От кочевья к оседлости

ЗЕМЛЯКИ

Тепло. Время от времени легкий ветерок налетает на сонную тайгу, и от его дыхания тут же пробуждаются деревья, таинственно шепчется листва. Слышнее журчит лесной ручей, словно звенят на ветру серебряные колокольчики. А вот доносится из чащи размеренное «тук-тук». Это старается трудолюбивый дятел, неустанный лесной барабанщик. Стоит ему замолкнуть, как раздается протяжный посвист какой-то другой лесной пичуги. И все эти громкие и негромкие голоса сливаются в единый, мощный и прекрасный голос тайги, неизменно вызывающий священный трепет в человеческой душе.

По тайге петляет узкая тропа — люди проложили ее здесь в незапамятные времена. Сколько их прошло здесь, сгибаясь, бывало, под тяжелой поклажей, не счесть — об этом красноречиво свидетельствует жертвенник, величавый обон, сложенный по камешкам на самой вершине горного перевала.

На перевал медленно въехал всадник. Не замечая открывающейся отсюда красоты, хотя стоит конец лета со всем его буйством и разнообразием красок, путник спешился, перевел дух и добавил к обону свою лепту — маленький камешек:

Предоставив лошади спокойно пастись, человек опустился на корточки и вытащил из-за пазухи большой бинокль с чисто протертыми стеклами. Отчетливо, как на ладони, разглядел он летник, раскинувшийся вдоль берега Сайнусны-Гол — все семь аилов. Там, внизу у подножья гор, пасется скот, целые россыпи многоцветных точек, какими кажутся отсюда животные. Это, конечно, свидетельствует о зажиточности если и не всех, то некоторых обитателей летнего поселка.

«Вот они, мои однохотонцы, земляки! — пробормотал человек и навел стекла на первый аил. Он наблюдал за ним долго, покуда не занемела рука. — У Цамбы, видно, обед готовят. Можно к нему заглянуть, чашку чая-то всегда там поднесут». Цамба считается крепким хозяином — у него скота больше, чем у других, Цамбе сорок восемь лет, у него есть жена Дэжид, сын Чойнроз и старик отец Сонго. Цамба — халхасец, уроженец Наран-сомона, — что в Гоби-Алтайском аймаке.

Человек снова поднес к глазам бинокль, навел его на северную окраину летника, где стоит небольшая юрта-пятистенка. Владелец юрты — внук покойного князя Гомбо. Зовут его Ломбо. А вот и сам Ломбо! И его дочь Няма, и ее внебрачный сынок Пилийнх. Смотреть на эту семейку совсем не интересно, и бинокль проследовал дальше. «Ага, женушка моя чай варит! — восклицает наблюдатель. — Хорошо бы сейчас осушить чашку ароматного горячего напитка, да на боковую. Опять она, негодница, развела огонь на сыром кизяке, черный дым валом валит. Ну, погоди у меня!»

Человека, помышляющего о чае, зовут Тувааны Дамбий. Вместе с ним живут его жена Бадам и дочка Цэвэл, девушка почти на выданье.

Дамбий долго разглядывает свой аил. Ему видно, что на крыше его серой юрты с узкой дверью, на трех деревянных подносах сушится творог, арул. Что и говорить — хорошая приманка для птиц. Чтобы отгонять их, над юртой развевается флажок из нескольких длинных ленточек. Вот из юрты появилась дочь Дамбия с новым подносом творога и водрузила его на левую половину крыши. Дамбий рассердился: стоило ему отлучиться из дому, как женщины успели все молоко проквасить, глядишь, и к чаю ничего не оставили. «Уж я вам задам!» — воскликнул он, вскакивая на ноги.

Семь аилов, кочующих вместе, в этих краях называют по-разному. Для одних это хотон богача Цамбы, для других — хотон Дамбия. Ну а третьи, насмешники, прозвали эти аилы хотоном чавганцы Лундэг, старухи, у которой за душой нет и ломаного гроша.

В хотоне, как уже говорилось, семь аилов, но число семь не вызывает у Цамбы доверия. По его убеждению, семерка — цифра несчастливая. Поэтому Цамба пристроил к своей юрте еще одну, маленькую, о трех стенах, наподобие сарайчика, и когда спрашивают, сколько юрт в его хотоне, отвечает — восемь. Знающие суть дела посмеиваются: семеро здоровых, а восьмая — хромая!

Дамбий спрятал бинокль и, прежде чем вскочить в седло, постоял немного, поддавшись наконец обаянию летнего дня. Затем сел на коня и стал спускаться с перевала по крутой тропе. На душе у него было покойно, и с губ полетела песня:

Распевал Дамбий громко, во весь голос, и звуки его песни поднимались высоко в горы, к заснеженным вершинам, куда редко ступает нога человека. По разгоряченному лицу арата, смуглому, с высокими скулами и широким лбом, уже тронутым легкой сетью морщин, покатился пот, темные глаза сощурились, губы расплылись в довольную улыбку.

Тропа вывела всадника на плоскогорье, затем и в речную долину, где мирно паслись стада, а детишки, играя в лошадки, весело носились друг за другом. Соседка на берегу проворно сбивала шерсть, и Дамбий направился к ней, думая, что вот и пришло, видно, время валять войлок, что надо бы в этом году исхитриться и самому свалять не менее трех кусков.

— Пусть будет прочным твой хлыст-сбивалка, пусть станет шелком сбитая шерсть! — промолвил он, подходя.

— Да исполнится твое благопожелание! — приветливо ответила женщина, поднимая голову от работы. В эту минуту дворовые псы вдруг захлебнулись лаем. Дамбий оглянулся — перед ним пронесся конь с лежащим поперек седла всадником, без шапки, в красных шелковых штанах, измятых и замусоленных. Дамбий сразу признал мертвецки пьяного Чойнроза, единственного отпрыска Цамбы. Конь на полном скаку влетел на мелководье и сбросил свою ношу в зеленую ряску под одобрительное гиканье ребятишек. «Совсем испортился малый», — сердито сплюнул Дамбий и погнал коня к своей юрте.

Бадам, супруга Дамбия, была занята делом — кроила дэл из куска недорогой шелковой ткани. Муж пожелал ей успеха, получил в ответ ласковый взгляд и уселся на коврике. Жена поднесла ему чашку чая, но только он сделал глоток, как за дверью раздались шаркающие шаги, по которым Дамбий сразу узнал старого Сонго, отца Цамбы.

— С возвращением тебя, Дамбий, — прошамкал старик. — Как твои посевы нынче? Ты ведь на поле ездил? Небось хорошего ждешь урожая?

— Вы угадали, Сонго-гуай, — ответил Дамбий, ожидая, когда гость усядется поудобнее, чтобы угостить его чаем. — Урожай нынче хорош. Ну, а вас с чем поздравить? Какие новости?

— Повадился к нам серый, управы на него нет! Буланого иноходца помнишь? Его хозяин — Лувсанпэрэнлэй. Так вот, волчище с ним расправился, с буланым-то. Лувсанпэрэнлэй ругается на чем свет стоит.

Выслушав эту новость, Дамбий нахмурился, но не бесчинство зверя согнало с его лица улыбку, а упоминание имени владельца буланого коня, Лувсанпэрэнлэя. Едва Сонго-гуай отбыл, как Дамбий озабоченно произнес:

— Послушай, женушка, как бы у нас беды какой не случилось.

— Какой беды? — вскинулась Бадам. Ее моложавое, все еще миловидное лицо слегка побледнело. — О чем ты?

— Да все о том же. Слушок-то все громче. Недавно мне снова сказывали… — Он оборвал себя на полуслове и прислушался, но за дверью все было тихо. — Нашу дочку опять в хотоне Лувсанпэрэнлэя видели.

— Да что ты говоришь! — ахнула Бадам. — Этого еще не хватало. Лувсанпэрэнлэй нашей дочке чуть не в деды годится.

— Глупая! Конечно, не для себя он, а для сына своего невестку приваживает. Говорят, старшую-то у него уже просватали, выходит, очередь теперь — сына женить.

— Не бывать этому! — вскинулась Бадам. — Лувсанпэрэнлэй слова не вымолвит без того, чтобы не выругаться. Что за радость жить в такой семье? Одни слезы. Нет, не видать им нашей дочери, как своих ушей!

Слова благоразумной жены несколько успокоили Дамбия, и он принялся за чай, не позабыв сдобрить его толстым, в два пальца, куском топленых сливок.

После обеда Дамбий и Бадам занялись каждый своим делом, но мысли и у него и у нее невольно вертелись вокруг Лувсанпэрэнлэя. Перед супругами стояло пухлое масляное лицо соседа, вспоминалась его мерзкая привычка браниться по делу и без дела. И откуда он слова-то такие вытаскивал на свет божий? Одно другого грубее да гаже. Недаром земляки прозвали его «чернословником». И был людям вред от этой его скверной привычки. Помнится, как-то осенью Лувсанпэрэнлэй устроил угощение в честь открытия сезона кумыса и здорово подпоил старика Туваана. Поднося Туваану в который уж раз чашу архи, Лувсанпэрэнлэй заметил, что руки у старика трясутся и водка выплескивается через край. И вдруг рассвирепел хозяин. «Ты что же это, такой-сякой, кропишь мне вслед водкой вместо молока? Да пади она на твою паршивую голову! А теперь выметайся и чтоб духу твоего здесь не было». Дело было к ночи. В темноте конь Туваана споткнулся, старик вывалился из седла, ударился об землю, да дух из него вон. С тех пор пристала к Лувсанпэрэнлэю позорная кличка, и что бы с кем дурного ни приключилось, люди во всем винили злой язык чернословника. Словом, было теперь над чем призадуматься Дамбию и Бадам.

ПРЕСТУПЛЕНИЕ

Хотон Лувсанпэрэнлэя расположился на берегу реки Убур. Сегодня в хотоне шел пир горой: Лувсанпэрэнлэй отдавал замуж свою старшую дочь Мядаг.

высказывала доброе пожелание женихова родня. Дружным хором отвечали родные и близкие невесты:

Со стороны родственников жениха тут же раздавалось:

Веселье было в самом разгаре, и грустил здесь лишь один человек — Чойнроз по кличке «Отпетый». Вернее сказать, не грустил, а завидовал жениху. «Чем я хуже этого сопляка? — возмущенно думал он. — И девицы хороши, что они, ослепли, такого славного молодца, как я, не замечают? А ведь я — парень что надо, с огоньком! Чтоб ему пусто было, Лувсанпэрэнлэю, этому ублюдку с двумя подбородками! Он меня за человека не считает, а я еще когда сватался к его Мядаг! И что же? Шиш мне в ответ показали. Пренебрегли мною, как старым высохшим бурдюком. А теперь Лувсанпэрэнлэй отдает свою спесивую дочку в жены этому хлюпику Галдану, сыну Онхор-Зундуя!»

На другой день после того, как Галдан и Мядаг сыграли свою свадьбу, Чойнроз, шатаясь по окрестностям, заехал в хотон Хурэнжамбала. Возле одной юрты он заметил несколько коней на привязи и решил завернуть на огонек, хотя настроение у него было прескверное. Спешиваясь, он заметил, как девушки, доившие кобылиц, весело переглядываются. Конечно, это они над ним, Чойнрозом, смеются. Еще бы им не смеяться над неудачником, у которого невесту из-под носа увели.

В юрте он застал развеселую компанию, которая приветствовала появление нового гостя нестройными выкриками. И снова Чойнрозу показалось, что над ним потешаются.

— Чего ржете? — закричал он с порога. — Да я, если хотите знать, счастлив, что не женился на дочери Лувсанпэрэнлэя. А как он меня упрашивал!

Люди в юрте и не помышляли о Чойнрозе, когда он обрушился на них.

— Да вы знаете, кто я такой? Я — Чойнроз, сын богача Цамбы! — не унимался буян и вдруг ринулся вон из юрты так же неожиданно, как и появился.

— Эй, кто тебя обидел, парень? — понеслось ему вслед. Но Чойнроз уже не слышал. Покажет он теперь этому Лувсанпэрэнлэю! И погнал коня по бездорожью. Бедная лошадь, привыкшая к неистовым выходкам своего хозяина, вмиг доставила его в хотон Лувсанпэрэнлэя. Чойнроз с утра, конечно, пропустил маленькую, но сейчас, издали увидев своего обидчика, толстого, рослого, струхнул и решил для храбрости добавить немного. Он повернул к юрте чавганцы Нямы и потребовал, чтобы она налила ему самой крепкой трижды перегнанной водки. Перепуганная старуха, у которой в любое время дня и ночи можно было разжиться спиртным, забормотала что-то насчет того, что и двойной перегонки водка очень крепка, а для Чойнроза и ее будет многовато, однако долго спорить с ним не стала. Проглотив залпом напиток, разом опаливший ему внутренности, Чойнроз ощутил прилив необыкновенной храбрости и направился к Лувсанпэрэнлэю, просунул всклокоченную голову в дверь его юрты.

— Лувсанпэрэнлэй, выходи! Да пошевеливайся, ты, мясная закуска! Сейчас я тебе покажу, где раки зимуют! Узнаешь меня? Я — сын богача Цамбы!

Никто ему не ответил, и парень, пнув стоящий у двери рулон войлока, ввалился в юрту.

Лувсанпэрэнлэй был не один, он принимал у себя новых родственников. Видит бог, он не хотел скандала, но пусть Чойнроз пеняет на себя.

— Мне нечего смотреть, где зимуют раки. И кто я, всякий скажет. Солидный, семейный человек. У меня дети взрослые. А ты кто? Не знаешь? Тогда спроси у своего отца. Показал бы я тебе, но пачкаться не стану. Да ты и не мужик вовсе, где тебе жену да детей завести!

И Чойнроза оглушил громкий смех — это гоготали гости Лувсанпэрэнлэя. Он шагнул было к хозяину юрты, однако ноги у него подкосились — самогонка чавганцы оказалась крепкой, как она и утверждала. А тут еще Лувсанпэрэнлэй взял его, как паршивого ягненка, под мышку, вынес за дверь, закатал в кусок старого войлока и бросил усмиренного таким образом буяна в сторонку. На прощанье сказал:

— Тебе в самый раз в пеленки мочиться, сопляк, а не мужчиной быть. Рассмотри себя получше, да не бойся: через скатку войлока никто не увидит, чем ты занимаешься.

Наступил вечер. Оставив бесплодные попытки выбраться из душного войлока, Чойнроз наконец заснул и храпел так, что девушки, явившиеся на вечернюю дойку, то и дело покатывались со смеху. Их звонкие насмешливые голоса разбудили неудачника. А тут еще, как на грех, явился и Лувсанпэрэнлэй.

— Надо перепеленать малыша, — с важным видом заявил он и подмигнул девушкам. А те и рады позубоскалить. Войлок раскатали. Не глядя на обидчика, Чойнроз поднялся с земли, со стоном расправил затекшие члены. Сопровождаемый издевательскими смешками, поплелся к коновязи. Ничего, Лувсанпэрэнлэй еще горько пожалеет о содеянном!

Наутро Чойнроз места себе дома не мог найти и решил съездить поохотиться на тарбаганов. Схоронился в глубокую рытвину и замер неподалеку от тарбаганьих нор. Осторожные зверьки долго не показывались на свет, и Чойнроз потерял терпение, когда в полдень из ближайшей к нему норы высунулся старый матерый тарбаган. Высунулся, да тут же и исчез. От такой неудачи хотел было Чойнроз домой податься — не везет так не везет, да разморило его на солнышке. Лежит он себе, сладко похрапывает и не видит, как привлеченный странным звуком неподалеку от него столбиком встал старый тарбаган. От удивления зверек залился громким лаем. Чойнроз проснулся, схватился было за ружье, но не успел курок спустить, а уж того и след простыл. Конечно, все это наваждения ненавистного Лувсанпэрэнлэя. Видно, его проклятия будут отныне преследовать Чойнроза всю жизнь. Парень злобно скрипнул зубами. «Нет, меня голыми руками не возьмешь! Лувсанпэрэнлэй сполна заплатит мне за неслыханное унижение. Влеплю ему кусочек свинца в одно место, будет знать!»

Приняв это опасное решение, которое принесло Чойнрозу много страданий, он отправился выполнять его. Любит его отец приговаривать: ты у меня, сынок, настоящий мужчина. Оказывается, отец врет — люди считают Чойнроза сопляком и обращаются с ним хуже некуда. А узнает отец про его позор — житья сыну не даст… Такие вот мысли теснились в голове парня на пути к ненавистному аилу. И тут Чойнроз увидел Лувсанпэрэнлэя — тот ехал ему навстречу. Маленькая кобыла под ним семенила с усилием — ноша была явно ей тяжела. Чойнроз вскинул ружье и закрыл глаза, но рука стрелка дрогнула, и когда он открыл глаза, всадник вместе с кобылой лежали на земле. Как это могло случиться? Если уж без бахвальства, то самые смелые замыслы Чойнроза об отмщении не шли дальше желания хорошенько припугнуть Лувсанпэрэнлэя. Вскинув ружье, парень, конечно, хотел промахнуться, самое большее — попасть в холку лошади. Не понимая еще, что произошло непоправимое, Чойнроз заслышал вдалеке конский топот и пустил своего скакуна рысью. Он гнал и гнал бедное животное по крутой тропинке в горы, пока оба они, лошадь и всадник, не выбились из сил. В голове у Чойнроза на всю жизнь запечатлелся лежащий на земле Лувсанпэрэнлэй. Человек, которого он, видимо, убил. Сколько верст отмахал Чойнроз, сколько рек перемахнул, — не помнит. В ужасе перед этим несчастьем спешился наконец на речном берегу и без сил упал на землю.

Известие о преступлении Чойнроза, убившего наповал лошадь под Лувсанпэрэнлэем, быстро распространилось по всей округе и дошло до аймачного управления милиции. Земляки были возмущены до крайности.

«Застрелить лошадь — это все равно что опозорить родные края», — говорили старики. Наставляя детей, ни отцы, ни матери ее забывали указать, к чему приводит озорство и безделье, и помянуть Чойнроза недобрым словом. А бедняга Цамба не знал, куда и глаза девать от стыда. «Не человека ты вырастил, а настоящее чудовище», — говорили ему люди в лицо. А Чойнроз? Надо ли говорить, что он был арестован и выслан в места не столь отдаленные — на перевоспитание.

ТАЙНА СЕРДЦА

Для жителей берегов реки Сайнусны-Гол наступила пора валять войлок. Больше всего войлока изготовляли в семье богача Цамбы. Он торопился. Из-за постыдной истории с сыном упустил много ценного времени. Но горе горем, а дело делом. Собственно говоря, приспело и время жатвы. Но до нее, следуя привычному ходу работ, следовало успеть свалять войлок. «На днях войлоком займемся», — сказал жене Цамба, и его слова незамедлительно стали известны в летнем поселке. Причем каждый понимал их по-своему. «Пора возвращать Цамбе шерсть, которую мы занимали у него в прошлом году», — догадывались одни. «Цамба хочет, чтобы взамен теленка, которого мы у него взяли, мы помогли бы ему в валяльных работах», — смекали другие.

Цамба хитер, он хорошо знает потребности своих земляков, точнее, в чем у кого нужда, и старается помочь. Ну, а ему нужны рабочие руки. Многое Цамба делает по подсказке своего отца Сонго. По его совету из года в год излишки войлока Цамба обменивает на маточный скот. Некоторым он дает льготу: ладно, на этот год оставьте матку себе, доите сами. А уж на следующий мне верните, да смотрите, чтобы с приплодом была. Люди благодарны Цамбе — почти в каждой юрте куча ребятишек, для них молоко — первое дело, а молочного скота в хозяйствах мало. Получает Цамба своих маток осенью, но ему это выгодно. Почему? Да очень просто. Весной, когда наступает бескормица для скота, должник сам примет приплод и выкормит. А недосмотрит — Цамбе заботы мало, бери молодняк, где хочешь, а должок возвращай. Да и шерсть с маток должники принесут Цамбе. Конечно, о своих выгодах Цамба распространяться не любит, напротив, твердит об убытках, о собственной доброте, о помощи, которую всегда готов оказать землякам. И они ему благодарны. А хозяйство Цамбы процветает. Процветает чужим трудом. В том-то и весь секрет!

В день, назначенный для валянья войлока, земляки собрались на берегах речек Ар и Убур. Люди приехали, захватив с собой еду. Все привезенное сложили в общий котел.

После первой подбивки Цамба наполнил чашу кумысом, поднес ее Дамбию и попросил сказать благопожелание. И Дамбий торжественно произнес:

— Замечательное благопожелание! — признали земляки, и каждый из них покропил из своей чаши несколько капель на новый войлок, чтобы был он красив и прочен. Цамба же взял несколько длинных конских волосков и вплел их в край войлока — своеобразный опознавательный знак.

Волочить первый вал войлока припрягали верблюда, обладавшего самым мягким ходом, а вести его было поручено Цэвэл, дочке Дамбия, с детства приученной валять войлок.

Намотанный на деревянную шпулину и обвязанный конской шкурой, войлок с шуршаньем волочился по земле. А пока прокатывали первый вал, соседи угощались — ели жирную сладкую говядину, запивали кумысом. Потом снова сложили шерсть для валки, а следили за волоком совсем молоденькие девушки и юноши. Дети носили воду с речки, чтобы время от времени смачивать кошмы.

Ко всем, кто нынче валяет войлок, продолжают прибывать гости. Больше всего их у богача Цамбы. Иные привезли с собой туго набитые мешки и дорожные сумки. Передавая их хозяину, лукаво подмигивают: принимай, мол, летний «чаек». Чаек весело побулькивает в больших флягах и издает резкий запах свежеперегнанной водки.

Дэжид, супруга Цамбы, колдует у костра. Не разгибая спины, она готовит чай и закуску, изредка вытирая рукавами разгоряченное лицо. Бока ее затрапезного дэла так и лоснятся — забывшись, Дэжид вытирает о них масляные руки.

К Дамбию тоже приехали помощники и тоже с сумками. Впрочем, гостей у него — раз-два и обчелся. И привезли они не бутылки со сладкой водочкой, а немудреный инструмент для работы — веревки, рогульки, шпулины.

Внезапно Дамбий заметил, что к Цамбе, расположившемуся почти рядом с ним, жалует еще один гость. Это, представьте себе, Лувсанпэрэнлэй. Благопожелание он выкрикнул громко и звучно, не успев с коня слезть. Впрочем, спешиться прибывшему не так-то просто — слишком он тучен и неповоротлив. Новый гость произнес:

Не только Дамбий, но и все, кто был поблизости, уставились теперь на Лувсанпэрэнлэя. Что-то произойдет сейчас между ним и Цамбой. Надо ухо востро держать.

При всеобщем молчании Дамбий счел необходимым ответить на приветствие.

— Недурное благопожелание! Но если оно и на мои уши рассчитано, то мне сроду столько войлока не навалять.

— Ничего, ты еще не стар, успеешь! — усмехнулся Лувсанпэрэнлэй, направляя коня в сторону, где сидел Цамба.

— Кто это тут умничает? — хмуро спросил тот, словно только теперь заметил и еще не узнал прибывшего. — Ах, это вы, уважаемый Лу? Как поживаете?

В голосе Цамбы — притворная любезность. Дамбий приметил, как лицо у него сперва побледнело, а потом покрылось большими багровыми пятнами, на крупном мясистом носу проступили круглые бусины пота.

— Как поживаю, спрашиваешь? Жив еще, не помер, и все вашими молитвами, — захохотал Лувсанпэрэнлэй, усаживаясь поближе к плошкам с молочными блюдами.

«Явился, проклятый, на мою голову. Из-за него мой сын теряет теперь в колонии свои золотые деньки. Черт бы побрал этого жирного бугая!» — подумал Цамба и, спохватившись, как бы мысли его не отразились на лице, суетливо принялся угощать своего кровного обидчика и недруга.

— Уважаемый Лу, откушайте сперва мяса, а вот и айрак. Он у нас нынче удался. А мы, видите, делом заняты. У вас тоже, верно, войлок валяют?

Лувсанпэрэнлэй не притронулся к еде и думал про себя так: «Несдобровать тебе, скотина, если откажешься платить за лошадь, убитую твоим сыночком. Намекну где следует, что ты, скорее всего, подстрекал Чойнроза на убийство…» Он неторопливо вытащил из-за пазухи трубку, тщательно выколотил из нее остатки пепла, постукивая о передок сапога.

— За угощенье благодарствую, — ответил он вслух. — Притомился я что-то, да и не надо мне чужого. За своим добром я приехал к вам, Цамба!

Лувсанпэрэнлэй замолчал, раскуривая трубку и искоса наблюдая, какое впечатление произвели на Цамбу его слова.

Цамба, конечно, и без того догадался, зачем пожаловал гость, но вида не подал и нарочно заговорил совсем о другом.

