопщиками, кто тоже хотел посетить Афганистан в эти же дни, — встреча на Главпочтамте Мазари-Шарифа.

Кстати, в Мазари-Шарифе я ещё сфотографировался диковинным способом. Во всех афганских городах присутствуют фотографы с большими полуметровыми ящиками-фотоаппаратами на треножнике, снимающими «фото на документы в присутствии заказчика». В детстве я тоже однажды изготовил подобный фотоаппарат: проделал в коробке дырку, вставил в неё лупу, и на задней стенке коробки показывалось перевёрнутое уменьшенное изображение. Можно было подставить фотобумагу, потом сфотографировать что-то, проявить и закрепить изображение, которое правда получалось негативным. Изготовлять позитивные фото таким способом я в детстве не научился. А афганцы делают так.

Человек, желающий сфоткаться, садится перед аппаратом, и фотограф снимает его на маленький кусочек фотобумаги, получая его перевёрнутое и негативное изображение. Там же, внутри аппарата, есть ванночки с проявителем и фиксажем; фотограф обрабатывает снимок прямо внутри фотоаппарата (прообраз «поляроида»). Но что же делать с негативным снимком? Под жарким афганским солнцем он быстро высыхает, и фотограф кладёт негатив на специальный выдвижной столик и снимает с него нужное число позитивов нужного размера! Ну и конечно, фотоаппараты эти, не имея вспышки, действуют только в дневное время.

Сам фотоаппарат похож на скворечник, или конуру для кошки, с дверцей, с круглым окошком-объективом и маленьким служебным глазком для фотографа. Я снялся и своими глазами наблюдал все процессы, а вокруг в это время скопилось немало народу, привлечённых самим актом фотографирования иностранца. Обрадованный фотограф пытался слупить с меня за пару фотографий целый доллар, но впрочем согласился и на 20 афгани.

Весь аппарат целиком афганцы-мастера делают самостоятельно вручную, но фотобумага у них покупная, болгарского производства. (Впрочем, подойдёт любая фотобумага, и если у вас, читатель, остались с советских времён фотобумаги и реактивы, вы могли бы тоже развить фотобизнес и составить достойную конкуренцию 150-рублёвым фотокабинкам в метро.)

Есть в Мазари-Шарифе и нормальные современные фотостудии. Я проверил одну из них, проявил и напечатал одну плёнку, чтобы узнать, не возникло ли недостатков в моём фотоаппарате «Зенит». Фотоаппарат снимал нормально, но плохой оказалась сама фотостудия — поцарапала плёнку немилосердно.

В Голубой мечети Мазари-Шарифа было, как всегда, многолюдно. Но мне не понравилась обстановка внутри и рядом. Вокруг в парке обитали различные дети-попрошайки, довольно цивильно выглядящие (лучше эфиопов) и не голодающие. Они, высмотрев во мне иностранца, окружили меня стайкой и требовали «пайса» (деньги). Но как только я делал резкие движения, испуганно отбегали. Внутри мечети на ковриках сидели десятка три бородатых стариков в халатах, с чётками, Коранами и пачками денег. Эти граждане, как я понял, оказывали молельные услуги: почитать Коран, совершить молитву за вас и прочее, за небольшое пожертвование. Один старик, достав из кармана халата ножнички и скотч, прямо в мечети заклеивал порвавшуюся банкноту. Вот бизнесмены! Не стоит делать дом Божий местом предложения платных услуг!

А кроме них, в мечети тусовались солдаты с автоматами. Один из них ко мне прицепился, выявив во мне иностранца, стал выяснять, мусульманин ли я. Вообще не нравятся мне такие выяснения. В прошлый раз, три года назад, у меня в мечети даже паспорт проверили и потом повели регистрироваться. Недостойное использование мечети.

Зато, конечно, её можно пофотографировать, виды красивые, много синих женщин в чадрах и белых голубей. Здесь есть специальная голубятня, где подкармливают птиц, и бытует поверье, что если сюда залетит чёрный или серый голубь, он в течение сорока дней станет белым, такова святость этого места. Почему-то на обитателей мечети эта святость не всегда действует.

Вообще самые «главные» мечети, церкви и храмы содержат нередко не святой, а базарный тусовочный дух. Мне трудно представить искреннего верующего человека, который пойдёт, например, молиться в Москве в храме Христа-Спасителя, с его блеском, показухой, охранниками и металлоискателями. Также маловероятно, что человек пойдёт в главный Мазари-шарифовский зьярат помолиться Богу. Здесь он приходит больше с утилитарной целью — отметиться у зьярата, совершить какие-то ритуальные поклоны, пожертвовать денег на ремонт гробницы и даже поцеловать ограду гробницы, где якобы похоронен Имам Али. Последнее деяние — целование гробниц — свойственно мусульманам-шиитам и исмаилитам; в классическом исламе гробопоклонство не одобряется.

А помолиться лучше в другом, более спокойном месте.

Напоследок зашёл на почтамт — он находился в том же месте, что и три года назад — и спросил, нет ли писем для меня «До востребования». Почтальоны засуетились, долго рылись, переворошили весь почтамт, но письмо для меня всё-таки нашли. Дело в том, что я заранее предупредил желающих, что они могут отправить мне письмо (заранее, конечно) по адресу: KROTOV Anton, Poste Restante, General Post Office, Mazari-Sharif, AFGHANISTAN. И вот одно письмо (от Тани из Брянска) благополучно добралось до меня. Почтальоны, сами удивлённые такой находкой, содрали с меня какую-то копейку за свои поисковые услуги. На почтамте имелся дешёвый международный телефон, я думал позвонить домой, но связь сегодня не работала.

…Вечером 24 августа я покинул Мазари-Шариф, желая обрести ночлег в какой-нибудь деревне научным способом.

Так оно и получилось. Проехал уже знакомый мне поворот на Хайратон и выгрузился из машины в пустыне, рядом с маленьким кишлаком. Домики из глины были разбросаны по большой территории, зелени не было. Грунтовая дорога для ослов и пешеходов пересекала посёлок и выводила к кладбищу. Реки, базара и других интересностей в этом месте не оказалось.

Я прошёл по дороге в сторону кладбища, но на само кладбище не пошёл, сел на рюкзак и остался в пределах видимости из всех соседних домов, засёк время: как скоро меня позовут в гости? Потребовалось полчаса. Это было так:

Вездесущие шныряющие дети, увидев меня, попрятались и рассказали о моём появлении родителям. Вскоре к месту моего сидения выдвинулась представительная делегация из местных старейшин. После того, как я оказался иностранцем, дети на велосипедах помчались за переводчиком. Таковым оказался молодой безбородый учитель английского, как ни странно, имеющийся в этой деревне. Другие жители на английском не говорили, один знал два-три слова по-русски, мой дари они тоже плохо понимали, так как сами оказались узбеками и между собой общались по-узбекски, а я не владею сим языком.

— Откуда ты? — спросил переводчик.

— Из России, Москва, шурави.

— А куда направляешься?

— В Пули-Хумри.

— У тебя там родственники?

— Все люди родственники, все от Адама произошли.

— А вы знаете их имена, к кому вы придёте в Пули-Хумри?

— Пока не знаю, сами подойдут и представятся, как вы, например.

— А здесь где вы будете ночевать? Здесь же нет отеля!

— А я как раз это и хотел спросить у вас. Вас тут уже собралось много, человек двадцать. Решайте, кто из вас пригласит к себе в гости на ночлег.

— Вы хотите заплатить за это? — задал вопрос переводчик, наверное от себя, а не от собравшихся бородачей: вообще люди, знающие английский, чаще думают о деньгах.

— Конечно, нет, все люди приглашают друг друга в гости бесплатно, поскольку земля, вода, воздух и чай ничего не стоят.

— А если вас никто не пригласит?

— Тогда пойду спать на кладбище, и это будет означать, что мёртвые люди оказались гостеприимнее, чем живые.

Когда переводчик перевёл все мои ответы собравшимся афганцам, они очень удивились. Седой толстый бородач, знающий три слова по-русски, позвал меня к себе. Жили тут очень просто, основная жизнь проистекала во дворе, тут и ели на циновках и спали на тюфяках, ибо было весьма жарко даже вечером. После ужина из сарая вынесли старый, запылённый шайтан-сундук. Я рассмеялся: зачем в глухой, не электрифицированной деревне телевизор?

Но оказалось, что у деда на такой парадный случай был припасён генератор! Я поворчал на сундук, и его унесли обратно. Но дети, внуки и жена старика обрадовались: они скрылись в доме, и из глиняного дома ещё долго слышался звук ударов, звон разбитого стекла, крики и песни с музыкой: это стрекотал шайтан-сундук.

25 августа, четверг. По дороге на Бамиан

С утра я покинул узбекскую деревню и выловил дальнобойный грузовик, едущий аж до Кабула. Я же планировал доехать до городка Доси и оттуда скататься (или сходить, если дорога будет плохая) в Бамиан, городок в центре Афганистана, известный тем, что там стояли, а потом были разрушены три большие статуи Будд — 30, 40 и 50 метров высоты. Эти статуи были выдолблены в горах прямо около Бамиана, и их можно видеть на фотографиях, снятых до 2000 г.

Будды эти были очень старые, и за минувшие два тысячелетия они сами по себе уже сильно обветшали: у одного отвалилась нога, у другого руки, да и просто они обветрились, постарели и портили вид райцентру Бамиан и угрожали крестьянскому хозяйству: вдруг опять какая-нибудь многотонная часть Будды обвалится на поле во время хлебоуборочных работ. Поэтому, принимая во внимание идейную и физическую устарелость Будд, истечение гарантийного срока и многочисленные просьбы крестьян (опасающихся обвалов), политическое руководство «Талибана» было вынуждено принять решение о демонтаже устарелых Будд.

Почему-то в России демонтаж тысяч статуй Ленина, Дзержинского, Сталина, а ранее — и царей, а ранее — и языческих кумиров при крещении Руси, — все эти дела считаются нормальными и хорошими, а демонтаж устарелых Будд сразу привлёк к себе внимание всех мировых СМИ, и теперь город Бамиан известен лишь тем, что в нём имеются дырки от Будд. Вот и я тоже решил на них посмотреть.

Поймался мне дальнобойщик-бензовоз, ехал в Кабул, а его сменщик был, на удивление, англоговорящий. Безбородый (как и большинство англоговорящих). Он страдал низкопоклонством перед Западом.

— А я араб, — рассказал он, — в Афганистане есть арабские деревни. Мы родом из Ирака. Но мы бежали оттуда, когда Америка начала воевать с Ираком четыре тысячи… ой, четыреста лет назад. Вот я, хоть и араб, даже не знаю и арабского языка.

— Американцы? Воевали в Ираке уже четыреста лет назад? Может быть, это были англичане?

— Ну, и англичане. И вот мои предки уехали в Афганистан и начали тут джихад, против этих англичан. Они все душманы.

Дальше он рассказал о героической борьбе с душманами (которая, напоминаю, длилась то ли 400, то ли даже 4000 лет), а потом неожиданно спросил:

— А сколько стоит у вас, из Москвы, поехать в Лондон?

— Не знаю точно, наверное долларов триста.

— Хм… Мой друг заплатил двенадцать тысяч, чтобы добраться до Лондона. Я тоже собираюсь, как деньги накоплю. А у тебя есть паспорт?

— Есть, — отвечал я.

— Хм… может быть, с паспортом дешевле.

Оказалось, что он имеет ввиду нелегальное перемещение. Некоторые жители России, Азии и Африки готовы на что угодно, влезть в любые долги, чтобы попасть нелегально в страны Запада и там присосаться к объедкам, падающим с буржуинского стола. Насколько это полезно русскому человеку, можно уяснить из правдивой и полезной книги Сергея Зубцова «Как жить в Западной Европе». Но афганцу в Лондоне жить ещё сложнее, чем русскому! Вот тебе и джихад, чтобы потом, через 400 лет джихада, позабыть родной арабский, изучать английский и мечтать накопить фантастическую сумму денег, чтобы смыться на Запад.

Не понимал он, что сейчас, пока Афганистан на подъёме, лучше потратить эти силы, энергию и деньги не на поиски окольной тропинки в буржуазный мир, а на подъём своей собственной страны! И его работа, сделанная здесь, ну даже работа водителя-дальнобойщика, куда полезнее, чем неизвестно какое будущее человека третьего сорта в западном мире, переживающем пору своей осени.

В одном месте мы увидели такси, упавшее с дороги в реку, и толпу зрителей. В другом месте куда большая толпа, человек триста, стояли вдоль трассы, протестуя против неправильного, на их взгляд, землеотвода.

В районе Пули-Хумри много арбузных и дынных полей. Бахчеводы сидят вдоль трассы, лежат под навесами, отдыхают в шалашах и ожидают оптовых покупателей. Наш водитель остановился и тоже решил сделать оптовую закупку. У нас на крыше кабины был здоровый «чемодан», куда можно было напихать немало вещей. Туда мы и загрузили десятка три огромных, длинных арбузов и дынь. Водитель объяснил, что именно в этой местности «харбуз» (дыня) и «тарбуз» (зелёный длинный арбуз) особенно сладкие. И дешёвые — около 20 афгани (10 рублей) стоила каждая здоровая харбуза, а весу в ней было килограмм десять, не меньше.

В одном месте попались развалины, целое разрушенное селение.

— Здесь, южнее Пули-Хумри, когда-то было большое сражение с русскими, — объяснили афганцы. — С тех пор здесь одни развалины.

Остатки посёлка тянулись на два километра. Даже речка, протекавшая здесь когда-то, и то высохла (хотя, возможно, это было сезонное явление). И только тысяча чёрных коз сидели в расщелине — в бывшем русле реки, спасаясь от полуденного зноя. За городскими развалинами опять начиналось арбузное поле.

Так и ехали, и добрались до городка Доши. Там я вышел (водители меня перед расставанием плотно накормили в харчевне). Доши — большой притрассовый пункт, здесь обедают, заправляются и чинятся сотни грузовиков перед длинным, медленным и тяжёлым подъёмом на перевал Саланг. Здесь даже построены цивильные синие указатели на двух языках — на дари и на английском: Саланг и Кабул прямо, Бамиан — направо.

Из Дошей идёт одна из дорог на Бамиан. Перехожу мост — там пасутся гаишники и менты. Зазвали на чай, угостили дыней. Я не стал долго засиживаться — вдруг прибудет ментовское начальство, решит: непорядок, и меня для дополнительной проверки отвезут в город (такое здесь бывает). Так что попрощался и ушёл по пыльной трассе, асфальта тут не было.

Не успел далеко отойти, меня подобрал КАМАЗ со смешным бородатым водителем, сильно на меня похожим. Водитель всю дорогу смеялся, перемигивался с молодым напарником, всё хохотали, переругивались, дрались (на ходу) и даже пытались укусить друг друга, всё это — продолжая рулить. Курили при этом странные сигареты-самокрутки, наверное, веселящая трава. И обычные сигареты тоже.

— Ребята, это же харам у вас, харам (запретное), — говорил я.

— Не! Не харам! Не ха-ха-ха-рам. Ха-ха-ха-ха-ха!

Так и ехали. Дорога узкая, шириной в один грузовик, сильно разбитая: пятьдесят километров проезжается за шесть-семь часов езды. Водитель, и его друзья, пылившие в четырёх других КАМАЗах следом, ехали не в сам Бамиан, а на месторождение (как я понял, за углем). Много встречных грузовиков, но все они не с Бамиана, а с этого месторождения. Разъехаться каждый раз непросто, дорога узкая, всё пятимся задом, ища место для разъезда, от этого скорость ниже, чем могла бы. А машин тут очень много, штук пятьдесят в день! И все навстречу нам везут большие мешки (с углем?). Сюда бы железную дорогу провести, для вывоза этих мешков!

Навстречу изредка попадаются и маршрутки. Нормальных легковушек почти нет. И все мы пятимся, разъезжаясь, на горной пыльной однорядной дороге, однопутке. Ладно, не железную дорогу, но хотя бы трассу необходимо расширить, сделать двухполосной!

На ночлег встали в посёлке Тала (на других картах Базар-е-Тала). Значит, проехали километров семьдесят за десять часов. Неплохо. Завтра-послезавтра я окажусь в Бамиане: до него осталось километров сто. Примерно, ибо километровых столбов и синих указателей больше не наблюдалось.

26 августа, пятница. Пеший путь в Бамиан

Утром проехали ещё немного и оказалось, что ха-ха-водителям и их коллегам пора сворачивать туда, куда все сворачивают. На прощанье остановились на завтрак. Все дальнобои-камазисты везли с собой баллончики иранского газа. Приготовили чай, сфотографировались (водитель даже на фото оказался ну очень похож на меня) и расстались. В дорогу мне дали хлебов.

— Здесь до Бамиана далеко, 100 километров, — предупредили меня.

Я пошёл, так как машин в сторону Бамиана не наблюдалось. Зато имелись пешеходы и люди на ослах. Два мужика шли и тащили на плечах два огромных окованных железом сундука! Я быстро обогнал их там, где они отдыхали. Интересно, далеко ли они направлялись? Другой пешеход, дядька с мешком за плечами и посохом, присоединился ко мне и не хотел от меня отделяться. Угощал сушёными лепёшками из мешка — наверное, это было его дорожное топливо. Когда я останавливался у ручья умыться или сфотографировать местность, попутчик-пешеход терпеливо ждал меня (хотя я и советовал ему идти вперёд поскорее).

Долго ли, коротко ли, набрели мы на пост ментов. Проверили у меня паспорт и пропустили, я пошёл вперёд, не оглядываясь. Ну а мужичок отстал и поспешил меня сразу сдать.

— Ходит, фотографирует, — донесся до меня голос мужичка. И вот уже крики с поста: — Эй! А! Эй!

Я не стал останавливаться и оборачиваться, сделал вид, что меня не касается, и прошёл уже метров пятьдесят. Слышу — за мной бегут сапоги. Оказался солдатик с автоматом, схватил меня и потащил на пост.

Там меня обыскали, причём нервно и резко, ища в рюкзаке у меня загадочные «талаши». Талашей не оказалось. Менты даже развинтили мой карманный фонарик в поисках талашей, но и там их не было. Так всё и побросали на пол, а странный попутчик, сдав меня, смылся. Я был зол, ругал ментов на всех языках, побросал вещи в рюкзак и покинул пост, а после, уже за поворотом дороги, перепаковался.

Несколько часов вдоль дороги тянулись: то горы слева, а речка справа, то наоборот. Талибы, уничтожившие Бамианских Будд, постарались (наверное) уничтожить и все подходы к ним; дорога была плохая, попуток не было, в гости не звали. Только сел отдохнуть под деревом — неожиданно появилась маршрутка, провезла пять километров до следующего ближайшего села. Водитель захотел сто долларов (!), потом передумал на сто афгани, я предложил двадцатку, он оскорблённо не взял.

Люд здесь, в горах, какой-то пришибленный. Это, кстати, иной народ, чем афганцы, живущие вдоль больших главных дорог и на равнинах. Тут проживают представители нацменьшинства — хазарейцы, люди монголоидной расы. Долгое время они не были подчинены центральному правительству Афганистана, жили особо, прячась в горах от пробегающих мимо иноземных войск. Ислам они приняли исторически недавно, лет двести назад (но это примерно, желающие уточнить историю хазарейцев пускай сами покопаются в книгах). Многие из них — мусульмане-шииты, а не сунниты, как их соседи. Женщины там не закрытые, в чадрах не ходят. В гости не зовут, опасаются чужаков. Живут в домах-крепостях и в настоящих крепостях, не вдоль дороги, а по другую сторону реки, и ведут туда узкие шаткие мостики. Захватить их очень трудно, советские войска в войну особо тут не разгуливали.

Шёл я ещё часа два, и вот сгустился уже вечер, как вдруг догоняет меня КАМАЗ, едущий в одну из соседних деревень, гружёный мешками с того самого месторождения. Вероятно, уголь. Забрался в кузов, поехали! По дороге подсел другой стопщик — молодой солдат, поздоровались.

Вскоре после захода солнца въехали в большое село, где было даже электричество от мини-ГЭС на ручье. Я зашёл в харчевню, надеясь пропитаться и переночевать там. Со мной зашёл и солдат. Но не успел я заказать никаких блюд (а та харчевня была пуста, мы с солдатом были единственными посетителями, плюс ещё три человека местных тусовались там — местное начальство, наверное, и использовали чайхану как клуб посиделок) — не успел я ничего заказать, как солдат прицепился ко мне, потребовал паспорт, а также чтобы я открывал рюкзак и доставал загадочные «талаши».

— А ты-то сам кто? — возмутился я по-русски. — Что теперь, у меня каждый будет в рюкзаке ковыряться? Сам свой паспорт покажи!

Солдат делал вид, что не понимает. Тогда я показал ему большой цветной плакат на стене столовой, призывающий всех паспортизироваться: «Без бумажки ты букашка, а с бумажкой человек. Получи афганский паспорт и счастливым будь вовек!» Примерно так, но в картинках.

Солдат затрясся от гнева, но всё же пошёл злобно на улицу, где у него в узелке хранился «паспорт» или скорее военный билет — крошечная чёрно-белая карточка размером чуть больше визитки, ламинированная, с крошечной фотографией, трудно поверить — фото размером полсантиметра, с одну тетрадную клеточку! Я осмотрел документ, признал его подлинность (хотя на такой фотографии даже мужика с бородой от тётки в чадре не отличить), и вернул нервному владельцу, который весь (вместе со своим автоматом) дрожал от нетерпения поковыряться в моём рюкзаке. В обыске приняли участие обитатели харчевни, они сказали, что они тоже полиция.

Разумеется, никакие талаши в рюкзаке у меня не были найдены: лишь кружка да кипятильник, спальник да коврик, книжки да шмотки, да половина недоеденного хлеба из водительских даров, да ещё фотоплёнки с фотоаппаратом. Стал всё собирать обратно.

— Дай мне бакшиш! — неожиданно предложил солдат.

Я ударил его по лицу. Он сперва растерялся, но ударил меня тоже. Я начал словесную перебранку, понимая, что в случае серьёзного разбирательства у него преимущество — автомат. В этот день я был злой, потому что четыре раза подряд мне встретились дураки: сперва пешеход, что сдал меня ментам, потом сами менты-талашеискатели, затем водитель, мечтающий получить сто долларов, и вот мент-попрошайка. В итоге, ночевать в этой харчевне я не стал: обозвал солдата «девона» («дурак», единственное известное мне ругательное слово) и ушёл в ночь.

Конечно, не стоило мне нервничать и обижать солдата, тем более что это дело опасное. Был бы солдат умным и бородатым, как все «правильные» афганцы, он бы не попросил бакшиш, а сам бы угостил меня в харчевне (хотя тоже может быть обыскал бы). А не был бы я уставшим и голодным, вообще проблем не было бы и я спокойно обыскался бы и тоже солдата бы бить не стал. Но вот, к сожалению, стечение обстоятельств привело к конфликту, и таким образом я не только испортил себе и солдату настроение, но и остался без ужина.

Поскольку было уже темно, а других столовых, мечетей и прочих общественных заведений в деревне я уже найти не мог, решил заночевать на поле в стогу. Отошёл метров на триста от несчастливой харчевни, доел свой заветный хлеб с водою и завалился спать. Ночью меня никто не беспокоил, талаши не искал.

Кстати, я так и не уточнил, что же такое «талаши». Если это оружие, то какое маленькое оружие влезет в отсек для батареек у карманного фонарика? Если же это наркотики, то какой же дурак иностранец потащит пешком из одной провинции Афганистана в другую наркотики в фонарике, в то время как гораздо проще провезти их оптом, в мешке с углём, на КАМАЗе, осле или верблюде, которые, разумеется, никто досматривать не станет. Да и дорого выйдет афганцам нанимать в наркокурьеры иностранца. Свои перевезут оптом, быстрее, надёжнее и дешевле. Хотя за два путешествия по стране, в 2002 и 2005 годах, я так и не встречал хвалёных маковых посевов, и ни один афганец не предлагал мне приобрести по дешёвке хоть горсточку наркотиков, о которых так много пишут журналисты.

27 августа, суббота. Дырки из-под Будд

Утром я довольно быстро дошёл до развилки дорог; здесь к моей глуховатой дорожке примыкала другая, более оживлённая трасса Чарикар — Бамиан (тоже, конечно, грунтовая, но шириной в две машины, а не в одну). Прохладным утром я прибыл в Бамиан.

Городок этот, в долине реки Бамиан, небольшой, тихий и уютный. Расположен на высоте 2000 метров над уровнем моря, поэтому здесь не так жарко, как в Мазари-Шарифе или в Кандагаре. Город выстроился вдоль речки одной основной улицей. Двухэтажные глиняные и цементные домики на этой улице представляют собою гостиницы, харчевни, магазины и лавки ремесленников, все обвешанные предвыборными плакатами. Во многих магазинах стоят банки знакомой всем нам сгущёнки с синими этикетками, я купил одну — ба! Производство Украины! Полтавская область! Надо же, тащить сгущёнку, на каком-нибудь КАМАЗе через пять стран, 5000 километров, да и наконец по таким дорогам! Цена была двойная, а содержимое (как потом я обнаружил) склеилось комками и слегка горчило. Афганское солнышко поджарило украинскую сгущёнку. А вот другого украинского продукта — сала — тут, конечно, не было.

Из чудес техники — в Бамиане работает афганская сотовая связь, попадаются люди с мобильниками! А также неплохое, уютное и дешёвое, Интернет-кафе, в котором я встретил иностранцев: парня и девушку.

— Я из России, а вы откуда? — спросил я их.

— Из Кореи.

— Из Южной или из Северной?

Они засмеялись:

— Из Южной, конечно. А как вы добрались до Бамиана? Сколько с вас содрали афганцы за аренду машины?

Я объяснил, что машину не арендовал и достиг Бамиана своим ходом и автостопом. Интуристы чрезвычайно удивились.

Лавки выходят своими «парадными витринами» и портретами кандидатов на базарную улицу. А задняя сторона этих лавок весьма грязна и выходит к реке. Здесь мясники потрошат мясо, рыболовы возятся с рыбой, а работники харчевен выливают помои, так что вонь там изрядная. Любопытно, что параллельно в этой реке стирают бельё, плещутся холодоустойчивые дети.