— Виды на урожай нынче хорошие, уважаемый Лу. Пшеница у всех уродилась богато.

— Вот, вот, — подхватил Лувсанпэрэнлэй, — а мне не на чем зерно с поля перевезти. Вот я и приехал к вам с надеждой, что вы меня выручите. Прошу хорошую лошадь, крепкую и не старую.

— Какую лошадь? — прикинулся простачком Цамба.

— Полно, хозяин, полно! Неужто вы позабыли, что из вашего ружья ваш собственный отпрыск застрелил моего отличного иноходца?

— Я тут ни при чем, — помолчав, ответил Цамба. Он налил себе полную чашку кумыса и пил его не спеша, крупными глотками. — Отец за сына не ответчик.

— Ах, вот как ты рассуждать стал! Так я же просто-напросто в суд на тебя подам. Мало того, что не сумел парня своего человеком вырастить, так еще ружье ему в руки вложил: стреляй, сынок, в людей. Хорош папаша, нечего сказать. Только не радуйся, найдется и на тебя управа.

Лувсанпэрэнлэй говорил жестко, от мнимого почтения к собеседнику и следа не осталось.

— У человека шея длинная, есть что под закон подставить! — скривив губы, захохотал Цамба, — Ладно, так и быть, бери себе взамен жеребца мою игреневую лошадку.

— Игреневую? — сразу смягчился Лувсанпэрэнлэй. — Ту, что ты купил у желтолицего Дугэржава?

— Ту самую!

— Дешево хочешь отделаться, приятель. Добавь-ка еще хороший кусок войлока! Лошадь не слишком-то резвая.

— Быть по-твоему! Нет, погоди, не возьмешь ли вместо войлока жеребенка-двухлетку? Войлок нынче мне самому нужен.

Дальше Дамбий не расслышал — два старых пройдохи склонились друг к другу и продолжали разговор шепотом. Впрочем, через некоторое время стало понятно, что оба они понимают: Чойнроз — парень неплохой, а уж до чего храбрый — один выходит на волка. Иноходца же, конечно, подстрелил он без злого умысла, просто несчастный случай.

— Эх, Цамба, Цамба, — не вытерпел Дамбий, — вот ты своего сына за бойкость превозносишь, а до сих пор не осознал, к чему она, эта бойкость, привела!

Цамба не успел ответить — в эту минуту появился новый всадник — Магнай, сын Лувсанпэрэнлэя. Назначенный недавно баговым агитатором, он теперь все время проводил в разъездах по аилам. Прослышав, что араты собираются сегодня валять войлок, решил воспользоваться этим случаем и провести беседу. Однако и он, как положено при начале больших дел, произнес импровизированное благопожелание:

«Вот как! Вслед за папашей и сынок пожаловал. Ну что за люди! Покоя от них нет», — сердито подумал Цамба. Дамбий тоже с неприязнью прикинул про себя: «Хитер, ох, хитер Лувсанпэрэнлэй. Надоумил сына приехать, знает, что здесь Магнай без помехи сможет с моей Цэвэл поговорить. Только ведь и я не дурак, глаз не спущу с дочери. Не хватало нам такой родни, как Лувсанпэрэнлэй!»

Люди окружили Магная. Было видно, что ему здесь рады.

— Приветствуем агитатора! Рассказывай новости. Что на белом свете делается?

— Отец, здравствуйте! — поздоровался Магнай с Лувсанпэрэнлэем. — Никак не ожидал вас тут застать, — оживленно заговорил парень. Магнай искренне был рад отцу, ясно было, что с отцом он давно не виделся. Эта догадка несколько успокоила Дамбия.

— Самая свежая новость, товарищи, вот какая: в наших краях уже три хотона кооперировались, создали сельскохозяйственное объединение…

Цэвэл, дочка Дамбия, погонявшая верблюда с войлоком, еще издалека приметила рыжую лошадку Магная. Лицо ее вспыхнуло, сердце затрепетало, как пойманный воробышек. Эх, кабы стать невидимкой, броситься к любимому, прижать к сердцу. Цэвэл теперь буквально тащила за собой верблюда-смирнягу, чтобы поскорее разделаться с этим проклятым войлоком…

Они познакомились в прошлом году. Аилы, кочующие по берегам здешних рек и объединенные в один баг, решили строить себе новое зимовье в местности Колодезная падь. На постройку от каждого аила было выделено по одному человеку. Среди строителей оказалась и Цэвэл, дочка Дамбия. Сам Дамбий отправился по делам в аймачный центр, не дожидаться же его всем миром, вот и пришлось дочери отца заменить.

По приезде старшие принялись размечать место для будущих хашанов, младшие развели костры и начали было готовить еду, когда выяснилось, что в местности со столь многообещающим названием за водой придется ходить неблизко — километров шесть, а то и все десять до ближайшей речушки. Кто-то из стариков протянул Магнаю латунный котел с двумя ручками по бокам.

— Воды надобно принести. Однако одному тебе будет несподручно. Забирай Цэвэл, вместе и идите.

— Вот уж нашел, кого по воду посылать! — засмеялись остальные. — Их дело молодое, нескоро мы воды дождемся.

Магнай слегка смутился.

— Разве у нас нет ведер?

— Опростоволосились, не захватили.

Магнай и Цэвэл до самой реки шагали молча, не глядя друг на друга. Только когда наполнили котел водой и обнаружилось, что сосуд этот протекает, Цэвэл подняла глаза на Магная:

— Что же теперь делать?

— Глиной замажем.

— Глиной? — изумилась девушка. — Разве она удержит воду? Вот так сообразил!

Она оторвала от косынки кусочек ткани и тщательно заделала дыру. Теперь донесем.

Магнай на миг задумался. Нет, ничего лучше он придумать не мог! Жаль, что течь прекратилась, иначе с каким удовольствием он сказал бы Цэвэл: «Разве тряпка удержит воду? Ну и глупышка же ты!»

— Почему же говорят, что глина берега держит? — спросил он. — Разве это не так?

— Мужчина всегда найдет, что сказать, — улыбнулась Цэвэл. — А другую поговорку ты слыхал: вода любой берег подмоет?

Котел с водой оказался чересчур тяжел для не очень-то крепких девичьих рук. Они и километра не отшагали, как Цэвэл запросила передышку.

— Сделаем вот что, — предложил Магнай. — Я сам понесу, а ты пойдешь рядом и будешь под дырой держать черпачок, вода все-таки просачивается. А когда подойдем ближе, воду из черпачка перельем обратно, котел и будет полон!

С этими словами Магнай водрузил котел себе на голову. Прошли несколько шагов, и Цэвэл заметила, что вода протекает Магнаю прямо на шапку.

— Постой-ка! — воскликнула девушка.

Магнай вздрогнул от неожиданности и не удержал котел. Он накренился и окатил парня с головы до ног. Ох и смеялись же они оба! Пришлось возвращаться к реке. Как ни старалась Цэвэл не упустить ни капли воды, котел опустел наполовину, когда молодые люди вернулись к кострам. Старик Галдан удивился:

— Что, хозяин Алтая воды для нас пожалел? Ее тут на донышке!

— Кто бы принес полный котел, коли он дырявый? — обиделся Магнай.

— У меня котел был целехонек! — закричал другой старик, его владелец. — Наверняка вы дорогой баловались и уронили его на камни, вот и пробили дно.

— Видно, что трещина старая, ты, вероятно, сам когда-нибудь уронил свой котел, — заступился за молодых людей Галдан, любивший справедливость.

Хозяин котла тут же обратил свой гнев на старуху жену, оставшуюся дома. Это ее недогляд. Но уж он задаст ей жару, когда вернется.

Сейчас все внимание было обращено к агитатору. Магная слушали, затаив дыхание, позабыв о войлоке. Только Цэвэл стеснялась бросить недоделанную работу. «Поторапливайся! — чуть ли не со слезами погоняла она медлительного верблюда. — Знаешь, мне тоже хочется послушать, что рассказывает агитатор!»

— Эй! — крикнула она, подходя к людям. — Я свое закончила, давайте следующий вал закатывать!

— Надо вернуться к работе, — сказал Магнай. — Мы закончим разговор позже.

Войлок развернули. И вместо хорошо укатанной кошмы увидели люди сплошные клочья.

— Это твоя вина! — громко воскликнул Магнай, глядя прямо на Цэвэл и не скрывая своего осуждения. За Цэвэл заступились — лучше и старательнее ее никто не выкатывает войлок. Здесь виноваты укладчики. Кто укладывал шерсть? Цамбе стало не по себе — больше всех возился с нею отец Сонго. Отчего же получилась такая кошма? И вдруг его осенило — это же проделки Лувсанпэрэнлэя, он положил заклятье на войлок.

Цамба обратил разгневанный взгляд на своего недруга, надеясь распознать на пухлом гладком лице его следы злорадства. Но как ни старался, разглядеть не мог — оно было совершенно невозмутимо, как всегда. «Нет, брат, меня все равно не проведешь! — сердито думал Цамба. — Мы знаем, кто тут причиной неудачи. Сроду такого войлока не получалось». Вслух Цамба произнес, в упор глядя на Лувсанпэрэнлэя:

— Тут дело неспроста, — на что тот и ухом не повел.

— Пил-гуай, давайте теперь вашу шерсть валять, — предложил Цамба. — А я завтра продолжу, надо шерсть получше приготовить.

К великой радости Цэвэл, ее на этот раз не заставили идти за верблюдом, хотя старый Пил по неизвестным причинам отказался от своей очереди. Ну, а Дамбий, лишенный на этот случай предрассудков, не отказался. У него войлок получился на славу, и Цэвэл с удовольствием поставила в уголке свою метку. Потом неслышно вернулась к костру и уселась за спиной Магная, стараясь не упустить ни слова из того, что рассказывал агитатор. Но поскольку она пропустила начало беседы, то теперь ей не сразу открылась суть дела.

Между тем люди обменивались непонятными репликами:

— Еще надо посмотреть, что из этого получится.

— Мы, наверное, не сможем, как они.

Первым вскочил на ноги Дамбий, потом Цамба, за ним — Пил, а затем и остальные. Из их дальнейшего разговора Цэвэл наконец уразумела, что агитатор призывает земляков объединиться, создать сельскохозяйственный производственный кооператив.

— Много лет назад мы уже пробовали создать колхоз, ничего из этого не вышло, — грустно говорили старики, — видать, и сейчас это пустая затея.

— А все-таки объединение — дело стоящее, — возражали ему некоторые, впрочем, далеко не все.

Когда Дамбий подхватил свой войлок, чтобы отнести его к юрте, Цамба поднял на него завистливый взгляд и тут заметил необычную метку, вышитую Цэвэл. Метка получилась в виде буквы «М».

— Странная метка! — воскликнул Цамба. — Чье же это имя в вашей семье начинается с этой буквы? — Дамбий вопросительно посмотрел на дочь.

— В чем дело, Цэвэл?

— Я хотела, чтобы получилось «моя метка», — испуганно пролепетала девушка. Нельзя ей было отказать в находчивости, но и отца провести тоже нелегко.

— Может быть — Магная? — сердито брякнул при всех Дамбий. — Ну, не знаю, это я так, — спохватился он, заметив, как налились слезами темно-карие с красивым разрезом глаза дочери.

Вечером к Дамбию заглянул старый Сонго. Так, без всякого дела, просто, чтобы еще раз посетовать на Лувсанпэрэнлэя, которого принесла нелегкая не ко времени. Он знает такие проклятья, от которых все идет через пень-колоду. По словам старика, в шерсти, из которой не получился войлок, неведомо каким путем оказались свалявшиеся клочья со шкуры их старого рыжего пса.

ПРОДОЛЖЕНИЕ СХВАТКИ

Единственное дневное светило, солнышко наше, прежде чем опуститься за горы Шаргын-Гоби, бросает последние косые лучи на посевы пшеницы по берегам реки Намалзах-Гол. Сейчас здесь тихо, даже вода, которая поступает с реки на поля по узким канавкам, темная, с примесью ила, бежит совершенно бесшумно.

Порывы ветра на полях раскачивают торчащие тут и там пугала. Здесь они играют роль не только устрашителей птиц и стражей зерна, но и показывают, на какие мелкие наделы разделено поле — на каждом клочке свое пугало.

Река Намалзах-Гол — красавица отнюдь не полноводная, но по здешним меркам она — гигант. Поэтому люди и выбрали ее берега под посевы, лучших мест в этом краю не найти. Осваивать землю трудно, здесь она неподатливая, и участки получились крошечные, каждый, как говорится, чуть больше одеяла. Если посмотреть на них с перевала хребта Хара-Азрага, то есть Черного жеребца, поле напоминает коврик в пестрых, неодинакового размера заплатках. На поле, помимо пугал, есть маленький ток для обмолота зерна, да еще несколько плохоньких шалашей и небольших палаток. В страдную пору от этих жилищ исходят синеватые дымки — это курится конский навоз. Дым отгоняет комаров и мошкару.

Отсюда вниз по реке лежит Халиун-Ам — Выдровая падь, а за ней — просторные полупустынные степи Шаргын-Гоби. Но земледельцам такие просторы ни к чему — освоить их, разумеется, они не в силах. Аратов вполне устраивают небольшие участки. Всех земледельцев-то человек десять, а все их поле — не более двенадцати гектаров.

Пора жатвы. Хозяева один за другим, кто на подводе, а кто и пеший, с котомкой за спиной, тянутся на поле. Среди них чавганца Лундэг. Нет, жать она не может, куда ей. Зато она собирает упавшие колосья — отходы велики: жнецы как ни стараются сжать все под корешок, инвентарь у них примитивный — многое оставляет, тут уж не теряйся. Вот старухи да дети и не теряются.

Жарким августовским утром старая Лундэг прибрела на поле с кучей мешочков. Дорога нелегко далась старухе: по лицу ее градом катится пот, а рука, сжимающая посох, дрожит мелкой дрожью.

Но как бы там ни было, а Лундэг первая появляется на жнивье. Всех жнецов она подразделяет на две категории: одни — жадные и старательные, другие — ленивые и нерадивые. Первых она не любит. Еще бы! После них и зернышком не поживиться! А уж Дамбия да Пила старуха просто терпеть не может: оба подберут у себя все, до последнего колоска. Но нынче на участке Пила Лундэг обнаружила множество мышиных нор. Вот кто ее выручит — мыши-полевки. Наверняка эти шустрые зверьки запасли себе зерна. Пил нынче что-то сплоховал — оставил норы нетронутыми. Как только старик уберется восвояси, Лундэг выгребет из нор все зерно. Впрочем, Пил об этом знает. Заметив мышь, он всякий раз провожает ее словами: «Твои припасы, голубушка, старушка Лундэг съест зимой, а тебе придется класть зубы на полку, поняла?» Старухе и в голову не приходит, что Пил нарочно не трогает нор, чтобы не лишить ее маленькой радости.

Перед началом жатвы люди носят на поля воду, тщательно смачивают остья, чтобы не обламывались колосья. Но есть и приверженцы сухого сбора зерна, которые просто срезают одни колосья, оставляя высокий стебель нетронутым…

В августе река-благодетельница сильно пересыхает, и тут уж каждый хлебороб старается сам за себя — запастись водой, забежать вперед других.

В этом году влаги особенно мало. Надо подолгу дожидаться, пока на дне реки скопится воды столько, чтобы можно было чем-нибудь зачерпнуть.

Цамба поднялся чуть свет. «Надо по воду съездить, покуда все спят», — решил он.

«Если сегодня не натаскать воды, завтра будет поздно, не доберу нескольких котлов зерна», — думает Дамбий, вскакивая чуть свет.

«Надо бы водой запастись», — еще с прошлого вечера не выходит из головы старого Пила.

Два батрака Цамбы запрягали быков, чтобы ехать к реке, когда из шалаша выскочил Дамбий и тоже принялся запрягать.

— Куда это вы собрались, уважаемый сосед? — с нескрываемой неприязнью поинтересовался Цамба, вертя в руках лопату и, словно невзначай, преграждая дорогу упряжке соперника.

— Как куда? По воду! — невозмутимо отвечает Дамбий.

— Мы раньше вашего на ногах, и наша очередь первая.

— Меня тоже никто не лишал права воду черпать! — не сдается Дамбий. — Тебе, Цамба, верно, во сне снится, что ты всюду и везде должен быть первым.

— Да я, если хочешь знать, сегодня и спать-то не ложился. — Цамба словно невзначай поднял лопату. В то же мгновение Дамбий прыгнул к Цамбе и выхватил его оружие.

— Перестань, Дамбий! Дай сюда!

— Ты сам перестань!

— Ну и брехливый же ты пес!

— От небрехливого ишака слышу.

Так началось в этот раз ежегодное, ставшее традиционным «соревнование» двух соседей. А точнее сражение за воду. Один стремился опередить другого, каждый думал только о себе. Так уж повелось с незапамятных времен. Безмолвный свидетель этих битв — огромный валун, который возвышается среди поля. О нем даже легенда сложена.

Когда-то занимались здесь хлебопашеством три человека, три равных по силе богатыря. Всякий раз их битва за воду не давала никому перевеса. И тогда один из них, разозлившись, принес с гор огромный валун и бросил его в реку, чтобы преградить воде доступ на поля. Валун наполовину засосало илистое дно, и не было никакой возможности сдвинуть камень с места.

Легенда легендой, но и в новое время камень этот насмотрелся потасовок и наслушался предостаточно брани борющихся за воду земледельцев.

Цамба и Дамбий вцепились один в другого не на шутку, только пыль столбом поднялась. На шум этой свары выскочил из своей палатки старый Пил, принялся было разнимать драчунов, да куда там! Тогда Пил прибегнул к старому испытанному средству — на такой случай у него припасен был уж в бутылке с длинным узким горлышком. Когда ничто другое не помогало, старый насмешник швырял ужа в дерущихся, и они отскакивали друг от друга в мгновение ока. «Наверняка драку затеял Цамба, начну с него!» — решил про себя Пил и ловко сунул скользкую змею за шиворот Цамбе. Тот с воплем пустился наутек и скрылся в своем шалаше. За ним следом топал Дамбий. В шалаше, построенном на скорую руку, Цамба так дергался и извивался, что хрупкое сооружение не выдержало и обрушилось на хозяина. Очутившись под войлоком, Цамба взревел не своим голосом:

— Да не стой ты, Дамбий, столбом, помоги скорее! Поезжай забирай всю воду, только сначала спаси меня! Эта тварь заползла в штаны, помоги мне развязать ремни на щиколотках.

Дамбий стал героем дня. Правда, по милости Цамбы на лбу у него красовались две здоровые шишки, которые сильно вздулись и посинели, зато Цамба остался без отличных черных кожаных ремешков, которыми подвязывал внизу свои штаны. Куда делся уж, неизвестно, только там, где искали, его не обнаружили. Однако злоба на Дамбия у Цамбы все росла и росла.

Люди жали хлеб, а бедняга Цамба заново ставил себе шалаш. Оводы и комары кусали его нещадно. Совсем обессиленный, он наконец забрался под крышу и припал губами к чашке с кумысом. Пил он до жжения в желудке, пока не почувствовал, что сейчас лопнет. Тут в открытую дверь он заметил Пила, проковылявшего к своей палатке. Чей-то голос спрашивал:

— Где же твой ужака, Пил?! Ужака — хозяин лусов?

Голос Пила донесся до Цамбы слабо, но все-таки он расслышал ответ.

— Уполз куда-то, — негромко отвечал старик. — Да я не тужу, похоже, вскорости ужи нам не понадобятся.

После традиционной схватки прошло несколько дней. Цамба возвращался из степи, куда ездил разыскивать своих верблюдов. Подъезжая к ниве, заметил на току необмолоченный хлеб Дамбия. Видимо, темнота застала хозяина врасплох, пришлось отложить обмолот до утра. Ох уж этот Дамбий! При одном его имени заглохшая было ненависть с новой силой вспыхнула в сердце Цамбы. После недавней потасовки все тело у Цамбы ныло — разве не справедливо будет, если Дамбий поплатится за то, что одержал над ним верх?

Спешившись и оставив коня подальше от воды, Цамба, соблюдая всяческую осторожность, подкрался к току. Никем не охраняемое зерно притягивало к себе Цамбу, как магнит. На току он присел на корточки, спрятавшись за груду колосьев. Осторожность прежде всего — из ближайшей к току палатки отчетливо доносились людские голоса. Ба, да ведь речь идет о нем, о Цамбе! Он даже шею вытянул, чтобы послушать. Впрочем, мог бы и не прислушиваться — пока ничего хорошего о нем не говорили.

— А как повис уж у него на шее, тут Цамба и пустился что было духу. Трусоват он, братцы, — гудел чей-то густой голос. Ответом ему был взрыв смеха. «Вот негодяи! — вскипел про себя Цамба. — Человеку и так несладко, а они еще насмехаются. Лучше бы спать ложились, чем попусту гоготать!»

— А ремешки-то, ремешки на штанах у него так и полопались, — вставил ехидный тенорок. — Видать, тот уж был ужицей, ну и пригрозил: снимай портки, иначе я тебе!

Обида хлестнула Цамбу по лицу — наверняка и сам Дамбий сидит среди этих зубоскалов да со смеху покатывается. Ладно, Цамба сейчас устроит Дамбию веселую жизнь — пустит ему красного петуха. Он порылся за пазухой и достал спички. Чиркнул, а спичка-то не зажглась — видать, поистерся коробок. Ну да ладно, у запасливого Цамбы должны быть другие спички.

Он стал лихорадочно шарить за пазухой и вдруг услыхал знакомый-презнакомый голос. Это Дамбий!

— А мне, ребята, жаль Цамбу. Человек он по натуре мягкий, зла долго держать не умеет и дурного никому не желает.

Цамба задумался. Дамбий за него вступился? Нашлись у него для Цамбы добрые слова, и вся компания прекратила этот разговор. Да, лучше убраться отсюда восвояси, тем более что других спичек Цамба так и не нашел, да и вредить соседу ему в общем-то расхотелось. Он украдкой выбрался из своего убежища и направился к лошади. Наклоняясь, чтобы освободить передние ноги коня от пут, он сделал это неловко, и все его ушибы заныли с новой силой, заставив вспомнить их виновника. «Какая ж я, однако, бестолковщина, — от души выругался Цамба. — Совсем из ума выскочило — ведь спичку можно было зажечь и о подошву гутула!» Кряхтя, он вскарабкался в седло и сердито погнал коня к своему шалашу.

ЖЕЛТОЕ СОЛНЦЕ ОСЕНИ

До чего же хороша наша земля под желтыми лучами осеннего солнышка! Словно золотистый, прозрачный покров на нее наброшен!.. Но чувствуется в осенней красоте некая грустинка, пронзительная щемящая нотка, что напоминает о бренности бытия: хороша осень, но проходит и она. Провожая ее, сухо шелестят, шепчутся степные травы, а деревья в тайге кропят ей вслед ворохами ярких листьев. Высоко в горах по ночам тонкая корка льда схватывает водоемы, и становятся они не прибежищем, а ловушками для зазевавшихся водоплавающих птиц. И для каждого из нас осень значительна по-своему. Почему же так по-разному входит она в человеческую жизнь? Для Цамбы, например, осень — это зерно и новый войлок. Для Дамбия — пора клеймения скота. А для Загда, приятеля Дамбия, осень — сплошной праздник: то и дело прикладывается Загд к чашке с кумысом да отлынивает от работы. Что же касается Ванчига — торговца, земляка Цамбы, Дамбия и Загда, то различает он в осенних звуках звон серебра. Возит Ванчиг осенью в город заготовленные летом дрова и сбывает их по хорошей цене нерасторопным горожанам, что не позаботились о зиме заблаговременно.

Но сколь ни различны дары, которые несет людям осень, для всех она — замечательное время года.

Осенью человек по обыкновению подводит итоги, пожинает плоды своих трудов. «Восемь войлоков, шесть десятков котлов зерна, — подсчитывает прибыль рачительный хозяин Цамба. — Беспокоиться не о чем, себе на потребу половиною обойдемся, остальное пусть лежит в закромах». Игральные кости, которые служат хозяину счетами, он делит на две равные кучки и, пребывая в хорошем расположении духа, приговаривает: «Косточку налево, косточку направо!» Хороши у него игральные кости цвета сандалового дерева. Цамба смотрит на них с нежностью.

«Скоро наступят холода, — думает, в свою очередь, Дамбий. — Успеть бы проклеймить весь молодняк. Скотина без клейма — легкая добыча для иного пройдохи. Есть, впрочем, такие ловкачи, что могут и клеймо подделать, да только двух одинаковых клейм не бывает. Похожие — да, но не одинаковые… Словом, надо поторопиться».

«И чего это гуси так разгорланились, — ворчит про себя Загд. — И без них ясно, что осень кончается, зима на носу. Прощай веселые вольные денечки. Опустели ведра и кувшины с кумысом. Но не стоит огорчаться раньше времени — где-то в дальнем углу юрты припрятан, кажется, полный бурдюк. Вот бы до него добраться!» Размечтавшись, огородник Загд твердо обещает в случае удачи зажечь перед бурханами неугасаемую лампаду, наполнив ее самым лучшим коровьим маслом.

Стоит один из последних благодатных дней, когда солнце еще пригревает, но уже и не жжет. На душе у людей спокойно — зерно собрано и высушено, войлок изготовлен, заблудившийся скот разыскан, молоко, шерсть и волос в установленном количестве сданы государству. Теперь можно бы и вздохнуть посвободнее, да куда там! Надо клеймить скот, чтобы на каждой животине была отметина — это мое! «Мое» — властное слово, обретшее силу в предшествующих поколениях. Чтобы не спутать с чужим, клеймил свой скот Туваан, отец Дамбия, точно так же поступал отец Туваана — Гунга, и отец Гунги — Лосол, и отец Лосола — Дугэржав… Длинная эта цепочка уводит в глубь веков. Каждый скотовод хранил в глубине души неистребимый образ личного клейма: так и стояло это клеймо у него перед глазами. Вот и сейчас каждый из хозяев всех семи аилов помышляет об одном — поскорее проклеймить свой скот, чтобы, боже упаси, никто не мог покуситься на его собственность.

Однохотонцы собрались подле юрты старого Пила. Каждый принес с собой в подоле хорошо высушенного аргала: когда он горит, от него идет синий дымок. Для костра потребно самое хорошее топливо — железные клейма должны сильно раскалиться. Аргал вспыхнул, как порох, и вот уже в небо потянулись синие шлейфы дыма, словно подарочные хадаки. Каждый хозяин ткнул в костер свое клеймо — головкой в огонь, рукояткой наружу. Клейма у всех разные, но каждое призвано утвердить один принцип — это мое! Всего их тут пять штук, и торчащие во все стороны рукоятки напоминают расставленные пальцы человеческой пятерни, только каждый палец существует сам по себе, владелец каждого клейма борется за жизнь в одиночестве.

Головки одна за другой начинают раскаляться. Первой заалела маленькая изящная головка в виде полумесяца. Это клеймо принадлежит Баасану, про которого говорят, что он на два дома живет. Затем наступает очередь другого клейма, тоже полумесяцем, но большего размера. Владелец сего прославленного орудия — торговец Ванчиг.

Потом меняет свой цвет клеймо старого Пила. Оно насажено на фасонистую ручку, начищенную до блеска, и имеет форму рыбы.

Четвертым поспевает клеймо, принадлежащее Цамбе. Оно круглое, с изображением наконечников двух пик.

— Эй, дядюшка Цамба! — кричит девчонка, из тех, что вечно вертятся у взрослых под ногами. — Ваше клеймо готово!

Вместе с Цамбой к костру неторопливо подходит Дамбий. Его клеймо отличается тяжелой рукояткой и рисунком, изображающим одну из букв древнеиндийского алфавита, какую именно, никто не помнит — это клеймо ведет свое происхождение из глубины седых веков.

— Пусть разогреются получше, — важно изрекает Дамбий. — Спешить не следует.

Никто не возражает. Люди знают, что плохо накаленное клеймо не прожжет кожу на должную глубину и тогда, глядишь, начинай всю работу сызнова. Скоту лишняя боль, и человеку — дополнительные хлопоты.

Да, с Дамбием все согласны. Спешить действительно не следует. Личное клеймо не только подтверждает право частной собственности, оно еще и удостоверяет это право со всей наглядностью, тешит душу частного собственника. И если, скажем, на крупе у лошади, хозяином которой является Дамбий, красуется тавро в виде буквы древнеиндийского алфавита, то точно такое же таится и в глубине его души. Невидимое простым глазом, оно тем не менее определяет все помыслы и поступки своего хозяина.

К жителям побережья реки Сайнусны-Гол пожаловал их ближайший сосед Лувсанпэрэнлэй. Едва его резвый конь переступил границу хотона, как всадник учуял резкий запах паленого и невольно сморщился. Лошадь тоже зафыркала, замотала головой так, что пришлось на нее прикрикнуть. А запах и в самом деле стоял мерзкий, от него першило в горло, а на глаза наворачивались слезы. Тем не менее Лувсанпэрэнлэй воскликнул: «Ого, как вкусно пахнет!», ибо прежде всего, конечно, он подумал о хорошем обеде. Видимо, в хотоне зарезали овцу и теперь палят голову и ноги. Наверняка свежий бульон уже готов. Лувсанпэрэнлэй погнал коня. Подъезжая к юртам, он увидел, что в хотоне клеймят скот. «Фу, какая, однако, тут вонь, черт ее побери!» — разочарованно воскликнул он и тут же прикусил язык — нехорошо нарушать правила приличия, когда приезжаешь в чужое стойбище, и начинать приветствие хозяевам с непотребных слов. Лувсанпэрэнлэй оглянулся по сторонам и вздохнул с облегчением — на него никто не обратил внимания.

— А, это вы, уважаемый Лу! — первым заметил приезжего Цамба. Он только что пригвоздил клеймо к ляжке бычка-сарлыка и на миг оторвался от своего занятия.

— Завидую я вам, — отозвался гость. — У вас работа идет, а у меня клеймо сломалось. Вот приехал просить помощи.

— Отчего же не помочь! — отозвался Цамба. — У нас этим делом ведает Дамбий. К нему, значит, и обратитесь.

— Вот-вот, я так и думал, что без Дамбия тут не обойтись.

Дамбий, занесший в этот миг свое клеймо над крупом вырывающейся из рук молодой строптивой кобылки, услышал свое имя, вздрогнул и промазал. «Ах, чтоб тебя!» — выругался он, швыряя клеймо в огонь и направляясь в сторону, где Цамба и гость уселись покалякать. Лувсанпэрэнлэй тут же вытащил из-за пояса свое клеймо и протянул Дамбию. Тот повертел клеймо в руках. «Кажется, оно имело форму орла?»

— Верно! — воскликнул Лувсанпэрэнлэй. — Теперь орел на сову смахивает. Можно его починить? Я специально за тем и приехал.

Выполнить просьбу гостя Дамбию ничего не стоило. Однако с тех пор, как он заподозрил Лувсанпэрэнлэя в намерении женить своего сына на его единственной дочери, он утратил к нему всякие дружеские чувства и старался держаться от него подальше. Поэтому он решил схитрить.

— Починить — минутное дело. Да вот беда, нет у меня паяльника. А без паяльника ничего не получится. Вот разве другой мастер, например, Жамба Костлявый.

— Должен быть у тебя паяльник, — нахмурился Лувсанпэрэнлэй. — Лучше сказал бы прямо, что не хочешь чинить.

Паленым пахнет нынче в каждом хотоне, араты клеймят лошадей, быков, коров и верблюдов. Овец и коз, мелкий рогатый скот метят щипцами. От их сквозных прокусов на ушах у животных выступает кровь… В хотоне Цамбы люди довольны — дело близится к концу. Больше других ликует огородник Загд. Правда, его все чаще зовут теперь Зеленым Загдом — вконец человек обленился и возне с землей предпочитает дружбу с зеленым змием. Загд заранее предвкушает, какой пир будет у них в хотоне по окончании работы. Отпустят с привязи дойных кобылиц и примутся холостить молодняк, но это не беда — последний в этом году кумыс и молочная водка, приготовленные загодя, будут литься рекой. И свежего мяса будет вдоволь. А как же — вон возле одной из юрт натянута веревка с петлями, а к ней привязаны предназначенные на убой шесть овец и коза. Бедняги стоят смирно, не подозревая о своей печальной участи. Методично жует жвачку старый черный баран-лысуха с белой меткой на ухе в виде серьги. Он пойдет под нож с широкой прочной рукояткой, который принадлежит Дамбию. Рядом с бараном его товарка, черноголовая овца с меткой в форме зарубки на конце стрелы. Овце предстоит отправиться в большой медный котел Цамбы. Подле нее — годовалый ягненок, меченный рисунком, напоминающим переметную суму. Хозяин его — торговец Ванчиг. Далее к веревке привязан баран, принадлежащий Баасану. На ухе животного метка — острый уголок. Эту животину дожидается чисто выскобленное корыто. А еще стоит на привязи сероголовый баран желтовато-бурого окраса с большими крутыми рогами. Его недавно привел сам Загд. Конечно, он мог обойтись и захудалой козой, но сероголовый столько раз испытывал на хозяине прочность своих рогов, что тот решил им пожертвовать. И последняя жертва — козел, принадлежащий чавганце Лундэг. Его заколет нож с кривым лезвием, по которому проложен желобок.

Загд и Лундэг сейчас не у дел — нет у них крупного скота, а с мелким они давно управились, поэтому им остается только спокойно дожидаться праздника. Последний осенний забой скота означает не только окончание основных работ, которые производятся в это время года, но и знаменует собой наступление времени, когда араты откочевывают на зимние пастбища.

Когда Дамбий заканчивал клеймить скот, стало смеркаться. Оставалась одна трехлетняя корова-нетель с разными рогами, один выше другого. В прошлом году, когда клеймили скот, телка куда-то исчезла и объявилась совсем недавно. Находке в аиле порадовались, но только не супруга Дамбия. Бадам не любила эту корову: вечно она норовила забрести в чужое стадо. Однажды в разгар лета пришлось Бадам отмахать по жаре и пыли добрый десяток верст в погоне за ослушницей, а та все не давалась в руки. Утратив надежду поймать строптивое животное, женщина запустила в него увесистым камешком размером в чашку. Бадам — левша, и левая рука у нее очень сильная. Камень угодил телке в левый еще не окостеневший рог и отсек самый кончик. Искривленный рог стал расти книзу. Вот и получилось, что правый рог у коровы смотрит в небо, а левый — в землю.

— Ладно, — согласился Дамбий на требование жены проучить нетель. — Припечатаю ей тавро прямо на рог.

Он коротко размахнулся и опустил клеймо… прямиком на собственную левую руку, державшую обломанный рог. Забыл ли Дамбий про короткий рог или не заметил, что весь этот рог утонул у него в ладони, только сразу же после замаха животное рванулось прочь, а хозяин очутился на земле, вопя не своим голосом, словно его ужалил скорпион. Дочка подобрала с земли тавро и проворно сунула в ведро с водой, а когда Дамбий опустил туда руку в надежде унять боль холодом, вода успела хорошенько разогреться.

— Зачем ты бросила тавро в воду? — зарычал он на дочь. Действительно, в холодной воде боль отступила бы. А еще было бы лучше, если бы в ведре было кобылье или коровье молоко.

В хотоне, где живет Дамбий, самая большая и богатая юрта принадлежала Цамбе. Сейчас оттуда доносится сиплый голос, произносящий благопожелание. Праздник в хотоне начался.

ПЕРЕКОЧЕВКА НА ЗИМНИК

Хотон собирался откочевывать.

— Пора! — сказала однажды утром Бадам. — Погляди вокруг, муженек, все травы повыгорели, не на чем глаз остановить.

— Верно, — согласился с женой Дамбий. — Когда тронемся? Впрочем, лучше посоветоваться со священными книгами, пусть подскажут благоприятный день. Только нынче не просто сыскать человека, который взялся бы за предсказание.

Бадам плечами пожала — пусть муж поступает нынче по-своему. Да и что она могла возразить? Прошлой весной, едва они собрались переезжать на весеннее пастбище, Дамбий надумал свериться с гороскопом. Тогда она решительно возразила: «Снег почернел, чего еще ждать? И когда ты только перестанешь верить во всякую чепуху? Выезжаем завтра утром». Дамбий молча согласился, а в пути случилась беда. Когда переезжали замерзшую речку, лед под одним из нагруженных быков провалился. Они едва сумели выволочь его на сушу. И все равно животное не могло идти дальше, так как здорово зашибло ногу. Ух, как разбушевался тогда Дамбий, хоть в петлю лезь. «Я говорил тебе, надо выбрать подходящий день! — вопил он, размахивая руками. — Теперь беды не оберешься!»

Этот случай был еще слишком свеж в памяти Бадам, поэтому она сочла за благо помалкивать. Хозяин юрты — что сомонный дарга: как скажет, так тому и быть.

— К кому же обратиться? — задумчиво спросил Дамбий, которого кротость супруги порадовала и удивила. — Может, пригласить старика Жаала?

— Какая разница? Только зачем так далеко ходить? Лучше позови старуху Лундэг, — усмехнулась Бадам.

Вот тебе и покорная супруга! Дамбий рассердился.

— Что она знает, эта чавганца? Здесь нужен человек, понимающий священные книги. Нет, я еду к старику Жаалу, и точка!

И Дамбия как ветром вынесло из юрты.

Поглядев мужу вслед, Бадам снова усмехнулась и принялась за дело — ей предстояло перегнать последний в этом году котелок молочной водки. Женщина приготовила две посудины — одну большую, конусообразную, для гонки спиртного, другую поменьше — для его сбора. Совершай привычную работу, она не подозревала, что чьи-то глаза пристально следят за каждым ее движением. Это были глаза соседа, Зеленого Загда. Жена его отлучилась по хозяйству, и он, оставшись один, тотчас проделал по маленькой дырочке в левой и правой стенах юрты и стал поочередно пристраиваться то к одной, то к другой. Через левое отверстие ему хорошо было видно, что делается возле юрты Дамбия и Баасана, через правое — Цамбы и Ванчига. Загд благоразумно не показывался на глаза хозяевам, покуда не наступал самый ответственный момент в приготовлении молочной водки — сбор готовой горячительной жидкости. Тогда он приосанивался и отправлялся в гости. Ему всегда перепадала первая проба. «Нос у Загда запах спиртного за полуртона учует», — посмеивались его земляки.

За последнее время во внешности Загда произошли заметные изменения. Лицо его приобрело устойчивый красноватый оттенок, черные брови поблекли, поседели, словно их пеплом присыпало. Да и здоровье начало сдавать. Но не такой человек Загд, чтобы обращать внимание на эти пустяки. И разве бесплатно снимает он пробу со свежей самогонки? Отнюдь нет! На такой случай у него всегда имеется в запасе благопожелание. А кому же не по сердцу доброе слово? Впрочем, сочинять благопожелание по случаю перегонки спиртного — пожалуй, самое выдающееся, если не единственное достоинство Зеленого Загда.

У Бадам идет последняя перегонка, когда появляется сосед. Она сидит у порога спиной к нему, и тем не менее узнает его по шагам.

— Надеешься на рюмочку? — с иронией интересуется она, не оглядываясь.

— Ха-ха-ха! — смеется Загд. — Уважаемая хозяюшка, вы узнали меня по шагам, а я вашу водочку по сладкому аромату, так что мы квиты. — С этими словами он направляется в юрту с явным намерением водвориться на самое почетное место — напротив входа.

— Сколько лет водку при тебе гонят, а ты все никак обычай не усвоишь, странный ты человек, — взъерепенилась Бадам, сердито поправляя прядь выбившихся из-под ситцевого платка непокорных волос — Кто это без приглашения на почетное место усаживается, а?

Загд — человек не гордый, он может сесть и снаружи — возле перегоночной трубки, в которой так заманчиво булькает прозрачная жидкость.

— Очень нужны мне тут посторонние, — ворчит Бадам. — Нет, рано ты сюда заявился, слишком рано, Загд. Надо бы повременить, сейчас еще не водка идет, а первая очистка.

Но попробуйте обмануть Загда! Он уверен — идет водка. Недаром же он следил за всеми операциями и ошибиться не мог. Заметив, как дрожат у него руки, хозяйка говорит:

— Хорошо ли, когда мужчина на спиртное так падок? Боюсь, Загд, что скоро у тебя снова поменяется прозвище, люди станут звать тебя трясогузкой. Одумался бы ты, пока не поздно.

Но Загд не слушает добрых наставлений, он выкладывает свое благопожелание:

— Э-э, перестань гундеть у меня под ухом! — обрывает Бадам непрошеного краснобая. — Надоело!

Дело кончается тем, что хозяйка все-таки наливает ему водки. Выпив, Загд убирается восвояси. Между тем к Бадам начинается настоящее паломничество. Приходящих интересует одно — где теперь Дамбий?

— Отправился искать подводы, — мы откочевываем. А вы?

— Раз вы, значит, и мы.

— Так, так…

— А мы хотели просить его о помощи, сами знаете, рабочих рук при перекочевке всегда не хватает.

Бадам согласно кивает головой, но о том, что Дамбий собирается определить день отъезда по гороскопу — ни гу-гу. И люди расходятся, так и не выяснив, могут ли они рассчитывать на помощь Дамбия.

Дамбий возвращается домой под вечер. При нем ездовые лошади и подводы. И, конечно, Жаал тут как тут. Преисполненный чувства собственной значимости, старикашка ведет себя как знатный гость: велит сварить ему самого жирного мяса, насытившись, расстегивает дэл и устраивается отдыхать, потребовав для себя массу услуг. Наконец Дамбий робко осведомляется, когда же гость примется за дело. Старик приподнимается на подушке.

— День, когда вы задумали кочевать, для вас неблагоприятен. Вы же выбрали по незнанию день черной овцы, который считается днем небесных дев и сулит беду — можно в течение года лишиться всего скота.

— Вот как! — восклицает Дамбий и многозначительно грозит пальцем жене. — Послушайся я тебя, как прошлый год, мы бы разорились.

Вообще-то Дамбий почти никогда не грозил людям пальцем, однако сейчас он очень взволнован. Но Бадам нет дела до настроения мужа, и она не желает скрывать свое возмущение, обратя его на гостя:

— Хороший ли день, плохой ли, вы-то откуда знаете, Жаал-гуай? Ведь вам столько лет, что вы, пожалуй, все давным-давно перезабыли.

Ну и дерзкая же супруга у Дамбия! Он с опаской косится на старика и говорит жене грозным шепотом:

— Думай, прежде чем зря языком болтать. Уж не хочешь ли ты сказать, что Жаал-гуай все это придумал сам? Ему это было бы не под силу.

— А чьи же это выдумки? — громко спрашивает Бадам. Дамбий чуть не стонет от досады.

— Он говорит то, что написано в книгах, — бросает он и оборачивается к старику: — Не обращайте на нее внимания. Как говорится, волос долог, да ум короток.

— В каких таких книгах? — не унимается Бадам.

— Дамбий, есть у тебя священная книга? — слабым голосом спрашивает Жаал.

— Как не быть! — Дамбий извлекает со дна сундука старую замусоленную книгу и подает старику.

— Книга Луйшадзы. Ею даже ученые интересуются, — наставительно произносит тот. — Держи, женщина, и читай сама, вот здесь, — и он наугад отчеркивает пальцем место на засаленной странице, испещренной старым монгольским шрифтом.

Дамбий сует нос в книгу.

— Тут ничего не разберешь, все слилось.

— Разобрать можно.

— Не стану я себе голову ломать, — упрямится Бадам. — Я училась новой письменности, значит, ваши поучения, написанные старым шрифтом, не для меня вовсе.

— Ладно, я сам прочту, коли вы не можете, — говорит Жаал и торжественно произносит, уставившись к книгу: «День черной овцы — день небесных дев. Рискнувший предпринять откочевку в такой день, за один год лишится всего скота».

— Слышала? — сердито спрашивает Дамбий жену. — Ты хочешь, чтобы нас постигло несчастье?

— Какой же день тогда выбрать? — сдается Бадам.

«Наиболее благоприятный, — день быка, когда на землю спускается посланник благодати, — снова читает старик. — В такой день кочевка пройдет благополучно».

Дамбий тут же принимает решение — они снимутся с места в день быка и ни минутой раньше. Правда, до него остается еще шесть суток, и погода за это время может испортиться, но глава семейства стоит на своем, несмотря на заявление Бадам в случае ненастья пожаловаться на мужа и Жаала председателю бага.

— Вот неудача! Вечно я опаздываю! — воскликнул Магнай, застав на месте оживленного хотона Цамбы опустевшее стойбище. — Куда ни приедешь, всюду одна и та же картина. Теперь придется ехать к кочевникам в горы. Вот и семейство Дамбия откочевало.

Баговый агитатор осмотрелся по сторонам. Грустную картину являл собой бывший хотон. На месте разбросанных юрт остались огромные круглые отпечатки, отчетливые, как следы на снегу. Трава в этих местах жухлая и почти вытоптана. Подле кругов оставлены большие плоские камни. По их виду можно судить, кто прожил это лето в довольстве, а кто впроголодь. Одни камни лоснятся от жира — на них хозяева держали кишки, наполненные маслом. А вот камни, покрытые не жиром, а плесенью. На краю хотона свалка, которую объели вороны. К югу от каждого круга виднеется ямка с золой — место, где кухарничали хозяйки.

Магнай на миг представил себе на месте покинутого хотона благоустроенный поселок, а в центре его — маслобойный завод. Люди работают там сообща, и им не надо в течение одного года несколько раз менять стойбище. Это — не пустая мечта, она вполне осуществима, если жители хотона вступят в объединение и станут трудиться вместе на общее благо.

— Вот так встреча! Это ты, Магнай? — раздался вдруг певучий девичий голос.

Юноша, считавший, что здесь, кроме него, никого нет, вздрогнул от неожиданности и оглянулся. Из глубокой впадины на северном краю бывшего хотона появилась женская фигура. Магнай узнал Цэвэл.

— Ты что, душу свою тут хоронишь? — улыбнулся он, подходя к девушке.

— Признаешь, значит, существование души отдельно от человека? — уколола парня Цэвэл. — Эх ты… А еще агитатор! — Обычно застенчивая Цэвэл, видя, что Магнай один, несколько осмелела.

— Ну вот, ты меня и уличила, — смутился он. — Уличила в несостоятельности утверждения. Но если я тебя в свое время убедил, что души не существует, в этом есть и моя заслуга, не так ли? — Магнай подошел к Цэвэл и взял ее за руку. Девушка потупилась, но своей руки не отняла. Какое это было замечательное рукопожатие, сильное, энергичное. Цэвэл словно током пронзило. Магнаю же девичьи пальчики, несколько огрубевшие на дойке коров, показались холодными и равнодушными.

— Что ты тут делаешь одна, Цэвэл?

Девушка тихонько высвободила свою руку.

— Наши только что откочевали. Я осталась, чтобы припрятать здесь кое-что из домашней утвари до весны.

— Что припрятать?

— Котелки, ведра — им на телегах места не нашлось. Зимой эти вещи не особенно нужны, а весной вернемся и достанем.

— Значит, не хватило подвод? — догадался Магнай. — Если бы люди жили оседло, таких проблем не возникало бы. Я недавно проезжал вон за теми холмами, так там вода подмыла летнюю кладку, и все кастрюли теперь в лужах плавают. Покуда хозяев по весне дождутся, все проржавеют.

— Что и говорить, Магнай! Не только подвод, но и рук не хватает при перекочевке.

— Агитатору, знаешь, тоже трудно работать, когда люди кочуют, — вздохнул Магнай. — Например, я сегодня в пяти хотонах побывал и ни одного не застал на месте. Все откочевали, а я свою работу из-за этого не сделал. Перекочевки с места на место, разрозненные единоличные хозяйства, психология мелкого собственника — все это в наши дни становится тормозом на пути движения вперед, дорогая Цэвэл. Что хорошего, когда люди тратят столько сил на перекочевки? Вот и тянутся по степи караваны — верблюды с поклажей, кони с поклажей, быки с поклажей и люди с поклажей. У кого нет подводы, свое добро несет на собственной спине.

— Таков древний обычай…

— Верно. Но что же получается, согласно этому обычаю? Человек целиком и полностью оказывается зависимым от природы. Чтобы выжить, он изо всех сил старается сохранить свое частное хозяйство. Нет, настало уже время нарушить этот древний обычай, отменить его во имя лучшей жизни.

Тут Магнай решительно посмотрел в лицо Цэвэл. Глаза девушки были широко раскрыты, она трепетно внимала каждому слову своего собеседника.

— Путь к этой счастливой жизни лежит через коллективный труд. В нашем сомоне многие хозяйства уже объединились, а ваш хотон, особенно твой отец, упорно отказывается. Видно, агитатор я никудышный. Вот вы и останетесь скоро в одиночестве. Послушай, Цэвэл, ведь ты ревсомолка, почему не попробуешь переубедить отца?

Магнай замолчал в ожидании ответа. Цэвэл не знала, что сказать. Ее сбил с толку его наступательный тон. Ведь она так мечтала встретить Магная и поговорить с ним наедине. Но он, видно, совсем ею не интересуется, одно на уме у парня — агитировать аратов вступить в объединение.

— Ну, мне пора, — вздохнула она, когда молчание слишком затянулось. — А то не успею засветло догнать караван, придется мне тогда ночевать в степи под открытым небом.