За рекой (через неё есть мост) находятся поля, а за ними — высокий склон горы, возвышающейся метров на двести над полями, рекой и городом. В этом склоне, довольно мягком, с древних времён были вырыты сотни дырок-пещер. Если вы были в Сирии, в деревне Маалюля есть такие же есть дырки — кельи монахов, что жили там в древности. Эти дырки в Бамиане тоже были кельями монахов (буддийских), и они же вырыли три самые большие ниши, в которых когда-то были статуи Будд, которые после их демонтажа стали так известны. Сейчас на деньги американцев статуи стараются восстановить, и к одной из дырок даже подогнали кран, но непонятно как и из чего будут восстанавливать. Реставраторы — главная беда всех древних сооружений. Вероятно, новых Будд отольют из цемента, ибо других методов реставрации азиатские археологи не знают. Противно бывает видеть «древние» крепости и замки, обновлённые цементом и бетоном, или же Золотые Ворота в Киеве — тоже бетонные, сооружённые в 1983 году в честь 1500-летия города. Уж лучше настоящие полуразрушенные временем стены и замки, чем кирпичный, цементный, бетонный, пластмассовый разукрашенный новодел.

Итак, в дырку с краном я лазить не стал. Изучил несколько пещер-келий. Они и в нынешнее время используются, но не как жильё, а как склады или загоны для скота. Некоторые кельи заперты на замочек. Была закрыта и дверца в келью, откуда можно было подняться во вторую дырку от Будды.

Третья дырка для Будды была самая большая (50 метров) — в неё может поместиться современный 16-этажный дом. Не ленились древние строители. Но выдолбить такую статую не очень сложно: гора мягкая. Если бы у меня было 100 лет времени и 100 человек рабочих, тоже мог бы организовать и выдолбить что-то подобное.

Самая большая дырка из-под Будды была обнесена забором. Пока я думал, что там за забором, из-за него выскочил полицейский с наручниками и молодым переводчиком. Этот парень, нарядившись в европейский сэконд-хэнд, кричал:

— Тикет! Тикет! 170 афгани! — покупайте билет, иначе вас арестуют!

Мент уже догнал меня и щёлкал наручниками, а я пустился от него наутёк по полям, утверждая, что никакие дырки и будды меня не интересуют. Смешнейшее дело! Ведь 2000 лет, пока будды были более-менее целы, никто «тикетов» к ним не продавал, а теперь, когда афганцы разрушили этих будд и об этом разнеслась молва по всему миру, — осмотр дырок из-под них стал платен! Убегая от мента и переводчика, я чувствовал себя правым ещё и потому, что ни в одну дырку от Будды я так и не залез, да и вывесок никаких не было, что дырки платные. Утомившись от бегания за мной, преследователи отстали, а я оказался в старом городе, с узкими улочками, развалинами крепости, старыми глиняными домишками и любопытными детьми.

Так я осмотрел город Бамиан, купил там яблок (отличные и недорогие яблоки растут в Бамианской долине) и пошёл по этой долине на восток, по дороге на Чарикар. Впрочем, пока не стопил, а просто шёл и фотографировал. Крестьяне на полях обмолачивали свою пшеницу при помощи древнейших технологий: пара волов, к которым были прицеплены деревянные санки, ходили кругами по стопке колосьев; зерно вываливалось из колосьев и его отделяли путём провеивания: поднимали вилами колосья, стебельки сдувало ветром, а зёрна сыпались вниз. Вилы были сделаны полностью из дерева. Потом ещё раз всё пропускали через сито, и отделяли зерно от шелухи. Я тоже подходил и участвовал в обмолоте зерна. Крестьяне дивились на меня, но в гости не звали.

Вдоль всей долины было много глиняных крепостей неизвестного века, причём внутри до сих пор жили люди. В одном месте на дороге стоял почти новый, но, конечно, сломанный танк. Я вдоволь пофотографировался на нём, с рюкзаком и без, и даже нацепив на дуло свою майку, которую мне подарили люди из журнала «Экспедиция» (быстро загнувшегося). На спине майки было написано: «Экспедиция. Раненых не бросаем, пленных не берём». На танке смотрелось прикольно.

Несколько раз меня встречали, пешком и на велосипедах, англоговорящие. За этот вечер их было четверо. Но тут я обнаружил полную бесполезность «сопровожатых» и англоговорящих. Они начинают с вопроса: «Hallo, how are you?» (Привет, как дела?) «Where are you from?» (Откуда?) Потом начинают спрашивать, где мой офис. Во многих областях Афганистана укоренилось мнение, что иностранец — это существо, обитающее в офисе, совершающее оттуда небольшие вылазки, в ходе которых всем встречным выдаётся по сто долларов (магическая сумма, не больше, ни меньше). Почти каждый англоговорящий афганец, встретив иностранца, мечтает с ним подружиться только для того, чтобы узнать, где у него офис, и найти там себе работу переводчиком, уборщиком, или ещё кем и получать вожделенные сто долларов.

После того, как попутчики узнают, что офиса у меня нет, и я не имею постоянного местожительства в Афганистане, и ста долларов я им, скорее всего, не дам, — они приглашают в гости, но это приглашение у них только ритуальное, не настоящее. Все четыре англоговорящих человека сперва интересовались, где мой офис, потом звали в гости и говорили «Welcome, welcome», но когда с ужасом понимали, что я и впрямь желаю посетить их жилища, в испуге ретировались, объясняли, что сами бездомные, приехали в гости, живут на поле или вообще нигде, а идут не к себе домой, а по какому-то вечернему делу. Все они были без бород.

Вообще, самые бесполезные афганцы — англоговорящие безбородые, молодые, противные, продавшиеся новой власти и уже устроившиеся на какую-нибудь должность (все эти недостатки могут сконцентрироваться в одном лице). В окрестностях городов, где много иностранного влияния, многие афганцы уже стали таковыми. Впрочем, в этой поездке мне удалось повстречать и немало «правильных» (классических) афганцев, которые пока ещё не сменили окладистую бороду на голое лицо, афганский халат на европейские обноски и крестьянское поле на работу в офисе зарубежной миссии.

Правильные местные люди обычно не говорят по-английски.

…Поскольку в окрестностях Бамиана никто меня в гости не пригласил (а вернее, пригласили поочерёдно четверо, и все смылись от меня), — я шёл, пока не стемнело, и заночевал в стогу.

28 августа, воскресенье. Скоростное жёлтое такси

Проснулся в стогу сена. Крестьян на поле ещё не было. Вот бы удивился афганский труженик полей, придя с граблями на поле и найдя в своём стогу… хориджи (иностранца)! — собрался и продолжил путь на восток. Было 4.30 утра. Солнце где-то уже встало, но скрывалось от меня за высочайшими горами. Поэтому в ущелье было ещё сумрачно, туманно и холодно. Прозрачные ручейки, стекающие с гор, содержали очень вкусную и холодную утреннюю воду. Над некоторыми домиками-кубиками уже курился дымок: афганцы готовили утренний чай и пекли хлеб.

Помимо отдельных домиков, в ущелье сохранились города-крепости, вернее — городки, и непонятно, когда их в последний раз чинили — то ли в древности, то ли в годах уже 1980-х, или уже после войны? Крепости были жилыми, и в одной из них сквозь пролом в стене были видны внутренние домики, заборы, загоны для скота и т. д., всё как в обычной деревне, но окружено 5-7-метровыми стенами с большими башнями.

Шёл, и машин никаких не было ни в одну, ни в другую сторону. Дорога тянулась вдоль речки; домики были и на другой стороне, но там была лишь узкая тропинка для ослов. Туда, на тот берег, вели шаткие мостики; в случае нападения врагов спихнуть их в речку — дело нескольких секунд. Некоторые домики были из двух-трёх этажей, на верхние этажи вели лесенки, деревянные или бамбуковые. Вдоль самой дороги, рядом, не было ни одного жилого дома: все обитаемые дома стояли или выше в горах, или в крепостях, или на другом берегу реки. А параллельно дороге попадались поля, каналы, хлевы, сараи и подсобные помещения. Электричества нет.

Женщины все без чадры, ни одной закрытой! Дети стайками не бегали за мной, в отличие от многих других местностей. Однако, и здесь все поголовно мечтают быть сфотографированными.

Дорога здесь была заметно лучше, чем та, по которой я пришёл из Доси в Бамиан. Тут даже две легковушки могли бы разъехаться почти везде. Но что-то машин долго не было, я шёл, шёл, …, как вдруг сзади послышался шум, и на большой скорости меня догнал клубок пыли, центром которого являлось… новое жёлтое такси, не разбитая развалина, каких много в Мазари-Шарифе, а новое, даже казалось — только что вымытое. Я посторонился, пережидая, не стал стопить: какие вообще такси могут быть в бамианских ущельях? Да и если такси, оно точно платное. Но машина остановилась сама. Кроме водителя, там сидели ещё два афганца, средней бородатости, в халатах.

— Садись, подвезём! — закричали они (на своём языке), открыв три дверцы из четырёх и энергично махая руками.

— Такси нету, денег нету, — отвечал я привычно.

— Какие деньги! Мы же афганцы! Залезай бесплатно!

Я не стал долго ломаться и согласился. Афганцы и впрямь оказались очень крутыми, с золотыми перстнями, мобильниками и проч., а ехали они на такси из Бамиана в самый Мазари-Шариф, километров пятьсот! Чтобы успеть за день, они выехали спозаранку.

Водитель-таксист, спеша доставить VIP-людей, гнал с огромной скоростью, заливая долину мельчайшей пылью, целое облако. Эта мелкая пыль, лежащая на дороге слоем по щиколотку, она только и ждёт, чтобы проехала машина или всадник, и тогда она поднимается тучей и подкрашивает весь мир в серый цвет. С такой скоростью мы ехали, что сто километров, оставшихся нам до асфальтовой трассы, прогнали всего за семь часов!

Семь часов сто километров? Да, действительно, новая легковушка проезжает здесь 15–20 километров за час, и то это очень быстро, ведь на этих горных убитых дорогах скорости пешехода (налегке), всадника, КАМАЗа и осла примерно совпадают и равны 40 км в день. А такси втрое быстрее.

Чем дальше, тем цивилизованнее становилась местность: появились в облаках пыли встречные машины. Даже проехала пара белых «ооновских» джипов. На огородах уже растут яблоки, картофель (выше в горах их не было). Дома каменные и глиняные. Много кладбищ с зелёными флагами, зьяраты (мазары), много новостроек от фонда Ага-Хана: мосты, каналы, новые сады. У дороги увидел школу — типа той, что уже видал под Ишкашимом. Человек сто мальчишек сидели на земле под большим деревом, пластиковый стул был только один — у учителя, который что-то им вещал. Тени дерева хватало только на 30–40 человек, остальные 60 сохли под солнцем и не очень заинтересованно слушали объяснения учителя.

В одной деревне было электричество — столбы для проводов из суковатых кривых палок. Значит, работает в горах мини-ГЭС от какого-нибудь ручья. Некоторые люди, тусующиеся вдоль дороги, притворялись дорожными рабочими: видят, что едет машина, вскакивают, берут лопаты, приглаживают один-два метра битой дороги и ожидают вознаграждения. Женщины, увидев выныривающую из-за угла машину, спешно заворачиваются в платок — то ли от страха, то ли от пыли.

Ехали долго, общались (как могли), остановились в придорожной столовой с надписью «О, Мухаммад!» А на железной бочке, оставшейся с невесть каких времён, надпись по-русски: «Ответственный: ст. [арший] л. [ейтенант] Шульга В.И.» Портретов Карзая здесь нигде нет, но есть изображения какого-то шейха, а в депутаты баллотируется некий предвыборный мудждахид, дядька, похожий на имама Хомейни, под лозунгом «Сделаем как в Иране». Местное население, хазарейцы, являются мусульманами-шиитами, в отличие от прочих афганцев, суннитов. Один мужик в харчевне совершал намаз с помощью особого устройства, изготовленного в Иране. Это молельный камень со счётчиком, плоская коробочка размером с компас. Кладёшь его на землю и когда при поклоне нажимаешь на камень лбом, в коробочке щёлкает цифра (1-2-3-4), указывающая число совершённых поклонов, чтобы не сбиться. Техническое новшество.

Водители плотно меня накормили, повторяя, что афганцы всё всегда всем делают бесплатно, и рекламировали другим посетителям харчевни: «Пешком идёт!» Все удивлялись, так как здесь «автостопом» означает «пьядэ», «пешком»! Мы пьём чай, а столовщик моет стаканы в арыке, из которого все моются и пьют, и в котором тут же плавают кости крупных животных (съеденных в этой харчевне), очистки от овощей и прочий мусор.

А рядом люди жили своей жизнью. Бородатый седой старик с мешком за плечами, лет восьмидесяти, тащился куда-то (тоже «пьядэ»), опираясь на посох. Другой старик, помоложе, сидел в харчевне и деловито закладывал за губу… носву. Зелёную жевательную траву слабонаркотического действия, которую порой жуют таджики и афганцы. Люди, употребляющие носву, повсюду следят своими зелёными плевками. Говорят, что от неё меньше хочется спать (водители подчас применяют её). Сколько я не уверял водителей, что носва это харам, никто мне не верил. В городах носва кое-где продаётся открыто, в пакетиках на развес. А вот других наркотиков я в продаже не видел.

Повсеместно виднелись дети, возвращающиеся из школы. Похоже, здесь теперь ввели всеобщее бесплатное низкоэффективное обязательное обучение.

В одном селе вдоль дороги шёл базар. Посреди базара стоял танк — как новенький. Все его объезжают, наверное, уже лет двадцать. Жаль, что китайцы далеко, не достали ещё до этих мест, чтобы распилить его на металл и вывезти к себе в Поднебесную. И целиком ведь не утащить. А в других местах — тоже старые танки, и ведь это не только деньги и металл, но и непонятно за что угробленные жизни. Стоят они, как надгробия. А зачем всё?

Железные ворота-калитки в некоторых деревнях созданы из разных ржавых огрызков железа, включая обломки лопат, жесть из американских гуманитарных консервов с надписью «USA», и пр. Вилы у крестьян полностью деревянные, из суковатого дерева. Обмолот зерна — повсюду. Сезон.

Грунтовая дорога из Бамиана соединяется с основной в городе Чарикар. Там начинается асфальт — удивительное чудо, приближающее города впятеро. Если измерять страны и расстояния не в километрах, а в днях пути (на машине), — географические очертания мира окажутся совсем другими, чем мы их представляем на глобусе. Некоторые страны, например Европа, Украина и вся Европейская часть России, станут ничтожными, если выбрать правильный масштаб. Например 1 сантиметр = 1 день езды на машине, ну для точности 12 часов езды на легковушке или джипе. На асфальте и на равнине это будет, например, 1000 километров, хотя асфальты тоже бывают разными: на автобанах и 1500 км, а где-нибудь в российской глубинке или в горах поменьше. Таким образом, «афганское кольцо» будет неравномерным: от Мазари-Шарифа до Кабула будет меньше сантиметра, с Кабула до Кандагара столько же, дальше до Герата сантиметра полтора, а с Герата до Мазара — уже три сантиметра, а с Герата до Кабула напрямик — сантиметра четыре-пять, не меньше. Россия от Калининграда до Читы уложится в 7 см., а от Читы до Анадыря и Уэлена будет сантиметров тридцать, и то проходимых только на некоторых машинах и только в зимнее время. Судан, Чад, Центральная Африка и Конго-Заир на такой карте превысят размеры Европы и Америки во много раз, и это будет правдивая величина: ведь куда важнее знать, что требуется два месяца на пересечение Конго-Заира, или месяц на Судан, — чем умничать, говоря, что площадь Судана и Заира — примерно по 2,5 миллиона кв. км. «Миллион квадратных километров» ничего не говорит, а вот два месяца на пересечение страны — и сразу всё понятно.

К сожалению, изготовление такой правдивой карты в двумерном плоском пространстве бумаги весьма затруднено. Придётся объяснять лишь словесно, что асфальт сокращает дороги, приближает расстояния и исторические эпохи. Двадцатый век, и вслед за ним двадцать первый, бегут вдогонку друг за другом по асфальтовым дорогам, оттесняя на забытые пыльные грунтовки век девятнадцатый и восемнадцатый, и оставляя минувшие тысячелетия прятаться в тупичках конских и пешеходных тропинок — а те испуганно прижимаются к стеночке, когда мимо по параллельному асфальту проносятся светящиеся фуры, гружённые современностью.

Город Чарикар. «Бородатые» ЗИЛы — с бородой из цепей и бубенчиков, по пакистанскому образцу. Газированная вода в бутылках охлаждается в арыке. Водитель и новые афганцы после пыльной дороги занялись самоочисткой: шофёр помыл машину, пассажиры постирали платки и носки и повесили их сушиться на крышу и на «дворники» такси.

Ближе к вечеру перевалили Саланг — быстро и легко. По сравнению с поездкой три года назад — всюду новый асфальт, обломки танков и БТРов убрали, почти всё разминировали, появились новые харчевни и магазины, скоростные автобусы с кондиционером, и уже трудно узнать — я всё вглядывался, но не мог узнать — те горные сёла, мимо которых проходил три года — три тысячелетия назад. В тоннеле появилось освещение, дорожная разметка и кнопки с надписью «SOS». Дорожные знаки! Километровые столбики!

Осталось-таки пара минных полей, но там уже — красивые щиты и знаки, «Осторожно — мины!» А может быть, их оставили нарочно — как напоминание о минувшей войне? Или, наоборот, на случай очередной войны, чтобы потом не утруждаться и не минировать заново?

Я не узнал ни одного места, хотя тогда думал, что запомнил их навсегда.

Нельзя в одну и ту же реку войти дважды, и нельзя один и тот же Саланг проехать дважды. Дети, которые бегали за мной три года назад, уже выросли, смотрят телевизор и продают газировку в придорожных харчевнях проезжающим грузовикам.

Асфальтовые дороги — враги настоящих путешествий, несмотря на то, что многие думают обратное.

…А в заполненных до предела расписных пакистанских грузовиках проезжают мимо мухаджиры из города Пешавара — бывшие беженцы, возвращаются домой, — и везут в кузовах сундуки, велосипеды, ящики, табуретки, дрова (вдруг на новом месте не будет дров?), детей, старух. Даже вентилятор ехал на вершине одного кузова — и он крутился, действительно крутился, приводясь в движение встречным ветром!

Расстались мы в городке Хинджан. Таксист и его крутые пассажиры (звали их Мохаммед Айдар и Мохаммед Хасан) отправились к себе в Мазари-Шариф, а я решил изучить городок Хинджан, переночевать там, а также съездить (или сходить) в афганскую глубинку — в города Бану и Нахрен.

Хинджан. Состоит из множества (много сотен) глиняных кубиков-домиков, окружённых двориками с глиняными стенками, и нескольких сотен полей, ступенчато спускающихся к реке. Между полями прорыты узкие поливные каналы, с помощью системы заслонок (из камня или дёрна) вода попеременно подаётся то на одно, то на другое поле, и полностью его заливает. Через мокрые поля ведут хитрые, почти невидимые насыпи-тропинки, имеются пересекающие каналы мостики из одной-двух палок, истёртых добела тысячью прохожих. Через речку имеется длинный шаткий мост, по которому, однако, переходят не только пешеходы, но и граждане с ослами, гружёными поклажей.

Я решил заночевать научным способом. Понятно всем, что этот шаткий мостик — самое средоточие поселковой жизни, где вечером проходят все жители, возвращающиеся с полей, пастбищ и проч. Я перешёл речку и обосновался на берегу, начал мыться и стираться. Афганцы, как я и предполагал, ещё с моста видели меня и не шли дальше в свои дома, а собирались на берегу вокруг моего рюкзака, обсуждая моё появление.

Когда я постирался, достал хлеб, набрал воду из реки и принялся ужинать, число зрителей уже превысило тридцать человек. Солнце между тем опускалось. Прервав поедание хлеба, я демонстративно пересчитал всех зрителей и объяснил им:

— Сегодня, спать, твой дом, можно. Завтра, дорога.

Моё изречение вызвало гул обсуждений и толкований. Я продолжил есть хлеб, гул всё нарастал. Наконец один из толпы, самый смелый дядька, понял моё предложение, поманил меня рукой: пошли! Переночуешь, иншалла, а завтра в путь.

Я собрал хлеб и постиранные вещи и отправился за мужиком по лабиринту тропинок в полях. Зрители следовали за нами змейкой. Пришли сначала во двор, к большому дереву. Там потусовались с полчаса — наверное, спешно предупреждённые жёны торопливо готовили в это время угощение. Наконец, пошли в дом этого мужика (зрители отстали и разбрелись по домам, ибо уже резко темнело), где в специальной гостевой комнате мужское население дома выслушало мой рассказ о путешествии на кривом языке. А также угостили меня пловом. Когда же настал час сна, оказалось, что спать мне в этой комнате не следует — то ли жарко там ночью и душно, то ли просто здесь это было не в обычае. Поэтому хозяин отправил меня спать на крышу. Куда я, изрядно запылившись, затащил-таки свою пенку, спальник и рюкзак.

Ах! На крыше оказалось дерьмо! Но нет, чего бояться: это же сушёные кизяки, топливо, местный энергоноситель. По азиатским стандартам в кизяках нет ничего грязного или противного, напротив, это ценные «дрова», а в Индии даже и лекарство. Так пришлось мне спать рядом со складом энергоносителей, ну а хозяин со своими многими домочадцами всё-таки остался внутри дома.

Высоко над головой висели многочисленные звёзды. Хорошо всё.

29 августа, понедельник. Поход в Нахрен

Я проснулся от утреннего холода на крыше дома в Хинджане, собрался, слез, попрощался с хозяевами и ушёл поскорее, желая не пропустить первые утренние машины на Бану. Вернуться на дорогу оказалось непросто — всюду лабиринты ступенчатых полей, по каналам с журчанием стремится вода, оступишься — и в грязи по колено. Наконец спустился до реки, перешёл мост, у которого я вчера искал научный ночлег, и вернулся на дорогу.

По ней, пыля, двигались сотни овец, голов пятьсот или более того, огромное стадо, занимающее всю ширину дороги и метров на сорок длиной. Пришлось переждать, пока это облако пыли не скроется. А вскоре меня подобрал грузовичок.

За рулём сидел седобородый человек лет пятидесяти, а в кузове — четверо молодых людей, его дети, и поедали они дыни и арбузы прямо на ходу. Меня тоже стали угощать: им-то дыни уже надоели, а тут я. Пока ехали до Бану, пока обгоняли это бесконечное стадо, с бибиканием продираясь сквозь овечью толпу, прошло часа два. Вся дорога шла вдоль речки, той самой, которая протекала и в Хинджане; мелкие посёлочки чередовались с полями; по пыльной дороге шли разные граждане — дети в школу, старики на поле, мужики по своим делам, и водитель всех аккуратно и бесплатно подвозил. Попутный автостоп — дело привычное в афганской провинции. Я часто видел, как местные мужики, идущие по пыльным дорогам, стопили грузовики и проезжали пять-десять километров в кузове, денег за это никто не просит. А вот дальних автостопщиков, хотя бы на сотню километров, я не видел ни разу: на большие расстояния здесь ездят редко и только на общественном платном транспорте.

Один из пассажиров оказался англоговорящим, позвал меня в гости в Бану, и обломал, я с этим сталкивался уже неоднократно. Человек, только недавно слегка выучивший английский, с радостью видит возможность поговорить и начинает «проявлять вежливость»: звать меня в гости, предлагать всякие блага; я всегда уточняю на всех языках: твоя родина — посёлок Бану? Твой дом в посёлке Бану? Тот подтверждает, радостный, но когда я соглашаюсь на его предложения пойти в гости, он сначала надеется, что ослышался или неправильно понял, а потом путано объясняет, что я его неправильно понял, что нет у него ни хлеба, ни чая, ни дома вообще, и что сам он бомж.

В Бану мы расстались: грузовичок поехал дальше; англоговорящий человек спрыгнул с кузова и скрылся в толпе базара, чтобы я его не настиг, а я тоже вылез и пошёл на базар, пропитался, набрал лепёшек и воды из речки и уточнил, где находится дорога в заветный Нахрен (на иностранных картах Nahrin, произносится средне между «Нахрен» и «Нарин»).

Дорога вела на север… Водитель последней машины, старик, ехавший на грузовике в горы за строительным камнем, сказал, что дорога в Нахрен ведёт через горы и ближайший кишлак будет за горами, в 20 км. Он угостил меня кислыми яблоками, вспомнил несколько слов по-русски и пожелал удачного похода.

Карта Афганистана (1 см = 16 км), которой я пользовался, была составлена неизвестным иранским топографом в 1981 году и отражала его скудные и ошибочные представления об афганской географии. Хотя это и самая лучшая карта из имеющихся в свободной продаже (её можно приобрести в Афгане всего за 1$), — мелким дорогам, указанным на ней, доверять не стоит. Моя дорога превратилась в пешеходную тропинку, круто взбирающуюся в горы. По счастью, у меня теперь были запасы лепёшек и яблок, а в горах попадались источники вод, — но почти целый день обещанных населённых пунктов не было видно. Не было и людей.

Хотя кто-то же здесь ходит! Там и тут в горах явно виднелись тропинки — людские или козьи, неясно; попадались шарики скотских какашек. Я забирался всё выше, и сверху видел в дымке долину реки и пос. Бану, который покинул несколько часов назад. А вот другую сторону обзора заслонял горный хребет, а я предполагал, что пос. Нахрен должен быть на другой стороне хребта, к северу. Итак, я думал, что мне нужно забраться на перевальную точку, и с неё спускаться по любой расщелине вниз, тогда я приду к ручьям на северной стороне гор, а там будут кишлаки и дорога Нахрен.

Наконец, я забрался на гору с остатками сторожевой башни (неизвестного времени постройки) и с неё увидел противоположную долину и три кишлака. Это оказался не город Нахрен и не его предместья, а изолированные от Большого мира поселения. Пошёл туда, и спустился быстро — всего за час (а наверх топал четыре часа). Машины сюда не доходят, тут нет электричества, телевизоров и радио, не завозят газированных напитков. В самом крупном кишлаке (там обитает не меньше тысячи человек) есть магазин, куда доставляют товары на ослах; из товаров — пакистанский стиральный порошок «РАК», не нужный никому шампунь в упаковках по одной ложке, склеившиеся иранские конфеты и прогорклое печенье в пачках по пятьдесят граммов. Спрос на товары близок к нулю.

Местные жители были несказанно удивлены человеку, спустившемуся с гор. Щедро накормили, но фотографировать и даже ходить по посёлку не разрешили. Уединённая жизнь, позволившая им пересидеть все минувшие войны, даёт о себе знать: каждый кишлак — закрытое существо, как местная женщина в чадре. Попытка осмотреть кишлак привела к тому, что дети стали пуляться в меня камушками, и я ретировался.

Решил пойти куда-либо вниз, полагая, что спуск по сухому руслу ручья приведёт меня в цивилизацию. Я уже не доверял карте и не надеялся достичь города Нахрен — местные жители даже не знали, что такой городок есть в природе. Когда свечерело, я расстелил свой спальник в горах в ложбине, защищённой от ветра и (как я надеялся) — от посторонних взглядов.