Она уехала, с горечью вспоминая, что не сказала Магнаю и сотой доли того, о чем хотелось, и все невысказанное опять пришлось схоронить в тайниках сердца. Ехала, не разбирая дороги, и слезы бежали у нее по щекам.

Степная дорога кончилась, далее путь шел в гору. Первыми вступили на узкую крутую тропу тяжело груженные сарлыки. За ними вели лошадей с вьюками араты, на спинах которых тоже был груз.

— Ну, пошла! Эй, хо-хо! — то и дело раздавались понукания. Сразу же за грузовой частью каравана бежало собаки — Банхар с лохматым хвостом, веселый, проворный пес, пестрый Дойдон в широком ошейнике и еще несколько безымянных молоденьких щенков. На небольшом расстоянии от них женщины и дети, размахивая веревками, гнали впереди себя коров и телят. Позади всех расползалась по горному склону отара овец.

Дамбий уверенно шагает возле подводы. Шаг его размашист и тверд, на душе спокойно — сегодня день быка, самое благоприятное время для перекочевки. Поэтому и тревожиться не о чем. А вот паренек, что идет сзади, с опаской поглядывает на одного из быков, ему кажется, что вьюки сползают в сторону.

— Не свалится ли груз, Сонго-гуай? — на всякий случай спрашивает он у владельца быка.

Сонго с трудом поднимает голову — за спиной у него привязана огромная деревянная бадья.

— Не беспокойся, сынок, — ласково отвечает он. — Навьючить быка помогал мне Дамбий, а уж он все делает на совесть. Это верно, на Дамбия можно положиться, в мастерстве подготовить грузы для дальних перевозок нет ему равных. Дамбий — скотовод, сын, внук и правнук скотоводов. За свои сорок девять лет сколько провел он этих перекочевок. А скотоводы кочевали, бывало, четырежды в год. Случалось, к обязательным перекочевкам добавлялись вынужденные — меняли стойбища из-за гололеда и бескормицы во время засухи и других стихийных бедствий. Дети скотоводов и те с малых лет сбивали себе ноги в долгих странствиях. «Кочуй, кочуй, кочуй! Немедленно откочевывай!» — неукоснительно требовали законы земли и неба. И попробуй только ослушаться их! В один день можешь потерять все нажитое за долгую жизнь. Поэтому-то уже много столетий кочевье было неотъемлемой частью жизни скотовода.

Оставив своих, Цамба подъехал к Дамбию.

— Послушай, сосед, похоже, скоро снег пойдет, — встревоженно сказал он, показывая кнутовищем в сторону горы Хурмасту-Тэнгэр, вершина которой тонула в темных пухлых облаках.

— Возможно, только не снег, а дождь, — невозмутимо отозвался Дамбий. Он внимательно посмотрел на горную вершину и добавил: — В худшем случае дождь со снегом, но ненадолго… Бояться нам нечего, дорогой сосед.

Пробормотав что-то неразборчивое, Цамба отъехал. Ответ Дамбия несколько успокоил его. И в самом деле, было тепло и солнечно. Стоило ли беспокоиться из-за далеких облаков?

Кочевники миновали глубокую падь, и дорога снова повела их в горы. Как ни утешал себя Дамбий, что сегодня — благоприятный день, густеющие тучи над головой не хотели с этим считаться. Скоро он понял, что дождя не миновать. Прошло еще несколько напряженных минут, во время которых караван поднимался в полной тишине… И вдруг забились верблюды, замычали быки, и Дамбий с ужасом увидел, что навстречу с огромной скоростью движется полужидкая красноватая лавина. Сель! В безумном испуге быки бросились в разные стороны от дороги, и не было сейчас силы, которая могла бы их остановить. Поток обрушился на подводы Цамбы.

Катастрофа! Закричали люди, заржали лошади. В мгновение ока все смешалось — люди, животные, жидкая грязь. Детишки, ягнята и козлята нашли спасение на северном склоне горы. Оттуда им хорошо было видно все происходящее на дороге. Несколько женщин, шарахнувшись в сторону, угодили в горную речку, которая вышла из берегов, и едва выбрались живыми на бугор. Дамбий и Цамба, пытаясь спасти груз, вцепились в лошадей. Но мощный поток вышиб Дамбия из седла. Он еле успел ухватиться за конский хвост. Его голова то погружалась в воду, то показывалась на поверхности. Когда лошадь отчаянным рывком вынесла хозяина на сушу, Дамбий дышал через силу. Приподнявшись, он тщетно старался увидеть своих быков, которые везли деревянные сундуки с домашним скарбом. Цамба, который выкарабкался из потока на четвереньках, едва переведя дух, также старался отыскать своего сарлыка, который вез деревянную, на четырех ножках, укладку его жены.

Вот тебе и благоприятный день! Очевидно, на гребень горы обрушился жестокий ливень с градом, что и привело к беде. Оба мокрые, как водяные крысы, Дамбий и Цамба сошлись вместе.

— Что за мерзавец назвал тебе сегодняшний день благоприятным? — прищурив глаза, спросил Цамба. — Мы все едва не погибли. И ты хорош! До сих пор не избавился от предрассудков, дурень этакий! Все по твоей милости произошло.

Дамбий отвернулся. В самом деле, не утешения же ждать от Цамбы. А сколько еще горьких, но справедливых слов скажут ему земляки? Как же все-таки могло случиться, что с ясного неба гром грянул? Он задумался. Ну конечно, с утра были дурные предзнаменования, а Дамбий их не принял в расчет: поутру эта негодница Бадам опрокинула кувшин с молоком. Мало того, она еще чистила котел прямо на лужайке. Эти мысли родились у Дамбия из тех предрассудков, которые достались ему в наследство от его отца Туваана.

Дамбий на миг закрыл глаза, а когда снова открыл их, то увидел, как конь-трехлетка из хозяйства Цамбы, груженный запасной юртой, попав в поток, сумел освободиться от своей ноши, которую тут же унесло течением. Ох и достанется же теперь Дамбию от Цамбы! И поделом ему: не станет в следующий раз закрывать глаза на недобрые приметы.

СМЯТЕНИЕ

Давно уже земля вокруг обрядилась в белые зимние одежды. Озера и реки стали неподвижны, скованные мощным ледяным панцирем. Вода сопротивлялась долго, но в конце концов покорилась: холода — противник серьезный.

Жители с побережья реки Сайнусны-Гол обосновались на зимнике, кое-как оправившись после драматического происшествия в горах. Этот зимник обживался уже добрых два-три десятка лет. Вокруг него скопились целые горы навоза, в иных местах громоздящиеся выше юрт.

В морозы мелкий рогатый скот жмется к человеческому жилью, а когда становится и вовсе невтерпеж, овцы и козы набиваются в юрты. Лежат они смирно, вылизывая друг у друга шерсть и приглушая таким образом сосущее чувство голода.

Зимовка для семьи Дамбия началась как обычно. Из года в год члены ее по очереди выпасали крупный скот, а мелкий бродил сам по себе. Изредка проверяли, все ли верблюды и лошади целы. Иногда во время проверки обнаруживали замерзшее животное. Жалко, слов нет, но рабочих рук в хозяйстве недоставало, где уж тут уберечь каждую голову скота! Случалось, животное исчезало бесследно, и, обнаружив на гребне горы заледеневший труп, каждый хозяин думал, не его ли это скотина погибла? Распознать было трудно. Даже волки не могли добраться до мяса погибших, которые превращались на морозе в камень. Надо было дожидаться тепла. Ну, а тогда падаль становится легкой добычей, первыми за нее принимаются черви и насекомые.

Труднее всего зимовал скот, не нагулявший жира в теплое время года. Часто, не дожидаясь, пока скотина падет, ее забивали. С первыми теплыми днями, возвещавшими близкую весну, животные приносили приплод. Днем солнышко уже пригревало, однако вечером морозило, и молодняк начинал замерзать. Тогда люди брали новорожденных в юрты, где становилось так тесно, что и присесть не оставалось места. Было жарко и шумно, остро пахло мочой животных, но хозяева не жаловались, напротив, ходили радостные и веселые. Пусть плодится скот, а уж они постараются сохранить и выходить молодняк.

По таким вот издавна сложившимся законам должна была завершиться зимовка и в этом году. Однако нынешняя зима посеяла смятение в душах Дамбия, Цамбы и их земляков.

Началось с того, что в самом начале зимы из аймачного центра возвратился домой Баасан Туда-сюда. Обычно, как уже говорилось выше, он зиму жил в городе, работая по найму в разных учреждениях, а летом вкушал сладость жизни в худоне. Он и теперь в конце осени распрощался с женой и детишками до теплых дней. И вот его внезапному возвращению удивился весь хотон. На расспросы Баасан отвечал, что вернулся, мол, с важным поручением, в подробности не входил, и земляки ломали голову над его загадочным поведением. Недоумевал и Дамбий. «Наверняка, — говорил он своим домочадцам, — Баасан приехал с чем-то серьезным. Недаром он тут важной птицей расхаживает. Говорят, он служил в солидных учреждениях, вплоть до аймачного исполкома». В этих словах была известная доля правды — позже выяснилось, что Баасан и впрямь служил там в должности завхоза. Было ясно также, что Туда-сюда поднаторел в государственной службе и по части разных законов и порядков мог дать сто очков вперед самому опытному и смекалистому из своих земляков.

На другой день кое-что прояснилось. Баасан поднялся спозаранку, разбудил всех соседей и предложил им хорошенько расчистить стойбище, выложить камнями его границу. Получилось неплохо. Пока люди работали, сам организатор их коллективной деятельности покрыл свою юрту поверх войлока новенькой белой бязью. Но на этом инициатива горожанина не иссякла. Еще через день он снова созвал соседей и повел их на край стойбища, где велел выдолбить глубокую яму. Земля не поддавалась, люди бранились, но бросить работу не решались — в их понятии Баасан был городским начальником, распоряжения которого — закон. Только старая Лундэг ослушалась приказа. Она-то раньше всех догадалась, для чего роется яма. «Там будет отхожее место, вот что, — заявила она старику Сонго. — Только уж меня увольте, я не кошка ямками пользоваться». И старик вполне с ней согласился.

Приезд Баасана внес смятение в зимний распорядок жизни, когда люди ложатся спать рано, едва стемнеет, а встают поздно. Короток зимний день. Пока истопится очаг и хозяйка выгребет золу, а детишки повычистят сажу из труб да приготовят новую охапку дров на растопку, глядишь, солнце уже село за гору. Тут самое время укутаться поплотнее в меховой дэл да поиграть час-другой в кости или шашки. Это не понравилось Баасану: «Отсталые же, однако, люди живут в нашем хотоне», — сказал он себе, словно впервые увидел, как они проводят время.

Теперь самое время рассказать, почему Баасан вернулся домой, да еще принялся приобщать своих земляков к совместному труду и всяческому благоустройству. А случилось вот что. Уже не год и не два Туда-сюда возвращался на лето к семье на свежие молочные продукты да на кумыс. Осенью, когда он снова появлялся в аймачном центре, для него всякий раз находилась новая работа. Баасан побывал и курьером, и истопником, что его вполне устраивало. Но нынче его блаженству пришел конец. В аймачном исполкоме, куда он снова сунулся в поисках должности, за него принялись всерьез. Партийная ячейка, в которой Баасан состоял на учете, так проработала летуна на собрании, что от него пух и перья полетели. Вот уж действительно, говорили, на два дома человек живет: одна нога у него увязла в частной собственности, а другая пытается устоять на государственной почве. На первый взгляд он вроде бы служащий, а приглядишься — типичный мелкий хозяйчик. И такое двойственное положение по меньшей мере странно для члена партии, и, пожалуй, даже несовместимо с этим высоким званием. Он, видите ли, взял себе за правило блаженствовать все лето на лоне природы, жить за счет жены и детей. Да он просто эксплуататор, вот что! И в то время, когда по всей стране развернулось массовое кооперирование, Баасан, член партии, палец о палец не ударил для того, чтобы приобщить своих земляков к идее коллективного хозяйствования.

Сперва Баасан слушал критику вполуха, но выступавших было много, и никто не сказал о нем ни единого доброго слова. Это вселило в него сперва смутное беспокойство, которое под конец переросло в настоящую панику. Когда же последний оратор потребовал исключить его из партии за неблаговидные действия, душа Баасана ушла в пятки. Он немедленно попросил слова.

— Товарищи, ваша критика вполне справедливая, я такой и есть, — начал он, опустив голову.

— Какой же именно? — раздалось с места.

— Баасан Туда-сюда. Свою вину осознал только сейчас! До этого не нашлось никого, кто бы объяснил мне, что я живу неправильно.

— Но ты же летун, что ни год, то у тебя новая работа, — возразили ему.

— Понимаю, понимаю. Но свои недостатки я исправлю, только оставьте меня в партии. Я вернусь на родину и постараюсь сделать все, чтобы мои земляки кооперировались и изменили свою жизнь к лучшему.

— Сколько же у тебя земляков?

— Семь хозяйств.

— Из семи аилов объединения не получится.

— Не сбивайте его, товарищи, — перекрывая голоса, сказал секретарь партийной ячейки. — Семь хозяйств — это целая производственная бригада, она может присоединиться к какому-нибудь ближайшему объединению.

Такова краткая история возвращения Баасана в родной хотон. Естественно, что о ней он предпочитал не распространяться, тем более, что действительно решил приобщить своих соседей по хотону к методам социалистического хозяйствования.

Однако новоявленный энтузиаст понятия не имел, какие шаги следовало предпринять в первую очередь. Каждое утро он собирал людей в своей юрте и начинал агитировать. «Мы отстали от всего света, — говорил он. — Нам надо объединиться». «Мы не возражаем, — отвечали ему, — но с чего начинать-то?» Этот вопрос неизменно загонял Баасана в тупик, и он снова заводил свое: «Нам надо объединиться».

Однажды поутру, когда родители пошли на очередное собрание к Баасану, Цэвэл осталась дома одна. Подложив под чистый лист бумаги книгу в твердом переплете, она приготовила карандаш и задумалась. Минуту назад все казалось так просто: бери бумагу, садись и пиши письмо, тебя в этот миг никто не видит, значит, и стыдиться нечего. Отчего же в таком случае смуглое, миловидное лицо девушки залил яркий румянец? Ну как же — она решила написать Магнаю, все ему объяснить…

Неделю назад Баасан втянул Цэвэл в одно дело, которое обернулось не так, как хотела того девушка.

Под вечер того дня с неба сыпался густой пушистый снег, и на сердце у Цэвэл было грустно. Как и сегодня, она была одна в юрте. «Хотя бы агитатор наш заглянул, — подумала девушка о Магнае. — За весь месяц ни разу не удосужился навестить родной хотон».

— Ну и погодка! — внезапно появившись на пороге, прогудел Баасан и зябко потер руки.

— Проходите, пожалуйста, — вежливо пригласила вошедшего Цэвэл. — Какие в мире новости? Жаль, нет у нас радиоприемника. Я, правда, заказала его в аймачном центре, но раньше весны его, видно, не получишь. Живем как в глухом лесу. Вот и агитатор наш давно не показывается. Наверняка боится трудной дороги.

— Кто у нас агитатор? — поинтересовался Баасан. — А-а, Магнай, я уж было запамятовал. Надо ему хорошенько напомнить.

Девушке стало не по себе — ей хотелось только одного — повидаться с Магнаем, а получалось так, будто она на него пожаловалась.

Баасан задумался. И впрямь, хорошо было бы, окажись тут агитатор. Уж он объяснил бы людям, что к чему, тогда и Баасану не пришлось бы ломать себе голову над тем, как растолковать идею коллективизации.

— Правда, пригласите его! — с неожиданным чувством попросила вдруг Цэвэл.

— Сделаем, сестренка, вот что: я напишу письмо, а ты его подпишешь — «скотоводка Цэвэл». Это подействует сильнее.

Цэвэл кивнула в знак согласия. Если, получив письмо, Магнай появится здесь, она готова подписать что угодно. Да и что в этом особенного? Никто не знает, что она любит Магная, в том числе и он сам… А ей хочется послушать о событиях в стране и за рубежом.

Баасан написал письмо, она прочитала его, не особенно вникая в смысл, только б, не дай бог, он не заметил, как она волнуется, и поставила свою подпись. Баасан тут же запечатал письмо и отослал с нарочным в сомонный центр.

Прошла неделя. Агитатора все не было. И вот Цэвэл мусолила в одиночестве карандаш, не решаясь начертать имя Магная на бумаге. Залаяли собаки. Она встала, приоткрыла дверь и выглянула — к хотону издалека приближался всадник. В последние дни она уже много раз обманывалась в своих ожиданиях и теперь, не разглядев как следует верхового, сердито захлопнула дверь. А еще говорят, любимый чувствует, когда его ждут… Да разве можно ждать постояннее и вернее, чем поджидала Магная Цэвэл? Ждала со всей силой своей первой любви, ждала во сне и наяву. А он и не чувствует, как в маленькой юрте на заснеженном зимнике высоко в горах тоскует по нему сердце девушки. Хорошо бы стать сказочной невидимкой, слетать к милому на волшебном посохе, шепнуть ему: «Дочь Дамбия с побережья реки Сайнусны-Гол полюбила тебя всем сердцем. Ты для нее — единственный в мире, самый лучший, самый близкий человек. Это для тебя она украдкой от посторонних глаз вышивает цветным шелком нарядный кисет». Или нет, пожалуй, надо сказать иначе: «Где твои глаза, Магнай? Девушка по тебе сохнет, а тебе и горя мало. Больше года прошло с той встречи, как впервые почувствовало ее сердце сладкую тревогу. Приглядись же повнимательней к Цэвэл, дочери Дамбия, может статься, и ты полюбишь ее».

От этих мыслей Цэвэл становилась храбрее, и мечты уносили ее в далекие дали… Вот Магнай узнаёт о ее чувстве и сам проникается к ней любовью. Молодые люди объясняются, потом играют свадьбу в новой белой юрте, красивой и просторной. Вот Цэвэл своими руками настилает крышу из белоснежного войлока. А потом — потом она держит на руках крошечное существо, каждая черта которого — повторение отца, Магная.

«Я, кажется, письмо собиралась писать, — спохватилась Цэвэл. — Конечно, конечно… Так, а с чего начать? Я ведь никогда не писала писем молодым людям». Взгляд девушки случайно упал на конверт, заткнутый между стропилами и войлоком. И она потянулась за ним. От кого это отец получил письмо? Ах, вот оно что! Это пишет их дальний родственник. Что ж, Цэвэл возьмет это послание за образчик. Старательно подражая ему, девушка начала было перечислять небогатые события своей жизни, перечитала написанное и почувствовала, как от собственных строк повеяло скукой. Она отложила в сторону чужое письмо. Она напишет по-своему, как сумеет. Но где найти слова, чтобы выразили всю глубину ее чувства? Может, поискать в книгах?

— Эй, хозяева, собак придержите! — послышалось вдруг за дверью. О, небо, да это же голос Магная! Цэвэл сорвалась с места и бросилась из юрты. Уж не почудилось ли ей? Нет, не почудилось, перед нею и в самом деле был Магнай. Он соскочил с коня, поздоровался и с широкой улыбкой добавил: — Баговый агитатор Магнай по вашему вызову явился!

«По вашему вызову!» Эти чудесные слова звучали у Цэвэл в ушах, когда она глядела, как Магнай отворяет дверь в ее юрту, когда она торопливо вносила в юрту сухой аргал и растапливала печурку.

В юрте Магнаю тут же попался на глаза чистый лист бумаги, на нем в самом верху была всего одна строчка: «Хотела бы я сказать слова, чистые как снег, твердые, как скала, длинные, как реки…»

— Ты написала? — удивился он. — Кому же предназначены эти замечательные слова? А, понимаю, личная тайна, прости, что прочитал.

Красная, как мак, Цэвэл бросилась к листку и разорвала его в клочья.

— Прости, — еще раз повторил Магнай. — Прости, что вмешался куда не следует… А начало у письма замечательное, жаль, что ты разорвала листок… Дорого бы я дал, чтобы узнать, кто получит от тебя письмецо. — «Тебе оно предназначалось, только тебе, догадайся же, дорогой», — мысленно отвечала ему Цэвэл, но Магнай не догадался. Стиснув зубы, девушка подбрасывала топливо в горящий очаг.

— Ладно, шутки в сторону! Ты, я гляжу, мастерица писать письма. Наша областная газета с твоей легкой руки прославила меня как плохого агитатора. Ты бы лично меня покритиковала, а то сразу в газету пишешь. — Магнай расстегнул кожаную сумку и протянул девушке газету. — Вот, полюбуйся! Там, на второй странице, заметка под рубрикой «Письма трудящихся».

Понятно, это Баасан постарался… Не в сомонный центр отправил он письмо Цэвэл, а прямо в аймак, в редакцию газеты. Такой оборот дела удивил Цэвэл. Но содержание письма осталось почти неизменным, если не считать, что его немного сократили.

— Я не хотела, чтоб письмо было напечатано, — попыталась оправдаться девушка. — Ты не сердись, пожалуйста.

— С чего ты вообразила, что я сержусь? — удивился Магнай. — Ты правильно написала: араты, что живут у реки Сайнусны-Гол, оказались отрезанными от всего мира на своей дальней зимовке. И агитатор месяцами к ним носу не кажет. Тоже верно. Так о чем же тебе хотелось послушать, обитательница берегов Сайнусны-Гол?

Она не ответила. Подвел ее Баасан! Вот и верь после этого человеку! Получилось неловко — она ославила Магная на всю округу, он ей этого ни за что не простит.

Она присела у печки — ее жерло было забито аргалом. Цэвэл явно перестаралась. Огонь уже начал задыхаться. Она встала на колени и стала раздувать. Горький дым валил из дверцы, и, наверное, поэтому слезы застлали Цэвэл глаза. Она боялась смотреть на Магная. Неужто теперь все кончено? Наверняка! Разве можно любить девушку, которая критикует тебя на страницах печати?

Неизвестно, как завершилось бы это свидание, которого с таким нетерпением ждала Цэвэл, если бы ее не выручили соседи. Узнав о приезде агитатора, они один за другим потянулись в юрту Дамбия. Магнай аккуратно сложил газету и спрятал в сумку.

— Все собрались? Можно начинать? — спросил он просто.

Парень добросовестно выполнял задание, полученное от багового председателя вместе с крепким нагоняем. Это у него называлось: действовать по следам критики скотоводки Цэвэл. Магнай рассказывал о текущем моменте, отвечал на многочисленные вопросы аратов, раздавал им свежие газеты. Тем временем в хотон прибыл еще один человек с двумя верблюдами.

— Это кинопередвижка из сомонного центра, — объявил Магнай. — А с ней — киномеханик. Он покажет вам интересную картину. По моей просьбе, — скромно добавил он.

Новость была встречена с нескрываемым восторгом. Одна Цэвэл чувствовала себя по-прежнему неловко и постаралась укрыться за чужие спины, когда вновь прибывший киномеханик, парень разбитной и веселый, после первого же знакомства объявил, что может всех сфотографировать, а коли у кого нет денег, он может получить за труд натурой.

Охотников увековечить себя на бумаге нашлось, как и следовало ожидать в глуши, немало. Но Баасан и тут вмешался. Зачем сниматься поодиночке, не лучше ли всем вместе? Все согласились, кроме старой чавганцы Лундэг. Она вообще отказалась фотографироваться и поплелась домой. Кому, в самом деле, нужна ее фотография? Кажется, за последние двадцать лет карточка ее нигде не понадобилась.

Два дня агитатор провел в хотоне, и все это время там царил настоящий праздник. Баасан видел в том свою заслугу: не отправь он письмо за подписью Цэвэл в газету, ничего бы не было — ни кино, ни интересных разговоров, ни свежих газет. Улучив момент, он завел с Магнаем такую беседу:

— Мы хотели бы создать объединение. Правда, хозяин одного из аилов отказывается, зато остальные шесть согласны. Как вы на это смотрите, товарищ агитатор, можем мы создать свое коллективное хозяйство?

— Дело ваше верное. А с тем, кто отказывается, вы разговаривали? Пробовали убедить его не оставаться в стороне от общего дела?

— Говорил, да все без толку.

— Верно, от одних разговоров пользы мало, — согласился Магнай. Немного подумав, посоветовал: — Вам надо на деле доказать преимущества коллективного труда, тогда люди сами в объединение потянутся. Живое дело — вот самый убедительный аргумент. Значит так — попробуйте распределить между семьями все основные работы…

Долгое время еще разговаривал Магнай с Баасаном. Агитатор сказал, что по весне, если будет на то согласие хотонцев, они могут стать членами объединения, которое создано по соседству.

Все время, которое Магнай провел в хотоне, он был занят по горло и лишь перед самым отъездом забежал к Цэвэл попрощаться.