Но совсем стать невидимым мне не удалось: меня-таки обнаружил некий крестьянин, и долго мешал моему сну, так как заунывно уверял меня, что спать в горах нецелесообразно, потому что здесь ходят разбойники («Али-баба») и враги («душман») и лютует страшный ночной холод. Только я усну, а он опять приходит и опять уговаривает меня идти в посёлок. Но я не пошёл.

30 августа, вторник. Городок Андараб. Пули-Хумри

Проснулся вовремя. С самого рассвета на тропинке образовался значительный поток людей, могли заметить и меня. Быстро собрался и пошёл вниз. На этот раз утреннее солнце светило мне в лицо. Тропинка спускалась всё ниже, и вот уже далеко внизу показался четвёртый, большой кишлак.

Интереснейшее дело! Вдоль ручья тянулась то одна, то две колеи, но они не были порождены машинами или мотоциклами. Эти колеи протоптали сотни ослов и пешеходов, ежедневно ходящими в свои горные аулы и обратно!

Навстречу попадались колоритные бородатые мужики с котомками, старики на осликах, мужья с жёнами в чадрах. Я их фотографировал; жители беспокоились и прятали женщин от глаза фотоаппарата. Бывало даже: идут женщины, открыв лицо — сняли чадру, ведь горы, пустыня, людей нет, никто не видит, и тут из-за поворота навстречу иностранец — я! И-и-и-и! Визг, срочно закрываются в чадру и бочком-бочком, отвернувшись от меня, проходят мимо.

Наконец я обнаружил, что спускаюсь к большому посёлку. Его не было на иранской карте; потом узналось, что он называется Андараб. На большом холме, над посёлком, окружённые распаханными полями, стояли четыре танка, и дула их были направлены чуть вниз, на посёлок, в разные его стороны, чтобы расстрелять весь.

Чьё же это творение? Явно не американских войск (те в глубинке не появляются)! Сперва подумал залезть на эти танки и пофотографироваться, но затем решил не делать: во-первых, могут оставаться мины, а во-вторых, я же не знаю, какие воспоминания в жителях посёлка разбудит моё танковое баловство!

И правильно. Спустившись в посёлок, увидел его население. Девяносто процентов — мрачные бородачи, типичная «Аль-каида», другие десять процентов — типичные стукачи, безбородые молодые придурки с автоматами, следящие за всеми остальными. Зашёл в полутёмную харчевню, попросил чай и лепёшку, сижу, озираюсь вокруг, а люди наблюдают меня. Узнали мою сущность, перешёптываются: «Шурави, шурави» (советский). Один даже спросил, был ли я здесь двадцать лет назад. Я отвечал отрицательно.

В углу харчевни, на вытертых тысячами людей половиках, сидели два мрачных афганца и считали огромную сумму денег. Три года назад у меня у самого могли быть подобные пачки. Теперь, после деноминации 1:1000, такая гора крупных купюр означала 50-100 тысяч долларов. На такие деньги можно купить, наверное, весь посёлок.

Не стал задерживаться в харчевне, вышел. По пути увидел на улице большое дерево, прямо под холмом, на котором стояло четыре танка. Дерево было очень толстое — метра три в диаметре, но внутренность ствола его была пустая, выжженная с той стороны, где стояли танки. Может быть, когда-то в дерево попал снаряд, а потом дупло так и не заросло. Эх, ведь это мои соотечественники двадцать лет назад из танков расстреливали посёлок!

Стал фотографировать дерево — стукачи тут как тут: покажите паспорт! Талаши не везёте ли? Что вы тут делате? Пошли в ментовку! — Почувствовал недоброе, отобрал у них паспорт и свалил в западном направлении, где намечалась машинная дорога. Несмотря на крики и свист сзади, я не стал оборачиваться. А тут, по счастью, уже появилась машина, меня подобрали, и я уехал из Андураба обратно в цивилизацию, в уже знакомый мне Хинджан. Ехали часа два. Денег не попросили.

В Хинджане один из пассажиров машины проболтался ментам, что подобрали меня в Андарабе. Из-за этого меня стали преследовать и здесь, шпионили за мной, свистели, кричали, хотели отобрать паспорт и задержать меня. Я опять отругал всех блюстителей порядка и пешком покинул Хинджан. А пройдя три километра, поймал грузовик до Пули-Хумри и совсем исчез из зоны досягаемости ментов.

Уже позднее, в Москве, я узнал, что пос. Андараб действительно был опорной базой моджахедов в советско-афганскую войну; в 1980-х годах там шли весьма кровавые бои. Так что я угадал в своих предположениях.

Пули-Хумри, как всегда, были весьма хороши. Дешёвые фрукты-овощи, многочисленные харчевни, красивые горы справа. Только вот длинный этот город, километров десять он всё тянется вдоль дороги.

Пока шёл, мимо с бибиканием пронеслась и затормозила маршрутка.

— Помнишь нас? Мы видели тебя в Ишкашиме! Если идёшь в Ишкашим, поехали!

Я удивился неожиданной встрече. В маршрутке ехали работники того самого хотеля, в котором я остановился в свой первый афганский вечер. Но сегодня в Ишкашим мне было не надо, и они весело уехали.

А я добрался до северного выезда из города, туда, где три года назад мы с Книжником мылись и стирались на горной речке. К сожалению, речка сия загрязнилась и обмелела, так как для орошения и электрификации на ней организовали небольшое водохранилище. Я прошёл дальше, город кончился, начались арбузные и дынные поля.

На ближайшем ко мне поле, под деревом на деревянном помосте, сидели три крестьянина, те самые, которых я фотографировал неделю тому назад. А у меня уже был готовый снимок. Я подошёл поближе — меня узнали — поздоровался и вручил фотографию.

То-то было удивление и восторг! Старик — тот вообще, наверное, никогда не фотографировался, может быть, только на паспорт — но и зачем ему паспорт? Только чтобы проголосовать? Младшие тоже были фотографиями не избалованы. И так её смотрели, и этак, и что-то обсуждали, тут же послали младшего за самой большой дыней. Её тут же зарезали и скормили мне, сколько было возможно. Тут же побежали за второй дыней и вручили мне в подарок — пришлось засунуть в рюкзак, отчего он заметно потяжелел. Потяжелел и я.

Поскольку ночевать на арбузном поле мне не хотелось, я пошёл дальше, не стопя, ожидая интересного развития событий и приглашения в гости. Но домов вдоль дороги не было — одни лишь поля. Через десять минут другой седобородый старик, обихаживавший свою арбузную плантацию, обратил на меня внимание, подозвал и с большой радостью скормил мне длинный арбуз прямо с грядки. Съев большой арбуз после большой дыни, я чрезвычайно отяжелел и стал подумывать о скором приземлении.

По счастью, справа от дороги показалось село с мечетью. Вот то, что нужно! Свернул туда. Маленькая деревенская мечеть приютилась среди кустов и арбузных полей. Несколько крупных, высоких, бородатых стариков тусовались на циновках подле мечети, ожидая захода солнца.

Моё появление вызвало большой интерес. Постоянные посетители мечети оказались умными, добрыми и осведомлёнными в мировой политике людьми. Назавтра оказалось, что большинство из них — школьные преподаватели, а имам — по совместительству и директор школы (можно сказать «церковно-приходской»), а также и доктор народной медицины.

Здесь никто не стал нервничать, остерегаться «Аль-Каиды», проверять документы и звать ментов, чего я немного опасался. Наоборот, все стали расспрашивать, потом пытались накормить ещё одним арбузом, потом принесли ужин. Сгустилась ночь. Электрического освещения не было видно, всё происходило при свете газовой лампы. По причине жары молитвы проходили не в самой мечети, а во дворе её, на циновках. Газовая лампа ставилась впереди и указывала направление на Мекку. Однако, азан (призыв на молитву) звучал не простым голосом, а через микрофон и динамик. Может быть, Саудовская Аравия спонсирует афганские мечети динамиками на батарейках?

После пятой (ночной) молитвы меня устроили спать в комнате у имама.

31 августа, среда. Сельская школа. Мазари-Шариф

Рано утром к имаму пришёл человек, ведя за руку маленького пятилетнего ребёнка, и неся с собой два длинных ивовых прута.

Имам коротко поговорил с пришедшим, достал ножик и произнёс молитву. «Ага, наверное будет делать обрезание», — подумалось мне. Но имам взял пруты и ножик, прислонил один прут к плечам ребёнка, произнёс «Бисми Ллахи р-рахмани р-рахим» («во имя Бога, милостивого, милосердного») и отрезал кусок ветки по ширине его плеч. Потом опять прислонил прут к ребёнку, произнёс те же слова и отрезал ещё кусок. Приложил к талии, опять произнёс и опять отрезал. Так, произнося «Бисми Ллахи р-рахмани р-рахим», он как бы снял мерку с ребёнка, переведя все его линейные размеры в кусочки прутьев. «Мерку снимает зачем-то», — удивился я.

Когда нарезка прутьев была завершена, имам убрал ножик, произнёс ещё одну молитву и похлопал ребёнка по плечам. Взрослый, довольный, наблюдавший за процессом, вручил имаму пять афгани ($0,1) и увёл ребёнка.

— Что это было? — спросил я имама.

— Лечение. Ребёнок приболел, но, иншалла, теперь он будет здоров! — отвечал имам.

Я удивился. Но тут ещё продолжил удивляться: оказалось, мечеть функционирует ещё не только как поликлиника, но и как школа, а имам — её директор! Вчерашние же старики, посетители мечети, многие работают здесь же как преподаватели!

Вот дети собираются на учёбу. Обучение происходит во дворе мечети, на постеленных на землю циновках. Преподаватель с бородой и в халате, достаёт книжку и начинает читать по ней — оказалось, урок истории.

Дети разновозрастные, кому с виду 10, а кому и все 14 лет, все мальчики. Один ученик очень длинный, остальные обычного размера. Все делают вид, что слушают историка. Но поминутно оглядываются на иностранца. Пришлось, чтобы не срывать учебный процесс, временно спрятаться в домик имама, где уже чудно возник завтрак — рис, хлеб и чай. Наверное, жена имама принесла угощение, пока я глазел на школьников, а они на меня.

Пока пил чай, урок сменился на математику. Другой учитель, похожий на первого, достав доску, чертил мелом на доске примеры, а ученики по очереди решали их. Задали примеры и мне — я решил три, от самого простого до относительно сложного (конечно, тоже простого). Учитель, переведя мой ответ из европейских цифр в афганские, был удивлён и обрадован «высоким уровнем» моих знаний.

Третий учитель был географом. Этот, как и первый, доской не пользовался. Карт и других пособий у него тоже не наблюдалось, но он зачитывал с учебника. Я взял у одного из учеников тетрадку и в ней проявил своё знание географии, нарисовав схематическую карту Афганистана и сопредельных стран. Урок был безнадёжно сорван, все ученики галдели и толпились вокруг меня.

Один из взрослых высказал спасительную мысль, что неплохо бы мне осмотреть и другие школы в округе (и тем самым уберечь детей и учебный процесс от моего присутствия). Оказалось, недалеко есть ещё две школы. Со мной пошли несколько провожатых — дети, довольные, что прогуляют урок. Одна школа размещалась в ооновских палатках для беженцев, таких палаток было штук десять, каждая — отдельный класс. Навстречу мне выбежал директор школы — очень важный дяденька (как и все, в халате и с бородой), а за ним шлейфом все преподаватели, включая очень вежливого и предупредительного учителя английского языка. Вероятно, они подумали, что приехал представитель заокеанских спонсоров с инспекцией, хорошо ли используются гуманитарные ооновские палатки. Побыл я с ними минут пять, слишком уж важные все тут были, да и дети совсем заниматься не хотели, выбежали все из-под шатров, невзирая на вопли учителей. Поблагодарил и ушёл. Тут меня повели в ещё одну школу, самую понтовую, занимающую цементное одноэтажное облупленное здание. Зато над ним висел афганский флаг и портрет Карзая. Всё сооружение было рядом с дорогой, и чтобы проезжающие иностранцы видели процветание Афганистана, на стене было крупно написано по-английски:

«ВЧЕРА — склад военной амуниции.

СЕГОДНЯ — прекрасная школа.

ПОСТРОЕНА — на деньги США.

Мин обнаружено: 3.»

В показательную школу меня не пустили. Выбежал охранник и не дал ничего посмотреть. Может быть, американцы и впрямь выделили деньги, но их растащили или использовали не так, и поэтому визит любых иностранцев без предупреждения был сюда нежелателен. Хотя я уже успел усомниться, что в этом облезлом цементном коробе с портретом и флагом находится и впрямь «прекрасная» школа. Может быть, лишь во флаге и портрете и заключалась её прекрасность, а внутренность и стыдно показать было: любуйтесь лишь проездом! Самое лучшее отношение оказалось в самой простейшей школе, куда я и вернулся за рюкзаком.

— Вы тут все такие бородатые, — похвалил я имама, — вас в городах не подозревают, что вы Аль-Каида?

— Ха-ха-ха, — засмеялся имам, — это не мы, это Буш — Аль-Каида! И этот, ваш… Путин — тоже Аль-Каида! Они и есть самая главная Аль-Каида!

Итак, я осмотрел все школы этого посёлка, сфотографировал всё, что было можно, забрал рюкзак у имама и отправился на трассу. В дорогу имам снарядил меня хлебными лепёшками, а я оставил ему в подарок дыню из рюкзака: тащить её дальше было уже невмоготу.

Я поехал.

Водитель грузовика с Пули-Хумри был внешне строг и молчалив, но внутренне был добр и старался меня одаривать: водой из родника, гелевой ручкой, грушами, обедом. Подкидывал деньги всем, кто просил их у дороги. А это были очередные «чинильщики» асфальта с лопатами, активизирующиеся при виде машин, а другие — поливающие водой неровности трассы — чтобы эти бугры были видны? Они поливали водой асфальт до и после препятствия, а после просили денег за эту важную услугу. И просто старики, старухи и инвалиды, которые также в поисках пропитания тусовались на обочинах шоссе — всех водитель одаривал, приговаривая: «афганский народ хороший, американский — нехороший».

Проезжаем посёлок Саманган.

Слева — местная воинская часть. Забор гнило-дырявый. Поверху — три-четыре ряда электрических проводов.

За забором — старые облезлые казармы. Часовые на вышках, в будочках. Развевается два флага — афганский и американский.

На облупленном здании — старые полустёртые слова:

«ДА ЗДРАВСТ…»

Доздравствовались.

Ехал и думал всякие мысли.

Спасибо Тебе, Господи, за всё, независимо от того, где я буду ночевать сегодня.

Рай — это не где-то и не когда-то. Это уже здесь и сейчас. Здесь — отсутствие беспокойства о болезнях, смерти и о времени, о деньгах, вещах и бумагах. Это бывает уже сегодня и может быть и всегда, в новой жизни.

Ад тоже создаётся сегодня, не кем-то, никто нас не наказывает: сами создаём. Сами выбираем, уже сегодня. Своими привязанностями, беспокойствами, обидами. В спешке, в жадности, в неправильном отношении к миру окружающему, к людям и к себе. Сами выбираем, сегодня и навсегда.

О том, что делать, тоже не следует беспокоиться. Ведь всё, что делается, делает нами невидимая Рука, тут важно не мешать ей.

А мы назначаем стрелки на завтра, но не беспокоимся, придёт ли кто на них.

Всё — иншалла. Мы не тревожимся об этом. Всё — иншалла.

Мы вечером идём по городу и со стороны наблюдаем за результатом: интересно, где это тело заночует сегодня? Всё — иншалла. Результат — не от нас. Всё иншалла.

Господи, спасибо Тебе за всё, независимо от того, где мы будем ночевать сегодня. В этом, наверное, очень важный секрет вольных путешествий. Всё — иншалла.

Итак, в последний летний день 2005 года я вновь прибыл в уже известный мне Мазари-Шариф и рассеянно бродил по городу, размышляя о жизни. Вечерний азан привёл меня в мечеть. Это была крупная мечеть, но не центральная, а несколько в стороне. После намаза я расстелил свой спальник, таким образом явно показывая афганскому люду свои намерения.

Народ мои намерения понял, заинтересовался и не был против. Как вдруг в среде людей возник маленький злобный старичок в чалме (настоящий старик-Хоттабыч из сказки). Он ругался, кричал, хватал мой спальник и рюкзак и пытался выпинать эти вещи из святой мечети. Молодёжь с интересом наблюдала за действиями старичка, не высказываясь ни за, ни против.

Я встал, подошёл к старичку (тот замер, вытянулся и затих), снял с него чалму и нацепил себе на голову.

— А-а-а-а-а!!! — заорал почтенный старичок, нежданно обезглавленный: от большой солидной головы у него остался маленький смешной лысый череп. Схватил с моей головы чалму, еле дотянувшись, дёрнул, чалма упала, покатилась, разматываясь длинным бинтом метров на восемь, а то и больше. Лысый старичок помчался за быстро уменьшающимся клубком чалмы и исчез. Больше не приставал: берёг чалму.

После пятой, ночной, молитвы, среди прихожан обнаружился англоговорящий человек. Он подробно выяснил мою сущность, а молодые ребята (студенты медресе при мечети) принесли мне ужин и спрятали рюкзак в каптёрку, подальше от мифических воров, которые (как они объяснили) орудуют повсюду, даже по ночам в мечетях!

1 сентября, четверг. Неожиданная встреча

Наутро, после утреннего намаза, завсегдатаи дома Божьего перевели меня в маленькую комнатку на втором этаже, где я и досыпал под гудение вентиляторов и бормотание афганцев, перебирающих чётки. Как только я окончательно проснулся, все принялись меня кормить — притащили чай, лепёшки и превосходный виноград без косточек. Не очень скоро я от них ушёл и перебрался на почтамт, где сидел и ждал — не появится ли ещё кто-либо.

Заранее, ещё до поездки, я объявил, что все желающие совместно отметить 10-летие Академии Вольных Путешествий в Афганистане, могут подъезжать первого или второго сентября на Главпочтамт Мазари-Шарифа, к двенадцати часам. Этим летом в Афган собрались многие мои друзья: Сергей Березницкий, Сергей Новиков, Коля Дубровский, Книжник (уже бывший со мной в этой стране три года назад) и другие товарищи. Но так получилось, что все мы этим летом передвигались автономно, и были в разное время и в разных местах. Березницкий проехал из Кабула на Кандагар, Герат и Иран; Сергей Новиков съездил в Кабул и добрался до загадочного Нуристана; Дубровский направился в уже упоминавшийся Ваханский коридор; Книжник проехал кольцевым маршрутом через Кабул, Кандагар, Герат, Мазари-Шариф — как и три года тому назад. Интересно, что все эти товарищи со мной и друг с другом нигде не пересекались. Я и не думал уже, что кто-то появится на стрелке, но вчера в Интернет-кафе увидел сообщение от загадочного анонимного человека (под псевдонимом Ктотам), который собирался со мной повстречаться на Главпочтамте сегодня. Этого Ктотама я и ждал.

И тут он появился. Сначала я не узнал его; потом он представился — ба! Да это же Олег Моренков, с которым мы ездили в 1997 году на Зимнюю Эльбу, в Салехард (см. мой старый рассказ «Наперегонки с весной», 1997), в Иран (см. повесть «Через семь границ») и в самоходные походы! Тогда он ещё отличался тем, что всегда опаздывал на стрелки, а также знал много языков и вообще был мудрецом. Теперь и опаздывать он перестал, и пришёл даже за десять минут до стрелки. Вот удивительное дело! Поедем вместе.

Олег, один из самых древних ветеранов Академии Вольных Путешествий, много лет назад отошёл от дел АВП и переехал жить в Швейцарию, я его не видел очень давно. Оказывается, он следил по сайту АВП за нашими мероприятиями и решил слетать из Швейцарии в Афганистан в краткосрочный отпуск.

Поскольку других граждан на почтамте не ожидалось и не наблюдалось, мы пошли общаться в кафе неподалёку. Ох ты, ну и диковинная встреча! Я был чрезвычайно удивлён. Олег же рассказывал о жизни в Швейцарии — страна очень дорогая, но достаточно уютная — и о редкой, если не сказать уникальной, там политической системе. Вся власть, по словам Олега, там находится на местах, а президент почти ничего не решает и ни на что не влияет. Кантоны (швейцарские области) имеют широчайшие полномочия; решают все свои местные вопросы, и такая «районная демократия» у них уже несколько столетий. Так как это горная страна, завоевать её непросто, так же как и Афганистан; и вот уже несколько столетий во всех войнах Швейцария соблюдает нейтралитет, не входит в Шенген, в Евросоюз и даже в ООН (это единственная такая известная страна — не член ООН). Валюта там весьма стабильная, никаких денежных реформ и деноминаций не бывает, и богатые люди многие хранят деньги в швейцарских банках, считающихся весьма надёжными. А транспорт там весьма дорогой — автобусы стоят почти доллар за километр.

Каждый год Олег летает в разные страны (в отпуск), бывает и в России, но так как я тоже часто езжу в дальние страны, — за последние годы мы ни разу не пересекались. А вот мама Олега до сих пор живёт в Москве, и изредка, раз или два в год, ей звонят проезжие автостопщики, напрашиваясь на вписку. Так ночевал у мамы О.Моренкова известный мне Семён из Миасса, приехавший с женой и детьми в Москву в моё отсутствие.

Скатались на пару в соседний городок Балх, средоточие древних развалин, а потом вернулись в Мазари-Шариф. Олег был ограничен во времени, дней через десять собирался быть опять в своей Швейцарии; мы решили прокатиться вместе до таджикского Хорога, по дороге надеясь пройти автостопом или пешком весьма интересное Панджшерское ущелье.

Долина реки Панджшер приобрела свою известность в ходе советско-афганской войны. Там родился и провёл большую часть своей жизни Ахмад-шах Масуд (1953–2001). Во время войны с СССР сей Масуд отважно защищал своё ущелье от советских войск, а так как ущелье выходило прямо на трассу Мазари-Шариф — Кабул, — мог неожиданно перерезать главный путь снабжения советской армии, и иногда делал это. Советское командование неоднократно пыталось поймать Масуда и получить контроль над злополучным ущельем. Несколько раз войска СССР вторгались в Панджшер, но Масуд и его последователи ускользали неведомо куда. Каждый раз после себя советские войска оставляли выжженные и разбомбленные посёлки, десятки разбитых танков и БТРов, сотни трупов местных жителей и немало погибших сов. солдат тоже. Но долго сидеть в ущелье, оставив там гарнизоны, Советы не могли — очень уж неуютно было сидеть в ущелье, да и дорого. Пообещав местным жителям безопасность, Советы и Масуд заключали молчаливый мирный договор и расходились, а Масуд возвращался в ущелье, но через год всё начиналось сначала. Так было до 1989 года. Шах Масуд не только снискал славу непримиримого и отважного полевого командира, но и получал помощь оружием и деньгами от зарубежных сочувствующих.

В 1989 году Советы ушли. Вскоре просоветский режим, который мы поддерживали, пал, а страна осталась во власти многочисленных амбициозных полевых командиров, которые начали ссориться между собой, деля сферы влияния. Спустя пять лет на историческую сцену вышло движение «Талибан» — молодёжная тусовка романтиков, которые под предлогом наведения порядка и установления шариата вернули страну в средневековье, заставив всех отращивать бороды и жить по технологиям Пророка. Как жили люди VII века. Одни полевые командиры разбежались, другие пополнили ряды сторонников «Талибана», и в стране воцарился мир и средневековый порядок — на 90 % территории страны, которая попала под контроль «Талибана». Однако Шах Масуд такое положение не принял и продолжил вооружённое сопротивление, теперь уже заручившись помощью Москвы. Он продолжал свои боевые вылазки на главную дорогу, а войска талибов, подобно войскам СССР, никак не могли подчинить себе свободолюбивое ущелье, пока 9 сентября 2001 года Масуд не был взорван подосланными киллерами-журналистами (они взорвали Масуда бомбой, спрятанной в телекамере).

Казалось бы, главный враг «Талибана» устранён, но тут же через два дня взорвались американские небоскрёбы и началась новая, американская интервенция. Многие афганцы свято верят, что убийство Масуда и взрыв небоскрёбов — звенья одного процесса, направленного самими же американцами, мечтающими получить контроль над миром. Масуда чтут как национального героя, вывешивают его портреты, а на могиле его в Панджшерском ущелье соорудили зьярат. На эту могилу, и вообще в родовое село Масуда, ездят многие афганцы, выказывая таким образом почтение своему гуру, который воевал против тех и этих — против всех, символизируя своей жизнью судьбу и идею всего афганского народа, не желающего склонять голову ни пред каким владычеством.

«Был бы жив Масуд, американцы бы не пришли, — говорят простые афганцы. — Но и теперь, иншалла, они недолго продержатся». Иншалла.

Вечером мы завершили осмотр Балха и Мазари-Шарифа и отправились на восточный выезд из города — надеясь заночевать в дороге. По пути нам встретился фотограф с архаическим аппаратом, и Олег захотел получить свою фотографию. Удивительное дело, но ощутив денежность клиента, фотограф долго вырезал ножницами «красивые зубчики» на фотографии, а потом затребовал целых пять долларов за свои услуги. Мы едва сумели сбить цену до 100 афгани ($2), в то время как я платил недавно 20.

Хотелось бы поскорее перевалить Саланг и оказаться в Панджшерском ущелье. Обычно на выезде из Мазари-Шарифа пасутся автобусы на Кабул. Стоят они всего по 300 афгани ($7), независимо от того, куда тебе ехать — в Кабул или ближе. Но сегодня, к огорчению Олега, все они уже уехали, ближайший шёл только наутро. Ну что ж, поедем автостопом.

На выезде из города, уже в вечернем сумраке, мы поймали грузовик до поворота на Хайратон, а оттуда — до города Хулм. Машины закончились, так что мы заночевали в харчевне.

Местные жители весь вечер смотрели по телевизору индийские фильмы, мешая нам спать этим плодом цивилизации.

2 сентября, пятница. 10 лет АВП. В Панджшерском ущелье

Утром рано, ещё в сумерках, только вышли на трассу — затормозила чёрная новая быстрая легковушка, причём водитель тоже направлялся, как и мы, в Панджшер. Обрадовались, поехали, но о своей сущности ясно не предупредили: так хотелось поскорее перевалить Саланг. Только сказали, что такси нам не нужно, ибо денег у нас мало. Водитель говорил, что он не такси, и едет на свою родину, в некий маленький городок в начале Панджшера. Мы решили доехать, а потом уже разбираться. Я подозревал, что он окажется деньгопросом, но Олег весьма торопился и не хотел ехать на грузовиках, с которыми дорога до устья Панджшера заняла бы целый день.

Быстро заехали на перевал и миновали тоннель Саланг. В городке Джебель-ос-Сарадж к большой трассе подходила дорога из ущелья. В честь Масуда здесь много надписей, много его портретов, и въездные импровизированные «ворота» в ущелье были украшены надписью «Добро пожаловать на родину героя Афганистана шахида Ахмад-шаха Масуда», или что-то в этом духе.

Панджшерцы активно ремонтировали дорогу, которая здесь уже не имела асфальта и была сильно разбита.

— Правительство бездействует и не помогает нам, панджшерцам, — ворчал водитель, — это всё делают сами панджшерцы, своими силами.

Доехали до деревни, километрах в двадцати от въезда в ущелье. Было 11 утра. Стали выгружаться, водитель захотел денег. Мы предложили десять долларов. Водитель стал ругаться, мы дали ещё десять (мы с Олегом заранее решили, что 20 долларов для этого водителя будет максимальной ценой, автобус бы стоил $15 на двоих). Однако он поднял вой, собралась толпа, он жаловался народу:

— Взяли меня, бедного таксиста, в Мазари-Шарифе, пообещали пятьдесят долларов, я тут весь измучился, привёз их сюда в Панджшер, а они меня злобно кидают!

Мы объяснили собравшимся, что никакое такси мы не брали, что он сам подобрал нас, причём не в Мазаре, а возле города Хулм, и сам многократно говорил, что он не таксист, а едет на свою родину. Но как последнюю попытку уладить дело, Олег предложил ему ещё десятку. О.Моренков, проживающий в деньгоносной Швейцарии, постоянно мечтал озолотить каждого афганского продавца и оказывателя услуг, сравнивая их цены со швейцарскими. Благодаря таким щедрым гражданам и расплодились во множестве водители, желающие получить сто долларов за любой подвоз. Но наш водитель не оценил щедрости О.Моренкова и продолжал голосить на весь Панджшер (призывая во свидетели всю собравшуюся толпу и святой прах Ахмад-шаха Масуда), пока умный человек из местных не сказал нам:

— Хватит с него, он уже получил своё. Не слушайте, идите.

Мы так и сделали, оставив «огорчённого» деньгопроса среди толпы сочувствующих. Конечно, придя домой, он перестал возмущаться и весьма радовался нежданному заработку. Но мы с Олегом договорились впредь не пользоваться услугами подозрительных граждан, не обговорив стоимость их услуг, и даже деньгопросам не предлагать больше, чем по 100 афгани, чтобы не развращать местных жителей шальными деньгами.

Интересно, что ВСЕ афганцы, желающие получить с нас доллары, пока оказывались людьми без бород! Были и бескорыстные безбородые люди, но не все. А вот все бородачи не просили денег. (Впоследствии мы встретили-таки одного деньгопроса с бородой, о нём будет сказано ниже.)

Пошли дальше, в верхнюю часть ущелья, пешком. Прошли две деревни. Захотелось ополоснуться в реке. Но в ближайшем месте это было делать опасно, так как берег был отмечен указателями «Мины» и красными камнями. Поэтому ушли оттуда и помылись в другом месте. Местные дети, плескавшиеся в реке, притусовались к нам и разглядывали нас с интересом, желая получить в подарок «калам» (ручку), мы не дали.

Неподалёку, под деревьями у речки, на циновках сидели четверо афганцев, ели арбузы. Рядом стоял микроавтобус, на котором они приехали. Позвали и нас; оказалось, что трое из них отлично говорят по-русски! Один из них, Мухаммад, часто бывает в России, в Нальчике, где у него есть магазин мусульманской литературы. А сейчас все трое ехали в Джангалак, в родное селение Масуда, посетить его дом и могилу.

Доели арбузы (афганцы предлагали присоединиться к пикнику не только нам, но и всем проходящим), выбросили корки в реку, сотворили молитву (все, кроме О.Моренкова) и поехали вверх по Панджшеру. Дорога была очень красивая; но, к сожалению, тут и там валялись остатки советской техники, танки, БТРы и их части. Обочины были заминированы и отмечены камнями, покрашенными в красный цвет. Невидимо далеко работала бригада сапёров, подрывая эти мины, и вдалеке в ущелье, как и когда-то, звучали взрывы.

Навстречу по ущелью шли настоящие верблюжьи караваны. Три года назад немало караванов с товарами ещё ходило по главной трассе Пули-Хумри — Мазари-Шариф и обратно. Сейчас машины полностью вытеснили караванную торговлю на асфальтированных маршрутах. Но здесь, в глуши, всё ещё шагали один за другим высокие, как слоны, верблюды, гружёные тяжёлыми мешками, а с ними топали караванщики, целыми семьями, мужчины (с бородами) и женщины (без чадры).

Я вылезал из машины и фотографировал некоторых из них.

— Чтоб вы все сдохли, англичане! — заругалась пожилая женщина, закрывая лицо от объектива, а водители перевели мне её слова. Другие караванщики тоже не были рады фотографированию.

Родовое село Шах Масуда, именуемое Джангалак (попутчики объяснили нам, что это означает «лесок»), — находится в том месте, где узкое ущелье расширяется, открывая взору небольшую уютную долину. Всё в зелени и яблочных садах, село занимает большую территорию, спускаясь к реке и дороге и поднимаясь в гору с другого края. Не доезжая до села, на одной из невысоких гор, рядом с обломками танков, и сооружена могила Масуда; отсюда сверху виден весь Джангалак. Могила («зьярат-Масуд») представляет собой небольшую уютную мечеть, её сторожит и прибирает одноглазый бородатый старик, бывший охранник Масуда, не пожелавший расставаться с ним и после его смерти. Внутри — тихо, надписи всякие на арабском, Кораны. Прибывшие со мной афганцы взяли Коран, чтобы почитать его на могиле, а также совершить молитвы — наверное, за упокоение души героя. Над гробницей развевается зелёный флаг. Надпись на мемориальной доске гласит (в переводе наших попутчиков): «Я сражался не за кресло или портфель, а за счастье и свободу народа Афганистана». Снаружи — большой портрет Масуда, крупнее натуральной величины, сидя читающего Коран.

Многие афганцы приезжают сюда, особенно в пятницу, как сегодня (потому что выходной). До зьярата можно доехать на машине — сюда провели специальную дорожку, ответвление от главной. Любовь людей к своим героям особо проявляется после их смерти, причём эта любовь принимает подчас странные формы. Вот и здесь перед могилой стоял план большого и шикарного зьярата, который будет когда-нибудь построен, и строительные работы уже начались. Планируемое сооружение полностью прикроет своим куполом имеющуюся маленькую уютную мечеть и станет самым большим и шикарным сооружением во всём Панджшерском ущелье.

Любовь к гробницам у людей отмечается с древних времён. Ещё самый древний человек изобрёл обряд погребения и клал вместе с трупом покойного в землю также предметы быта и труда, которые покойному вовсе не были нужны. Постройка египетских пирамид, поклонение мощам святых в некоторых религиях, мавзолеи Ленина, Ким Ир Сена и Мао Цзедуна — всё это символы гробопоклонства, которое свойственно многим народам и людям. Во многих случаях сами покойные герои были против такого нездорового интереса к их могилам и такого возвеличивания после смерти. «Лучше, — сказали бы они потомкам, — вы бы при нашей жизни исполняли наши советы и заветы, или последовали нашим учениям после нашей смерти». Но нет, проще построить золотую гробницу герою или святому, чем самому стараться стать похожим на них.

Посмотрели мы эту гробницу, и нас повезли дальше, в Джангалак, где сохранился дом, вернее даже усадьба Масуда. По словам наших провожатых, Масуд сам избегал жить в этой усадьбе (шикарной по афганским меркам; наши «новые русские» и чиновники пренебрежительно посмотрели бы на одноэтажный «замок» хозяина Панджшера). Говорят, что Масуд предпочитал жить в простом глиняном доме своих родителей, а эта усадьба использовалась им как офис, для представительских целей. Сейчас здесь живёт и следит за усадьбой некий друг Масуда со своими детьми, лишившийся жилища во время войны.

Во дворе у Масуда рос яблоневый сад, и наши попутчики угостили нас яблоками (с разрешения сторожа), а также чистой родниковой водой, которая там вытекала из шланга. Во дворе был и турник Масуда, я подтянулся 20 раз (турник оказался неудобный, на очень большую кисть руки, ибо сделан он из железной толстой трубы). В дом заходить не стали.

После этого мы расстались с русскоговорящими афганцами: они поехали домой, в Кабул, а мы направились дальше, в верховья ущелья. Кстати, нам с собой подарили два арбуза, и это было очень символично. По традиции, второго сентября мы отмечаем День АВП — годовщину Академии Вольных Путешествий, и обычно в Москве в этот день (или в другой более удобный день поблизости) мы просим всех приобрести и притащить на тусовку арбузы. Так и сейчас мы ели арбузы, и два из них нам дали с собой в дорогу, я так воспринял — по случаю 10-летия Академии.

Навстречу опять попадались караваны. Некоторые уже встали на ночёвку на вытоптанных площадках около речки, наверное, это уже давно всеми признанные караванные стоянки.

Вскоре и стемнело. Остановились на ночь где попало — на поле, опасаясь из-за мин спать на нетронутой земле. Жители дома, которым принадлежало поле, удивлялись на наше появление, нас немножко побаивались и в гости не позвали. Мы съели арбуз и отправились в мир сна.

3 сентября, суббота. Вверх по Панджшеру (до пос. Парьян)

С рассветом пошли дальше. Навстречу — удивление! — огромный поток маршруток и машин в сторону Кабула. Значит, выше в ущелье есть ещё большое село, а может быть и не одно.

Две попутные маршрутки провезли нас бесплатно — сперва одна, потом вторая, причём во второй водителем был смешной бородач, улыбался и махал нам из кабины (а мы ехали на крыше маршрутки рядом с сумками и арбузами). Так и прибыли в крупное село Хиндж, которое и порождало все эти машины и маршрутки. Купили здесь хлеба (как оказалось, последняя хлебная лавка в Панджшере, выше уже все сами пекут хлеб), бутылку газировки и других продуктов.

В одной лавке была табличка «РСО», что означает в Афганистане «Телефон» («Public Calling Office»). Мы думали, что здесь нормальный телефон, как в обычных городских отделениях связи. Но, как только Олег захотел позвонить, все засуетились, забегали. Вскоре хозяин принес из дома солидную трубку спутникового телефона. Им пользовались только по особым случаям. Цена оказалась в пять раз выше, чем обычно, но Олег, как богатый швейцарец, не огорчился.

Помимо телефона и базара, — село Хиндж было снабжено выездным постом, где, перегородив дорогу верёвкой, сидели, скучая, менты. Пропускать дальше они не хотели: говорят, визы не достаточно, нужно ещё специальное письмо из Кабула! Есть ли оно у вас? Я предъявил, одно на двоих, письмо от Академии Вольных Путешествий, которое написал на языке фарси наш друг Антон Веснин. Это письмо (бывшее у одного меня; Моренков прилетел из Швейцарии и письмом не обзавёлся) постовых удовлетворило, и нас пропустили — и хорошо, а то пришлось бы возвращаться.

В районе Хинджа нас нагнал старый уазик. В нём ехало уже трое афганцев, причём направлялись они в посёлок Анджуман, что за перевалом. Однако, за перевозку водитель-бородач захотел по 100 долларов с носа, дешевле никак. Это и был единственный в поездке бородач-деньгопрос. Мы их покинули и обогнали их пешком, т. к. жадный уазик в сию же минуту заглох и заводиться не захотел.

Потом было опять купание на реке и опять караваны. По обочине всё валялись остатки танков (сколько же их было!) Многие части военной техники использовались сейчас в мирных целях: то колёса от БТРа вмонтируют в каменную ограду поля, то гусеницами от танка укрепляют эти же заборы, то вместо водосточной трубы торчит что-то, подозрительно напоминающее чьё-то дуло. Огромные гильзы используются для строительства, а также втыкаются в землю в качестве придорожной табуретки.

И вот, о чудо! Маршрутка до Парьяна, самого высокогорного села (среди тех, куда здесь ходят маршрутки). В ней, помимо других пассажиров, ехал из Кабула англоговорящий доктор. Направлялся он в свою клинику, единственную на весь Парьян и все окрестности (в радиусе восьми часов конского ходу).

За маршрутку заплатили по 100 афгани: этот водитель не оказался жуликом и 100 долларов не требовал. А ехать было довольно далеко. Долина то расширялась — и тогда с обеих сторон виднелись поля и домики; то сужалась, и тогда справа от дороги шумела река, а слева высилась гора. Дорога была шириной в одну машину, и хорошо, что встречных машин тут уже не было. Доктор рассказал, что маршрутка из Кабула в Парьян ходит лишь несколько раз в месяц, так что нам здорово повезло.

По пути всё ещё попадались остатки военной техники, но уже реже. А вот на выступе над рекою стояла покрашенная в зелёный цвет «Катюша».

— Что это? — спросили мы доктора.

— Это последнее место, докуда добрались советские солдаты, — объяснил он. — Выше они не забрались.

В исторических книгах я читал: был один случай, когда советским войскам удалось одновременно захватить весь Панджшер, зайдя тыловым манёвром через перевал Анджуман. Но наверное господство «шурави» здесь было недолгим, и вот теперь машина с пушкой-катюшей на высоте 2000 метров исполняет здесь ту же историческую роль, что и противотанковые «ежи» под Москвой, в Химках. Эту машину даже не разломали, а оставили как память в относительно целом виде.

Больница в Парьяне находилась прямо возле дороги, и её одноэтажное каменное здание было покрашено в белый цвет. (Остальные дома в ущелье не были покрашены, и клиника хорошо была видна.) В ней уже обитало несколько человек медицинского персонала, а вот больных не было — все они должны приходить утром. Всего за мед. помощью обращается до ста человек в день. Но на ночь никто не остаётся, ни одного больного в палате не было. Наверное, переломы гипсуют, желудочникам дают таблетки, а потом всех отпускают по домам (или хоронят, в случае неудачного лечения). Врач приготовил маленькую яичницу и чай с хлебом, с продуктами здесь было негусто.

Доктор оказался большим знатоком местной географии. На нашей карте не было показано ни одного населённого пункта по ущелью выше Парьяна. Но они всё же есть. В двух часах ходьбы от нас выше по ущелью должно быть селение Курпетай, в нём даже обещался быть магазин. Дальше, ещё через два часа ходьбы, последняя деревня, называется Пиргузар, она же Пишмазар. Там уже магазинов нет, она жилая только летом, там обитают пастухи.

Дальше до перевала ещё часа четыре ходьбы. За перевалом Анджуман находится посёлок Анджуман, это ещё часа четыре идти вниз с перевала. Всего от Парьяна до посёлка Анджуман — двенадцать часов пути, но дойти за день никак невозможно, даже если выйти очень рано.

В Анджумане транспорта никакого нет, и телефонов и магазинов там тоже нет. Однако, ещё через семь часов пути имеется селение Искозар, или Скази, от него уже могут быть машины в следующее селение, Сарысанг. Там можно найти человека со спутниковым телефоном. На этом географические познания доктора закончились.

Мы были очень довольны всей полученной информацией. Правда, Олег переживал, что нет в Парьяне и дальше ни телефона, ни транспорта. Во-первых, он обещал звонить домой каждый день, а это в ближайшие дни вряд ли могло получиться. Во-вторых, он торопился в Москву, чтобы оттуда сразу улететь в Швейцарию, где у него заканчивался краткосрочный отпуск. В целях ускорения мы были готовы воспользоваться и платным транспортом, но, увы, никакого транспорта выше по ущелью не ожидалось, до самого Скази.

Интересно, что Парьян находился на относительно небольшой высоте — около 2500 метров над уровнем моря; значит, завтра нам необходимо набрать примерно два километра высоты: перевал имеет высоту 4450. Мы, конечно, надеялись на какие-либо машины: было бы странно, чтобы такая важная дорога, соединяющая Панджшер с близкими по духу северо-восточными провинциями, оказалась бы только пешеходной!

Уютно заночевали в клинике в комнатке одного из врачей, на мягких ковриках. Больных ночью не было.

4 сентября, воскресенье. Подъём на перевал Анджуман (4450 м)

Встали рано, попрощались и ушли. Больных ещё не было видно, да и солнца тоже: оно ещё не вышло из-за высочайших гор. Идя, мы ходьбой разгоняли прохладу, через час совсем согрелись, а тут и солнце поднялось над горами.

В следующем поселении, в двух часах ходьбы от клиники, и впрямь обнаружился магазин. В маленькой тёмной лавке лежали застаревшие и слипшиеся иранские конфеты и даже печенье. Хлеба тут уже не продавали — одни товары длительного хранения. Затарились печеньем (цены были нормальные, не сильно вздёрнутые); Моренков посетовал на отсутствие кока-колы (сюда её уже не завозили: спрос на сей товар невелик).

Здесь, на ручье, была сооружена (о чудо техники!) очередная миниатюрная ГЭС. Как они все здесь устроены, опишу. Все местные реки и ручьи резко и энергично спускаются с гор. В каком-нибудь месте в русло поднаваливаются камни, и примерно четвертая часть воды направляется в канал с меньшим углом падения. Канал этот окружён камнями и землёй, и идёт параллельно реке, но выше неё, попутно сливая часть воды на огороды. Ну а дальше из камней и цемента сооружена будка, и вода с шумом свергается вниз, обратно в свою реку, вращая колесо турбины. От таких ГЭС тянутся линии электропередачи, провода на корявых палках, и светят энергосберегающие лампочки. Мощность турбины невелика, но для освещения двадцати домов хватает.

Пошли дальше. Выше по пути попались нам всадники, их было человек десять. Оказалось, что они сопровождали караван машин с иностранцами. «Скоро, — говорят они, — вас догонят машины!» Мы удивились. Но и впрямь, только мы устроились на пригорке поедать иранское печенье, как из деревни выехал гружёный под завязку джип, полный белых мистеров, табуреток, складных столов, ящиков с минералкой и других вещей. Остановился! Но не взял нас: сказал, что загружен до предела, но сзади идут ещё машины. Мы выбрали позицию, где нас было лучше видно.

И вот из деревни в нашу сторону поползло ещё несколько машин. Первым был вчерашний уазик, который опять остановился, попросил по 100 долларов с носа, дешевле некуда, и опять, как и вчера, заглох и, открыв капот, долго заводился (потом всё же ускакал дальше). За ним проехало двое джипов (не остановились) и даже маршрутка. Но не рейсовая, а заказная, полная иностранцев и их вещей. Она нас и подобрала.

Однако, нам удалось проехать километра два, не больше. За это время мы выяснили сущность иностранцев. Они — английские пожилые сеньоры и леди — заплатили бешеные деньги, от 5000 долларов, на поддержание Афганистана и его реконструкцию после войны, а им за это устроили ознакомительный тур в верховья Панджшерского ущелья. Для этого они и везли ящики с минеральной водой — о глупость! Ведь специально в горах собирают чистую родниковую воду, бутылизируют её и продают за деньги в городах долины. И стоит ли из городов тащить в горы воду, которая натурально и бесплатно течёт здесь в изобилии!

Все всадники, коих мы видели, ехали вместе с караваном машин. Часть была вооружена автоматами, это были конные полицейские (мужики в синих куртках с надписью на спине «POLICE»), следящие за тем, чтобы «белым» старичкам и старушкам не был нанесён вред (а то спутают их с оккупантами, возьмут в заложники и проч.). Может быть, они играли чисто декоративную роль, чтобы старички, заплатившие за свою «охрану», были спокойны.

Проехали пару километров и затормозились — дорога была очень плохая, а тут ещё впереди был мостик через речку-Панджшерку: дорога переходила на другой берег, отдалялась от реки и уходила вверх. Мы вышли из машины. Мосты здесь, конечно, особые. Узкие, неровные, из камней и палок, они могут выдержать пешехода, осла и всадника. Как по ним переезжают джипы и тем более грузовики? Думаю, грузовик точно обрушит такой мост! Уже знакомый нам уазик опять у моста предложил нам услуги перевозки за 100 долларов — я ответил, что машина у него «хароб», сломанная, и мы дешевле и быстрее дойдём сами.

Мы с Олегом бросили всю тусовку на переправе, сперва надеялись, что нас догонят, потом пошли быстрее. Высота уже была 3500 метров.

Караван туристов мы больше никогда не встретили. Наверное, они так и не пересекли опасный хилый мостик, и их повезли вниз.

Здесь уже не было яблочных садов и пшеничных полей, не было стогов сена и капитально построенных домиков. В этих горах водились лишь летние пастухи. Мелкая зелёная травка (объеденная скотом) покрывала некоторые пологие склоны, те из них, что были хорошо орошаемы протекавшими тут ручьями. Вода в ручьях была холодная и очень вкусная; что может быть лучше кружки воды и вчерашней лепёшки хлеба из посёлка Хиндж? В некоторых местах валялись истёртые подковы, знак того, какое здесь наиболее распространённое транспортное средство. Я подобрал четыре подковы себе на память.

Пастухи издали наблюдали нас, но большого интереса не проявляли. Одни только предложили нам ослиный извоз в сторону перевала, но мы отказались. Ночевали пастухи и их скот в подозрительных низких сараях из камня, это были их летние убежища.

Дорога пошла всё круче вверх, речка-Панджшерка внизу скрылась из виду, через несколько часов мы уже преодолели отметку 4000 метров, судя по GPS-прибору Олега Моренкова. У него было и другое электронное оборудование: микрокомпьютер, цифровой фотоаппарат (вскоре севший без подзарядки) и мобильный телефон (в этих местах не работающий). Всё это вмещалось в маленький городской рюкзачок. Носки, спальник, коврик, тёплую одежду, пластырь и другие полезные в походе вещи Олег оставил дома в Швейцарии как ненужнейшие.

После 4000 метров идти мне стало тяжелее, медленнее, приходилось часто останавливаться. Сделалось холодно, скорее бы этот перевал! А то придётся ночевать на самом верху, где ветер и нет населённых пунктов. Кстати, мимо нас протарахтел несчастный уазик, но меньше чем за 100 долларов с носа брать с нас не захотел. Ничего, мы его ещё догоним.

Так вскоре и получилось. Ближе к перевалу, там, где снег завалил дорогу ещё с зимы, уазик засел в прошлогоднем сугробе и заглох окончательно. Там мы и обогнали его, уже навсегда. Бородач в своей масудовке, ёжась на холодном ветру, среди неожиданного снега, пытался ремонтировать мотор. Так не удалась его затея наварить $200 на дурачках-иностранцах.

Мы же шли, шли, шли, и вдруг –

Ах! Дорога выполаживается,

Дальше вверх пути нет, ах! Только вниз, бесконечный обрыв,

А впереди, осиянные заходящим солнцем, в сотне километров сверкают ледники — снежные вершины Бадахшана!

Мы прибыли. Это уже перевал, дальше почему-то проезда для машин не видно, только пешеходные тропы, очень резкий спуск, не то чтобы отвесный (как сперва могло показаться), но весьма крутой, градусов сорок. Куда тут должны деваться машины, нам пока было непонятно.

Впереди, в вечерней дымке, уходила вперёд долина — истоки реки Кокчи, вдоль которой я ехал в Файзабаде, которая омывает президентский дворец, ныне превращённый в хотель, из которой я пил воду и где видел вынесенное течением раздувшееся тело. Теперь перед нами — самое её начало.

Но никаких посёлков, домов и хижин не было видно внизу. А вверху, над нами, на высоте 5000 метров, по еле видимым тропинкам на крутых склонах гор ползли точки-жучки, это пастухи перегоняли свои стада неподалёку от вечных ледников. Где они ночуют? Неясно.

Что же делать? Скорее надо спускаться, пока ночь не застала нас на высоте, продуваемой всеми ветрами! Спать здесь — занятие не из приятнейших!

Но вдруг нас догнал человек. Это был неудачливый пассажир того самого уазика, афганец. Его водитель-бородач вчера взялся довезти до заветнейшего Анджумана. Мужик торопился вниз ночевать, ибо тоже не хотел проводить ночь вблизи сугробов, на ветру высокогорья.

— Сколько с вас содрал этот водитель? — спросил я его.

— О, много! 500 афгани — 10 долларов, отвечал он.

Вот к чему приводит страсть к заветным 100-долларовым купюрам! Но рассуждать некогда. Человек (он был налегке) поскакал скорее вперёд, надеясь, что в долине обрящется «хотель» (правда, хотелями тут называют любые строения). Я же устал и предложил Моренкову заночевать в первом же попавшемся удобном месте, где не будет ветра, ибо поспешность в спуске после захода солнца может привести к травматизму. Кроме того, нас предупредил ещё доктор, что на перевале и вокруг него встречаются не отмеченные мины. Итак, будем не сходить с тропинки, и искать первое попавшееся строение.

И, к счастью для нас, таковое нашлось. Загон для скота, сложенный из камней (ничем не скреплённых), на высоте 3960 метров, был вполне приемлемым местом для ночлега. Пастухов и скота здесь не было. Нацепили на себя всю имеющуюся одежду и залезли в один спальник, так как, уже было указано, О.Моренков спальника не имел.

«О неуютное место! — думал О.Моренков, — надо же было нам здесь оказаться? Не лучше ли было продолжать спускаться до последней возможности и заночевать в хотеле, последовав за мужиком?»

На что я отвечал, что мужик уже скрылся из виду, да и его «хотель» неизвестно где находится, по крайней мере отсюда его не видно. А Олег сам виноват, взяв в афганские горы мобильник вместо спальника. Швейцария — горная страна, неужели он и в швейцарские горы ходит без спальника?

«У нас в Швейцарии горы другие, с хижинами, где можно ночевать, и с любого места можно за день спуститься до хижины или населённого пункта. Кроме этого, я надеялся вписываться у местных жителей, которых почему-то не оказалось по эту сторону перевала», — думал он, и говорил что-то подобное.

Ох, Олег, что сделал с тобой буржуазный мир! Помнишь ли — ровно восемь лет тому назад, когда мы с тобой ездили в Иран, 1 сентября 1997 года мы ночевали под стенами Персеполиса и смотрели на звёзды южного неба! Неужели ты за долгие годы швейцарского житья превратился в одного из тех граждан, коих мы видели вчера, кто даже в высокогорье пытается пролезть на джипе, гружёном табуретками и ящиками с минеральной водой? Неужели ты теперь из тех, кто раздаёт по сто долларов местным жителям, надеясь на то, что они создадут тебе комфортное житьё? Неужели среди глянцевых гор, где работают мобильники и есть где подзарядить цифровой фотоаппарат, ты не думал о том, что остались ещё горы настоящие? Настоящие, хижинами не оборудованные, а если и есть хижины, то как наша — без крыши, чтобы можно было смотреть на эти южные звёзды, — где крыша со спутниковой антенной не заслоняет небо?