— Ты правильно меня раскритиковала, я теперь буду часто к вам приезжать. Кстати, письмо-то ты написала? Можешь со мной отослать. Не бойся, не потеряю, спрячу его в сумку, а в сомоне собственноручно сдам на почту.

В ответ на его чистосердечное предложение Цэвэл только головой покачала. Ее волнение выдавали руки, нетерпеливо теребившие кончик косы. «Некому мне писать, кроме тебя. Можешь ты это понять?» Так стучало ее сердечко. Но губы не разжались, чтобы выдать самое заветное.

— Ты, может быть, думаешь, я прочитаю? — спросил Магнай. — Зря, тайна переписки у нас охраняется законом. Возможно, ты права, не доверяя мне, хотя в своих беседах чужие тайны я никогда не раскрываю.

Цэвэл вышла его проводить. Юноша легко вскочил в седло.

— Будь здорова, до скорой встречи! — сказал он весело, но глаза у него были грустные. Натянув поводья, он оглянулся. Цэвэл стояла в дверях юрты, приложив к губам ладонь, словно стараясь сдержать крик. «Да что это с ней?» — подумал Магнай.

ИДЕЯ РАЗВИВАЕТСЯ

После отъезда агитатора Баасан развернулся во всю ширь. Первым делом он настоял на строгом распределении трудовых обязанностей между жителями хотона, словно все они уже стали членами объединения. Дамбию поручили ухаживать за всеми верблюдами. Старому Пилу — подметать стойбище, расчищать снег и вывозить мусор. Цамба стал пасти скот, в основном коров и быков. Загд и Ванчиг — мелкий рогатый скот. Сам Баасан решил заготовлять на всех топливо.

Каждый невольно стремился показать другим, на что он способен, и вкладывал в порученное ему дело все свое умение и сноровку. Один только Цамба поначалу выказал явное неудовольствие — теперь у него совсем не остается времени на то, чтобы всласть посидеть после обеда за игрой в кости. Но постепенно и Цамба перестал ерепениться, заметив, что земляки начинают на него подозрительно коситься.

Остальные помалкивали, хотя предприятие, затеянное Баасаном, казалось им в диковинку. Но общее дело мало-помалу начало рождать у людей и общие мысли. «Ну и работенку мне подыскали, не обрадуешься, — с обидой думал про себя старый Пил, проворно орудуя метлой с наполовину вылезшими прутьями. — С какой стати я обязан за всеми грязь подчищать? Но если хорошенько поразмыслить, другие пасут мой скот и заготовляют для нас со старухой топливо. Так что, похоже, я не внакладе».

Тот же Цамба, поначалу уверовавший, что его превратили в настоящего батрака, обязанность которого — гнуть спину на всех, в том числе на завзятого лежебоку и лодыря Загда (это казалось особенно обидным), постепенно смекнул: ведь тот же Загд теперь гоняет его овец на пастбище и обратно, а их у богача Цамбы побольше, чем у всех остальных хотонцев, вместе взятых.

Итак, почти у всех жителей хотона, за которых так ретиво взялся Баасан, в конце концов мысли сошлись на одном — работать сообща, объединившись, куда выгоднее и легче, чем вести единоличное хозяйство в одиночку. Да если еще разумно распределить обязанности внутри маленького коллектива, то и совсем хорошо. Один только упрямец Дамбий считал иначе.

Протест возник в его душе после того случая, когда из общего стада верблюдов исчезли два крупных здоровых самца, принадлежащих Цамбе.

Прошло несколько дней, верблюды не объявлялись. Делать нечего, надо было Дамбию отправляться на розыски. В то утро, когда предстояло это сделать, Дамбий проснулся затемно и, чтобы не разбудить жену, долго лежал, стараясь не шевелиться.

В нем живут и постоянно борются друг с другом два совершенно разных человека. Первый умница и добряк, его произвели на свет хорошие люди, неутомимые труженики. Его противник — человек жестокий, неуступчивый, денно и нощно помышляющий о своем добре — как его сберечь да приумножить. Этот Дамбий силен, хотя простым глазом и невидим, ибо сотворила его пресловутая частная собственность — отара овец, немного другого скота, да сундук с имуществом. В постоянном споре этих двух разных Дамбиев первый чаще всего терпит поражение.

Итак, лежит себе Дамбий на кровати под затейливо выстеганным женой теплым одеялом, уставился в потолок и предается безмолвному негодованию. «С какой стати ты должен бегать за верблюдами богача Цамбы? Пока отыщется пропажа, своих коней загонишь. Да еще присматривай за верблюдом-кастратом старухи Лундэг. А какая тебе от того польза? Никакой», — обращается второй Дамбий к первому. «Погоди, приятель, — урезонивает первый. — Все ли так беспросветно? Кто пасет твоих овец и коров? Кто заботится, чтобы у тебя было вдоволь топлива для очага? Цамба, Ванчиг и Загд! Да еще Баасан. Та же Лундэг отлично вычинила твои гутулы. Полюбуйся еще раз, они стоят у твоей кровати. Выходит, ты работаешь на людей не впустую».

Так вот и спорит Дамбий сам с собой, а между тем наступило утро и в незапертую дверь ввалился Баасан. Вот уж кому тоже не спится.

— Чего тебе спозаранку не сидится дома? — не слишком-то приветливо встретил хозяин соседа. Но Баасан и ухом не повел.

— Дело к тебе есть, Дамбий. Собираюсь ехать в город, чтобы объявить где следует, что мы вступаем в объединение. Надеюсь, ты вступаешь?

— Гм… Как все, так и… — он не договорил. Второй Дамбий властно повелевал первому соблюдать осторожность и не давать опрометчивых обещаний. — Конечно, если теперешнее наше житье назвать объединением, стоит подумать.

— И все-таки? — настаивал Баасан.

— Со вступлением повременю, пожалуй. — Он сказал это таким тоном, что Баасан, не терявший надежду уговорить его, сразу прекратил разговор на эту тему. «Странный человек ты, Дамбий, — мысленно сказал он хозяину. — Тебе бы только другим палки в колеса ставить».

Но давно ли Баасан был ничем не лучше Дамбия? Небось и сейчас жил бы на два дома, если бы не взялась за него партийная ячейка. Стараясь выполнить свое обязательство — вовлечь аратов в объединение, Баасан незаметно и сам увлекся этой идеей, свыкся с ней, и ему теперь казалось странным, что не он сам до нее додумался. Впрочем, не обошлось здесь и без примеси тщеславия — Баасан надеялся присоединить к своему хотону еще несколько соседних аилов, кочующих за ближними горами. В таком случае он прославится как создатель коллективного хозяйства и, глядишь, его изберут председателем объединения. С такой должностью он справится, опыт хозяйственной работы у него есть, работал же Баасан некоторое время завхозом. Правда, аилы, что кочуют за скалой Шонтон-Хад, слышно, собираются сами объединиться. Надо их опередить, чтобы не жители побережья реки Сайнусны-Гол к ним потом влились, а наоборот.

Обескураженный отказом Дамбия, Баасан вернулся домой. Впрочем, огорчался он недолго. Вскоре мысли его приняли иное, более приятное направление. Как следует назвать будущее объединение? «Искра Алтая» или «Из искры возгорится пламя»? Надо бы подыскать хорошее литературное название — «Утренняя заря» или, скажем, «Как закалялась сталь». Это название книги. А кто же ее написал? Ага, вспомнил — Николай Островский. Но, может быть, для объединения подойдет название попроще? Это дело следует хорошенько обмозговать. В конце концов, проблема не в названии. Интересно, когда же выбирают председателя? Вероятно, уже после создания кооперативного хозяйства, на общем собрании. Аймачный комитет партии и другие руководящие инстанции должны учесть опыт работы Баасана в государственных учреждениях, где она всегда была связана с решением больших ли, малых ли — какая разница! — хозяйственных вопросов, и поддержать его кандидатуру. Конечно, теперь и речи не может быть о том, чтобы исключить Баасана из партии. В случае чего свой же коллектив за него и вступится. Одни напишут в аймком партии, другие — в ревизионную комиссию, отстоят своего председателя. Когда же прибудет из города большое начальство, Баасан станет показывать ему свое крупное объединение, в котором будет состоять не менее семисот аилов, и скромно скажет: «А ведь начинали мы всего семью аилами…» Нет, не семью, а шестью, ведь Дамбий заупрямился. Может, он еще передумает? А что, если Баасана не изберут председателем? Ну что ж, кручиниться он не станет, сам понимает — не хватает ему образования, да и культура, надо признаться, не на должном уровне. Но как бы там ни было, следует срочно известить власти, что его земляки, им, Баасаном, сагитированные, готовы вступить в объединение. И он решил действовать дальше.

Баасан велел всем собраться в юрте у Цамбы. Араты пришли все как один: несмотря на то, что последнее время над ним подтрунивали и звали «Баасан-объединение», в глазах земляков он по-прежнему оставался официальным лицом, представителем городских властей.

— Я вот по какому поводу собрал вас, — начал Баасан и вдруг замолчал, ибо заметил рядом на столике тарелку с топлеными пенками, до которых был большой охотник. Он тотчас сунул в рот здоровый кусище. Говорить с набитым ртом было неловко, и Баасан торопливо зачавкал, оглядывая тем временем присутствующих.

Вот сидит Цамба, с невозмутимым лицом, как у бронзового божка, что красуется в юрте на самом верхнем сундуке. Цамба старательно выколачивает в кулак свою трубку с длинным, чуть ли не в целую пядь, мундштуком. Трубка эта — гордость владельца, стоит дорого. Такая по карману лишь весьма состоятельному человеку.

Рядом с Цамбой, напоминающим жирного тарбагана в осеннюю пору, старый Пил кажется совсем тщедушным. С нескрываемым удовольствием втягивает он носом зеленый нюхательный табак. И как только пряная ароматная пыльца начинает щекотать слизистую оболочку, Пил громко и от души чихает на всю юрту.

Крутолобый, угрюмоватый Дамбий, сцепив на животе крепкие заскорузлые руки, задумался, уставившись прямо перед собой в одну точку.

«Думай, думай, — мысленно советует ему Баасан. — Авось надумаешь не откалываться от земляков, не портить мне погоду».

Дожевав и небрежно обтерев губы, Баасан торжественно продолжил свою обдуманную речь, которую сам же вдруг и прервал в угоду собственному чревоугодию:

— В единстве — великая сила. Мы теперь стали братьями. Сейчас я по вашему поручению отбываю в сомонный центр, а там и прямо в аймак — доложить, что мы создаем, на добровольных, разумеется, началах, свое коллективное хозяйство. Можно мне упомянуть, что ваш Баасан для этого немало постарался? Вопросы будут?

Вопросы были.

— Разве из одного хотона получится настоящее объединение?

— Пришлют ли из центра знающих людей, которые помогли бы нам хозяйство наладить? Не наделать бы ошибок, как тогда, в тридцатые годы.

— Знаете что, друзья мои, — оттопырил нижнюю губу Баасан, — нынче по указке сверху вступать в объединение никого не неволят. Но если сами араты выступят с такой инициативой, партия и государство их поддержат. Только зачем же нам человек из города? Разве среди нас не найдется достойного возглавить объединение?

Баасан, ожидавший поддержки собственной кандидатуры на пост председателя, немного удивился, что араты пропустили мимо ушей его вопрос. Ответом ему было общее молчание. Потом вдруг раздался дребезжащий голосок старого Пила:

— Так ты, Баасан, поспрошай в городе-то насчет дельного человека, ладно?

— Хорошо, спрошу, — скучным голосом ответил Баасан.

— Ну вот и ладно, — прошамкала старуха Лундэг, зябко кутаясь в ветхий, выцветший дэл из дешевенькой ткани. — Ты уж в городе-то похлопочи за нас, сынок.

«Вот старая карга, — сердито подумал Баасан. — Совсем ослепла, что ли? Чем я-то ей плох?» Реденькие брови на его опечаленном лице недоуменно полезли вверх.

— Что ж, тогда я поехал…

— Погоди, Баасан. Что же это за объединение такое из семи хозяйств? — заявил Цамба. Кое-кто из мужчин поддержал его.

— А мы присоединим к нему аилы, что кочуют по ту сторону Шонтон-Хад, Остроконечной скалы, — возразил Баасан.

— С какой стати? Кому захочется иметь дело с их горлопаном Чунгом? Или, скажем, Довин — тоже скандалист известный. Они с женами-то своими поладить не могут, а ты надумал хозяйствовать с ними сообща.

— Людей можно перевоспитать, — важно ответил Баасан. Он уже держал наготове исписанный лист бумаги, который извлек из старенькой потертой планшетки. Немного поколебавшись, положил его на стол и обеими руками взъерошил давно не стриженные, уже тронутые первой сединой, но еще густые волосы.

— От вашего имени, товарищи, я составил этот документ. Сейчас я его зачитаю. И всякий, кто с ним согласен, пусть поставит под этим документом свою подпись.

Ниже были перечислены полные имена аратов: Лочингийн Баасан, Онийн Цамба, Тувааны Дамбий, Бутачийн Пил, Бямбын Загд, Лувсангийн Ванчиг, Лоопойн Лундэг.

— Начинаем подписывать. Чур, я первый! — воскликнул Баасан. Он тщательно вывел свое имя, отодвинул бумагу, дважды проверил написанное и только тогда передал карандаш другому. Подписали все, кроме Дамбия и Цамбы.

— Объясните товарищам, почему отказываетесь, — попросил Баасан, не ожидавший, что вроде бы согласный со всем, что он говорил, Цамба пойдет на попятный.

— Я колеблюсь, — пробасил Цамба.

— Вы хорошенько подумали?

— Чего мне думать-то? Как я понял, в объединение вступают добровольно, а не из-под палки. Если не вступлю, мне за это ничего не будет.

— Да вы с Дамбием два сапога пара! — огорчился Баасан. — Несознательные вы, товарищи. Даже старуха Лундэг вас обоих здесь перещеголяла. Впрочем, я не прав. Вы отказываетесь вполне сознательно, и я скажу об этом, где следует.

— Говори, говори. Только дурного умысла у нас нет. Сейчас соблюдается принцип добровольности, так в чем нас можно обвинить?

— Ладно, — махнул рукой Баасан. — Послушаем, что вы запоете, когда останетесь в одиночестве.

Покуда Баасан ездил в сомонный центр, в хотон Цамбы приехал посланец от аилов, кочующих по ту сторону скалы Шонтон-Хад. Послушать его араты опять собрались у Цамбы.

— Наши аилы, — сказал гость, — вместе с частью дворов, что кочуют на склоне западных гор, создают объединение. Скоро к нам приедут представители из аймака, чтобы помочь организовать ведение коллективного хозяйства. Вот мы и подумали: не сочтете ли вы себя обойденными, если останетесь в стороне от этого дела? Присоединяйтесь к нам, мы рады будем.

— Наш Баасан только что поехал в сомонный центр, чтобы зарегистрировать наше собственное объединение, — ответили гостю. Тот недоверчиво улыбнулся:

— Семь хозяйств — разве это объединение? Если хотите работать в коллективном хозяйстве, вливайтесь в наше объединение, иначе за бортом останетесь, не разрешат вам таким малым числом в отдельное хозяйство выделяться.

Разговор продолжался осторожно, араты старались выяснить все, что их интересовало: сколько хозяйств объединилось, сколько отказалось. Они узнали, что соседи создали довольно крупное хозяйство, в него вошли сто аилов, и только один хотон предпочел остаться в стороне.

— Ну, записывать вас? — спросил гость.

— Давай пиши, — подал голос торговец Ванчиг после продолжительного общего молчания. Его примеру последовали остальные, но Цамба с Дамбием и тут воздержались.

ОТСТАВШИЕ

Зима еще держалась крепко, но солнце все дольше пригревало землю, и вот появились на горных склонах первые плешины, одуряюще запахло оттаявшей прошлогодней полынью и растущей прямо из-под снега заячьей травой. Чудесный, неповторимый запах! Он бывает только весной. Из года в год, из века в век возвещает он пробуждение природы. По утрам, иногда до самого полудня, подымается от земли голубоватый влажный парок. И хотя до прихода настоящего тепла здесь, в Гоби, еще далеко, соседи Дамбия по хотону снялись с места и отбыли на весенние пастбища сразу же после цаган-сара. Подбил их на раннюю перекочевку все тот же неугомонный Баасан. До аймачного центра он тогда не доехал — уже в сомоне ему разъяснили, что лучше будет, если он и его земляки присоединятся к ближайшим соседям вместо того, чтобы создавать самостоятельное хозяйство.

Итак, великие замыслы Баасана рассыпались в пух и прах. Теперь нечего было и мечтать, что его поставят руководить объединением. Люди вокруг говорили, что на такую работу государство посылает людей с образованием. А какое у Баасана образование? Однако чем черт не шутит. А вдруг все-таки его назначат как активиста. И он с удвоенной энергией принялся трудиться на ниве коллективизации. В последнюю минуту перед тем, как хотон снялся с места, неожиданно сошел с, казалось бы, твердых позиций Цамба — он поедет со всеми. Этого следовало ожидать — одному Цамбе, даже если все его чада и домочадцы будут работать от зари до зари, со своим хозяйством не управиться. А земляки помогут.

Но сломить упрямство Дамбия, несмотря на уговоры жены и дочери, не удалось. Дамбий был глух и слеп. Он желает кочевать сам по себе, и баста!

Дамбий, надо отдать ему должное, умеет выбрать для весеннего пастбища самое подходящее место. И выгоны с густым травостоем приглядит, и вода неподалеку будет. Даже пронзительные ветры, так часто случающиеся в Гоби, на выбранном участке словно бы и не заставляют людей и животных дрожать от холода.

Дело это непростое, особенно в горах, где расположено большинство весенних пастбищ. Здесь в глубоких распадках и ущельях до самого лета, а то и круглый год льдисто поблескивает слежавшийся снег. Да и погода в этих краях чаще всего неустойчивая, полная капризов и всяческих неожиданностей. Ей ничего не стоит, например, в ласковый весенний денек, понуждающий забыть о всякой осторожности даже бывалых скотоводов, разразиться снежной вьюгой или крупным, губительным градом. А как часто сели сметают в горах все живое на своем пути! Страшен скотоводу и его другой извечный неприятель — волк. Отощавший за зиму зверь наглеет, и тут уж держи ухо востро, иначе вмиг не досчитаешься глупого ягненка или приотставшей от отары молоденькой ярочки. Вот и старается хозяин и облюбовывает на весну стойбище, такие места, где в случае необходимости может укрыться скот. Как всегда, Дамбий выбрал себе весеннюю стоянку — лучше не придумаешь.

В его хозяйстве царит оживление — от скота получен хороший приплод. Теперь все семейство — сам Дамбий, жена его Бадам и дочка Цэвэл озабочены тем, как сохранить и вырастить молодняк без потерь. Рабочих рук в хозяйстве не хватает. Сам хозяин присматривает за коровами и лошадьми. Бадам занята дойкой отелившихся коров, а Цэвэл так загружена работой по уходу за молодняком, что выпасать отару, например, некому, и овцы пасутся без всякого надзора. Раньше, когда семья жила в хотоне рядом с другими аилами, всегда находилась возможность объединиться и пасти скот вместе или по очереди. А теперь даже старухи Лундэг под рукой нет. Вечерами, когда Дамбий валится с ног от усталости, внутренний голос нет-нет и шепнет ему, что, дескать, зря он, опытный скотовод, оторвался от своих, на что Дамбий возражает, что такая жизнь все-таки лучше, чем в объединении, куда пришлось бы сдать свое добро, нажитое с неимоверным трудом, и наблюдать, как тянутся к нему жадные руки разных бездельников.

Когда окотились последние овцы и козы, Дамбий вздохнул с облегчением. Но отдыхать было рано, предстояло холостить скот. Дамбий и прежде замечал, что последние годы в его хозяйстве молодняк рождается все чаще мужского пола. И это огорчало его: конечно, куда выгоднее иметь больше маток, тогда прирост стада происходит быстрее. Подсчитывая ягнят и козлят, которых предстояло кастрировать, Дамбий угрюмо хмурился. На память ему пришла прошлая осень. Араты согнали тогда весь скот для этой операции на краю хотона. Прямо на земле разостлали войлочные коврики, выставили на них угощенье и, по старому обычаю, дабы все прошло благополучно, приношение богам — зерно в чашках, молоко в ведрах. Некая толика этого приношения перепадала мычащему и блеющему племени.

Считалось, что у Дамбия легкая рука, его то и дело просили подсобить, и он важно восседал на своем войлоке, натачивая маленький нож, и без того острый, как лезвие бритвы. Ему подносили ягненка, и орудие его справлялось с задачей в мгновение ока, и было при этом, как говорилось в благопожелании, быстрее стрелы, легче пера.

Нынче же Дамбий все будет делать в одиночку, и на душе у него скребли кошки…

Дамбий заканчивал работу, когда на окраине его стойбища появились сарлыки с грузом. Уже по укладке Дамбий сразу догадался, кто решил стать его соседом, облюбовав, как и он, это место для весенней стоянки. Первого сарлыка тянул на поводу ехавший перед ним всадник в коричневом шелковом дэле. «Куда несет нечистая сила этого скандального Лувсанпэрэнлэя, — сердито подумал Дамбий, — вот уж, как говорится, послал бог соседушку, хуже некуда». К Дамбию пришла жена.

— Ты выбрал для отары нового барана-производителя, а старого не охолостил, — напомнила она. Значит, снова Дамбию приниматься за дело. Он про себя порадовался небольшой отсрочке — нельзя ему оторваться от работы, чтобы немедленно приветствовать нового соседа. Однако жаль было холостить старика, который несколько лет был хозяином отары. Да ничего не поделаешь — два производителя в одном стаде не уживаются. Дамбий на миг смутился, когда, схватив барана за крутые рога, заметил, как из зеленых глаз животного выкатилось две слезы. Или это только почудилось Дамбию? Взяв себя в руки, он взмахнул ножом и разом превратил самца в валуха.

Когда Дамбий выпрямился, семейство Лувсанпэрэнлэя деловито ставило юрту. Как ни огорчило его появление соседей, он решил, что пренебрегать обычаем нельзя, и подошел приветствовать прибывших.

— Да получится у вас юрта правильная, стройная! — вежливо пожелал он хозяевам.

— Да исполнится ваше благопожелание! — живо откликнулась супруга Лувсанпэрэнлэя. Ее муж ничего не сказал в ответ — для этого он казался слишком занятым и смотрел вверх, прикидывая, хорошо ли подогнаны уни возле дымового отверстия. Однако на лице у него было написано: «Нет чтобы раньше подойти да помочь! А теперь, когда юрта вышла приплюснутой, явился насмешничать!»

Тем временем домочадцы его продолжали устраиваться на новом месте. Прежде всего в юрту внесли высокие деревянные сундуки и поставили в глубине, против входа — один большой сундук на другой, а между ними еще один — плоский, изъеденный временем. Неизвестно, как он выносил лежащую на нем тяжесть. Объем среднего сундука вроде бы невелик, однако в нем хранятся все семейные ценности. Внутри аккуратнейшим образом сложена целая сотня маленьких хадаков. По старому поверью именно это число длинных полосок шелковой ткани обеспечивает их владельцу полное благоденствие. Кроме хадаков в сундуке лежит кожаный недоуздок и веревка — символ устойчивого скотоводческого хозяйства. Есть там и еще одно сокровище — бутылка водки с длинным узким горлышком. Ее ни разу не открывали после сотворения мира, поэтому неизвестно, водка ли там на самом деле или просто затхлая водица.

Справа в юрте приспособлено несколько планок, чтобы вешать одежду, конские путы. Ниже прилажены две подставки из тамариска, на одной из них красуется серебряная уздечка. Тут же на земле поставлен вместительный металлический сосуд для кумыса.

Слева в юрте стоят кровати. Некогда украшавшие их спинки золоченые и серебряные узоры поблекли и кое-где истерлись до основания. На кроватях — груды рабочих дэлов, забрызганных молоком и бульоном, с нашитыми у воротов простыми латунными пуговицами.

В ногах у самой широкой кровати (на ней почивает сам хозяин) установлены два деревянных ящика, один на другом, так что получилось подобие шкафа. В нижнем отделении Бэгзлхам, супруга Лувсанпэрэнлэя, держит разные мелочи для рукоделия — нитки, иголки, клей, подметки и войлочные заготовки для гутулов. В верхнее отделение составляется посуда: чашки, стаканы; тут же и сетка для сбора меда, сушеный творог в маленьких мешочках. Рядом со шкафом — нагромождение тазов, котлов и чайников. Вот, собственно, и все. Сколько раз в году ни перекочует Лувсанпэрэнлэй, столько раз вещи с завидным постоянством водворяются на свои строго заведенные места.

Но вот семья управилась с расстановкой домашнего скарба, и Бэгзлхам приготовилась стряпать. В это время пригнали задержавшийся в пути скот. Лувсанпэрэнлэй покосился на Дамбия и вроде бы только теперь его заметил.