Даже если придётся сегодня ночью и помёрзнуть, — подумай, где ты в Швейцарии заночуешь под открытым небом на четырёхтысячной высоте и ничего себе не отморозишь? Да, вот они, горы и звёзды Афганистана: настоящие!

5 сентября, понедельник. Вниз с Анджумана. Лошади

Как ни странно, за ночь мы не вымерзли. Скотский загон вполне сносно защищал от ветра. Вдвоём в одном спальнике было теплее, чем в одиночку, правда тесновато. Спали не очень крепко, периодически просыпались и смотрели на часы. Когда часы и небосклон подтвердили приближение утра, мы вылезли из нагретого нами за ночь спальника наружу и стали собираться. И хотя собирались очень аккуратно, всё равно умудрились забыть штаны Олега Моренкова где-то здесь, а где именно — неизвестно! Олег точно знал, что шёл наверх, имея в рюкзаке одни запасные штаны (вот что он взял вместо спальника, пластыря, палатки, йода и носков!), а вниз мы уже спустились без штанов.

— Правильно сделал, что взял двое штанов: чувствовал, что потеряю! Были бы одни, и их бы потерял, что тогда делать? — восклицал в последующем (оптимистичный) О.Моренков, комментируя потерю.

Вниз, в долины! Где текут реки, растут яблоки, есть телефоны, магазины, еда и маршрутки!.. — размечтались.

Судя по карте и GPS, всего в двадцати километрах вниз по долине располагался первый населённый пункт — посёлок Анджуман, центр местной цивилизации. Нам осталось идти всего ничего, а там в посёлке (думали мы) нас ждут машины, магазины, столовые, грузовики, базар и вообще центр мировой цивилизации. Поэтому мы торопились вниз чуть ли не вприпрыжку. Вскоре наша тропа слилась с автомобильным трактом-серпантином и стала значительно более широкой и пологой. Вчера, когда мы увидели пешую тропу, почти «отвесно» уходящую вниз с перевала, мы недоумевали, как по ней спускаются машины: по такому уклону ни одна машина не съедет. Но вот и выяснилось: мы просто пропустили машинную отворотку; тачки могут ехать левее. Хотя, думаю, они здесь ездят не каждую неделю!

Ручей превратился в речку — верховье Кокчи. По пути встретили пару озёр, в которых отражались соседние снежные вершины. Несколько развалин около дороги — заброшенная база дорожников; около одного дома стоял старый сломанный трактор. Никакого «хотеля», который рекламировал вчерашний мужик, не было видно. Через пару часов ходьбы стали попадаться поселения пастухов (жилые только летом) и сами пастухи, которые дивились, глядя на нас, но на контакт первыми не шли. Вокруг домиков пастухов бродил скот; лежали запасённые огромные кучи кизяка; виднелись мелкие дети. И вот, наконец, долина расширилась, появились поля-террасы, трава, сено, водоотводные каналы-арыки и дома более-менее постоянного типа. Запахло цивилизацией. Мы в Анджумане!

Посёлок Андуман, как и Ишкашим и другие высокогорные афганские посёлки, не имеет плотной структуры. Это раскиданные по долине реки на пять километров пастбища и поля, арыки и домики, стоящие где-то редко, а где-то густо. Лошади, ослы, каменные заборы и колючки, положенные на заборы, защищающие посевы от скота. Главная улица широкая, истоптанная ослами и лошадьми, только вот следов шин не замечено.

Среди каменных, обмазанных глиной коричневых домишек издалека виднелся Белый Дом — одноэтажное ровное прямоугольное строение, выкрашенное белой краской. Это оказалась больница, аналог той, что мы уже видели в посёлке Парьян. Значит, нам сюда: может быть, встретим англоговорящих врачей, найдём транспорт и телефон. Олег уже давно мечтал об этом.

Всё мужское население Анджумана молча, удивлённо, провожало нас взглядами, пока мы приближались к клинике. Больница мне показалась больше, чем в Парьяне: там было не меньше пяти комнат-кабинетов, столько же врачей и (о чудо) горячая вода, которая нагревалась неизвестно как — ну не котельная же там стояла! Наверное, бак подогревался горящим кизяком!

К сожалению, горячей водой все чудеса цивилизации здесь ограничились. Англоговорящий доктор объяснил нам, что грузовики поднимаются до Анджумана всего лишь несколько раз в год (!), так что попутку ждать не имеет смысла. Стоящий рядом с клиникой местный больничный уазик имеет лишь декоративные функции, ни топлива, ни желания куда-либо ездить он не имеет. Спутниковый телефон, имеющийся в больнице, не работает по причине истощения денег на счету, и позвонить с него даже платно невозможно (пополнить счёт в Анджумане, конечно же, тоже нельзя). С магазинами тоже напряжёнка, обитатели посёлка живут натуральным хозяйством. Ближайшие действующие машины, вниз по долине, имеются в поселении Скази, до него 12 часов ходу. Но телефона в Скази нет. Ближайший работающий спутниковый телефон вниз по долине имеется, по слухам, в посёлке Сары-Санг, ещё в 6 часах пешего хода вниз.

Доктора принесли чай и лепёшки и накормили нас, что было очень кстати. Олег заинтересовался арендой лошадей, ведь доктора сами сказали, что передвигаться здесь можно пешком или на лошади. Но арендовать лошадь оказалось дорого: проезд до Скази обойдётся нам, наверное, в 100 долларов, а если хорошо поторговаться — в 50. Олег сразу восхотел прокатиться на лошади, но я устрашился лошадей и расходов и агитировал за пешее передвижение.

Мы поблагодарили докторов, сфотографировались на фоне клиники и пошли вниз по долине, через большой посёлок (всего в нём, как говорят, живёт 3000 жителей). Магазинов и Интернет-кафе не было заметно. Периодически мимо и навстречу соблазнительно проезжали всадники. Олег смотрел на них и облизывался, мечтая о лошади. Всадники оглядывались на нас, идущих, тоже облизывались и мечтали о $100.

Посёлок никак не завершался: то вроде закончится, а вот за поворотом опять домики, бородатые всадники и пугливые ребятишки. Всё же нам удалось соблазнить друг друга: один из анджуманцев зазвал нас к себе в дом, организовал чай и лепёшку, пообещал достать лошадей и доставить нас в Скази за некоторую плату. Однако, предполагаемая поездка на лошадях не ускорила, а замедлила наше передвижение. Сперва мы очень долго пили чай с видом на афганские горы и поля; наш афганец исчез, передоверив нас своим детям, которые были не сообразительными и нас не понимали. А афганец пошёл назад в центральную часть деревни искать лошадей, не используемых в данный момент в с.-х. работах. Часа через два мы уже устали ждать, выбрались из дома на лужайку и сделали вид, что скоро уйдём-таки без лошадей. Тут афганцы встрепенулись, стали ходить туда-сюда, появились новые персонажи с лошадьми и без, стали навьючивать одну лошадь, потом другую, привязали к одной лошади седло, а к другой — и седло, и оба наших рюкзака, потом мы не поладили в вопросе цены и рюкзаки стали развьючивать обратно, и лошади смылись, потом мы пошли их искать, уже согласные на их цену, и в процессе поиска лошадей и их хозяев чуть не потеряли друг друга…, — наконец цена была зафиксирована и рюкзаки вновь привязаны. Лошадей было две; на одной ехал О.Моренков, а на другой — оба рюкзака и я. При этом афганцы навьючили рюкзаки на самую середину лошади, а мне пришлось сидеть у неё в районе шеи, что не было приятно ни кобыле, ни мне. Вместе с нами в трудный путь в Скази отправился сам погонщик, и шёл он пешком, периодически подгоняя то одну, то другую лошадь. Если Олег ещё имел навыки пользования лошадью, то я такими свойствами не обладал и просто сидел на ней, как мешок.

Передвижение на лошадях оказалось, как я и предполагал, весьма медленным занятием. Правда, машин на трассе тоже не было ни одной, и быстрее можно было пройти только пешком. На одном из участков я так и сделал — пошёл впереди лошадей, фотографируя всё подряд.

Каменистая неровная дорога шла по дну узкого ущелья. В тех местах, где оно немного расширялось, виднелись редкие домики и даже посёлочки из пяти-семи домов. Вдоль дороги непрерывно росли колючие кусты с мелкими красными ягодами, они оказались съедобными (хотя и кислыми), и мы с Олегом на ходу ломали ветки и ели эти мелкие ягоды, погонщик занимался тем же. Навстречу и вдогонку периодически проезжали другие всадники — на лошадях и на ослах, некоторые шли пешком. Пешеходы и ослоходы двигались медленнее нас, а обладатели лошадей — быстрее. Спешащий в Швейцарию Моренков то и дело нетерпеливо доставал компьютер с GPS-ом, но тот всё показывал неутешительную скорость — 7–8 километров в час. Интересно, как мы будем ехать в темноте? Ведь у лошади нет фар!

Таким образом мы ехали до самого вечера. А когда солнце скрылось за вершинами гор, мы подъехали к небольшой деревушке из двадцати домов, расположенной на слиянии двух речек — Кокчи и безымянной для нас боковой. Идеям ночного лошадостопа не суждено было сбыться.

Где, интересно, мы будем ночевать? Где вообще ночуют путники, оказавшиеся затемно на развилке пешеходных горных афганских дорог? Читатель догадался: в мечети. В этом маленьком кишлачке, лишённом электричества и прочих признаков современности, была своя мечеть, каменно-глиняный «кубик» за каменным забором, возле которого протекал ручеёк (для омовения). Туда и заехали.

Погонщик развьючил лошадей и вступил в разговоры с местными жителями. Те недоверчиво оглядели нас, но конечно не стали никак препятствовать нашей ночёвке. Хриплым голосом (без микрофона) призвал к молитве муэдзин; в тёмную мечеть без окон внесли керосиновую лампу и поставили рядом с имамом. После совершения молитвы селяне расслабились, поняв, что мы безвредны, и принесли простейшую еду: похлёбку (холодную воду, в которой была разведена мука) и лепёшки. Погонщик наломал лепёшку, набросал её в похлёбку и с удовольствием съел; мы последовали его примеру (без особого удовольствия). Туалетом здесь служило каменистое поле за мечетью.

Будь благословенна, каменистая афганская земля, и люди, живущие на ней! Здесь, в высокогорном афганском кишлаке, мимо которого в стороне прошли тысячелетия, — ничто не меняет стиля и темпа жизни, выработанного веками. Так же муэдзин призывает народ на молитву голосом, а не с помощью микрофона; гонят скот по узким горным тропинкам; возделывают крошечные ступенчатые поля; шумит горная река, а иногда в мечети останавливаются редкие путники, идущие пешком, на лошадях или на ослах вверх или вниз по ущелью, в другие подобные кишлаки.

6 сентября, вторник. Лошади. Посёлок Скази. Шпион

После утренней молитвы погонщик накормил лошадей, и мы отправились в путь. Солнца ещё не было видно. Олег надеялся, что в селении Скази, которого сегодня мы достигнем, обнаружатся маршрутки до самого города Джарм, и сегодня вечером мы будем пить чай в Джарме и звонить оттуда на родину. Беспокойство Олега было не напрасным: его московская матушка, обнаружив, что сын вот уже несколько дней не звонил домой, — начала звонить моим родителям и распространять флюиды беспокойства. Ей было непонятно, что мобильные телефоны проникли ещё не в каждую точку планеты, да и спутниковые переговорные пункты «РСО» открыты также далеко не везде.

Часа четыре мы ехали, солнце уже вылезло из-за гор и начало пригревать. Но вот впереди показалась речная развилка: ещё одна речка впадала в Кокчу, и здесь, где долина весьма расширялась, стоял здоровый посёлок человек на тысячу жителей, а может, и значительно больше. Поля, домики, скот, и даже рыночная площадь с пятнадцатью лавками, в которых сидели пятнадцать мужичков-торговцев и пребывали в привычном безделье из-за отсутствия покупателей. Там же неподалёку тусовались лошади и (чудо!) две или три машины, кузовные легковушки! Это была местная автостанция, пункт пересадки и перевалки грузов с нижней части ущелья (машинной) в верхнюю (пешеходную).

Наш приход вызвал большой интерес. Ещё интереснее оказалось то, что нам понадобилось обменять 100-долларовую купюру, т. к. погонщик лошадей принимал в оплату отнюдь не в валюте, а только деньги суверенного Афганистана. (Ну и конечно, что он будет делать с долларами в горах?)

Занялись обменом. Сперва нам предлагали совсем невыгодный курс. Но один молодой афганец сказал, что СКВ пригодится его папе-купцу, который регулярно ездит за товарами в город, — так и зазвал нас в одну из лавок. Вслед за нами в лавку поналезли другие продавцы, всем интересно. На старых коврах сидел бородач лет пятидесяти и пил чай. Поглядел на 100-долларовую деньгу, внимательно изучил её, вместе с коллегами что-то обсудил и ушёл вместе с деньгой.

— Эй, мужик! Куда пошёл? — возмутился я.

— Ай, не бойтесь, никуда он не убежит: это его магазин! — весело ответили коллеги. Купец пошёл проверять купюру на подлинность, хвалиться странными гостями и заодно стрелять наличность у соседей по базару. Через несколько минут вернулся, принёс четыре тысячи девятьсот афгани. Мы пересчитали, поделились с погонщиком (как и было договорено, 3000 афгани досталось ему), и тот чрезвычайно расцвёл. Благодарил нас и потом пошёл затариваться на базаре всем необходимым для своего дома. Повезло мужику, такой случай, сколько всего полезного можно привезти домой!

Каждая лавка продаёт всё. В той комнатке, где мы сидели, лежали пачки с иранским печеньем, иранские вафли, конфеты неизвестного производства, ботинки и сапоги секонд-хэнд (точнее, сэконд-лэг) россыпью на любой размер, масло и жир в больших пластмассовых бидонах по пять и более килограммов, мелочи для дома, ткани, стиральный порошок «РАК», разноцветные шарики-жвачки, сахар и орудия крестьянского быта. Нам с Олегом и погонщику налили чай, хозяин откупорил пакет печенья (шик!), обмыли крупную валютную сделку. Отдохнули, поблагодарили, расстались. Телефонов в Скази не было.

Дальше вниз по ущелью, по нашей гипотезе, должно быть регулярное движение машин. И точно, только мы прошли немного по дороге (на ней уже явно виднелись колеи от шин) — догоняет нас легковушка с кузовом, идущая в Сарысанг. Водитель — деньгопрос, мы торгуемся, говорим: двести! Он сперва пытается слупить тыщу, потом соглашается на двести, и мы лезем в кузов.

Понеслись! Шоссе узкое, идёт вверх-вниз, мы летим со скоростью 45 километров в час — от таких скоростей нас зашкаливает, мы уже несколько дней не ездили быстрее восьми. На поворотах машину заносит, и мне кажется, что мы так свалимся в реку, но этого не происходит. Кроме нас, в машине едет ещё несколько мужиков в халатах. Женщины здесь, в высокогорье, на дальние расстояния не путешествуют.

Двадцать км пролетели очень быстро. Вот мостик через речку, а вот и само селение Сарысанг, почему-то всё в развалинах, как после землетрясения или войны. Не видно никаких жилых зданий, пустые окна, крыш нет, безлюдье. Чуть поднимаемся по улочке вверх — нет, какая-то жизнь имеется. Настоящий базар, лавок десять, меньше чем в Скази, но зато уже продают соки и газировку, товары, в верховьях ущелья не замеченные.

Мы вылезаем из машины и вступаем в перебранку с шофёром. Мы предлагаем ему, как и предупредили, 200 афгани, а он мечтает получить от нас по 200 с носа. Выдаём 300 + сувенир, и водитель ворчливо уезжает. Больше транспорта вниз не наблюдается и не ожидается.

Решили задержаться в Сарысанге, чтобы помыться, приобрести продукты буржуазной низкогорной цивилизации и выяснить наличие телефона и транспорта. Купили мыло, бутылку вражеской колы и пошли на речку. Но, не успели помыться-постираться, как стали объектом всеобщего внимания: вслед за нами на речку пришли и обычные местные жители, и солдаты с автоматами. Это поселение — поясню читателю — не простое, а стратегическое. Здесь в горных шахтах вот уже тридцать веков добывают ляпис-лазурь — синий камень, использовавшийся в древности для чернил, для украшений и ещё Бог знает для чего.

Лазуритовые копи Бадахшана всегда были интересны завоевателям, шпионам и другим вредным личностям, и до сегодняшних пор они охраняются от не званных гостей. Появление двух странных людей с рюкзаками не осталось незамеченным; нас задержали и повели в комендатуру — маленькое, не разрушенное здание с государственным флагом на крыше. Пару камешков лазурита мы успели-таки подобрать, они валялись прямо в воде ручья и не представляли собой большой ценности.

Привели нас в комендатуру. Там сидели на коврах человек шесть начальнического вида, с бородами и без, в халатах, на всех были шапки-масудовки. Начальники пили чай с лепёшками. Нас привели, усадили рядом, угостили чаем и стали неторопливо выяснять, кто такие, зачем и почему, как пришли и прочее. Посмотрели паспорт и справку АВП, которую мы демонстрировали ещё в Панджшерском ущелье, в селе Хиндж. Один из начальников высказал мнение, что неплохо бы нас завернуть и отправить обратно, так как мы пришли (через Скази, Анджуман, Панджшер). Другие думали, что нас надо сдать в ментовку в большом городе, но у них не было машины, чтобы нас туда отвезти. Так долго совещались, целый час, а позвонить никуда не могли, т. к. и здесь, в Сарысанге, не было связи. У одного начальника был спутниковый телефон, но как и в Анджумане, нерабочий, денег на нём не было. Мы посидели часок, высказали желание идти дальше в город Джарм и нас неохотно отпустили.

Прошли с километр, и обосновались на речке — занялись помывкой и постиркой. Вода в реке Кокча оказалась весьма холодна, почти как у нас в проруби зимой, т. е. градусов пять. Мылись по очереди, параллельно ожидая машину на трассе. Я пребывал в беспокойстве, полагая, что начальники скоро ещё подумают над нашим случаем и пошлют вдогонку машину или солдата, с целью вернуть нас в Сарысанг и дальше заниматься исследованием наших личностей.

Как только помылись, глядь — из посёлка урчит машина, и подбирает нас. Это оказались дорожники. Они ехали на три километра. В кузове этой легковушки оказался некий безбородый солдат с автоматом, который тоже, как сообщил нам, направлялся в город Джарм. Солдат был обут в белые носки и белые китайские кроссовки, одет в пиджачок с двенадцатью карманами поверх халата. То, что он был солдатом, было ясно лишь по автомату.

Дорожники чинили трассу в нескольких км от Сарысанга. У них как раз был обеденный перерыв, ели рис из большого котла и лепёшки. Нас пригласили присоединиться, что мы с солдатом и сделали, но ненадолго: мне хотелось поскорее уйти вниз по ущелью и избавиться от неприятного солдата. Не тут-то было!

Как только мы двинулись в путь, солдат пошёл с нами, не отставая и не уходя вперёд больше чем на 10 метров. Если мы подходили к реке пить воду или умываться, он терпеливо ждал; когда мы отправляли естественные надобности, он ожидал также. Если мы разделялись более чем на 10 метров, он старался сопровождать хотя бы кого-нибудь из нас. Без поклажи, с одним лишь автоматом на плече, солдат шагал быстро и обогнать его на большой дистанции мы не могли.

Питался солдат очень просто: объедая местных жителей. Как только он видел крестьян на поле, или дорожных рабочих, сидящих и обедающих, он тут же присоединялся к ним и звал нас за компанию. Если мы соглашались, он ел также, а если нет, то покидал питание и догонял нас торопливым шагом. Весьма скоро он мне надоел.

Я решил, что солдат послан с нами специально, чтобы проводить нас в селение Джарм или куда-нибудь ещё, где имеется крупное ментовское начальство, и сдать нас этому начальству. Олег считал, что у меня паранойя и ментофобия, а солдат идёт по своим делам, в гости или в увольнение, а в одиночку идти ему скучно; может он боится, что на нас нападут грабители.

Кстати, по возвращении домой я подумал, что наверное главная его цель и была — спасти нас от всяческих горных «алибаб»! Ведь вчера встреченные нами иностранные старушки охранялись несколькими всадниками-автоматчиками. Наверное, начальники, обдумав наше пешее путешествие, поняли запоздалым умом, что мы пойдём пешком и можем попасть в плен Аль-Каиде, Бен Ладену и другим врагам-душманам, и поэтому надо послать с нами какого-нибудь надёжного человека, чтобы мы не заблудились и не погибли в горах от бандитов, холода и собственной глупости.

Но пока мы шли, мне почему-то не пришло в голову это возможное объяснение, я лишь думал, что солдат нас сдаст в ментовку в городе Джарм, и поэтому мечтал любыми средствами избавиться от солдата.

Таких средств было вымышленно три, но все невыполнимые.

Первый способ избавиться от солдата был такой: разделиться и пойти в разные стороны, один вверх по ущелью, другой вниз. Или один вниз, а другой остаётся на месте и ночует, а продолжает путь ночью или на рассвете. Солдат никак не смог бы разорваться пополам, и был бы вынужден, наверное, идти всё же вниз, ну а тут вскрывался ещё один недостаток: человек, оставшийся выше по ущелью, вряд ли мог пройти мимо солдата, если он захотел бы внизу дожидаться. Основным недостатком метода разделения было то, что у О.Моренкова не было спальника и других полезных вещей, и, таким образом, он, отделившись, оказался бы в неуютном положении.

Второй метод, самый простейший, заключался в том, чтобы заночевать в каком-нибудь произвольно выбранном месте по дороге, желательно в самом каменистом и ветреном, вдали от кишлаков. Солдат, при всей своей боеготовности, вряд ли был боеготов провести ночь в высокогорье под звёздами в одной лишь юбке и с заиндевелым автоматом в руках. Проблема этого метода была в том, что и Моренкову такая идея не была приятна, ибо стучать зубами под звёздным афганским небом и ему не хотелось; кроме того, он спешил в цивилизацию, к телефону, к Интернету, в Таджикистан, в Хорог, в Москву и на самолёт в Швейцарию.

Третий метод, теоретически возможный, был таков: спустить солдата вниз в речку Кокчу. В некоторых местах дорога шла по узкой полочке, выдолбленной в горе, а внизу шумела река — глубоко под обрывом, в пятидесяти метрах. Автомат мужик нёс за плечом, вольготно, а речка бы перемолола автомат и солдата тоже. Однако, злокозненная сущность солдата вовсе не была доказана, вдруг он ни в чём не виноват? Может быть, просто в этом ущелье запрещено ходить иностранцам без вооружённого сопровождения (для нашей безопасности, типа как в Египте). Сейчас, описывая это путешествие, я склоняюсь к мысли, что так оно и есть: иностранцу в глухих местах положена охрана, почему и вчерашних старушек сторожили менты на лошадях.

Олег, узнав обо всех вышеперечисленных методах борьбы с нашим провожатым, — счёл меня совсем шизанутым, решил, что у меня навязчивая ментофобия (как оно и было). Олег предложил не париться и идти поскорее вниз, не обращая внимания на солдата, т. к. вреда от него никакого не было. Заодно поспорили на бутылку (газировки) о сущности солдата: если он сдаст нас в ментовку в г. Джарм, — Олег приобретёт бутылку, а если не сдаст, то бутылка с меня.

Проблемы некоторых автостопщиков заключены в стоимости рабочего времени: в определённом возрасте автостопщик замечает, что ездить автостопом ему становится не по карману. Ладно, человек, зарабатывающий 100 или 200 рублей в день, понимает, что плюс-минус один-два дня, недели или года в пути ничего не решают, и он спокойнее относится к задержкам и приключениям. Если же ваш рабочий день стоит 100 или 200 долларов, выходит, что месячная поездка автостопом стоит стольких незаработанных денег, что это изгоняет любовь к неожиданным приключениям и к автостопу вообще.

День склонился к вечеру, а мы всё шли втроём. В одном месте, на слиянии очередных рек, обнаружились палатки мостовиков: это рабочие возводили новый бетонный мост на месте старого подвесного ослиного мостика. Мы остановились, посовещались и пошли ночевать к мостовикам. Это было большой неожиданностью для солдата: он торопился, показывал на часы, на трассу вперёд и делал вид, что пройти осталось (до куда-то) совсем немного.

Итак, мы спустились к мостовикам. Солдат недоумённо остался на дороге, постоял и всё же отправился. О чудо! Я уже готовился покупать в ближайшем населённом пункте бутылку, проспоренную Олегу — неужели солдат был не при чём и шёл по своим делам? А я-то ещё мысленно мечтал его спустить в речку!

Пара афганцев — один бородатый, другой бритый — сторожили мостострой-долгострой: арматуры, бетономешалку, палатку, железки. Мы подошли, представились, немножко испугали хозяев. Но чай они поставили. Пока пили чай и обсуждали исчезновение конвоира, — он и появился! Уселся на кровать прямо в кроссовках и с автоматом, и сообщил и без того испуганным мостостройщикам, что гости пойдут с ним.

— Хотель! 1 км! Там, за поворотом!

Мы не стали упираться (уж неудобно было перед мостовиками) и пошли, удивляясь, вслед за солдатом в вечерней дымке в направлении видневшихся вдали маленьких домиков, которые хотелем и оказалось.

Афганский хотель вовсе не всегда выглядит, как европейский отель. Там может не быть кроватей и комнат, нередко это дом без электричества и удобств, с одной большой (или маленькой) комнатой, застеленной старым ковром-половиком. Даже одеял и подушек может не быть: это просто обеденный зал, куда приносят (из соседнего дома) приготовленную на заказ простейшую пищу; там же можно и совершать молитву, и ночевать всем мужикам вместе, вповалку (женщин тут не видно).

Хотель, куда нас привели, оказался простейшего типа. Мы остались даже не внутри, а на веранде, защищённой от ветра с трёх сторон и лицом обращённой к дороге. Но, о чудо, мы оказались не единственными постояльцами. Поздно вечером, уже в полной тьме, к хотелю подъехали с шумом и светом несколько кузовных легковушек, гружённых вещами и людьми: заброска грузов и пассажиров в Сарысанг, а может быть даже в Скази. Все машины, к сожалению, шли только вверх, а попутных не было. Мы с Олегом поужинали в компании крутых машинных афганцев; не знаю, что им там говорил о нас нелюбимый мною солдат, но мне всё это не нравилось. Солдат не совершал молитву; когда более сознательные граждане организовали намаз, тот всё продолжал сидеть в углу, не снимая кроссовок и автомата.