— Ах, Дамбий, — ласково произнес он, — будь другом, заколи нам овцу, сам я нынче здорово уходился. А ты, жена, укажи ему которую.

Бэгзлхам, устроившаяся у очага, встрепенулась было, но с места не сдвинулась.

— Какие еще указания! Знаешь что, Дамбий, выбери любого барашка в конце отары. Я пошла бы с тобой, да мне несподручно.

Никакого особо симпатичного барашка Дамбий не обнаружил и остановил свой выбор на лысом баране со звездочкой на лбу. Он отвел его за юрту и зарезал, и лишь после этого, пуская кровь, с ужасом обнаружил на шее у барана плетеный ошейник. Неужто он заколол барана — хранителя стада? Так оно и есть! Значит, быть беде. Лувсанпэрэнлэй сроду ему этого не простит, да еще порчу наведет на все хозяйство Дамбия. Нельзя ли что-нибудь предпринять?

Дамбий с опаской осмотрелся. Ни души. Мысль у него лихорадочно работала. Надо отрезать голову и ноги, сбегать домой, заколоть свою овцу и подложить… Он принялся выполнять задуманное. Пот градом катился по лицу, руки дрожали. Внезапно рядом раздался голос Бэгзлхам.

— Хорошо, Дамбий, ступай теперь в юрту, ты свое дело сделал.

— Сейчас, сейчас, — растерянно пробормотал Дамбий, чувствуя, что от беды не уйти. Действительно, не успел он и шагу ступить, как появился Лувсанпэрэнлэй.

— Давай, я сам дальше. — Он наклонился над животным и вдруг глухо вскрикнул:

— Что ты наделал?

— Я — что… Мне сказано: выбрать посимпатичней барашка, ну мне и приглянулся вот этот.

От злости у Лувсанпэрэнлэя на глазах слезы выступили.

— Чтоб ты высох на корню вместе с дэлом и гутулами, — принялся он костить Дамбия. — Зарезать хранителя стада! Что теперь будет с нами? Ты, негодница, указала Дамбию на этого барана?

— Успокойся, приятель, тут уж моя вина, — буркнул Дамбий, приходя в себя. — Видит бог, я не нарочно. Отдам тебе любую овцу.

— Сам ты овца! — еще больше рассвирепел Лувсанпэрэнлэй. — Разве можно заменить барана-хранителя? Ах, чтоб тебе пусто было!

Так закончилась первая встреча Дамбия с его новыми соседями. И Дамбий окончательно утратил душевное равновесие.

Невесело было ему на весеннем стойбище. Привыкший жить в большом хотоне, он сперва очутился в одиночестве, а потом и того хуже — обрел ненавистника соседа. Если смешать два мутных потока, образуется один грязный. От соседства двух занозистых характеров тоже добра ждать не приходится. Только Цэвэл искренне обрадовалась появлению Лувсанпэрэнлэя. Должен же сын навещать своих родителей, думала девушка и со дня на день ждала появления Магная. Какое же это счастье — снова увидеть его и услышать… Но время шло, а Магнай и глаз не казал к отцу с матерью. Цэвэл понятия не имела, чем он теперь занят. Может, не работает больше агитатором, может, поступил на службу? Ей бы расспросить Лувсанпэрэнлэя о сыне, но она не смела, стеснялась.

Бадам сперва тоже была недовольна появлением соседей, но постепенно привыкла. И то сказать — было теперь с кем словом перемолвиться. А главное, она, по здравому размышлению, ничего не имела бы против женитьбы Магная на Цэвэл. Чем плоха ее дочка, в самом деле? Трудолюбивая, и личико у нее миловидное, и глаза ясные… Бадам первая догадалась о ссоре Магная с родителями. Они наотрез отказались вступить в объединение и откочевали, покинули свой хотон.

Да, не мила стала Дамбию жизнь. Вырванный из привычной среды, он все чаще горько сожалел о том, что рискнул расстаться с земляками-однохотонцами, людьми по-своему ему близкими. Конечно, он пытался убедить себя, что поступил правильно, но стоило ему только взглянуть на большую фотографию, что красовалась в массивной рамке над сундуком, как сомнения принимались жестоко терзать его душу. На фотографии — его бывшие однохотонцы, с легкой руки Баасана запечатленные бойким киномехаником. Теперь их лица день и ночь смотрят на Дамбия, но убрать фотографию у него не хватает духу. В центре снимка — Баасан. В принципе, он человек неплохой. Столько зим в городе провел, а ведь ни чуточки не зазнался. Вот он острым взглядом из-под тяжелых, набрякших век уставился прямо на Дамбия. Длинные, чуть не до плеч, волосы, прямой короткий нос, узкая полоска губ и вдобавок две родинки на щеке. Прическа еще так-сяк, а уж родинки куда больше пристали бы какой-нибудь кокетке.

От пристального взгляда Баасана Дамбию немного не по себе, и он начинает разглядывать Цамбу. Бедняга Цамба, сказать по правде, красотой не блещет. Приплюснутый нос, голова горшком. Маленькие пухлые губы вечно полуоткрыты, и видны крупные желтоватые резцы, выдающиеся вперед. Из-за этих-то резцов Цамба здорово смахивает на упитанного тарбаганчика.

Нескрываемое осуждение чудится Дамбию в глазах Цамбы, и он принимается рассматривать физиономию Пила. Морщины безжалостно испещрили худое, скуластое лицо старика с запавшими щеками — знать, насмотрелся Пил на своем веку всякого. В молодости, говорят, довелось ему жить в самой Урге, слышать последний ритуальный звон во многих столичных храмах. Пил беспрестанно нюхает табак, от этого кончик носа у него приобрел устойчивый желтый цвет. Любит старик нацепить на нос очки в массивной латунной оправе, и здесь, на снимке, он, конечно же, в очках. «Ай да Пил Четыре Глаза! — подумал Дамбий. — Как живой получился!» Старик не любил это прозвище, он предпочитает, чтобы его называли Пил Водяные Стекла. Почему водяные? Да потому что прозрачные. Это — во-первых. А во-вторых, старик всерьез утверждает, что очки улучшают ему зрение и даже память. Как-то раз Дамбий примерил эти хваленые водяные стекла, и ничего хорошего из этого не получилось: у него страшно закружилась голова. Вот и теперь Дамбию становится не по себе, и он вглядывается в свое собственное лицо. На фотографии оно задумчиво, даже хмуро, это лицо, которого уже коснулось, так сказать, дыхание осени. Кажется, совсем недавно был Дамбий веселым, живым парнем с блестящими глазами и ослепительной улыбкой. Когда он служил в армии, товарищи любили его за ровный, общительный нрав. Лучше не вспоминать. Что было, то давно быльем поросло. Дамбий трогает себя за подбородок. У него тяжелая челюсть, о такой говорят — квадратная.

Он отступает от фотоснимка, щурится, чтобы рассмотреть его получше. Но сколько ни смотрит, все ему кажется, соседи-однохотонцы вопрошают с молчаливым укором: «Почему ты, друг, нас оставил? Сколько зим, сколько весен вместе кочевали, а теперь отделился ты от людей… Навсегда ли?»

Дамбий невесело усмехается, крепко потирает крутой лоб. На радость ли, на беду ли принял он свое решение? Жизнь покажет.

ВЬЮГА

В конце зимы долина реки Халиун-Гол совершенно безлюдна. Летом тут кочуют араты, а сейчас безраздельно хозяйничают метели и ветра. Вот и сегодня с самого утра не на шутку разгулялась вьюга. Играючи выворачивает обнажившиеся корни караганы, легко поднимает и закручивает в воздухе столбы снега и пыли. Попадись ей сейчас одинокий путник — несдобровать бедняге: в два счета с пути собьется. Пуржит так, что собственного носа не видно.

И надо же такому случиться, чтобы именно сегодня, в метель, судьба занесла в долину двух всадников. Они стараются ехать стремя в стремя. Тот, что повыше и покрупнее, время от времени стараясь перекричать ветер, спрашивает своего спутника:

— Скоро будем на месте?

— Скоро, осталось совсем немножко. Мужайтесь.

Вот и весь диалог. Но как он ни краток, а на зубах у всадников начинает противно скрипеть песок.

— Товарищ председатель, мы почти у цели. — Это говорит Сурэн, местный житель. Он натягивает повод, и конь охотно замедляет ход.

Еще несколько долгих минут продолжается их борьба с метелью, пока, наконец, тот, кого назвали председателем, не разглядел в мятущейся мгле смутные очертания двух плохоньких серых юрт. Неужто это и есть центральная усадьба? Председатель напряг зрение, надеясь увидеть что-нибудь еще, но тщетно: больше ничего разглядеть не удалось.

— Значит, здесь? — уточнил он.

— Да, председатель. Не удивляйтесь, объединение-то образовано всего дней пятнадцать назад.

Новый порыв ветра швырнул в лица путников полные пригоршни песка, колючего, словно иглы. «Как здесь работать?» — без всякого энтузиазма подумал председатель. Досадливо морщась, он нахлобучил шапку до самых бровей и в краткий миг затишья увидел вдруг на одной из юрт маленький красный флажок. Несмотря на ненастье, он весело трепетал на ветру. Так манит к себе сердца огонек в ночи. И будто бы теплом повеяло от этого флажка, а на душе у председателя немного полегчало.

Этого человека зовут Дооху. Еще несколько дней назад он работал заместителем председателя исполкома депутатов трудящихся Гоби-Алтайского аймака. Путь в долину реки Халиун-Гол он проделал по собственному желанию с целью занять предложенный ему выборный пост главы только что созданного в этих краях производственного объединения. Спутник его, которого зовут Сурэном, всего неделю назад избран секретарем партячейки того же коллективного хозяйства.

При виде так называемой «усадьбы» в душе у Дооху возродились самые худшие предположения, о которых он почти позабыл во время трудной дороги. Разумеется, так он и знал: коллективное хозяйство создали закоренелые единоличники. Долго, видать, они раздумывали, как им поступить. За это время коллективизация по всей стране в основном завершилась. Значит, работа будет неимоверно трудной… Правда, трудности не страшили Дооху — за плечами у него солидный опыт работы. Четыре года назад, когда вышел первый призыв партии к опытным государственным, партийным и хозяйственным кадрам идти работать в коллективные хозяйства, он написал заявление в числе первых. Он тогда после службы в армии был зампредом исполкома в Хубсугульском аймаке. За четыре года Дооху поставил новое объединение на ноги, его имя пользовалось там глубоким уважением, и с большой неохотой он перешел работать, снова зампредом, в Гоби-Алтайский аймак. Не то чтобы не по душе была ему эта работа, но тянуло в глубинку, и поэтому, когда вышел второй призыв партии, Дооху решил и на него откликнуться.

Путники спешились у юрты с флажком. Наверное, здесь размещается правление хозяйства, подумал Дооху, привязывая коня к коновязи. Конь звонко заржал, ему тут же ответил другой, но из юрты никто не появился. Однако попахивало дымком, внутри, видимо, топилась печь. Пришлось войти без приглашения.

— Здравствуйте, дедушка! — раздалось над ухом сладко задремавшего Пила. — Принимайте гостей.

Старик проворно вскочил на ноги.

— Добро пожаловать, добрые люди, присаживайтесь. — Он схватил рукавом кипящий чайник с печурки, наполнил до краев две выщербленные пиалки и почтительно поднес гостям. Только после этого он спросил, куда путники держат путь.

— В ваши края, дедушка. Что здесь у вас нового? Объединение создали, верно?

— Верно. Хлопот теперь полон рот. Скот мы обобществили, суеты стало много, да толку мало. Не знаем, как дальше-то быть. На моем веку такое уже не в первый раз — в тридцатые годы тут было создали артель «Красный сеятель», только сеять было нечего, вот ее я распустили. Надо думать, нынче дело пойдет иначе, сейчас все хотят новую жизнь строить.

— Где же люди из правления? Вы что, один здесь?

— Нет у нас никакого правления. Ждем вот из города грамотного, знающего человека. Надо бы, чтоб помоложе был да порасторопнее. Говорят, приедет он добровольцем по призыву партии. Слыхали?

— Слыхал.

— Вот-вот!.. И значит, дает он партии слово поднять объединение в самые короткие сроки?

— Верно, — подтвердил Дооху. Мягкие складки на лице Пила собрались к глазам, в них мелькнули веселые искорки. Но председатель не почувствовал никакого подвоха.

— Бедняга он, этот наш будущий председатель, — горько вздохнул Пил. — Пусть загодя прощается с партийным билетом, ничего у него не получится.

— Почему вы так считаете, дедушка? — вскидывается Дооху. — Объясните поподробнее.

— Можно, — согласился старик и тут же стал серьезным. — Народ у нас здесь трудный, с ним сразу каши не сваришь.

— Ну, ну, рассказывайте, — попросил Сурэн.

— Судите сами. Состоит, к примеру, в нашем объединении некий Загд. Какой из него работник, если он без хмельного дня прожить не желает? Жена всю жизнь на этого бездельника спину гнет, а ему хоть бы что. И управы на этого пропойцу не сыщешь, чтоб ему пусто было! А еще Цамба есть. Человек он непростой, и хорошо понимает, от чего ему и какая польза. И характерный же человек! Вечно со всеми ссорится, в семье у него одни скандалы. Как же он с нами-то в одном хозяйстве уживется, когда с собственным отцом поладить не может? И таких, как эти двое, в объединении много. Разве добьешься с ними чего-нибудь путного? Вот я и говорю — что у нового председателя, что у парторга нашего партбилет в кармане долго не залежится. А еще…

— Погодите, дедушка, — прервал старика Дооху. — Пьяницу можно от вина отвадить, скандалиста утихомирить. Человек за свою жизнь, бывает, не один раз переменится.

— Уфф! Не знаю, — нахмурился Пил. — Когда недавно мы обобществляли скот, я отдал три десятка голов, а старикашка Довдон выбрал себе из моего стада хорошего валуха, заколол и съел. Я — к нему. Ты, такой-сякой, зачем это мою животину извел? А он мне в ответ: не у тебя, мол, старый дурак, взял, у объединения. Вот тебе и весь сказ.

— И чем же дело кончилось? — спросил Сурэн.

— Известно чем, — грустно улыбается старый Пил. — Повздорили маленько, друг дружку за грудки подержали. Я ему дэл порвал, он тоже в долгу не остался. Ну, а вы, молодые люди, куда, собственно, направляетесь?

Дооху ответить не успел — в юрту вошли новые люди, временное руководство молодого объединения.

— Здравствуйте, председатель, только что узнали о вашем приезде. Как доехали?

— И вы здравствуйте, — отозвался Дооху. — Доехал хорошо, спасибо.

— Вот ведь какая незадача, — сказал один из вошедших. — Нам поместить-то вас негде. Здесь, сами видите, всего две юрты, небольшой аил. Вот если немного подальше отсюда, к югу, проедете, так увидите юрту торгового агента Бонхора. У него вам, председатель, будет неплохо.

— Не беспокойтесь, устроюсь как-нибудь здесь, — ответил Дооху. — Лучше скажите, часто ли у вас такие дикие вьюги задувают?

— Почти каждый день.

Завязалась беседа. Прибывшие принялись рассказывать, что в объединение вступили аилы, кочующие в трех разных сомонах: Баянском, Наранском и Тумэньском. Люди еще мало знают друг друга, их разделяет большое расстояние. Нужен сперва оседлый пункт. А вьюги да бураны — здесь дело привычное.

Словно в подтверждение последних слов, песок с силой забарабанил по северной стене юрты.

Старый Пил слушал этот разговор с открытым ртом. Как же это он опростоволосился? Думал, приезжие — люди посторонние, и наболтал им тут лишнего. Но вот он несмело вставил:

— Ветры в наших краях дуют, как тыщу лет назад, управы на них нет, сколько они земли вымели — хватило бы всю долину метровым слоем засыпать.

— Э, дедушка, погодите, настанет час, мы эти вьюги хорошенько обуздаем, приручим, если хотите.

— Приручите? — с недоверием переспросил старик. — Как же это, сынок?

— Найдем способ. Обсадим, к примеру, долину деревьями, они образуют мощный заслон воздушным потокам, и станет здесь тихо. А тогда и сады и леса насадим.

— Ой ли! — покачал головой Пил, но спорить не стал: рано или поздно председатель сам убедится, что на этой земле ничего не растет, одни колючки да карагана. Если саженцы посадить, ветер с ними живо расправится. Может, он думает — семенами? Тогда долго ждать. Ему, Пилу, во всяком случае, при жизни ни садов, ни лесов в этой пустыне не дождаться.

…Под вечер приехали секретарь ревсомольской ячейки, учетчик и другие. Их не удержала метель, собрались, словно одна семья у общего очага.

Слабый свет, днем проникавший в юрту через дымовое отверстие, потускнел и померк. Пил зажег две свечки. Дооху и Сурэн не уставали расспрашивать людей о состоянии нового хозяйства.

— Очир-гуай, может, вы скажете? — дотошно допытывался председатель. — Как скот обобществляли? Что за люди состоят в объединении, много ли аилов осталось за его пределами?

— Члены партии уже распределили между собой обязанности? — интересовался Сурэн.

Очир, секретарь сомонного исполкома, стеснялся новых людей, отвечал не сразу. От усердия на носу его выступили крупные капли пота. Вот он вытер лицо и полез в сумку. На свет появилась толстая ученическая тетрадь в клеенчатом переплете.

— По состоянию на 27 февраля 1959 года в объединении состоит триста пятьдесят один двор, тысяча сто человек.

— Вы лучше своими словами, Очир-гуай, — мягко попросил Дооху, — Цифры нам более или менее известны.

— В наше объединение народ пришел добровольно, — обескураженно помолчав, снова начал Очир, — однако, если копнуть глубже, кое-что вылезает наружу…

— Ну-ну, — подбодрил Очира председатель. — Людей побудили на то разные причины, хотите вы сказать? Понимаю. Одни пошли наперекор женам, другие поступили, как все, третьи сделали это вполне сознательно, не так ли?

— Верно, — обрадовался Очир и, отбросив официальный тон, заговорил горячо и быстро: — Собрали мы, значит, на общее собрание всех, кто подал заявление о приеме в объединение. Поименно зачитали список и утвердили его. Затем дали объединению название. Потом распределили обязанности, кто чем будет заниматься, обобществили скот. Вышел на этом собрании большой шум. Это когда встал вопрос о том, где быть центральной усадьбе. А затеял спор арат по имени Цамба. Он решительно потребовал, чтобы поселок был заложен в долине реки Сайнусны-Гол, то есть там, откуда он сам родом. «Это слишком далеко от аилов, которые кочуют в Баян-сомоне», — не менее решительно возразил Ханчин, уроженец этого сомона. «Торговец Ханчин, ты только и думаешь о собственной выгоде, — разошелся некто Баасан. — Я основал объединение, мои хотонцы первыми его образовали, значит, нам и выбирать, где быть усадьбе. В долине реки Сайнусны-Гол, вот что! И нечего тут реветь, словно стадо верблюдов». Баасана осадил какой-то толстяк, не помню его имени. Он заявил, что все это враки, что первыми начали создавать объединение его земляки, кочующие по ту сторону скалы Шонтон-Хад.

— На чем же вы остановились?

— Вопрос остался открытым, отложили до вашего приезда, дарга. Вот завтра поедем с вами по аилам, может, картина и прояснится.

— Решено, — сказал Дооху. — Какие еще проблемы? — тут же задал он новый вопрос, не давая Очиру передышки. Растерянно поглядывая на Дооху, тот продолжал рассказывать.

— Когда дело дошло до обобществления скота, несколько отсталых аратов не выдержали и забрали обратно свои заявления. Кто именно, спрашиваете? Пожалуйста: Лувсанпэрэнлэй, Дондив… Нашлись и другие.

— Чем они объяснили свой выход?

— Одно твердили: это, мол, дело добровольное, неволить их никто не имеет права. Разговоры пошли: «Надо бы успеть при жизни свою говядину съесть, покуда ее разные голодранцы не расхватали». Дальше — больше: отдельные араты, правда, таких очень мало, украдкой начали свой скот забивать и даже сбывать на сторону. Иногда аратки своих мужей к этому понуждают.

— Вот-вот, — вступил в разговор один из аратов, — и моя тоже заладила одно, как сорока: режь скотину, и точка!

— Что ж, вы так и пошли на поводу у жены?

— Зачем же! Поучить даже хотел маленько, да рука у меня тяжелая, зашибешь ненароком, кто отвечать будет? Ведь не вы же!..

— Еще есть у нас здесь один тип, Цамбой прозывается, — продолжал Очир, — богач не из последних. Скота у него много, сам щеголяет и в будни в шелковом дэле. Когда стали его скот на баланс в объединение принимать, он отобрал из своего табуна лучших коней и угнал в такую даль, что ни глазом не видать, ни рукой не достать.

— Что же это он так?

— А что? Заладил свое: легче, мол, своих лошадок сгубить, чем дождаться того дня, когда нищая старуха Лундэг на них гарцевать будет!.. Словом, председатель, вашей работенке не позавидуешь, живьем заест.

— Ну, не совсем так. Где это видано, чтобы человека у нас дали заживо съесть, — возразил Сурэн. — Но трудности, конечно, предстоят огромные, скрывать нечего.

Очир крепко потер левый висок и продолжал:

— Да чего уж там, председатель, из-за этого объединения семьи у нас распадаться стали. Жена, случается, наотрез отказывается последовать примеру мужа вступить вместе с ним в коллективное хозяйство. На этой почве — скандалы, ну и, глядишь, уже в разные стороны смотрят.

— И у меня чуть до полного разрыва со старухой не дошло, — покачал головой старый Пил, высовываясь из-за печки. При слабом свете свечей лицо его показалось Дооху вырезанным из темного корявого дерева.

— Как же вам, дедушка, удалось и семью сохранить, и стать членом объединения? — улыбается Дооху.

— Я — хозяин строгий, всем известно. Только старуха моя заикнулась, что будем мы с ней, дескать, обузой объединению, как я рассерчал, попросил одного парнишку от нашего имени написать заявление о приеме и отдал. Вот и все дела. Старуха с тех пор и рта не раскрыла. Хотя, по совести говоря, я смутно себе представляю, что такое коллективное хозяйство. И вступать в него я не собирался. Так что, выходит, вступил назло своей старухе.

— Значит, ваша супруга сделала доброе дело, — улыбнулся Дооху. Ему с первого взгляда стал чем-то симпатичен этот дед, наверное, своей непосредственностью, — Надо вашей жене спасибо сказать.

— Да неужто? — ахнул старик.

— Кто же из вас, товарищи, секретарь ревсомольской ячейки? — спрашивает председатель.

— Это я, — откликается Магнай. До сих пор он молча сидел у самых дверей, стараясь не пропустить из беседы ни единого слова. Внимание председателя смутило его, и парень потупился.

— Что это с вами? — недоуменно поднял брови Дооху.

— Магнай, наш ревсомольский секретарь, тоже изрядно пострадал, — сказал Очир, а Магнай тут и вовсе залился краской.

— Каким же это образом? — спросил Дооху, глядя то на одного, то на другого.

— Родители его наотрез отказались вступать в объединение и откочевали далеко в горы. Вот Магнай и стыдится, тем более, что сам долгое время агитатором был. Да вы, председатель, не сомневайтесь: Магнай — парень правильный, передовой. Это отец и мать у него отсталые.

Дооху внимательно всматривается в лицо Магная. У дверей и вовсе темно, и председателю не видно, как полыхает румянцем красивое скуластое лицо юноши, как выступает на лбу его пот и заполняет ложбинку, которую образует единственная поперечная морщина. «Только приехал новый человек, и уже все мои недостатки ему расписали, — в смятении думает Магнай. — Но не могу же я силком загнать родителей в объединение, не такие уж они недалекие, какими хотят казаться. Придет время, осознают, что были неправы, и вступят».

— Кстати, возник такой вопрос, — продолжает Очир. — Магная мы приняли в объединение, как говорится, безлошадным. Родители ему скота не выделили. Можно ли в принципе принимать людей, у которых ничего нет?

— Разумеется! Если у человека нет имущества, руки-то у него всегда при нем. Обобществит свой труд. Труд, товарищи, это тоже своего рода капитал, да еще какой!

— Вот это правда! — подает голос старый Пил. — Кто работает, у того и губы в масле.

— Много ли в объединении молодежи и ревсомольцев? — интересуется Сурэн.

— Почти половину членов объединения составляет молодежь, а ее большую часть — ревсомольцы.

— Славно, славно! — радуется Сурэн. — С молодежью можно горы своротить.

— Итак, немало еще хозяйств осталось за пределами объединения, — подытоживает Очир. — Для членов партии работы здесь достаточно. Организация труда в объединении, распределение трудовых обязанностей — проблема за проблемой встает…

Дооху слушает и думает, что надо непременно добиться, чтобы каждый член объединения участвовал в организации и ведении общественного хозяйства. Дело пойдет на лад, когда люди на своем личном примере убедятся в преимуществах коллективного хозяйствования. Да… А чтобы животноводство развивалось, нужно о земледелии заботиться, ох как нужно!

Слушает Очира и Сурэн, а сам прикидывает, как лучше организовать работу с каждым членом партии и со всеми вместе, с чего начинать.

Давно наступила ночь, когда люди спохватились, что неплохо было бы провести остаток ее в постели. Очир забеспокоился — в юрте не было кровати, нельзя же такого человека, как Дооху, на полу укладывать. Он нахлобучил на голову меховой малахай и направился к выходу.

— Куда же вы, товарищ Очир? — окликнул его Дооху. — Час поздний, неровен час, заблудитесь.

— Иду кровать для вас раздобывать. Вам же спать не на чем.

— Что я, девушка, по-вашему? Нет, не неженка я… Как и вы, вырос в юрте, так что не валяйте дурака, а раздевайтесь, спать пора, — засмеялся Дооху и принялся разматывать пояс. По его же инициативе в юрте устроили одно большое спальное место для всех. Заметив, что его собираются выделить, уложить отдельно, он решительно запротестовал:

— Товарищи, ночь холодная. Чтобы не замерзнуть, лучше лечь потеснее, поближе друг к другу.

Очир, улегшийся было в почтительном отдалении, тотчас же подхватил свой матрац и устроился рядом с Дооху.

— А вы что же, старина, у дверей легли? — спросил Дооху у Пила. — Вас там наверняка продует. Забирайте свое одеяло и идите сюда, на гостевое место, здесь вам будет удобнее.

Пил было встрепенулся — подумал, не затлело ли у него одеяло от нечаянной искры, а когда разобрался, с места не тронулся — в северной части юрты положено спать гостям, тем более, что Дооху уже там устроился.

— Оставайтесь на своем месте, председатель, — сказал Магнай, — а я с дедушкой поменяюсь местами. — Не долго думая, он поднял старика на руки и перенес на свой войлочный коврик. Вскоре из-под одеяла донесся дребезжащий старческий тенорок:

— Зачем вы со мной столько возитесь, братишки? Ведь я, как дряхлый верблюд, никому не нужен. — В голосе Пила стояли слезы.

— Бросьте, старина! — улыбнулся Дооху. — Нашему государству дорог каждый его гражданин.

Пил зажмурился так крепко, словно веки его смазали клеем. Он долго не мог уснуть, пытаясь осмыслить все, что говорил председатель. И слова-то какие нашел, слова… «Нашему государству дорог каждый его гражданин». Как это хорошо сказано! Значит, он, старый Пил, уже проживший свой век на земле, тоже нужен стране? Выходит, что так. Председателю виднее. У него чистая душа, добрая. Наверное, у Дооху есть старый отец… Интересно, будь Пил на месте председателя, конечно, если вообразить себя молодым, как бы он повел себя? И старик со стыдом признался самому себе, что уж он-то распорядился бы разбить отдельную юрту для своей особы, не отказался бы от разных почестей. «Нынче совсем другие времена настали, прошлое уходит безвозвратно!» — с этой мыслью старый Пил погрузился, наконец, в сон и уже не слышал, как Дооху, погасив свечу, вполголоса сказал Сурэну:

— Дайте срок: объединение встанет на ноги, мы своих гостей не так принимать будем, мы для них настоящую гостиницу построим.

— Непременно, непременно, — сонно пробормотал Сурэн, и в юрте воцарилась тишина.

ЛЮДСКИЕ РАСЧЕТЫ

Когда наступило утро, кони Дооху и Сурэна стояли уже оседланные. Пурга улеглась, день обещал быть ясным, однако очень холодным. Но уж лучше мороз, чем песок в лицо. После чаепития Дооху и Сурэн поехали дальше, каждый в свою сторону, потому что для ускорения дела они условились объехать аилы порознь и на месте познакомиться с людьми, с обстановкой, в которой им предстояло работать.

Провожая начальство, старый Пил сокрушенно сказал:

— Вся дверь в юрте облезла, а ведь ее красили только в позапрошлом году.

Дооху невольно обратил внимание на дверь: большие щели, остатки краски — жалкое зрелище. Оно почему-то больше всего вдруг подействовало на Дооху. «А и впрямь мне придется очень трудно», — подумал он, вскакивая в седло.

Понукая своего коня, председатель взял курс к северо-западным горам, а Сурэн — к хребту Хара-Азрага.

Перед взором председателя открылась безлюдная, словно вымершая ледяная пустыня Шаргын-Гоби. Далеко-далеко впереди она уперлась в невысокие куполообразные горы, напоминающие гигантские перевернутые чаши, выстроенные в ряд. Это был хребет Сутай. С востока к нему примкнули горные цепи Тайширского хребта, его склоны поросли густым лесом, который сбегает в глубокую лощину. Там располагаются земли нового объединения. Справа от хребта Сутай и лежит хребет Хара-Азрага.

Окидывая взглядом местность, председатель думает о предстоящем землеустройстве объединения — в лощине, если она не особенно глубока, надо завести пашню. Долину Шаргын-Гоби следует обнести деревьями — меньше будут хозяйничать здесь буйные ветры. Овец и коз удобнее выпасать в горах справа, крупный рогатый скот — слева. Ну а верблюдам лучше всего в предгорьях. Центральную же усадьбу целесообразнее всего расположить у южного склона горы Халиун, в долине реки того же названия. Дооху кажется, что лучше места и не придумать: находится оно в самом центре округи, и дорога от него в аймачный центр удобная.

Если верить календарю, в этих краях уже должна начинаться весна. Но весной даже не пахло, напротив, мороз поджимал так, что Дооху опустил уши у своей барашковой шапки и поплотнее закутался в теплый дэл. И все-таки промерз до костей, пока дорога не привела его в лощину. У первого же аила он туго натянул поводья.

Покуда привязывал коня, из юрты донеслись до него возбужденные голоса. Похоже, он приехал не вовремя: люди внутри шумно выясняли отношения. Дооху переступил порог и увидел, что хозяева не просто бранятся, но перешли уже к боевым действиям. Глава семейства бегал вокруг очага, стараясь увернуться от преследований своей достойной половины, пытавшейся дотянуться до мужа кочергой. Черное пятно сажи у плеча на его желтом шелковом дэле красноречиво говорило о том, что агрессивные поползновения женщины были небезуспешны.

Появление гостя хозяева обнаружили только тогда, когда он громко и настойчиво повторил свое приветствие. Как ни в чем не бывало супружеская чета дружно уселась у очага, пригласив вошедшего последовать их примеру.

— Не удивляйтесь, уважаемый, — сказала женщина, вытирая вспотевшее лицо и с трудом переводя дух. — У нас тут свои неприятности. Нам скрывать нечего.

— Что случилось-то? — участливо спросил Дооху, довольный, что в юрте воцарился мир.

— Знаете ли, в прошлом году сын у нас был осужден по одному пустяковому делу. Но ведь не век же парню в колонии сидеть, глядишь, скоро выпустят. Ну, я и берегла для него несколько голов скота… чтобы было ему, как вернется, с чего жизнь начать. А мой Цамба, — тут рука ее опять потянулась к кочерге, а названный Цамбой благоразумно отодвинулся поближе к двери, — от большого-то ума возьми да и вступи в объединение. Вот беда!..

— Что же тут худого? — удивился Дооху. В тепло руки и лицо у него стали отогреваться, и он с наслаждением расстегнул ворот, чтобы прогнать последние остатки холода.

— А что хорошего? — удивилась хозяйка, высоко поднимая редкие брови. — Он же и тот скот, что я для сына берегла, в общее хозяйство отдал. Вернется сынок — объединение назад скота ему не отдаст.

— Утихомирилась бы ты, Дэжид, — робко вставил Цамба, опасливо покосившись в сторону супруги.

— Вы добровольно вступили в объединение? — спросил председатель. — Что побудило вас это сделать?

— Ну да, ясно, что добровольно, когда иного выхода у нас не было, — забормотал Цамба. — Все вокруг вступили в объединение, рабочие руки взять неоткуда, а за скотом смотреть надо. У нас его было много, не пропадать же добру, вот и пришлось вступить… Вступили, как в полынью бросились.

— Снявши голову по волосам не плачут, — неожиданно запела Дэжид ту же песню. — А что бы мы делали, если во всей округе некого нанять овец пасти?

Она налила гостю чаю, предложила еду. Дооху наскоро выпил и засобирался дальше: ему все было ясно с этим семейством. Цамба вовсе не был таким недотепой, которым пыталась его выставить жена: когда в большом хозяйстве богача перестало хватать рабочих рук, он вступил в объединение, обобществив половину скота, а с другой половины ему, как члену объединения, государство скостило все налоги. Разве не выгодно? Но как же это проглядел Цамба, что часть лучшего их скота, который Дэжид мечтала передать сыну, попала в общественное стадо? Опростоволосился, бедняга! Супруга долго не даст ему забыть об этом.

Дооху распрощался с хозяевами и, сделав несколько коротких заметок в блокноте, направился к их соседям, Это было семейство торговца Ванчига. Хозяин аила с головой ушел в сборы — намеревался вскорости отбыть в аймачный центр.

— Вы, верно, только что из города? — словно невзначай поинтересовался он у гостя.

— Угадали, — ответил Дооху, замечая, как вдруг оживился хозяин. Ванчиг принял председателя за простого путника, поскольку, рассудил он, должностные лица в одиночку по незнакомым краям не шастают, а потому пустился на откровенность. Правда, он сперва поинтересовался, по каким делам занесло гостя в их края, но что-то насторожило Дооху, и он ответил уклончиво, что следует, дескать, по своим делам. Этого оказалось достаточно, чтобы Ванчиг спросил:

— Какие нынче цены в аймаке на овец?

Дооху украдкой оглядел убранство юрты. Чего только там не было — и ковры, и украшения, и хорошая посуда. Наверняка, хозяин барышничает, набивает карман за чужой счет. Предположение это разозлило Дооху, и он решил схитрить.

— Овцы на рынке в аймаке нынче не в цене. Предложение превышает спрос. Знаете, теперь многие пытаются продать овец, которые должны быть переданы в объединение.

— Я же говорила тебе, что не одни мы такие умные! — сердито бросила Ванчигу жена.

— Ну а все-таки, цены-то какие стоят? — настаивал хозяин.

— Да зачем вам знать? Или вы хотите продавать?

— Хочу и имею на то полное право. Все, что положено, я сдал в общее хозяйство, а личным хозяйством волен распоряжаться по собственному усмотрению.

— Тогда мы можем с вами сговориться. Сколько у вас голов на продажу?

— Десяток, и все жирные бараны. Отдал бы по сто пятьдесят.

— Значит, всего полторы тысячи тугриков?

— Да, да, — нетерпеливо закивал Ванчиг. — Если вам дорого, могу немного уступить, оптовому покупателю.

Дооху достал свой блокнот.

— Скидки не прошу. Я, видите ли, заготовляю овец на мясо для рабочих одного завода. Назовите свое имя, я запишу и вернусь с транспортом, вывезу овец. Тогда, разумеется, и деньги получите.

— Вот и отлично, — засиял Ванчиг. — Меня найти легко, кочую в этих краях, прежде-то все больше в долине реки Сайнусны-Гол, а нынче вот к объединению прибился.

Дооху пытливо посмотрел на Ванчига. Не может ли он сказать, кто еще из членов объединения собирается скот продавать, десять баранов — не велика покупка, речь пойдет о сотнях голов. И Ванчиг охотно назвал несколько имен, которые Дооху тут же взял на карандаш.

— Всего, выходит, восемь аилов? — уточнил председатель.

— Восемь, восемь, — подтвердил хозяин.

«Значит, столько же здесь и барышников, — решил про себя Дооху. — Сейчас — восемь, постараемся, чтобы вскоре ни одного не было…»

От Ванчига председатель попал в семью Баасана. Хозяина дома не оказалось. По словам его супруги, он во главе бригады заготовителей топлива отправился в горы.

— Как вам нравится в объединении? — спросил Дооху хозяйку. Цанжид охотно ответила, что нравится. До прошлого года ей приходилось трудненько — муж каждую зиму в аймаке работу себе находил, а она с детьми надрывалась в хозяйстве. Теперь Баасан, похоже, остепенился, живет с семьей. В объединении муж и жена оба чабанят, работа вполне посильная, так что и детям тоже легче приходится.

Тут появился старый Сонго. Он уставился на гостя с любопытством.

— Из аймака?

— Оттуда.

— Скажи, сынок, чего нам ждать от этого объединения? К чему мы придем?

— Оно превратится в крупное хозяйство, а жизнь у всех членов объединения будет счастливой. Обеспеченность, уверенность в завтрашнем дне — вот что оно принесет людям.

— А что оно сможет дать, объединение-то? И сколько? — не унимается Сонго.

Дооху охотно поясняет:

— Кто сколько заработает, тот столько и получит. Кто не работает, тот не ест. Понятно, дедушка?

Сонго сразу скисает.

— Плохи, выходит, мои дела, сынок.

— Почему же? — удивляется председатель.

— Стар я стал и слаб. Последние десять лет харчевался у сына. Кто же будет меня в объединении кормить?

— Объединение берет на себя заботу о стариках и детях, так что успокойтесь. А не захотите без дела сидеть, найдем вам работу по силам.

— Есть у нас два человека — Лувсанпэрэнлэй да старик Жаал. Оба они утверждают, что в объединении нет и быть не может никакого равенства. Одни внесут свой скот на общий кошт, а другие, у которых скота или вовсе нет, или малость какая, станут черпать из общего-то котла полной мерой, как было в тридцать втором году… Тогда всюду колхозы да коммуны создавали, а что вышло? Теперь, случаем, того же не будет?

— Нет, — твердо обещает Дооху. — Сейчас не тридцать второй год. Араты объединяются добровольно, они убедились, что кооперация — единственный верный и надежный путь к общему благосостоянию.

На четвертые сутки, завершив объезд аилов, председатель и секретарь партячейки устроили общее собрание членов нового объединения. Они съехались в долину, туда, где было намечено заложить центральную усадьбу, а пока стояли две большие юрты. С раннего утра потянулись на усадьбу конники. Легко несли всадников крепкие невысокие лошадки, степенно покачивали седоков величавые верблюды густого палевого окраса. Шум голосов, конское заливистое ржанье огласили окрестность.

Усевшись за низким столиком, стоящим в почетном месте юрты, Дооху открыл собрание. Рядом с председателем с невозмутимым лицом сидел Сурэн, с удовольствием и вместе с тем с тревогой замечая, что народ все продолжал прибывать. Скоро в юрте для тощей змеи места не останется. Договорились, что приедут представители аилов, но всем охота послушать, вот валом и валят. Протискиваясь в юрту, люди не стесняются выказывать удивление. «Неужто и впрямь такой большой начальник, как Дооху, будет председателем нового объединения?» «Чем ему плохо жилось в городе?» «Наверняка наш председатель в чем-то провинился, вот его и разжаловали — к нам послали, в этакую глушь». «Да не председателем он прислан, а представителем аймачных властей». О Сурэне говорят меньше, и это немного задевает его самолюбие. Внезапно до него доносится: «Вон тот хмурый вчера был у нас в аиле. Хорошо говорил, складно. Спиртного ему поднесли, так едва пригубил, видать, непьющий…» Сурэн не сдержал довольной улыбки — дошел и до него черед.

В юрте становилось жарко. Плыл к потолку синеватый табачный дым. К его запаху примешивался терпкий дух нюхательного табака и сырых дров, сваленных у горящего очага для просушки.

Последним в юрту ввалился Ванчиг. Расталкивая сидевших и стоявших, он прямиком направился к столу и, невзирая на недовольные возгласы, уселся почти рядом с Дооху, сделав вид, что не расслышал, как кто-то бросил ему: «Видать, наш Ванчиг здорово задницу свою уважает, вынь да подай ей лучшее место рядом с начальством».

— Давайте знакомиться, — громко и звучно произнес Дооху. Голоса сразу стихли. — Меня зовут Гомбын Дооху. Добровольно приехал, чтобы вместе с вами поставить на ноги новое объединение. А это — товарищ Сурэн, его рекомендуют секретарем партийной ячейки. Давайте поступим по всем правилам и выберем президиум.

Когда с формальностями было покончено, Дооху принялся разъяснять задачи, стоящие перед новым сельскохозяйственным кооперативом. Араты слушали, не спуская глаз с председателя, стараясь постичь простой и вместе с тем глубокий смысл его слов.

— Наше коллективное хозяйство, — говорил Дооху, — образовано не по воле одного человека, а по вашему собственному желанию, дорогие товарищи. Значит, это ваше собственное общее хозяйство. Правильно я говорю, араты?

— Правильно! Как же иначе? — понеслось со всех сторон.

— Наше объединение образовано одним из последних в стране, — продолжал председатель. — Другие коллективные хозяйства уже успели набрать силу, и это обстоятельство для нас — важный положительный фактор. Почему, спросите вы. А потому, что мы можем и будем использовать их опыт, брать из него лучшее и остерегаться повторения ошибок. Отсюда же вытекает и определенная трудность — наше объединение должно в короткий срок догнать своих старших собратьев. Для этого каждому из нас придется хорошенько потрудиться.

Председатель сделал паузу, и тут же посыпались вопросы. Видимо, последние его слова задели людей за живое.

— Как быть, если человек очень стар?

— Инвалидам дадут посильную работу?

— Как быть слепому?

Минуту или две горланили так, будто все члены объединения — старики и инвалиды. Но таких, в сущности, было немного, и Дооху, убежденный, что путь в объединение открыт для всех, серьезно ответил:

— Каждый будет делать то, что он может. Но здоровым, трудоспособным людям придется работать не покладая рук, ибо никто не должен жить за счет другого. Поймите, товарищи: мы с вами обобществляем не столько скот, сколько труд. Отсюда и ценность коллективного имущества. Никто не должен его расхищать. С расхитителями мы поведем самую суровую, непримиримую борьбу.

— Круто гайки закручиваешь, председатель, — бросил кто-то в глубине сизого полумрака.

«Придется продать весь скот до последнего ягненка», — зашептал кто-то совсем близко. Интересно, кому это понадобилось продавать? Однако выяснять это Дооху некогда: он стал рассказывать о порядке оплаты труда — каждый член объединения получит столько, сколько заработает, ни больше, ни меньше. Потом зачитал списки производственных бригад и их распределение по пастбищам. Люди не возражали — места были родные, исхоженные с детства вдоль и поперек.

— А теперь, — с особым, торжественным выражением в голосе произнес Дооху, — я хотел бы поговорить с вами о будущем нашего объединения. Центральная усадьба станет у нас со временем благоустроенным поселком. Для этого мы создадим специальную строительную бригаду, будут у нас свои плотники, столяры, штукатуры. И еще организуем земледельческую бригаду — в ваших краях народ издревле приучен понемножку сеять зерно, вот и возродим эту традицию в более широком масштабе — отведем под пашню все земли, что лежат в долине реки Халиун-Гол.

Возгласы удивления были ответом председателю. Разве освоить столько земли?

— В одиночку — никому из нас не освоить, а сообща справимся. Правильно я говорю, араты?

— Правильно, людям нужно зерно. Мучного не поешь, откуда силы возьмутся?

— Значит, будем пахать и сеять, — твердо сказал председатель.

Когда организационные вопросы были исчерпаны, дело осталось за малым — выбрать объединению название. Но тут-то и разгорелись самые жаркие споры, пока Дооху не внес свое предложение: пусть название даст самый старый и уважаемый всеми арат. Таким оказался столетний старец Амба. Несмотря на преклонный возраст, это был живой, энергичный человек с белыми, как снег, усами. Все, что касалось объединения, очень интересовало его, и он не поленился приехать на собрание, хотя путь был неблизкий.

Когда назвали его имя, старик тотчас же поднялся на ноги. Он был явно польщен.

— Дети мои, вы оказали мне немалую честь. Но тут дело тонкое, речь ведь идет не о том, чтобы наречь ребенка, а дать одно общее имя вам всем, дети мои. — Старик остановился в глубокой задумчивости. — Вот мой совет — назовем-ка новорожденного «За коммунизм». Впрочем, вам решать, не мне. Да ведь вместе и легче. Как говорится, дружные сороки изюбра одолеют.

Ответом старику были дружные аплодисменты — каждый думал: «До чего просто! И как мне первому не пришло это в голову».

Сурэн сказал:

— Решено. Не посрамим же имени, которым нарек наше детище самый старый и мудрый арат в округе. Будем работать во имя коммунизма, товарищи.

Поднялся Баасан и попросил слова.

— Место под центральную усадьбу выбрано окончательно? Не лучше ли заложить ее в горах? Там виды красивые открываются, и речка протекает — Сайнусны-Гол.

— Тогда уж лучше в местности, где я живу, — тотчас же перебил кто-то Баасана.

— Нет, в сомоне Буди удобнее всего.

— Может, прямо у дверей твоей юрты усадьбу основать? — ехидно заметил кто-то высоким тенорком.

— Чем плохо здесь? Высокие холмы здесь прикроют усадьбу от ветров, — вступил в спор Дооху.

— Худое вы задумали, — послышался тревожный голос, по которому Дооху узнал старика Пила. — Нельзя здесь строиться.

— Что, нечистая сила водится? — не выдержал Дооху.

— Эх, сынок, сынок! Да на этом самом месте уже пять раз строительство начиналось, и ни одно не закончилось.

— Какое еще строительство? — удивился Дооху, и не только он — большинство земляков Пила с недоумением посмотрели на старика.

— Слушайте же, — обидчиво поджал губы Пил. — Некогда выстроили здесь буддийский храм. Он сразу развалился.

— Так уж и сразу? — в юрте раздался дружный смех. Старик пожевал мягкими губами:

— Мы для того и революцию совершили, чтобы храм тот смести с лица земли.

Снова взрыв хохота.

Пил переждал смех и упрямо продолжил:

— Здесь стоял полк охраны внутренней безопасности, присланный из аймака. Тоже долго не задержался.

— После подавления контрреволюционного мятежа полк вернулся в аймак, — возразили старику, но тот и ухом не повел.

— Потом здесь основали колхоз. И он тоже распался!

— Не колхоз, а коммуну!

— Пусть так, но она распалась, факт! Значит, это четвертое, что не устояло на этом месте, — сказал хитрый старик. — А в-пятых, тут хотели аймачный центр строить, да вовремя передумали, иначе и его постигла бы та же участь.

Последние слова Пила заставили всех призадуматься. Кое-кто припомнил, что и впрямь когда-то ходили слухи о строительстве в этой долине аймачного центра.

— На сей раз должно получиться, — сказал Цамба. Он впервые на этом собрании подал голос.

Видя, что спор затягивается, Сурэн решил положить ему конец. Он попросил внимания и долго толковал о преимуществах долины реки Халиун-Гол — удобный подъезд, защищенность от северных ветров, примерно равная отдаленность от всех бригад. В конце концов, здравый смысл одержал верх — последнее слово осталось за Сурэном. Правда, Пил и еще несколько аратов его возраста остались недовольны, но постарались это скрыть за невозмутимым видом, который сохраняли до конца собрания. «Зимнее солнце не греет, старый человек бесполезен», — с горечью думалось Пилу.

За Дооху голосовали единогласно. Теперь можно было бы и разойтись, но тут председатель вдруг сказал:

— Вот и стали мы единой семьей. Прежде всяк знал свое маленькое хозяйство, нынче же у нас одно, зато крупное. Шутка сказать, в нашем объединении более тысячи человек, а в общественном стаде — более тридцати трех тысяч голов скота. Однако мне известно, что кто-то хочет поживиться из общественного котла, продать на сторону один-другой десяток овец.

Дооху не смотрел на Ванчига, но тот сразу почуял, откуда ветер дует.

— Так можно же продать скот, который остался в личном пользовании? — решил торговец предупредить свое разоблачение.

— Но тот десяток жирных баранов, которых вы определили на продажу по сто пятьдесят тугриков за голову, числятся на балансе объединения, не так ли?

— А вот и нет! — торжествующе воскликнул Ванчиг.

— Мы уточним, — пообещал Дооху. — Скажите, Ванчиг, кроме этого десятка, у вас еще осталось в личном хозяйстве какое-то поголовье?

— Нет, — притворно вздохнул Ванчиг, — ни единой овцы, клянусь вам.

— Что же получается? — огорченно воскликнул председатель. — Скот оставлен в личном хозяйстве арата для того, чтобы зимой у него было мясо. Если вы весь его продадите, вас должно будет обеспечить мясом едва-едва образовавшееся объединение. К тому же дурной пример заразителен, ему могут и другие последовать. Значит, начнем проедать основной капитал?