На ночь мы расстелились прямо на этой веранде; машины, пыля и урча, уехали вверх по ущелью; солдат где-то растворился во тьме, думаю в одном из соседних домов, там, где жили держатели «хотеля», приготовлявшие всем пищу и чай. Сзади, за хотелем, всю ночь шумела холодная река. Других машин и гостей за ночь не было.

7 сентября, среда. Прибытие в Джарм и в Барак

Утром рано, не успели мы собраться — солдат тут как тут. Мы пошли дальше. Река потихоньку расширялась, всё больше было воды в ней, всё шире ступенчатые поля вокруг деревень, всё больше арыков, а вершины гор уже не были снежными. В некоторых сёлах были магазины, только машин и маршруток вниз пока не было. Крестьяне на поле, разложив скатерти на земле, ели завтрак; солдат быстро сориентировался и зазвал нас. Мы присоединились к солдату и полезли на поле; поле было ступенчатым, пришлось лезть сперва вниз, потом вверх. Крестьяне были довольны нашим визитом, как и все работники полей в других странах мира. Пошли дальше; уже появились следы машин, они даже порой проезжали навстречу, но пользы для нас не было.

Долго ли, коротко ли, пришли в крупное село, часть домов была в развалинах, как и в Сарысанге. Большое здание за забором и с флагом являло собою учреждение военных. В центре села, взобравшись на глиняно-кирпичный пупырь, стоял человечек, как нам объяснили позднее — кандидат в депутаты. Вокруг стояли человек 150 мужиков с бородами и в шапках-масудовках, а ещё дальше — несколько кузовных джипов: свита кандидата и охрана. Сей человек совершал предвыборную агитационную поездку по ущелью, агитируя за себя.

— Когда вы меня выберете в парламент, мы все поднимем Афганистан из руин! Все эти развалины будут починены, здесь соорудятся новые дома, небоскрёбы в 2–3 этажа, базары, торговые центры, проведём электричество, разровняем все горы и превратим их в поля, засеем садами и огородами! — так, вероятно, вещал он. — Всех оденем, обуем, денег дадим много, повысим зарплату тем, у кого она есть, и дадим даже тем, у кого ничего нет! Наше ущелье станет красивейшим уголком Афганистана, сюда потянутся толпы иностранных туристов и заплатят всем по сто долларов… А вот, собственно, и они!

Сто пятьдесят масудовских шапок перевернулись к нам лицом, и вместо уже всем надоевшего пупыря с депутатом стали разглядывать нас, двух странного вида людей с рюкзаками, в сопровождении автоматчика спускающихся вниз к посёлку. Мы сразу стали эпицентром внимания сперва простых людей, а потом и военных и начальников, что обитали в неуютной казарме с флагом. Туда нас и зазвали.

Проверили документы, принесли чай, вреда не принесли, только дивились: от зьярат-Масуда, пешком! Ну и ну! Пообещали, что в обед, по окончании агитационных мероприятий, нас посадят в машину (вместе с солдатом) и отвезут в Джарм. Оттуда и прибыл начальник — кандидат в депутаты — и вся его свита.

Очень скоро, часа через два, мы погрузились в кузов одного из джипов (там уже человек десять было и без нас); наш охранник тоже пристроился на куче барахла, как курица на насесте. Поехали!

Пешее путешествие закончилось. Цивилизация всё приближалась. Всё шире долина, богаче сёла, вот даже появились и встречные машины — одна или две. В одном из селений остановились на обед. Это село оказалось местом жительства нашего солдата. Он сходил к себе домой, оставил там автомат, но вернулся в машину и дальше поехал с нами уже без оружия.

Наконец, ближе к вечеру, мы прибыли в город Джарм. Тут и должен был наступить момент истины: приставлен ли солдат к нам, или же едет по своим делам?

Машина остановилась в центре базара. Здесь уже тепло, продаются красные горные яблочки, есть даже кафе-мороженое, где генератор соединён с холодильной установкой.

— Вот здесь хотель, — показали нам пассажиры машины. Мы поблагодарили их и пошли в кафе-мороженое.

И вот, о наваждение! Наш солдат тоже зашёл в кафе и с довольным видом поедает (доставшееся ему бесплатно, как и всё остальное) мороженое. Мы быстро доели свою порцию и вышли.

«Едем в Барак», — решили мы.

Дорога до посёлка Барак в настоящее время была разрушена: рухнул мост. До моста всех желающих довозили легковые машины, по 50 афгани, набиваясь пассажирами под завязку, а там все переходили пешком по временному навесному мостику и садились в уазики до Барака на другой стороне реки. Так поступили и мы. О, чудо! Солдат пропал!

Переходим по качающемуся мостику горную речку, загружаемся в уазик. О счастье! Солдата нет! Вдохнём воздух свободы!

Олегу удалось поместиться внутрь машины, на меня же места уже не хватило, и я забрался на крышу «козлика», крепко держась. Бурубахайр! Поехали! На ухабах сильно трясёт; наша машина периодически останавливается, подсаживая одних пассажиров и высаживая других. Один из едущих оказался англоговорящим.

— Do you like this fucking Russian jeep? — как вам нравится этот мерзкий русский джип? — вопрошает он.

— Yes, I like it, — нравится, — отвечаю я.

Поля, сады и каналы; широкая долина; женщины в чадрах с мешками и корзинами на голове; зелёные, а не коричневые склоны гор — вот она, «баракская» долина. Вечереет. Олег уже мечтает заполучить сегодня все блага цивилизации: гостиницу, телефон, Интернет…

— Слушай, давай когда приедем [в Барак или в соседний город Файзабад,] — в нормальную гостиницу пойдём!

— А что ты считаешь нормальной гостиницей? С электричеством, холодильником и кондиционером?

— Ну, я бы не отказался. Здесь уже могут быть недорогие цивильные гостиницы, долларов за тридцать.

Я немного удивился, но конечно интересно посмотреть, как выглядят афганские гостиницы за 30 долларов? Хотя, думаю, тут и на 5 долларов трудно будет что-нибудь найти! Итак, в предвечернее время мы приезжаем в посёлок Барак.

Это был тот самый посёлок, откуда я дней шестнадцать назад начинал своё путешествие по Афганистану. Особенность его — длинный базар и главная базарная улица, вся в рекламных предвыборных «перетяжках», в портретах депутатов и (чудо!) почти полностью забетонированная. В центре, на главном перекрёстке, сидят менты (для порядка), торчит флаг, рядом — лавка менялы и несколько гостиниц.

Англоговорящий человек, спрашивавший меня про «Fucking jeep», был превращён нами в хелпера: мы попросили его указать нам лучшую гостиницу во всём Бараке.

Но, о горе Моренкова! Городок Барак вполне оправдывал своё название. Самый лучший хотель города (ну, не самый, но один из двух-трёх лучших в городе) содержал обычный обеденный зал (правда, с телевизором) и комнаты — ах! В комнате не было НИЧЕГО! Ни кондиционера с холодильником, ни кровати, ни даже тюфяка, ни столика, ни розетки, НИЧЕГО там не было, а просто кубик пространства 2х2х2 метра — располагайтесь, как хотите! Хозяин гостиницы, продавший нам 8 кубометров пространства, и приведший нас хелпер были очень довольны.

— Слушай, я готов заплатить хозяину гостиницы за моральный ущерб, но когда мы отвяжемся от хелпера, мы найдём гостиницу получше! — воскликнул Моренков по-русски. Хозяин гостиницы понял так, что мы очень довольны, и принёс нам замочек и ключик от номера. Дверь номера выходила на неограждённую крышу над 1-м этажом гостиницы.

И, оставив рюкзаки и помощника, мы пошли искать другие хотели — но! Все прочие хотели были ещё менее шикарными. В остальных даже не было отдельных номеров, ибо отдельные номера — это уже шик, а в остальных заведениях гости ночуют прямо в общем зале, как обычно; в одном затрапезном (в буквальном смысле!) заведении нам предложили отдельный незапирающийся закуток, очень грязный, и тоже без кондиционера и кроватей. Пришлось вернуться в «лучший» хотель.

Да, мы ещё сходили в баракскую баню! Стоит удовольствие 25 афгани с носа, и там есть кабинки и краны с холодной и даже горячей водой. Горячая вода, полагаю, греется дровами. А также Олег пошёл бриться в парикмахерскую — тот хозяин уже закрывал заведение, т. к. приближался вечер, брить в темноте неудобно, а света, кроме солнечного, в парикмахерской не было. Но, увидев иностранцев, всё же рискнул в последних лучах вечернего солнца побрить Олега опасной бритвой (такой, какой при талибах резали руки и головы). И почти не порезал.

Пока Олег брился, я долго и безуспешно обменивал в Бараке 50 евро (оказалось, что евро в Бараке не котируются), потом менял доллары (успешно), потом мы покупали чадру (нашли и купили после ожесточённого торга три чадры на двоих) и шапки-масудки, также Олег нашёл богатого человека со спутниковым телефоном и позвонил от него своей волнительной маме в Москву, а богатей содрал четыре доллара за это буржуинское занятие. Потом я покупал бутылку газировки, которую проспорил О.Моренкову (ведь вчерашне-сегодняшний солдат нас всё же в ментовку не сдал!), потом мы пытались ещё что-то приобрести, но все лавки уже закрывались — заход солнца! Город сразу почернел, и только в нескольких лучших отелях Барака с помощью генератора поддерживалось освещение, работали телевизоры, и крутые баракские парни проводили свой досуг в харчевнях-чайханах, смотря последние видеоновинки, разрешённые шариатом.

Мы вернулись в наш хотель уже совсем поздно. В обеденном зале крутили патриотический фильм, записанный на DVD: «Герой Афганистана Ахмад-шах Масуд и его подвиги» (название условное). Так как я не понимал большинство слов, воспроизведу вкратце картинку фильма:

Пандшерское ущелье. Здесь (грохот вертолёта, вид сверху) родился и здесь же умер герой Афганистана Ахмад-шах Масуд. Об эти кишлаки (вид сверху) разбилась нерушимая советская армия, здесь он создал свою крепость и всей своей жизнью засвидетельствовал величие Афганистана. (Рассказы о молодости Масуда). Вот наступило вторжение советских войск. (Кадры из советской кинохроники, бравые танкисты с красными знамёнами, а вот Москва, какие-то партийные заседания и Брежнев). Вот «шурави» бомбят Панджшерское ущелье (кинохроника). Раз за разом это происходит, но Ахмад-шах Масуд не сдаётся и спасает свой народ от зловещих шурави. (Шёпот в обеденном зале, на нас оглядываются.) Вот документы захваченных в боях и убитых захватчиков (показывают крупным планом военники и партбилеты советских солдат). Вот остатки военной техники, что они бросили. 1989 год — советские войска покидают Афганистан (кинохроника, с красными знамёнами шурави выезжают в СССР через Хайратонский мост). Но всё оказалось непросто. Происками империалистов США власть в Афгане захватили их наймиты — талибы. Шах Масуд не сдаётся, и вновь сидит в своём ущелье, и его не могут поймать. А также он ездит по всему миру и выступает на всех международных конференциях. (Кадры международных конференций. Президенты и вожди пожимают руки А.Ш.Масуду, а тот в своей шапке-масудовке что-то вещает.) Нам не повезло — враги убили Масуда 9 сентября 2001 г. Но память о нём живёт в сердцах людей (кинохроника), и мы будем жить по его заветам.

Фильм был низкокачественным, запись очень плохая. Потом включили индийскую трагедию. Олег был рад, что электричество включено: он заряжал все свои устройства, подключившись к розетке со своим тройником. Компьютер, сотовый телефон, фотоаппарат и GPS — все они любили электричество, но уже сколько дней его были лишены.

Пока смотрели фильм и ужинали, уже совсем сгустилась ночь. А, кстати, где здесь туалет? — спросили мы директора гостиницы.

А, ташнаб! Он вон где!

Оказывается, надо взять кувшин с водой, выйти из гостиницы, перейти улицу, войти в противоположный неосвещённый двор и нагадить прямо посреди двора, подмывшись кувшином! Вот тебе и люкс-хотель, без туалета!

Пока ходили в туалет, уже все афганцы улеглись спать бесплатно в обеденном зале, а мы в своей комнате-VIP вспомнили, что одеял нет, и стали их искать. Хозяин гостиницы очень извинялся, говорил: вы простите, но одеяла все разобрали!

Олег Моренков, «буржуин № 1» из Швейцарии, остался на ночь без одеяла в гостинице-VIP. Его это очень смущало. Я предложил расстелить спальник на двоих, а Олег порывался вернуться в обеденный зал и снять одеяло с кого-нибудь из афганцев, но, правда, те, разогретые патриотическим фильмом, вряд ли отдали бы «шурави» одеяло. К счастью для него, проблему разрешил хозяин гостиницы, притащивший нам старое плесневелое одеяло, с которым вероятно ещё его отец воевал в русско-афганскую войну.

Так мы улеглись спать. Ночная жизнь в Бараке не существует. Ночью можно ходить только в туалет; в центре города расхаживают солдаты с автоматами — комендантский час.

Удивительно, как мы перенеслись мгновенно из древней эпохи почти в современность. Да, конечно, городок Барак оправдывает своё название, он не слишком цивилизован, на уровне годов 1920-х. Интернета тут нет, холодильников и кондиционеров тоже. Но какой резкий контраст с теми местами, где мы ходили последние несколько дней! Там мы были в настоящем средневековье, а тут резко перепрыгнули, по меньшей мере, через три столетия. В этом особенность путешествия по Афганистану и другим труднодоступным уголкам мира — автостоп не только на обычных машинах, но и на машине времени. А через несколько дней мы перенесёмся ещё почти на столетие вперёд.

8 сентября, четверг. Прибытие в Ишкашим

Наутро мы собрались, поели, совершили последнюю экскурсию по Бараку, нашли место, откуда отправляются маршрутки в Ишкашим. Нас вскоре заманили в одну из них. Мы надеялись проехать быстрее и успеть на переход, быть сегодня уже в Таджикистане и желательно в Хороге. Мечты!

Поездка в маршрутке оказалась занудной. Автостопом и пешком всё-таки веселее. Мы ехали примерно 9 часов в тесном микроавтобусе, среди других пассажиров; вещи наши ехали сверху на крыше, так что оперативно свалить, в случае чего, было непросто. Часто останавливались, то чинились, то обедали, то высаживали и всаживали других пассажиров. В одном месте застряли из-за плохой дороги и долго пытались вытолкнуть застрявшую машину, и только с помощью других машин нам это удалось. В другом месте мы застряли в широкой бурной реке, в той самой, которая размыла стометровый мост. Сама река была глубиной всего полметра, но этого нам хватило, чтобы застрять; выталкивая машину на берег, я промочил не только ботинки, но и нижнюю половину штанов. В одном месте, где мы ехали, цвело неизвестное редкое аллергическое растение, и меня начало кашлять и чихать, потекли сопли, чего уже много лет ни в Афгане, ни в других странах со мной не бывало. Я чихал и сморкался, запивал сопли водой из заросшего зелёной травой арыка и смущал всех пассажиров маршрутки (они решили, что я сильно болен), а через полчаса, к их удивлению, я выздоровел и больше не чихал.

Наша маршрутка тащилась медленно со всеми этими остановками, мы поднимались опять всё выше в горы, и наконец перевалив через точку 3080 метров над уровнем моря, начали съезжать в Ишкашимскую долину. Проехали мимо уже известного мне ишкашимского мазара, и вот перед нами Ишкашим, пограничный афганский городок на высоте 2800 м над уровнем моря. Отсюда я стартовал вглубь Афганистана всего лишь 20 дней тому назад. Двадцать дней — а сколько событий!

Когда мы прибыли в Ишкашим, переход, разумеется, уже закрылся, он работает то ли до трёх, то ли до четырёх часов дня. Ночной жизни в Ишкашиме, как и в Бараке, не существует. У нас проверили документы и записали нас в книжечку в том же самом месте, где меня проверяли три недели назад. Мы пошли в тот же хотель, в котором я останавливался три недели назад; здесь было холодно и малолюдно: «афганский базар» в этот раз не ожидался. Гостей было поменьше и с едой было поплоше. Перекусили что было, побродили по Ишкашиму в поисках менял и телефона — но ничего не нашли. Однако, потом один афганец в харчевне дал позвонить Моренкову со своего спутникового, а от денег отказался; а обмен валюты нам организовал тот самый сикх, которого я уже видел. Мы поменяли оставшиеся у нас афгани на таджикские сомони и вскоре завалились спать.

9 сентября, пятница. Назад в СССР. Хорог

Ранним утром, ещё до рассвета, мы проснулись в прохладном осеннем Ишкашиме с пением муэдзина. Было сумрачно. Сходили, умылись из ручья; неподалёку другие хмурые афганцы делали то же самое. Базар был пуст, все лавки ещё закрыты, пара солдат, завернувшись в большие платки, досиживали свою ночную вахту. После утренней молитвы я завалился спать снова, но ненадолго: в харчевне уже кипятили чай. Несколько постояльцев, и опять сикх, чай и лепёшки. Ничего особо вкусного — ни конфет, ни сахара — сегодня уже не оказалось. Пофотографировались на прощанье и стали собираться.

Вот уже утро, просыпается ишкашимский базарчик, но вяло просыпается: сегодня пятница, выходной. Вершины гор посветлели — далеко взошло утреннее солнце, а вот и оно само вылезло из-за заснеженных вершин и быстро нагревает городок. Кто-то ещё нас зазывает на чай, мы соглашаемся: там другие лавочники, цивильные, один оказался даже франкоговорящим (с ним побеседовал г-н Моренков), и чай — с сахаром, горячим хлебом и иранским вареньем.

Граница должна бы открыться в десять. Заранее, часов в девять, мы подхватили рюкзаки и пошли на выход из Ишкашима. Стало заметно теплеть.

Через три километра подошли к мосту. Перед мостом в будке таможни ещё никого не было; вылезший откуда-то солдат пытался прогнать нас, мотивируя тем, что начальник ещё не пришёл. Мы сели на рюкзаки в ожидании начальника таможенной службы; вскоре он появился.

Без особых задержек прокомпостировали наши паспорта и отпустили; ну а на таджикской стороне нами сразу заинтересовались. Переходят за день всего несколько человек, так вот какое развлечение у таможенников — мы! С нами стали сразу общаться (по-русски), расспрашивать, я подарил книги по автостопу, а Олег — даже 10 сомони (90 рублей) «за декларацию». Вернее, всё произошло так: в одной из комнат таможни у нас спросили, сколько у кого денег; мы чистосердечно признались; ко мне никакого интереса не проявили, а Олега попросили заполнить декларацию. Когда бланк был уже заполнен, он оказался платным: оказывается, этот кусочек газетной бумаги формата А5 стоит аж 10 сомони! Пришлось расплачиваться. Также, в процессе перебирания наших вещей, О.Моренков лишился своего мобильного телефона (обнаружилось это уже в Хороге). Где, у кого в кабинете или в руках остался моб. тел., осталось нам неизвестным, да и заподозрить мы никого конкретно не могли, так как все таможенники и пограничники были настроены дружески. Скорее всего, Олег сам его забыл, как штаны на перевале.

Прямо напротив моста-перехода на трассе Ишкашим — Хорог устроен шлагбаум и пост ГАИ, где останавливаются все машины, и военные проверяют их (или просто отворяют перед ними шлагбаум). Мы устроились на посту, надеясь, что какая-нибудь местная машина, или даже маршрутка, довезёт нас сейчас до Хорога, до которого оставалось ничтожных 100 км, два часа езды по асфальтовой трассе. Но машин на Хорог не было, приехало лишь две местные забитые легковушки в соседнее село; гаишники объяснили, что сегодня национальный праздник — День независимости Республики Таджикистан, и по причине этой независимости машин и даже маршруток сегодня не будет!

Мы посидели часок-другой, съели буханку хлеба, которую нам подарили постовые, и тут стало уже совсем жарко и скучно. Надежды Олега на сегодняшний самолёт из Хорога в Душанбе и затем в Москву таяли, как мороженое на таджикском летнем солнце. Не дождавшись машин, решили пойти в таджикский Ишкашим (до селения было три километра), чтобы найти там если не транспорт, то хотя бы магазин, почту и определённость с уездом.

Не успели дойти до Ишкашима — крестьяне на поле обедали: разложили скатерть, лепёшки, яблоки, варёная картошка, шир-чай, а тут и мы идём мимо с рюкзаками: откуда будете? Из самой Москвы? Почайкуем!

Согласились, пообедали. Узнали, что сегодня и впрямь День независимости (пешеходов от рейсового транспорта), но вечером обещался пойти некий поселковый бензовоз. Олегу уже снился самолёт на Родину, поэтому он уже мечтал уехать хоть на чём, и поэтому когда на трассе появилась идущая навстречу нам легковушка — это была материализация его мечт.

Молодой парень лет 17-ти, без водительских прав и вообще без документов, вёз по горным сим дорогам в своей полунеисправной легковушке молодого буржуина-англичанина, который щедро проплатил ему всё путешествие из Хорога в район Лянгара и обратно. Наверное, легковушка была родительская, а может и его собственная; отсутствие документов мешало на постах, но парень отделывался мелкой взяткой: ведь буржуин заплатил за всё. И тут такое счастье: ещё два буржуина!

Машина притормозила; мы обратились к водителю по-русски, но тот принадлежал к юному поколению, не знал «великого и могучего». Парень вылез из машины, взял палочку и нарисовал на придорожной пыли цифру «100».

— Сто сомони?? Какой ужас! — подумал я: маршрутка должна стоить 10, да и всё равно ведь он в Хорог едет. Но мы были буржуинами, поэтому сторговались только до пятидесяти (= 450 российских рублей на двоих). Поехали!

Итак, справа горы, слева Пяндж, дорога петляет вправо-влево и вверх-вниз, едем быстро — 50–60 км/ч, здесь сохранился битый, но всё же асфальт. На другом берегу Пянджа, справа — афганская дорожка, дубликат нашей, но узкая, шириной ровно в один джип, грунтовка, мостов через речки не наблюдается, машин на ней — тоже. Вчерашняя идея О.Моренкова простопить по другой стороне Пянджа за ночь до Хорога была, конечно, трудно осуществима. На афганской стороне изредка попадаются маленькие кишлачки из нескольких домов; на нашей, советской стороне, всё более заселено, и даже на самой дороге стоят, сидят и даже лежат-отдыхают памирцы и их коровы. Водитель, громко ругаясь и гудя, чуть не сбивает некоторых из них: ведь граждане, встречая День независимости, расслабились и даже забыли, что могут быть здесь и машины. На федеральной трассе М-41!

На паре постов нас останавливают, проверяют документы у пассажиров; водитель уходит на пост и что-то там полюбовно решает. Тот, кстати, с удовольствием переговаривается с нами по-английски, ведь на Памире англоговорящие люди — редкость. Так к вечеру достигли уже Хорога. Буржуй отправился в гостиницу, а мы оставили в гостинице рюкзаки и отправились решать свои хорогские дела.

Вообще-то, мы поздно прибыли в Хорог, дела делать было уже не время, да из-за праздника везде было малолюдно. Сам город длинною колбасою (на пять-шесть километров) растянулся вдоль речки Гунт, впадающей в Пяндж. Главный проспект застроен цивильными домами, в среднем в пять этажей, среди которых — и жилые, и учреждения, и почта-телефон-телеграф. Имеется электричество, маленькие магазинчики, и даже Интернет-кафе. Есть несколько авиакасс, которые продают авиабилеты из Душанбе и Москвы в любую точку мира, но не из самого Хорога: купить билет из Хорога здесь, в центре Хорога, нельзя! Билет Душанбе — Красноярск — пожалуйста, а вот Хорог — Душанбе продаётся только в самом аэропорту и только перед отлётом самолёта, в том случае, если таковой прилетит. А прилетит самолёт или нет, известно только в момент прилёта самолёта: ведь нередко облачность в горах препятствует авиасообщению. Так что, если мы хотим улететь из Хорога, надо ехать в аэропорт и узнавать всё там.

Главным местом города является базар, где можно обменять деньги, купить еду и другие товары, отсюда поутру отправляются маршрутки (в форме уазиков) по мелким сёлам Хорогского района, а также до Душанбе. Все маршрутки отправляются утром в 6–8 утра, а днём и вечером нет никакого транспорта. Только есть маршрутки по городу, стоимостью 1 сомони. Цивилизация! Здесь же, на базаре, тусуются таксисты и разные подозрительные личности.

Когда мы стояли возле базара, обдумывая наши действия (до аэропорта было 4 км, идти пешком не хотелось), на нас обратили внимание двое из этих подозрительных личностей, один толстый, другой тонкий. Быстро прознав, что мы из Москвы и мечтаем поскорее улететь куда-либо (да мы и не скрывали это), они нам объяснили следующее:

Самолёт на Душанбе бывает каждый день часов в двенадцать, но (см. выше) зависит от погоды, то ли прилетит, то ли нет. Цена — 100 сомони, или 120, но это для местных, а для иностранца 140 сомони, но улететь не так просто: большая очередь желающих лететь. Если нам надо лететь, то надо поехать в аэропорт, оставить там паспорт и деньги (!), и тогда их поставят, так сказать, в очередь. Если самолёт прилетает, то тогда вам выпишут билет. Так как очередь на улёт на несколько дней, то надо подойти к кому-то из работников аэропорта, заплатить несколько больше, и тогда ваш паспорт передвинут к началу очереди.

В общем, пока нам всё это объясняли, пока мы меняли деньги с помощью хелперов (Олег хотел разменять на хорогском базаре 100 евро, базар уже закрывался, евро здесь, как и в соседнем Афгане, не любили и считали его равным доллару) — уже начало темнеть. Хелперы предложили сейчас же вместе с ними поехать на такси в аэропорт.

— У нас там знакомый, Эдик, он почти что самый главный в аэропорту. Сейчас мы к нему приедем, вы ему паспорта и деньги оставите, и он всё сделает, 100 % завтра улетите — если, конечно, самолёт будет!

Вскоре образовалось такси, мы поехали в аэропорт. К счастью, я не летел, а вообще мне это всё сильно не нравилось: сначала деньги обменяли по кривому курсу, теперь едем искать по вечернему Хорогу этого Эдика, да его нет на месте (вечер, национальный праздник); подъезжаем сперва к одному, потом к другому дому, толстый хелпер выходит и спрашивает что-то по-таджикски. Наконец, из ворот (за ним — сельский одноэтажный дом с садом) выходит мужик, пьяный, шатается, это и есть Эдик, «почти что самый главный в аэропорту». Выходим, знакомимся.

Хелперы о чём-то с Эдиком поговорили по-таджикски, потом переходят на русский: давай, мол, паспорт; деньги можно потом. Олег соглашается (я мысленно его отговариваю, вот, думаю, наивная душа); паспорт О.Моренкова перекочёвывает в карман клетчатой рубашки пьяного таджикского «Эдика» и тот, покачиваясь, делает попытки улизнуть.

— Ай, а как мы вас завтра найдём? — спохватился Моренков.

— Да… да я вас сам завтра найду! Приезжайте в аэропорт, а там и я вас найду! — говорит сей Эдик и скрывается во дворе, дабы продолжить отмечание Дня Независимости.

(Я про себя думаю, что если он захочет попользоваться Олеговым паспортом, найти его будет непросто: много тут на окраине Хорога садов-огородов, одноэтажных домишек и таджиков в клеточку.)

— Не бойтесь, он не обманет, он почти что самый главный в аэропорту. Ну дело сделано, поехали!

На обратном пути в такси, едучи к базару, хелперы сделали нам и предложение о платной вписке, но мы уже хотели от них отвалиться. И покинули базар, думая, где будем ночевать и найдётся ли завтра Эдик с паспортом. Мы забрали рюкзаки в гостинице и уселись на центральной улице, распивая пачку сока и размышляя о методах сна. Проблема была в том, что подходы к сну и к жизни у нас с Олегом были разные. Я бы предпочёл подождать, чтобы нас кто-нибудь зазвал в гости. Но так как уже было темно, нас никто не замечал, а кто замечал, пугался. В таком случае приятно было бы пойти в мечеть, но так как Олег был неверующим, возникли бы всякие долгие разговоры. Можно было бы пойти на выход из города и заночевать на природе, но это совсем не устраивало Олега, не имеющего спальника.

Во всё время нашей совместной поездки проявлялась разница наших подходов к путешествиям. Вообще, вольное путешествие — это то, в котором человек проводит большую часть времени в обществе людей, для которых это (пребывание с тобой) не является оплачиваемой работой.

Кстати, вольное путешествие не всегда начинается от порога дома. Нередко добирание до района вольного путешествия, и возвращение домой обратно происходит «обыкновенными» способами — на поезде, автобусе, самолёте и пр. Некоторые читатели, изучив многие мои книги, удивляются трансформации моих путешествий: то я выезжаю из Москвы на поезде, то (уже целых три раза) возвращаюсь домой на самолёте. В реальности вольные путешествия никуда не деваются, просто начальная точка маршрута не обязательно находится в Москве. В этой поездке начало было в Караганде, например. Но это к слову.

Практика показывает, что вольное путешествие не только дешевле, но и интереснее, познавательнее обычного (вставим модное слово) «бэкпэкинга» (backpacking). Многие встреченные мной в пути буржуи, например, немец Клаус, или же испанцы, ходившие в Ваханский коридор, или корейцы южные, встреченные мной в Бамиане, — они были по натуре «бэкпэкерами». Такие люди, хотя и имеют рюкзак, но передвигаются на платном или арендованном транспорте, ночуют в дешёвых гостиницах. Они не знают, что жизнь становится вкуснее, когда на трассе вас подбирает тот, кому интересно подвезти именно вас, а не ваши деньги; вас пустит ночевать именно тот, кому интересно пообщаться с вами, а не с вашим кошельком. В разнообразии вписок, встреч и транспортных средств ваше путешествие будет более полным. Оно будет отличаться от бытовой транспортировки вашего тела от одной достопримечательности к другой, с остановками в гостиницах, столовых и проч.

Многие люди, даже и зная о прелестях автостопа, подобно Олегу Моренкову, вынуждены заниматься «бэкпэкингом», потому что они торопятся. Время — деньги, думают они, и если за час работы вы получаете, скажем, 10 долларов, то получасовое ожидание машины на трассе или ходьба по городу пешком сразу включает в голове невидимый счётчик. «Вот, целый час потратили (например, пешком шли на выезд из города), и три рубля сэкономили (стоимость маршрутки)», — думает такой человек, выходя пешком из какого-нибудь населённого пункта. «Не лучше ли было бы взять такси?»

А вот и не лучше. Да, на такси проехать быстрее, но вы упускаете случаи, наблюдения, встречи, вы лишаете местных жителей случая угостить вас чаем и позвать в гости, а себя — возможности принять все эти блага и улыбнуться им. Как знать, ведь следуя путём автостопной Судьбы, а не форсируя жизнь скоростным разбрасыванием денег, — мы встречаемся именно с тем, с чем должны встретиться, и всё происходит, как должно.

Быстрее ли ездить платно? Не всегда. Вот взять, к примеру, тот же самолёт. Как будет читателю ясно из предстоящего текста, Олегу понадобилось два дня, чтобы улететь из Хорога и преодолеть эти 500 километров до Душанбе. По земле, не применяя даже такси из Ишкашима в Хорог, конечно было бы быстрее. По афганской земле зря мы ехали целый день в тесной маршрутке — переход всё равно закрывается в три часа дня, и зря мы так тесно и дорого торопились. Всё равно ночевать остались в Афганистане. А на той, таджикской стороне, потом ждали полдня. И поездка на лошадях, при всей её необычности, заняла больше суток, при том, что самим можно было дойти за день — тем более вниз идти — не вверх.

Однако, трасса учит нас быть спокойным в отношении происходящих случаев, и встреча с Олегом тоже произошла неспроста. Для того, чтобы больше понять различие вольного и «бэкпекерского» подхода, чтобы не в гипотезах, а на своём опыте побыть под маской буржуина, поискать отели с кондиционером в Афганистане и платный ночлег в Таджикистане. Ну что ж, мы хотим цивильный платный ночлег? Это легко.

Мы достали заранее подготовленные странички из «Lonely Planet» и прочли там, что некоторые местные жители продают ночлег в своих жилищах за 5 долларов. Даже были приведены имена и адреса некоторых людей, промышляющих таким бизнесом. Воспользовались советом, и вскоре мы уже были вписаны в очень цивильной (по-гостиничному, не по-памирски цивильной) комнате, помылись в горячем душе, напились чая с вареньем и даже слегка постирались. Хозяйку звали Хуршида.

Когда мы уснули, был уже поздний час. Так завершился сей длинный день.

10 сентября, суббота. В Хороге. Изучение аэропорта и исмаилитов

С утра, после чая, поехали поскорее в аэропорт: как там поживают самолёты, билеты и паспорт, а также вчерашний Эдик? Найдём ли мы его?

Погода была хорошая, солнечно, так что была надежда на скорое появление самолёта.

Вокруг домика аэропортовских касс уже гудела толпа, человек в сто. Некоторые выстроились в очередь, другие просто толкались. Из окна (первого этажа) выпрыгнул мужчина, оказавшийся Эдиком; узнал и подошёл к нам.

— Ну, стопроцент сегодня улетите, только подождите немножко! — взял у Олега деньги, 170 сомони.

Так мы ждали часа три. За это время прилетело аж три самолёта из Душанбе — маленькие, словно игрушечные самолётики. Желающих было так много, что два самолёта улетели без Олега. На третий тоже были все билеты проданы — или они больше заплатили, или просто очень давно уже стояли в очереди. Местные жители говорили, что уже несколько дней ожидают улёта. Вот чудаки, что же они на уазиках не поехали — уже давно были бы в столице, и дешевле обошлось бы!

Но секрет в том, что все машины и уазики уходят на рассвете, до самолёта, и едут целые сутки. И вот человек думает: чего ради мне вставать в пять утра и сутки тащиться в тесной «таблетке», когда на самолёте я через час буду в Душанбе, ведь мне сказали, что точно сегодня улечу! И остаётся, а потом опять не улетает, жалеет, что не поехал по земле, и всё сначала.

Третий самолёт уже стоял на лётном поле, и Эдик сделал попытку протащить туда Олега без билета. Открыл дверцу и ушёл с ним на взлётную полосу, и я уже думал, что им удалась эта операция. Но вышло иначе, самолёт взлетел, а Эдик вернулся огорчённый с Олегом и вернул ему предоплату:

— Паспорт лучше пока останется у меня. Завтра стопроцент улетишь!

Таким образом, мы опять остались в Хороге. Я сказал, что интересно было бы посетить местную «Джамаат-хану» (дом собраний исмаилитов) и найти там какого-нибудь знатока религии. Мне ещё месяц назад в Ваханской долине говорили, что здесь, в Хороге, обитает спец. по религии, который расскажет мне все особенности их учения, в чём простые люди несведущи.

Пошли искать «Джамаат-хану». По пути поинтернетились и позвонили в Москву и в Швейцарию; Олег предупредил своих работодателей, что застрял в некоем Таджикистане, в некоем городе Хорог (пусть поищут на карте Европы) — и прилетит через три дня, не раньше. Потом произошёл следующий прикольный случай.

Около аппарата по изготовлению мороженого тусовались молодые таджики. Один из них спросил, откуда я. Я ответил: из Москвы. Тот не поверил, что так: ладно, мол, я и сам из Москвы, недавно приехал, а родом ты откуда? Я сказал, что и родился в Москве. Поспорили на мороженое. Я открыл паспорт, там у меня место рождения: город Москва. Пришлось мужику угощать нас мороженым.

Это ещё ничего. Моя странная внешность многих удивляет в Средней Азии, не могут поверить, что я москвич. С одним даже на барана поспорил. Когда же истина вскрылась, оказалось, что барана в данный момент при себе у мужика не имеется, за ним надо ехать в село. Так и остался я без барана.

Сейчас, однако, отвлечёмся от баранов и вернёмся к основному сюжету. Вдали от базара и вообще от центра города, почти у самых гор обитает главный специалист по религии среди хорогских исмаилитов. К нему мы и направились.

Красивый новый дом его построен в памирском стиле, одноэтажный, с окошком в потолке, но выглядит цивильней и богаче, чем домики в сёлах. На воротах табличка:

«Странно, что бы это значило? Может быть, нам не сюда?» — подумал я. Но всё же постучались. Открыла девушка и зазвала нас во двор. Мы сказали, что искали джамаат-хану, чтобы узнать что-нибудь о религии исмаилизма. Нас завели в дом и пригласили хозяина.

Хозяин дома оказался старичком в тюбетейке, в халате, он владел арабским, персидским и английским языками. На английском мы и разговаривали. Девушка-служанка принесла нарезанный арбуз и другие фрукты. Старичок рассказал нам следующее (приведено вкратце):

— Мне восемьдесят три года. Родился я в западной Индии — сейчас это Пакистан, в маленьком селе, где другие жители тоже были исмаилиты. Когда я был юношей, в наше селение приехал Ага-Хан (отец или дед сегодняшнего Ага-Хана), он сказал мне: «Молодой человек, тебе надо идти учиться». Я сказал: «Как мне учиться, когда я не имею денег?»

«Я дам тебе денег и отправлю учиться в университет в Англии», — сказал мне Ага-Хан. Так и сделал.

Я окончил университет, и вернулся на родину, но там не было ни денег, ни работы. Ага-Хан сказал мне: «Езжай в Англию и там будешь профессором».

Я вернулся в Англию и прожил там пятьдесят лет. Стал профессором, доктором, преподавателем, но всегда изучал религию моих предков — исмаилизм. Читал Коран, Библию и книги всех религий. Через пятьдесят лет жизни в Англии я ушел на пенсию, и всё у меня было в достатке: дом, дети, внуки, научные труды, пенсия в 3000 долларов в месяц. Но Ага-Хан сказал мне тогда:

«Ты вышел на пенсию? Твоя работа только начинается. Теперь поезжай в самый дальний край мира, в Таджикистан, построй там джамаат-хану и учи людей религии».

А время в Таджикистане было тогда самое трудное: гражданская война, голод, и если бы не фонд Ага-Хана, многие люди могли бы умереть с голоду, потому что Памир был в блокаде. Мне же тут нужно было построить себе дом, а также джамаат-хану, дом собраний. Так и сделал.

Вот уже больше десяти лет я живу здесь, в Хороге, правда только летом. На зиму я улетаю в Англию, потому что зима здесь очень тяжёлая и мне трудно переносить здешний климат. А каждую весну обратно возвращаюсь в Хорог. Здесь повсюду многие люди отступили от религии. Пьют, забывают про молитву, и прочее. Я здесь живу и даю советы, отвечаю на вопросы людей, если кому нужно. Правда, немногие интересуются. Но я делаю, что могу, ведь для этого меня сюда послал Ага-Хан, для проповеди людям.

Мы спросили о религии исмаилизма, в чём её отличие от остальных мусульман. Профессор объяснил нам это. Вот его объяснение (приведено вкратце):

— Всевышний Господь Бог, Аллах, создал этот мир и людей, и не оставил их без руководства. Чтобы наставить людей, он посылал пророков, начиная от Адама (мир ему), и далее Моисея, Иисуса, а напоследок Мухаммада (мир им всем и благословение от Аллаха). Мухаммад — последний пророк, с этим все согласны, других пророков после него нет. Но он сказал: каждый человек должен познать имама своего времени, а это значит, что в каждую эпоху есть на земле, здесь, некий духовный наставник. Нужно, однако же, знать — кто он. И ещё Мухаммад сказал, что после него руководство общиной перейдёт к его племяннику Али, после него — к его детям, внукам Пророка Хасану и Хусейну, а потом — к потомкам Хусейна, до скончания века.

Однако, с течением времени возник спор, кто именно из потомков Пророка может являться носителем такой духовной власти. Поэтому разные течения разошлись друг с другом. По таким-то причинам наше течение является самым истинным. И действительно, если вы посмотрите на других мусульман, они не знают, кто есть Имам нашего времени. Кто истолкует шариат (закон Божий) для нашей трудной эпохи?

Ага-Хан учит нас, что мы должны следовать за временем, в котором мы живём. Да, некоторые обвиняют нас в изменениях шариата. Сам Ага-Хан, конечно же, держит пост в месяц Рамадан, и говорит, что это полезно и правильно. Но если вы не можете держать пост, лучше, говорит он, делайте благие дела, и это зачтётся для вас как пост. Или, скажем, пять молитв. Тут из Корана и хадисов можно вывести, что можно совершать и три молитвы: утром, днём и вечером. Конечно, лучше совершать пять молитв, но можно совершать и три, а главное, не забудьте делать благие дела.

И очень важно для всех мусульман, чтобы все были образованными. Я сам профессор и знаю, как полезно образование. В старые времена мусульманский мир был источником знаний и прогресса. Теперь же мы во всём глядим на Запад, и западный мир технически обогнал нас. А ведь нам тоже нужны знания, учёные, открытия, нам нужны современные заводы и фабрики, институты и университеты, во всём этом мы должны быть лучшими, а не тащиться в хвосте мировой науки и техники.

Такие вещи рассказал нам уважаемый профессор. Говорил он долго, часа полтора, и утомился. Мы поблагодарили профессора, сфотографировали его и обменялись визитками, а потом пошли разыскивать ночлег, так как профессор нас на вписку не позвал. Но мы не огорчились.

Стали спускаться с горы — а там лабиринт домиков, веранды, сады. Случайно попали на чей-то двор, там сидели таджики и пили чай. «Где тут можно спуститься вниз?» — спросил Олег. «Вниз? Можно пройти здесь. А вы собственно откуда? Пойдём, почайкуем!» Мы не стали отказываться, сняли рюкзаки, и нас тут же оставили поужинать и ночевать. В этом доме жила большая семья. Хозяева были, как всегда в Таджикистане, весьма рады гостям, расспрашивали о жизни в Москве и сами рассказывали о ней всякие смешные и грустные случаи. Мне понравилось гораздо больше, чем у вчерашней Хуршиды, которая обладала шикарными диванами. Так мы за две ночи в Хороге применили два метода ночлега — цивильный и научный.

11 сентября, воскресенье. Расставание. Выезд из Хорога

Утром мы расстались. Олег Моренков поехал в аэропорт — и счастье его наконец настигло. Эдик-аэропортчик отправил его первым же рейсом (положив себе в карман энную сумму сверх стоимости билета). В тот же день Олег вылетел из Душанбе в Москву, а через пару дней оттуда — в Швейцарию.

Я же пошёл и поехал на местном транспорте на выезд из Хорога. На выездном посту ГАИ дорожные полицейские пригласили в будку, проверили документы, предлагали мне за пятьдесят долларов подсадить в машину до Мургаба или Оша. Я отказался от их предложений.

— Куда же ты без денег уедешь? — удивились они. — Мы и сами, хоть и гаишники, никуда не можем добраться бесплатно!

— Это у вас всё деньги, деньги… Меньше с других денег просите, меньше и с вас будут просить, — отвечал я. Недовольные гаишники изгнали меня из будки, и я пошёл подальше, с глаз гаишников долой.

Первые сто километров от Хорога дорога идёт здесь вдоль реки Гунт, постепенно взбираясь вверх. Тут гостеприимство развито так же, как и в долине Пянджа. Крестьяне и водители, увидев путника, приглашают в гости на шир-чай, дарят яблоки и лепёшки, ностальгируют о годах СССР и записывают мой адрес в Москве, чтобы никогда не встретиться больше. Из всех тысяч людей, записавших мой адрес во всех дальних странах мира, ни один никогда ко мне не приехал, но, правда, три человека написали письма. Один из них был эфиоп, мечтающий получить от меня в подарок кроссовки «Adidas» 42-го размера; второй — сикх-миллионер, в чьей машине я забыл канистру с водой в Кении; третий — церковный проповедник из замбийского городка. А вот чтобы кто-нибудь приехал — многие приезжают, но не те, с которыми я общался в дальних странах, а совсем другие.

Так что я с большим удовольствием пил шир-чай, оставлял свой адрес незнакомым памирцам и думал о том, какая благодатная эта земля и какой гостеприимный и радушный здесь обитает народ. Как Судан, только ехать ближе, визы не надо, не так жарко и все взрослые говорят по-русски.

Но через сотню километров долина кончилась, машины тоже иссякли, населённые пункты перевелись, на чай стало некуда заходить. Весьма медленно я поднялся на перевал Кайтезек (4272 метра) и пошёл дальше вниз по серпантину. Стало прохладно. По счастью, меня подобрал грузовичок, в кузове которого ехали закутавшиеся от холода пастухи, на своё удалённое пастбище.

Машина сворачивала с трассы там, где на карте обозначен посёлок Тагараки. Здесь пейзаж был унылый и пустынный. Высота 4000 метров над уровнем моря, горы и камни, никакой зелени, пасмурно и холодно (близко к точке замерзания). По счастью, здесь обитает несколько человек. Путники и водители, редкие туристы и пастухи могут найти ночлег здесь. Правда, тут нет электричества, магазинов и других удобств, но есть зато дом (из цемента, ещё советской постройки) и пара юрт. В дом я и постучался.

Обитательницей оказалась молодая женщина с ребёнком. Меня немного испугалась, ведь мужа дома не было, — но всё же запустила меня в дом. Внутри была печка и бадья с тестом. Женщина замесила хлебы, потом достала какие-то корешки и стала растапливать ими печку. Корешки горной травы горели плохо, и хозяйка поливала их соляркой. Когда эти сухие коренья загорелись, на них был положен кизяк. Вскоре в комнате стало тепло и дымно. Я предложил свою помощь по хозяйству, но хозяйка отказалась, оставив меня в качестве наблюдателя.

На печке стоял большой котёл с водой. Когда она нагрелась, в неё хозяйка положила соль, масло, сам чай. Изготовился памирский шир-чай. Наконец пришёл и муж этой женщины, пастух. Пригнал он и скот с пастбища. Скот остался на улице мёрзнуть, а люди отогревались дома. Снаружи уже совсем стемнело, завывал ветер, и бросал на крышу дома острые холодные снежинки. Хорошо, что я в доме, а не снаружи.

Пили шир-чай, ели лепёшки, двухлетний ребёнок ползал вокруг с любопытством. Никаких игрушек, телевизоров и других развлечений у него не было. Насколько я понял, эти люди не являлись коренными аборигенами Тагараков, а приехали сюда лишь временно, на лето. Ближе к зиме люди и скот кочуют отсюда вниз, в более тёплые места.

Интересно, что люди здесь живут месяцами, на высоте 4000 метров, это можно сравнить с жизнью на полярной станции где-нибудь на Таймыре или на Новой Земле: климат тут похожий. Но ведь нормальные, здоровые, гостеприимные, не жалуются на жизнь и не мечтают переселиться в Россию или в западный мир. Даже в Москву не ездят на заработки, и вроде бы довольны, да и на что им завидовать — телевизора-то нет!

Телевизор, шайтан-сундук, распространяет между людьми самые вредные чувства. Рассеивает по миру зависть — почему «мы» живём не так, как «они», герои телевизора? Страх — почему у нас везде всё плохо, взрывается, горит и тонет? Вещизм — купи то, купи это, вот чудо-продукт, таблетки, стиральная машина-автомат. И другие соблазны. Некоторые страны ограничивают иностранное телевидение и запрещают спутниковые «тарелки», но лишь потому, что хотят пользоваться этим очень мощным орудием в своих целях. И вместо зарубежных сериалов и рекламы крутят пропаганду своего строя и правления.

Телевизор — орудие манипуляции, причём такое, что люди сами рады поставить его себе в квартиру, открыть у себя дома дверцу мирового мусоропровода, и напичкиваться тем, что вывалится оттуда. Правы были талибы, запретив телевидение, но невозможно сделать это в мировом масштабе — слишком велики размеры телеиндустрии, и слишком многим даже приятно, когда шайтан-сундук дёргает их за ниточки.

Я завалился спать, но даже сквозь сон слышал свист и шум памирского ветра.

12 сентября, понедельник. Тагараки — Мургаб. Верхом на бочке

За ночь, как обнаружилось, выпал снег, посыпал крыши домов и юрт, побелил все вершины и склоны гор и присыпал долину вокруг посёлка. Солнце уже разъедало его и превращало в лужи, особенно видные на дороге. Я покинул гостеприимные Тагараки, внутренне удивляясь — живут же люди, на высоте 4000 метров, топят печку кизяками и пекут лепёшки, в то время как, …, в то время как… ну, читатель оглядится вокруг себя и додумает сам.

Машин не было. Пару часов я прошагал; затем меня догнал грузовик ЗИЛ — очень долго, очень медленно, минут двадцать догонял, постепенно превращаясь из точки в жука на горизонте, а потом в настоящий ЗИЛ. Полный кузов — пастухи кочевали с высокогорных своих пастбищ на юг, в долину Пянджа, поскольку начиналась зима и её явные признаки были уже повсюду. В кузове ехали — навалом — железная печь, оболочки для юрты, какие-то бараны (или иные звери, понять было трудно), шмотки, палки, узлы и трое таджикских ребят 15, 12 и 11 лет, не знающих ни слова по-русски, кутающихся в сто одёжек — в кузове ехать не очень тепло. Здесь в последний раз мне пригодились знания фарси.

Машина медленно, еле-еле, тяжело урча, поднялась ещё на очередной перевал и спустилась вниз; там, на повороте на Лянгар — Ишкашим, мы с ними расстались. Этот поворот мне был уже знаком — здесь месяц назад я проезжал с углевозами на Лянгар. Дальше опять пешком, приближаясь к селению Аличур.

Когда Аличур был уже виден — кучка белых одноэтажных домиков-кубиков, как горсть сахара-рафинада на тарелке, среди снежных гор — вблизи Аличура меня догнала ещё одна машина, ЗИЛ-бензовоз, типа того, который месяц назад вёз меня с немцем на Мургаб. В кабине было уже пятеро — я попросился на бочку.

— А не упадёшь?

— Нет, я привычный! — отвечал я, залезая на бочку, хотя верхом на бочках мне ездить ещё не приходилось.

— Ну смотри, будет холодно, — предупредил водитель, и мы погнали.

Езда верхом на пустой железной бочке, по горным дорогам Памира, со скоростью 70 километров в час (водитель был лихач) — весьма специфическое удовольствие. Я вцепился руками и ногами во все выступающие части; рюкзак запихнул в багажный ящик на кабине, на стоянке надел все имеющиеся одежды, включая две шапки — киргизскую и афганскую — одну на другую. Под куртку запихнул палатку и пенку. Так, подпрыгивая на каждой колдобине, я и проехал, обдуваемый всеми ветрами, сотню километров до Мургаба. Перед самим Мургабом водитель умудрился впихнуть меня в кабину, чтобы без подозрений проехать пост.

Прибыли в Мургаб на закате. Водитель оказался деньгопросом! Все пассажиры, ехавшие в кабине, оказались его платными клиентами; с меня он тоже получил 10 сомони (три доллара). Мне не было огорчительно: во-первых, таджикские деньги мне больше не понадобятся; во-вторых, в Москве люди платят куда большие деньги за разные опасные аттракционы.

Водитель сильно извинялся, утверждая, что деньги нужны ему на заправку, и без них он якобы не дотянет до Оша. Брать меня дальше в Ош отказался, решил заночевать в Мургабе и поискать на завтра других, денежных, клиентов. Я пожелал ему удачи.

Транспорта на север больше не наблюдалось, и я решил остаться в Мургабе, переночевать и погреться после наружной езды. С дороги виднелась мечеть, и я направился туда, прекратив на сегодня автостопные занятия.

Вскоре настало время вечерней молитвы, собралось человек десять; муэдзин вышел на крыльцо и пропел азан. Обнаружив меня в мечети, жители Мургаба проявили ко мне большой интерес. В результате, по окончании последней молитвы, муэдзин позвал меня в гости.

Жил он очень просто. Электричество было, но две электрические лампы светились так тускло, что включённая рядом керосинка давала больше света, чем две лампы. Молодой муэдзин (ему было лет 25) был интересным и религиозно образованным человеком, и даже регулярно ездил на давват (мусульманскую проповедь) в соседние кишлаки.

Жители Мургабского района, кстати говоря, были мусульманами-суннитами, в отличие от исмаилитов, живущих вдоль реки Пяндж. А язык здесь был не таджикский, а киргизский, и вообще большинство жителей Мургаба — киргизы, хотя и живут в Таджикистане.

Муэдзин и его мама, счастливые обретением редкого гостя, были рады угостить меня лепёшками, чаем, рисом и даже выкопали конфеты — редкий заморский продукт.

Разговоры затянулись надолго, и только в поздний час мы легли спать.

13 сентября, вторник. Движение на Каракуль

Встали на рассвете и отправились в мечеть. Когда шли обратно, солнце ещё не вышло, но снежные вершины горных пиков, окружающие Мургаб, уже засветились бело-розовым светом. Где-то за горами поднималось солнце.

Муэдзин и его мама всунули мне в дорогу лепёшку и горсть конфет; это оказалось очень кстати, так как другой пищи в ближайшие сутки мною не было обнаружено. Мургабский район — самый малонаселённый в Таджикистане, и здесь не стоит ожидать, что, как в долине Пянджа, каждый час тебя будут встречать местные жители с предложением «Пойдём, почайкуем…»

Я вышел из Мургаба. Один пастух провёз меня километров десять на своём уазике и свернул в горы. Дальше была просто горная тишина — ни машин, ни поселений, и даже горных речушек не было — к моему сожалению, так как бутылку с водой я утратил вчера (она выпала, когда я ехал на бочке бензовоза). Другой бутылки не было, и я потопал дальше, надеясь встретить какую-нибудь речушку, и фотографируя при этом.

Через 25 километров позади меня на трассе появилась точка, превратившаяся в уазик. Командир погранзаставы ехал к себе на место работы; с ним были жена, малолетний ребёнок, двое солдат и шофёр. С трудом запихнули меня седьмым, поехали.

— Из самой Москвы, да? О, я тоже у вас там был, работал, пять лет — пять лет работал в России, когда война здесь была, — сообщил командир. — Всё ждал гражданство получить, но не дают никак; Путину писал, а там из канцелярии ответ: «ваш вопрос рассматривается…» Очень хотелось российское гражданство, но вот не дали, а жаль. А мы, памирцы, ещё при царе приняли российское подданство, и не отделялись никуда, это ваши чиновники нас отделяют — говорят, не наши, мол. А у нас тут даже царских времён застава сохранилась, это ещё тогда мы к России присоединились, а заставу сейчас будем проезжать, покажу.

Старинная застава была построена из камней — ни дерева, ни металла не было там использовано; старинные арочные своды были крыты полукругом, как в древних крепостях. Сейчас здания были необитаемы, но, по словам командира, они были прочнее и лучше современных.

— Тут на крышу трактор заезжал, двадцать тонн, и крыша не провалилась, осталась цела. Вот как построено! А ведь больше ста лет прошло, — сказал командир. Осмотрев заставу, мы сели обратно в уазик; солдат завёл мотор большой заводной ручкой, и мы поехали дальше. Поднялись на покрытый снегом перевал Ак-Байтал (4655 м) — высшую точку Памирского тракта. На вершине перевала никакого памятного знака не было — может быть, он был поставлен раньше, но его сдуло ветрами. Сфотографировались возле машины. После каждой остановки уазик приходилось заводить особой крутильной ручкой, так называемый «солдат-мотор».

После перевала проехали крошечный посёлок дорожников, размером с Тагараки — несколько домов на высоте 4200. Две женщины, стоя на дороге, махали нам, безнадёжно мечтая уехать. Водитель показал, что полон. Это же не один день можно отсюда уезжать!

Я надеялся, что УАЗ с погранцами едет на границу с Киргизией, но оказалось иначе: возле речки Музкол он свернул в сторону китайской границы. От предложения поужинать на заставе я отказался (а то потом неизвестно как выбираться…), и остался у реки. Дивные места! Помылся и постирался на речке, съел мургабскую лепёшку и выпил сколько смог воды из реки — поскольку бутылка для воды была вчера утеряна, пришлось пользоваться, в качестве основной ёмкости, собственным желудком.

По словам пограничников, от места поворота до посёлка Каракуль оставалось 35 км. Поскольку машин не было, я решил продолжить хождение, надеясь обрести в Каракуле еду, ночлег, воду и прочие блага.

Весь вечер я шёл по пустынному тракту; машин не было ни в какую сторону; солнце спряталось за горы, освещая лишь их вершины. Справа от дороги шла колючая проволока и распаханная полоса — то ли чтобы водители не сбежали в Китай, то ли чтобы китайцы не пролезли вглубь таджикской территории. Солнце зашло, появилась луна, я шёл уже четыре часа, но озеро Каракуль, и тем более пос. Каракуль, были всё ещё далеки. Озера не было видно. Решил поспать и завалился в какую-то щель каменистой земли, где, возможно, весной протекала речушка.

Проспать до утра мне не удалось: ближе к полуночи на мой спальник и ботинки и рюкзак осел иней. Я встал, собрался и продолжил путь. Луна скрылась. Ещё в течение трёх часов никаких признаков посёлка не было — жаль, на Каракуле нет электричества, и поэтому посёлок даже на расстоянии 100 метров совершенно не виден! В один из моментов я, к своему удивлению, почти наскочил на шлагбаум. Это был въездной пост ГАИ.

Поскольку посёлка всё ещё не было видно (хотя он был рядом, но я-то не знал: может быть, подумал я, это, как в Мургабе, отдельная будка ГАИ?) — пошёл на пост с целью переночевать. За минувшие сутки я прошагал 60 км, и больше идти не хотелось, а на посту есть шлагбаум — машины не проскользнут.

С такими мыслями я зашёл внутрь; при свете керосинки я увидел трёх гаишников, спящих сладким сном. Увидев меня, они вскочили и побежали на улицу, подумав, что я водитель, а машина моя стоит перед шлагбаумом. С удивлённым выражением лиц они вернулись, светя фонариками на меня («куда машину спрятал?» — подумали они). Только сейчас до них дошло, что я добрался пешком. Командир сказал, что на посту ГАИ ночевать не разрешается, и он отведёт меня в казарму соседней воинской части, куда он и сам собирался идти с целью спать. Я согласился, подумав, что в казарме будет ночевать уютно и тепло. Я ошибся.

14 сентября, среда

Командир привёл меня в казарму, где и оставил ночевать. О ужас! Что представляла собой казарма элитных (когда-то) пограничных войск! В большой комнате было почти темно — электричества на Каракуле (уже) не было, и лишь железная печка своими щелями светилась, отбрасывая пятна света на грязный потолок. Рядом с печкой сидел дежурный с топориком и дровами, шумно колол дрова (конечно, привозные) и непрерывно напихивал их в печь, одновременно напуская дыма в комнату. На печи стояло десять ёмкостей с белым кислопахучим тестом, из этого теста, по идее, должны вызревать буханки армейского хлеба. Рядом с печью стоял большой чан с запасным тестом, оно бродило от тепла печки и уже не вмещалось в чан, вылезало на пол и размазывалось по полу сапогами всех проходящих. Из этого чана на всю казарму исходил кисло-тестяной запах, который смешивался с запахом дыма и человеческих немытых организмов. Рядом с печкой блатной солдат, старослужащий, без формы, вставив батарейки в старый магнитофон, шумно менял одну кассету за другой и слушал на полную громкость русские и непонятные песни. В стороне от печки двумя рядами стояло шестнадцать пар двухэтажных кроватей, на некоторых крепко спали солдаты-пограничники, совершенно не обращая внимания на звуки топора, магнитофона и на топот сапогов, который постоянно издавали ходящие туда-сюда солдатики с автоматами: кто-то вставал на боевое дежурство, кто-то возвращался с него. Я залез на второй этаж солдатской кровати и попытался заснуть.

Хотя спать очень хотелось, однако, только таджикский солдат (или до смерти уставший человек) может спать в таком шуме и запахе. Я повалялся, собрал спальник и пересел к печке (там и теплее было). Солдаты не обращали на меня внимания, да уже и не знали русского языка. Тем временем рассвело. Я подумал, что пора сваливать на трассу, и покинул место столь кратковременного ночлега.

На рассвете уже было видно окружающую меня воинскую часть. Всё когда-то бывшее успело подразвалиться. Висели выцветшие плакаты ещё советских времён.

«ГОСУДАРСТВЕННАЯ ГРАНИЦА … (затёрто слово «СССР») — священна и неприкосновенна. Все попытки её нарушить пресекаются!»

«ТАДЖИКИСТАН — ДЕМОКРАТИЧЕСКОЕ ГОСУДАРСТВО. ВСЕ ЕГО ГРАЖДАНЕ ОБЛАДАЮТ РАВНЫМИ ПРАВАМИ. Э.Рахмонов». — великая мудрость.

«КРАСИВ В СТРОЮ — СИЛЁН В БОЮ!» — рекламировал облезлых «строевых» солдат другой старый плакат. Истинность утверждений, написанных на плакатах, показалась мне сомнительной. Я вышел из элитной воинской части через дырку в заборе и оказался на трассе.

Но, не успел я пройти и ста метров в сторону посёлка (а основной посёлок оказался совсем рядом, я просто ночью не увидел его — света-то не было! И луна закатилась) — за мной раздался звук бегущих сапог; обернувшись, увидел солдата. Оказалось (это был самый русскоговорящий воин), что командир, приведший меня в в/ч, должен и распорядиться отпустить меня, а без разрешения командира уходить мне не должно.

Вернулись в часть (через дырку в заборе) и пошли в командирский дом. На втором этаже двухэтажного холодного кирпичного дома (отопление не работало лет пятнадцать) находилась квартира (двери без замков). Вошли; пятеро командиров под пятнадцатью одеялами спали в одной облезлой комнатке вокруг остывшей железной печки. Были не в состоянии говорить — из-под одеял раздались лишь таджикские и русские маты. Солдат вернул меня в казарму и велел ждать, пока проснётся комсостав.

Ещё часа два я подремал; наконец опять собрался и направился к выходу; меня проводили в командирскую. Высшие начальники пограничников всё ещё лежали под одеялами, от моего дыхания в комнате шёл пар. Всё же они проснулись (все пятеро) и решили проверить мои документы. Ловко перекидывали мой паспорт из одной кровати в другую, лениво спросили: где регистрация? Я показал месячной давности регистрацию в Мургабе, а вместо пропуска — справку АВП. Вероятно, им нельзя было меня отпускать просто так, а нужно было записать в какую-нибудь тетрадь… Но великое дело лень! Самый главный командир, запульнув в меня паспортом (вылезать из-под одеяла? Бр-рр-рр! Печка холодная, чая нет, хлебы в большой казарме ещё не поспели…) — «ступай!» Отпустили.

Вышел через парадный вход. Статуя пограничника с собакой, выцветшие плакаты и когда-то забетонированные дорожки. Половина зданий нежилые, над некоторыми вьётся дымок — всё же немного дровишек ещё есть. Железные скрипучие ворота. «Граница священна и неприкосновенна»… Поистине, пятьдесят человек китайского спецназа возьмут эту заставу в полчаса, вооружившись лишь электрическими фонариками!

…Озеро Каракуль — красивейшее место. Со всех сторон окружённое снежными пиками, самое высокогорное из больших озёр на территории бывшего СССР, особенно красиво ранним утром. Вершины гор прямо светятся на утреннем солнце, и белые коробочки домов тоже почти сверкают! Электрические столбы и провода, не нужные уже много лет; школа, мечеть и три придорожные столовые. Спешу в ближайшую из них.

В столовой были весьма рады моему появлению. Клиентов не было (машин-то на трассе нет!), хозяйка топила печку кизяками, поливая их соляркой. Чай, шир-чай, лепёшки, местные кефирно-молочные продукты из бидона. Уютно, хотя и холодно. Рядом, в соседней столовой, месяц назад мы с водителем оставили немца Клауса. Водитель обещал, что за его жмотскую сущность никто на трассе его не возьмёт. Где же он, Клаус? Значит, за месяц он всё же перевоспитался и уехал-таки.

От предложенных денег хозяева столовой отказались. Сказали, что сегодня кто-то из местных каракульцев поедет в Ош за товаром, может быть, возьмут и меня.

Я вышел на трассу, чтобы не пропустить машину — о чудо! Четыре сверкающих утренних КАМАЗа, в окружении снежных гор, ползли в мою сторону! О счастье! Конечно же, застопились. Это были киргизы, ехавшие из Хорога в Сары-Таш, а потом в Иркештам (на киргизо-китайскую границу). Значит, последний участок Памирского тракта будет пройден сегодня. Ура, ура, ура!

Вниз ехать — не вверх, и, быстро миновав последний высокогорный перевал и таджикскую и киргизскую таможни, в два часа дня мы прибыли в киргизское поселение Сары-Таш. Здесь водители свернули на Китай (за барахлом), а я остался на трассе в отличном настроении. Тут, с Сары-Таша, всегда можно поймать хоть какую машину на Ош, они тут ходят чуть ли не каждый час.

Памирский тракт и заснеженные вершины остались позади.

Прощай, Таджикистан!

На въезде в Сары-Таш, кстати, произошло интересное явление. Подъезжая к закопанному в земле посту ГАИ и к шлагбауму, все четыре КАМАЗа остановились надолго. Начальник ГАИ отошёл, вернее, даже отъехал на несколько часов, а без него простые сотрудники не хотели брать на себя ответственность и пропускать транспорт. Там я и распрощался с водителями и пролез под шлагбаумом (задерживать пешехода гаишники не стали). Уже скопились и другие машины, кроме КАМАЗов. Так я и не знаю, сколько часов прождали водители в Сары-Таше. Вот глупость!

Не успел я пройти через Сары-Таш, как меня нагнал супер-автобус-вездеход «Урал», гружёный бесчисленными мешками и бидонами. Как оказалось, автобус шёл из селения Дараут-Коргон на юго-западе Киргизии (из тех самых мест, что мы посетили с Митей Ф. в 1999 году). Автобус выехал с другой дороги, мимо поста ГАИ, и затормозил мне. Я предупредил водителя о своей автостопной сущности.

— Только у меня нет места, — предупредил он.

— Ну я уж заберусь как-нибудь.

Открыли дверь — о чудо! Сразу за открытой дверью оказались мешки до самого потолка, так что и залезть было непросто. Внутри автобуса сохранилось всего лишь восемь сидений, они были заняты самими почётными пассажирами. Остальной объём, почти по самую крышу, был занят мешками с картошкой. Все прочие люди лежали на мешках, и я пролез и пристроился с ними. Тронулись. Автобус ехал в Ош.

Мои попутчики русским языком почти не владели, и разговор не клеился. Удалось только узнать, что все пассажиры, также и водитель — жители одного села, и они регулярно ездят в Ош продавать плоды своих полей. Зато по всему автобусу разносились звуки киргизских песен с кассеты, очень приятные звуки, правда, неизвестно о чём (про любовь, наверное).

Мы ехали очень долго, колёса периодически лопались, не выдержав многотонного картофельного груза. Когда меняли первое колесо, я вышел, но помощь не требовалась, так как все местные пассажиры уже были привычные к смене колёс и делали это коллективно. Пока мужики меняли колесо, одна из женщин-пассажирок прямо у дороги совершала намаз, и это было дивно: киргизы очень редко совершают намаз прилюдно, тем более женщины… В другом месте остановились на обед, потом опять меняли колесо — уже стемнело, я не вышел, ибо задремал на мешках. Потом вновь поехали, как мне казалось, очень медленно.

Под утро автобус опять остановился — как я предположил, вновь менять колесо. «Этак мы долго будем ехать в Ош», — подумал я сквозь сон, и перевернулся на другой бок. Почему-то все пассажиры, обойдя меня, вышли наружу. «Ну давайте, меняйте своё колесо», — подумал я, но меняли очень долго и тихо, так что как будто ничего и не происходило. «Может вам помочь», — подумал я, медленно проснулся и вынырнул из автобуса — и… ах! Наш автобус уже стоял на базаре, и продавцы, включая моих попутчиков, уже начали раскладывать содержимое своих мешков, бидонов и корзин. Я находился в Оше, столице Южной Киргизии; наступило утро, 15 сентября.

15 сентября, четверг. Ош. На Токтогул

В Оше, тёплом и вкусном южнокиргизском городе, моё путешествие, по сути, завершилось. Осталась лишь будничная транспортировка моего тела в пункт назначения — Москву, что является делом быстрым и несложным.

Позади — кишлаки Таджикистана, горы Афганистана, сотни километров пешком по высокогорным дорогам, включая Панджшерское ущелье, Ваханскую долину, поход Нахрен, прогулки по горной Киргизии, по Памиру и под Бамианом.

Собственно маршрут путешествия был от Караганды до Оша, с углублением в Афганистан, Таджикистан и Киргизию. А обратную транспортировку себя домой я произвёл по короткому и удобному маршруту (она заняла пять суток). Но в дороге надо не забывать себя подкармливать. Ибо за время горных походов по южным странам я проел свои запасы жира в животе и продырявил на ремне брюк четыре новых дополнительных дырочки!

Что же делать в Оше? Телефон, интернет, фотопроявка, мороженое, пирожки и булочки, арбуз… Ошский базар — самый известный во всей Ферганской долине. Он огромный и очень дешёвый. Овощи и фрукты — местные, вещи — из соседнего Китая. Почти все, кто ходит в горы Памира, идёт на Пик Ленина или соседние с ним горы, и кто ходил туда в годы СССР — старт их из Оша. Здесь туристы и альпинисты затариваются продуктами, нанимают транспорт; затем здесь отъедаются, спустившись с гор, и ждут самолёт в Москву или куда там кому нужно. Здесь делали пропуска те, кому они были когда-то нужны. И сейчас местные жители, увидев людей с рюкзаками, восклицают: «алипинисты?» Но, к счастью, не успевают предложить какую-нибудь навязчивую услугу.

Имеется в Оше и консульство России. А в буквально десяти километрах — уже Узбекистан, так что кому нужно в соседний Андижан — можно попасть и туда. 200 километров до границы Таджикистана, и примерно столько же — до Китая. Таково стратегическое и съедобное значение этого города! Как-нибудь я, думаю, поселюсь здесь на более долгое время и посвящу пару месяцев на изучение окрестностей, а отъедаться буду возвращаться в Ош.

Но сейчас я уже завершил свой маршрут и в Оше не задерживаюсь. Собственно, можно уже и выезжать из города. Теперь я спешу, так что не иду на трассу пешком, а пользуюсь локальным автобусом.

Интересно, что в Оше есть ещё и автобусы дальние, и даже сверхдальние. Они активно рекламируются: можно доехать на автобусе в Самару, Екатеринбург, Челябинск, Тюмень, Красноярск, Иркутск или даже в Читу! Безумное расстояние, шесть тысяч километров на автобусе или даже больше, в окружении мешков, сумок или ящиков с фруктами — сомнительное удовольствие, а может и вовсе прямо на мешках, как я ехал в Ош, но не одну ночь, а неделю в пути. Почему же есть такие услуги, и люди, пользующиеся ими? Не дешевле ли им ехать на поезде Бишкек — Москва, Бишкек — Новокузнецк и там пересесть на другие, российские, поезда?

А вот и нет, никак не дешевле! Ведь по поездам ходят менты, ищут иностранных граждан, а реально не совсем иностранных, а бывших соотечественников по державе СССР. Заглядывают в купе проводника — билеты ведь выдаются по паспорту — у кого там номер паспорта необычный или фамилия нерусская? Ага, место 44, гражданин, ваши документы! Запрещённого ничего не везёте? И идёт удручённый узбек (киргиз, абхаз) в купе проводников с вещами, а запрещённого ничего и нету, зато есть деньги, не внесённые в декларацию, или просроченная регистрация, или ещё что, — так что давай, брат, сойдёмся полюбовно. И приезжает на место назначения весь ощипаный, а в автобусе хоть и некомфортно, зато психологически приятнее, вокруг все свои, да и в стоимость проезда взятки уже включаются, подъезжает такой автобус к посту ГАИ, водитель сразу отстегнёт 500 или 1000 рублей «штрафа» за всех, всё равно оптом дешевле, чем каждого по одиночке будут трясти.

Но меня не прельстили суперавтобусы Ош-Чита, и я поехал на обычных местных сперва в Узгены, потом в Джалал-Абад, а там выловил последний вечерний автобус на Майли-Су, родину электрических лампочек. Вышел на развилке, где автобус сворачивал, и сразу повстречался мне КАМАЗ, идущий прямо в Бишкек. Его и застопил, и поехал привычным способом.

16 сентября, пятница. Талас, Джамбул

Ехали полночи, потом спали в кабине под Тогтогулом, а потом наутро долго-долго, медленно-медленно тащились на перевал. Товарищи! Помните, что КАМАЗ — машина надёжная, но на перевалах ОЧЕНЬ медленная!

Я решил ехать домой не через Бишкек, а через Талас. И другой дорогой проеду, и новые места посмотрю. Итак, я покинул КАМАЗ на таласском повороте и стал дожидаться машин, а дорога на Талас — грунтовая, и опять идёт через трёхтысячный перевал. Вокруг паслись лошади Сусамырской долины; пастухи сворачивали свои высокогорные юрты и готовились к осеннему переезду в нижние, более тёплые места.

Вскоре уехал я в Талас, — тёплый городок, похожий на большое село. Никаких особых достопримечательностей там я не увидел, хотя повсюду было написано, что Талас — родина некоего киргизского эпоса «Манас», которому как раз недавно исполнилось 1000 лет.

Из Таласа мне надо было доехать до Тараза, казахского города, в сов. годы именовавшегося Джамбул. Интересно, что множество маршруток идёт из Таласа в Тараз и далее на Бишкек — то есть соединяют киргизский областной центр с киргизской столицей длинным 400-километровым объездным маршрутом через Казахстан. Это официальные рейсы. Нелегальные маршрутки, идущие вдвое более коротким путём через перевалы, стоят дороже и официально запрещены (но они тоже есть).

А вот объездные маршрутки пилят через Казахстан, и вот как. Там на границе есть два автоперехода, один международный, а другой только для местных жителей. Оказалось, что маршрутки идут через местный переход. В результате на границе меня с позором высадили, и мне уже в вечерней темноте пришлось, сменив шесть локальных машин, ехать объездным путём на обычный международный переход, маршрутками не снабжённый.

Поздно ночью я завершил автостопную часть своего путешествия и прибыл на вокзал казахского г. Тараз, где сразу стал мишенью для подозрительных недобрых милиционеров: они завлекли меня к себе в цепкие объятия и безуспешно искали оружие, наркотики, деньги и атомную бомбу. Потом отпустили.

Как ни странно, несмотря на сентябрь и предполагаемый мною спад летних перевозок, — билетов ни на какие поезда не было вообще. Автостопить не хотелось, и я устроился в первый же проходящий скорый поезд «Алматы — Актюбинск» с помощью АВП-шной справки и взятки. Как я уже упоминал, казахские железные дороги, непрерывно развиваясь, летом 2005 года удивительно сочетали высокие (почти российские) цены и худшее среднеазиатское качество.

Как обычно, население плацкартного вагона вдвое превышало номинальное. Повезло тем, кто заранее купил билет на верхние полки; несчастные официальные владельцы нижних полок были вынуждены всю дорогу их делить с разными нелегальными пассажирами, подсаженными проводником. Люди ехали в тамбуре, в купе проводников и на мусорном ящике, так что я оказался счастливчиком, сумев занять боковую третью полку (конкуренция была велика).

Расплатившись с проводником, я залез на эту третью боковую полку и, среди вагонного хаоса, голосов, сора и детского плача, наслаждался комфортабельнейшею ездой — да, наслаждался комфортабельнейшею и скорейшею ездой за последний месяц, пока поезд меня влачил по стальным рельсам в Актюбинск. И даже рейд милиционеров, искавших по поезду иностранцев (они завели меня в купе проводников и обыскали, надеясь найти что-нибудь для себя полезное) — и даже рейд милиционеров не вывел меня из приятнейшего настроения. Утром 18 сентября поезд завершил свой путь в Актюбинске.

На границе с Россией меня долго шмонали, подозревая, что я курьер, везущий из Киргизии коноплю (то, что я до Киргизии побывал в Таджикистане и Афганистане, я от пограничников скрыл). В почти родном уже российском Оренбурге напротив вокзала я пил кефир с булками; подошёл местный бомж:

— Привет, коллега! Тоже бомжуешь, да?

Я удивился (неужели уже так странно выгляжу?) и вдоволь посмеялся вослед бомжу.

На вокзале в Самаре меня опознал один из покупателей, бравший у меня книги на Грушинском фестивале. Я позвал его в гости в Москву, но он, как это обычно бывает, так никогда и не приехал.

20 сентября, во вторник, моя транспортировка домой закончилась успешно. Я вернулся в свою любимую столицу.

Так и закончилось моё второе удивительное путешествие по Афганистану.

Проявил и напечатал три десятка плёнок. Написал книжку.

Вернулись из поездок и другие «ветераны Афганистана» — Книжник, Сергей Березницкий, Коля Дубровский, Сергей Новиков, и некоторые другие. Но и маршруты, и впечатления у всех разные. Афганистан — у каждого свой.

Лучше или хуже стала страна? Не нам дано знать. Страна изменилась, и многие афганцы одобряют это.

Туалетная бумага и украинская сгущёнка, конечно, скрасят городскую афганскую жизнь. Мобильные телефоны и телевизоры, Интернет и пиво «Балтика», фитнесс-клубы и парламентские выборы — всё это приметы нового времени.

Но когда я вижу, как за три наших года в Афганистане, да и не только здесь, но и в Эфиопии, но и в Судане пробегают столетия, — мне почему-то становится грустно.

Светясь огнями реклам, с шуршанием шин и писком модемов приходит на планету будущее.

Какое оно будет? Это мы не знаем. Это всё — иншалла.

Остаётся, в завершение книги, поблагодарить:

Тех афганских, таджикских, киргизских и прочих людей, что подвозили, угощали и звали в гости меня по дороге.

Олега Моренкова, неожиданно появившегося моего старого друга и попутчика.

Родителей — за терпеливое ожидание.

Посольство Афганистана в Москве — за афганскую визу.

Антона Веснина — за справку АВП на языке фарси.

Попросить прощения у всех тех людей, на кого я был зол или обижен в дороге, кого я сам не понял или обидел.

Слава Всевышнему за это удивительное путешествие. Спасибо за каждый день.

Читателя книги сей предупреждаю, что поведение автора (и других героев моих книг) не всегда является идеальным. Каждый читатель имеет право на своё собственное мнение при прочтении моих книг и на своё собственное поведение в процессе своих путешествий.

Также напоминаю читателю, что телевизор (шайтан-сундук) — орудие мирового зла, и если он имеется в вашей квартире, его следует немедленно выбросить.

КОНЕЦ

А.Кротов, Москва, 15–30.04.2006

Фотографии

Заход солнца. Токтогульское водохранилище.

Семья в деревне Кеньджилга.

Водитель Кабул и его друзья.

Киргизская юрта. Под Сары-Ташем.

Куча кизяка и банка из-под американского масла.

Памирский тракт.

Дети в поселке Каракуль.

Ваханская долина. Семья.

Мазар — святое место.

Пограничная река Пяндж.

Крепость (до недавнего времени жилая).

Имам и его приятель, в селе возле Пули-Хумри.

А.Кротов и афганцы на обломках советской техники.

Город Мазари-Шариф. Голубая мечеть.

Женщины возле мечети.

Афганская газировка.

Средневековый пейзаж.

Юный афганец.

Старик на фоне предвыборного плаката.

Афганский предвыборный плакат.

Тагараки. Юрта.

А.Кротов с пограничниками на перевале Ак-Байтал (4655).