— Верно, председатель! Этот бесстыжий всегда готов за чужой счет проехаться! — закричали араты. Ванчига долго стыдили, тот огрызался и, наконец, чертыхаясь, стал пробираться к выходу.

Люди разъезжались по домам небольшими группами, обсуждая дорогой все слышанное на собрании. Говорили и о председателе, обменивались впечатлением, которое он на них произвел. Точно так же, оставшись вдвоем, Дооху и Сурэн подводили итоги собрания.

НЕСОСТОЯВШЕЕСЯ СОСЕДСТВО

Вот уже несколько дней, как Лувсанпэрэнлэй поставил юрту по соседству с Дамбием. И ведут себя два хозяина вроде бы так, как положено соседям — по очереди выпасают овец, вместе о топливе заботятся. Однако червоточинка в душе Дамбия, появившаяся в тот день, когда Лувсанпэрэнлэю вздумалось обосноваться рядом с его аилом, все разрасталась, а после одного случая превратилась в изрядную ссадину.

Однажды, когда солнце уже зацепилось за отроги западных гор, но еще не скрылось из виду, Дамбий завалился на кровать и продался невеселым размышлениям. Покоя не давала ему мысль о том, что явно поспешил он оторваться от однохотонцев. И вот сегодня он признался себе в этом. Действительно, какая муха его укусила? Да, пожалел свой скот, ну а другим разве не было жалко своего? Постепенно привык бы. А теперь он как овца, отбившаяся от стада. Рук в хозяйстве мало, одному прожить трудно… Вечно будешь зависеть от этого толстого сквернослова и хулителя Лувсанпэрэнлэя. А как иначе? Очень уж трудно расставаться с тем, что наживалось потом и кровью.

Дамбий тяжело вздохнул. Перед тем как лечь, он выпил две пиалы горячего чая, и теперь ему было жарко. Он провел ладонью по влажному лбу. Огрубевшие пальцы не чувствовали морщин, но Дамбию и без того известно, какими глубокими бороздами пропахала ему кожу жизнь. Дамбий не любит вспоминать прошлое, но сегодня он словно снял узду с памяти, и она повела его за собой, в глубь десятилетий.

Родители Дамбия умерли рано, и сироту взял к себе один богатый аил. Вскоре мальчонка стал настоящим батраком. Шли годы, и Дамбий был уже юношей, когда глава семейства, обрюзгший жирный боров, до революции крупный феодал, оказался замешанным в подготовке контрреволюционного мятежа в монастыре Амарбуянт и в 1932 году, после разоблачения заговора, бежал через китайскую границу. Бежал ночью со всеми чадами и домочадцами, «позабыв» о Дамбии — дело было глухой полночью, когда юноша, умаявшись за день, видел десятый сон. Если бы в семье богача не называли Дамбия родственником (ведь близким не платят за работу!), предательство хозяина не так поразило бы его. На смену отчаянию пришла ярость. Парень поджег старенькую покосившуюся юрту и вдруг услышал жалобное блеянье — в юрте ночевал ягненок, а Дамбий его и не заметил! Он выхватил ягненка из пламени, прижал к груди этот опаленный трепещущий комок жизни и побрел в сторону реки Намалзах-Гол, вдоль которой, он знал, были посевы. В пути заходил он в аилы, выпрашивал молоко и кормил малыша. Ночевал в степи под открытым небом. У реки он появился в самый разгар полевых работ. Дамбий надеялся получить работу, но таких охотников, как он, было тут предостаточно. Не нашлось ему ни работы, ни пристанища. Он сделал было попытку собирать оставшиеся после уборки колосья, но его тут же обозвали ворюгой, и он отступился. Отощал он вконец, и ягненок его стал совсем заморышем, когда над Дамбием сжалилась одна старуха. Она посоветовала ему терпеливо дождаться, когда жнецы совсем оставят поля, и тогда уже собрать потери. «Только, сынок, терпение нужно большое, зернышко по зернышку, авось и наберешь кучку». Она взялась присматривать за ягненком, кормить его мучной болтушкой, пока Дамбий будет по полям бродить. Какой же это был каторжный труд! Дамбий ползал по земле на коленях, каждую пядь земли чуть ли не сквозь пальцы просеивал, чтобы не пропустить ни зернышка. Все тело у него ныло, на коленях появились волдыри и мозоли. В ту осень у бедных мышей-полевок да птиц был грозный конкурент, ухитрившийся лишить их зимних запасов. Десять котлов зерна насобирал Дамбий — с этаким добром можно было начинать жизнь сызнова. Правда, до весны было далеко, предстояло еще пережить долгую и суровую зиму. И он пережил — нанялся батраком, выполнял самую черную и трудоемкую работу. Своего ягненка кормил уже травой, не ленился добывать ему из-под снега корешки дикого лука и чеснока. К весне ягненок стал взрослым, и хозяева отказали Дамбию от места: «Твой баран — ублюдок, — заявили они напрямик, — глянь, какой у него хвост, вроде собачьего, он нам всю отару перепортит. Холости его либо убирайся вон!» Превращать доброго барана в валуха Дамбий отказался наотрез. Он, мол, пригодится ему для собственной отары. Хозяева смеялись до слез: «У тебя нет даже самой захудалой овечки, а ты туда же — отара!»

Забрал юноша своего барана и пошел в другой аил. Но и там его постигла неудача — никто не хотел брать на работу батрака с таким бараном.

Время шло к посевной, большую часть зерна Дамбию пришлось извести на еду. Из оставшихся трех котлов два он продал и купил взамен двух ягнят, будущих маток. Так он стал обладателем небольшого стада. А когда пришла пора пахоты, погнал свою маленькую отару в долину реки Намалзах-Гол. Там, у подножия холма, соорудил себе подобие шалаша и твердо решил обзавестись клочком пашни. Для этого ему пришлось поднимать целину, а как ее поднимешь голыми руками? Он просил людей одолжить ему кирку и лопату, но почти всегда натыкался на отказ — инструмент был здесь дорог, а он мог его притупить или сломать. Когда ему везло и в руках оказывалась лопата — мир не без добрых людей, — он работал, не разгибая спины, стараясь сделать как можно больше, покуда у него не отбирали орудие. Чаще же он ковырял землю гвоздем или плоским камнем. Видя, как он припадает к земле, многие считали, что парень спятил. Действительно, «аил» его производил странное впечатление — маленькое жалкое стадо, худой навес из веток, жалкий исковерканный клочок земли. Еще случались заморозки, а Дамбий ходил босиком, не чувствуя холода. Глаза его сердито сверкали из-под густых, вечно нахмуренных бровей.

Но как бы там ни было, а посеял Дамбий свой котел зерна, и земля отблагодарила его сторицей за каторжный труд — урожай на поло юноши выдался невиданный для здешних мест. Один из хлеборобов, порадовавшись за Дамбия, дал ему любопытный совет:

— Ты, сынок, напоминаешь мне меня самого в молодости. Приметил я, что руки твои никакой работы не боятся. Сделай вот что — попробуй на другой год посеять вот этакий ячменек. — С этими словами арат показал Дамбию ячменный колос с шестью усиками на макушке. — Приходилось тебе встречать такой? — Юноша только удивился: колосьев с шестью усиками ему до сих пор не встречалось.

— Уберут люди зерно, ты не поленись, прочеши как следует жнивье. Встретишь такой колосок, пусть даже с одним уцелевшим зерном, подбери: на другой год вырастет из него колос с семьюдесятью одним зерном. На большой сбор не рассчитывай, а только те зерна, что соберешь, с другими не смешивай, и на следующую весну посей отдельно.

Вдоль и поперек пропахал Дамбий на коленях поля после уборки урожая. Колючая стерня резала ему руки и ноги, но он упрямо искал необычные колоски. Миска зерна высокоурожайного злака была ему бесценной наградой.

Поздней осенью юноше удалось обзавестись плохонькой юртой. А там и овцы принесли приплод. Оказалось, что баран, от которого открещивались здешние владельцы отар, был высокопородным чамаром[4].

На следующий год уродился у Дамбия отменный ячмень, и впервые он вздохнул свободно. Благосостояние, которого он постепенно достиг, досталось ему тяжелым трудом, и ни на минуту Дамбий не забывал об этом. Женитьба, рождение дочери, борьба за сохранение стада в трудные зимы — вот вехи, которыми был отмечен дальнейший жизненный путь Дамбия. Чтобы не допустить падежа, в дождь и в стужу, в метель и в жару не знала покоя его душа, и чем труднее ему приходилось, тем прочнее прикипало его сердце к нажитому добру. Казалось — отдай он свой скот в общественное стадо объединения, вся жизнь его пойдет прахом, ибо лишится Дамбий всего, чего он достиг за долгие годы не прекращающейся ни на день упорнейшей и суровой борьбы за существование. А внести свое зерно в общий котел? Семена у него отборные, одно к одному, и каждое взращено на земле, политой его соленым потом.

От невеселых размышлений, нагнавших на лоб Дамбия целую стаю морщин, его отвлек заливистый лай собак. Кто-то приехал. Дамбий поднялся с постели и посмотрел в приоткрытую дверь — у юрты соседа спешивался всадник.

Привязав коня, Магнай вошел в отчий дом. Однако Лувсанпэрэнлэй встретил сына без особого восторга — на приветствие ответил нехотя и тут же язвительно спросил:

— Как дела в объединении? Все еще принимают туда босяков? Или тебя уже выгнали, как неимущего?

Магнай рассердился.

— Что вы говорите, отец! Я приехал убедить вас вступить в объединение. Не о себе, так обо мне подумали бы. Я был агитатором, теперь меня избрали секретарем ревсомольской ячейки. А мой отец — закоренелый единоличник.

Лувсанпэрэнлэй засмеялся.

— Вступать или не вступать, сынок, это дело добровольное.

— Значит, вам наплевать на родного сына? — взорвался Магнай. — Говорите прямо — прислушаетесь вы наконец к моим словам?

Лувсанпэрэнлэй даже на месте подскочил от такой сыновней непочтительности.

— Придержи-ка язык! Чем тебя наградит твой ревсомол, если тебе удастся меня в объединение загнать, а?

Но Магнай не сдался. Упрямство у него было отцовское.

— Меня можете поносить сколько угодно, а ревсомол не задевайте. А коли вы своей же пользы понять не желаете, я сам вас перевезу в объединение.

— Действуй, сынок! Сворачивай юрту и отправляйся. А твой родной отец останется в степи под открытым небом. Да я сдохну, но с места не двинусь!

Магнай оторопело уставился на родителя.

— Вы… собственник вы несчастный! — выкрикнул он, глотая подступивший к горлу ком горечи. — У вас гнилое нутро!

В отчаянье от собственных слов Магнай опрометью кинулся к выходу. Ему вдогонку неслось:

— Я — собственник, а ты — сын собственника, от гнилого гнилое и рождается. Яблоко от яблони недалеко катится.

Заткнув уши руками, Магнай опустился на землю, чтобы перевести дух и немного прийти в себя. Разве он собирался ссориться с отцом? Вовсе нет, он приехал уговорить отца вступить наконец в объединение. Вышла нелепая ссора. Теперь к родителю ни на каком коне не подъедешь. Не таких упрямцев, как Лувсанпэрэнлэй, доводилось уламывать Магнаю в бытность его баговым агитатором. А тут нашла коса на камень.

Глотая злые слезы, Магнай до боли прикусил губу, и в этот момент на глаза ему попалась дочка Дамбия, которая гнала овец с пастбища — вечерние сумерки незаметно вступили в свои нрава. Эх, не вовремя подвернулась Магнаю под руку кроткая Цэвэл. «Семейка Дамбия — тоже все собственники. Не будь ее, мой папаша остался бы в одиночестве. А Цэвэл? Она же ревсомолка! Почему она не убедит отца вступить в объединение? Вот как выполняет она общественный долг! Придется ей об этом напомнить».

Магнай толкнул плечом дверь, вошел в юрту и уселся в правой ее части. Дамбий, возившийся у очага, поднял голову.

— А, это ты, Магнай, здорово!

— Дядюшка Дамбий, — напрямик заявил Магнай, — почему вы сами в объединение не вступили, да еще и отца моего совратили с пути истинного? Не стыдно вам?

Дамбий ушам своим не поверил — едва порог переступил гость сопливый, слова приветного не произнес, а туда же, со старшими таким грубым тоном разговаривает.

— Ах ты, щенок этакий! Кого это я совратил, а? Да твой папаша сам ко мне прибился. — От гнева Дамбий побагровел, внутри у него все клокотало, словно искра упала в сухое сено. Цэвэл стало стыдно за отца — не подобает ему, человеку немолодому, из себя выходить. Но и Магнай хорош — нагрубил Дамбию. Она открыла было рот, чтобы упрекнуть Магная за резкость, как тот упредил ее:

— А ты куда смотришь, ревсомолка Цэвэл? Почему вместе с отцом сбежала из хотона? Неслыханный проступок. Насколько мне известно, кроме тебя, так ни один ревсомолец не поступал. Куда же ты совесть свою подевала?

Атака была внезапной, и девушка растерялась. Слезы обиды выступили у нее на глазах. Ее любовь к Магнаю, надежды на взаимность — неужто всему этому конец?

— Что за жестокая шутка! — пробормотала она едва слышно. — Разве можно мне оставить родителей? Я у них единственная дочь.

Магнай поднялся с места. Что он находил хорошего в этой девушке? Ссутулилась и застыла в какой-то неуклюжей позе. Нашла в чем родителей поддерживать, горе-ревсомолка!

— Если ты, Цэвэл, не вступишь в объединение, мы исключим тебя из ревсомола, — жестко отчеканил Магнай и направился к двери.

— Счастливого пути, — гремел за его спиной голос хозяина. — Мало тебе, паршивец, что задурил девчонке голову, так ты ей еще и угрожаешь? А вот я тебя, щенок, проучу хорошенько! — И Дамбий схватился за недоуздок.

— Вы — типичный собственник! — не остался в долгу Магнай. — Думаете, что и дочь — ваша собственность? Что можно помыкать ею, как угодно?

Магнай выбежал из юрты Дамбия вне себя от возмущения. Ни минуты он больше не задержится в этом проклятом стойбище, и нечего было Цэвэл бросать на него умоляющие взгляды. Прочь отсюда!

Непослушными пальцами Магнай отвязал коня, вскочил верхом и погнал что есть мочи. Из юрты выскочил Лувсанпэрэнлэй, чтобы благословить, как полагается, отъезд сына. Надо было покропить ему вслед молоком, но, как на грех, молока под рукой не оказалось, зато попался кувшин с простоквашей, и пока отец стряхивал на землю рукой тяжелые капли кислушки, перед ним возник сосед. Желваки так и ходили под кожей щек, выдавая крайнюю степень раздражения Дамбия.

— Вот как, значит, Лувсанпэрэнлэй! Сговорился ты со своим сынком со свету меня сжить? Ну-ну, ешь меня живьем, да только гляди, не подавись.

— Дамбий, приятель, что это ты так разгорячился? Успокойся да объясни, в чем дело? — оторопело проговорил Лувсанпэрэнлэй, едва не выронив из рук кувшин.

— Сам вступать в объединение не желаешь, так зачем на меня сваливаешь, что я, дескать, тебе палки в колеса ставлю, а? — понизив голос, зло спросил Дамбий.

— Ты-то здесь при чем? — искренне удивился Лувсанпэрэнлэй.

— Твой Магнай бросил мне такое обвинение, как его понимать?

— Отец за сына нынче не в ответе. Разве ты сам не видишь, что он бросил родителей и глаз сюда почти не кажет? Как говорится, мысли отца всегда с сыном, а мысли сына высоко в горах кочуют.

— Верно, — озадаченно пробормотал Дамбий. — Хотел твой выкормыш, чтобы и я остался без дочери. — С этими словами он круто повернулся и зашагал прочь.

— Если дети хотят, чтобы родители вступили в объединение, может, стоит последовать их совету? — донесся до него голос Лувсанпэрэнлэя.

И снова вспыхнуло гневом сердце Дамбия. Он обернулся и, постегивая себя недоуздком по гутулу, произнес с чувством уязвленного достоинства:

— Ты учить меня вздумал, как ребенка? Так вот, откочевывай отсюда на все четыре стороны, можешь ехать и вступать в объединение. А не откочуешь, я сам отсюда уеду, только ты меня и видел.

— Ха-ха-ха! — засмеялся Лувсанпэрэнлэй. — Далеко ли ты уедешь? Если захочу, я тебя все равно найду.

Дамбий возвращался к своей юрте и поглядывал на небо — интересно, какая погода будет ночью? Если лунная, он украдкой откочует, вот и все.

Близилась полночь. Лувсанпэрэнлэй возлежал на кровати, вперив взор в открытое тоно, в котором весело поблескивали далекие звездочки. Тишина вокруг, первозданный покой. Не спалось Лувсанпэрэнлэю, растревожили его душу события прошедшего дня. «Куда же этот негодный Дамбий грозится уехать? Уж не сам ли в объединение подастся? С него станется. Этот на все пойдет, лишь бы мне хорошенько насолить». Кочевать одному Лувсанпэрэнлэю вовсе не улыбалось — трудно жить в полном одиночестве. Лувсанпэрэнлэй поморщился. Звезды подмигивали ему, говоря, что жизнь прекрасна, что время идет вперед и не стоит цепляться за прошлое, а оно тут как тут — так и поплыло перед внутренним взором Лувсанпэрэнлэя точно так же, как это было днем с его соседом.

…Случилось это много лет назад, и, помнится, в тот год стояло великолепное лето. Однако в здешних местах было неспокойно — люди поговаривали, что вот-вот начнут создаваться коллективные хозяйства. Слухи подтвердились, и когда действительно стали возникать первые колхозы, Лувсанпэрэнлэй вступил в один из них без особых колебаний, хотя, как и большинство аратов, не очень-то четко представлял себе, какой будет новая жизнь. В общественное стадо он передал две сотни самых лучших своих баранов. Лувсанпэрэнлэя прозвали за это красным революционером. Председателем колхоза был тогда молодой и, видать, совсем неопытный парнишка, который требовал «полного обобществления». Под ним подразумевалось, что все члены коллективного хозяйства должны питаться сообща из одного котла и спать под одной крышей. Насчет еды было все ясно, а вот общий ночлег организовать председателю не удалось — люди не помещались все в одной, даже самой большой юрте. Как же его звали, того председателя? Догноон Чоймбол, вот как… Впоследствии оказалось, что был он правым уклонистом и исчез бесследно. Поняв, какие насаждаются порядки, Лувсанпэрэнлэй спохватился и хотел было выйти из колхоза, но председатель устроил большой шум, обвиняя красного революционера в несознательности. И Лувсанпэрэнлэй остался. С ужасом он наблюдал за тем, как ежедневно на прокорм членам коллективного хозяйства забивалось по пять его баранов. «Что вы делаете? — воспротивился Лувсанпэрэнлэй. — Это же мои животные!» «Отсталый вы человек, — пристыдил его председатель. — Разве вы потомственный дворянин или феодал из бывших? Нет? Так, может быть, вы кулак-кровопийца? Если да, то вас придется уничтожить как класс, ясно? Вашего здесь ничего нет, все общественное. И каких животных пустить на еду, решает у нас не один человек, а весь коллектив. А он в основном из бедняков состоит да батраков. Попробуйте-ка их кормить плохим мясом, они у нас живо восстанут».

После этого разговора Лувсанпэрэнлэй отступился. Вскоре от двухсот его баранов осталось на свалке восемьсот копыт, а потом пришел день, когда и колхоз распался. После дележа имущества Лувсанпэрэнлэю достались заезженный коняга со сбитыми копытами и ребрами, выпирающими, словно обручи, да старый — кожа да кости — холощеный верблюд.

Разорившийся дотла, Лувсанпэрэнлэй был вынужден искать поденной работы в богатых аилах. Много воды утекло, много пролито было пота, пока не стал он снова на ноги. Горький опыт прошлого предостерегал его от повторного обобществления скота. «Кто знает, не повторится ли история?» — нашептывал ему предостерегающий голос. Конечно, он вступил бы в объединение, но прежде хотел бы понять, что там будет за жизнь. Если объединенцы эти опять разбазарят общественный скот, Лувсанпэрэнлэю после этого уже не оправиться, чай, не молоденький. Вступишь — и окажешься как лиса в капкане. Тогда будешь целиком зависеть от органов социального обеспечения…

Тревожные мысли одолевали и его соседа, который уже не расставался с мыслью этой ночью украдкой покинуть стойбище. Он по горло сыт обществом этого завзятого скандалиста и сквернослова. Теперь небось люди считают их закадычными дружками, а на самом деле Дамбий и знать не хочет своего соседа.

Когда Дамбий начал снимать веревки, крепившие верхнее покрытие юрты, жена его всполошилась:

— Что ты делаешь, муженек? А как ночью ветер подымется? Завалится юрта.

— Мы откочуем ближе к рассвету. Ты, жена, займись скотиной.

— Соседи тоже вместе с нами, конечно?

— Тихо! Одни соберемся… Хоть куда поедем, только бы избавиться от соседушки.

— Побойся бога, Дамбий! Куда это годится-то. Ведь мы с соседкой-то сошлись накоротке последнее время. Как я потом этой Бэгзлхам в глаза посмотрю?

— Ладно, вы — старые приятельницы, только ты поторопись. Я решения не изменю.

Жене пришлось подчиниться. Они молча увязывали веревками домашний скарб. Цэвэл помогала родителям как во сне — из головы у нее не выходил Магнай. Как часто сокровенные мечты разрушаются из-за вторжения грубой действительности! Еще совсем недавно Цэвэл была счастлива тем, что живет на одном стойбище с родителями Магная. Надеялась, что приедет Магнай навестить стариков, и она увидится с любимым. Увиделась, ничего не скажешь! Магнай хорошенько отчитал ее. Как он сказал? «А ты куда смотришь, ревсомолка Цэвэл? Почему вместе с отцом сбежала?» Да будь ее воля, она давно бы уже состояла в объединении. Но можно ли пойти своей дорогой, ослушаться родителей, которые вскормили ее и вспоили. Конечно, здравый смысл давно подсказывал Цэвэл, что пора бы ей поговорить с отцом и матерью о возможности жить по-новому, убедить их порвать с частнособственническими традициями. Хорошо ли, в самом-то деле, оставаться одним, в стороне от общих дел. Повести за собой родителей — разве не в этом состоит ее ревсомольский долг? Голос рассудка был строг и неумолим, в сущности, то же самое сказал ей вчера Магнай. Что он теперь подумает об их семье, когда узнает, как они ночью откочевали? Откочевка украдкой, без сообщения соседям, всегда считалась недостойным поступком. Ее милый постарается, конечно, забыть Цэвэл и женится на какой-нибудь славной девушке из объединения, зачем ему дочка закоренелого единоличника. И он будет рассказывать о Цэвэл молодой жене, они вдвоем посмеются над ней. «Какая же я несчастливая», — сетовала про себя Цэвэл, украдкой смахивая слезы.

Несмотря на то, что бо́льшую часть ночи Лувсанпэрэнлэй провел без сна, он чуть свет был уже на ногах. Бэгзлхам еще не разжигала огонь в очаге, когда он вышел из юрты. Стоял утренний полумрак, но он не скрыл, что отныне семейство Лувсанпэрэнлэя пребывает на стойбище в одиночестве — там, где еще вчера прочно стояла юрта Дамбия, осталось на земле только огромное круглое пятно.

— Что за чертовщина? — громко воскликнул Лувсанпэрэнлэй. — Куда они подевались?

— С кем ты тут разговариваешь? — поинтересовалась супруга, высунув голову в дверь.

— Иди сюда, жена, полюбуйся, каковы наши соседи, чтоб им пусто было, откочевали!

— Не может быть! — Женщина пулей выскочила из юрты. Но факт был налицо — на всем стойбище теперь стояла одна-единственная юрта, их собственная. — Стыд-то какой, стыд! — запричитала верная спутница Лувсанпэрэнлэя, горестно всплескивая руками. — Знать, плохими людьми мы оказались, достойными такого пренебрежения.

— Успокойся, жена! — прикрикнул на нее Лувсанпэрэнлэй. — А то смотри у меня. Лучше пересчитай скотину, вся ли на месте, да прикинь, не забрали ли они наше топливо.

— Будет тебе, Лу! — пыталась урезонить мужа взволнованная женщина, дрожащими пальцами поправляя выбившиеся на лоб волосы.

— Делай, что тебе говорят! — уже не крикнул, а завопил Лувсанпэрэнлэй, отворачиваясь в сторону, чтобы скрыть закипевшие на глазах слезы жгучей обиды.

ЗА МОЛОДЕЖЬЮ

По узкой, едва приметной тропинке, вьющейся по долине реки Халиун-Гол с севера на юг, на бархатисто-черном коне ехал всадник. Бодрая песня так и рвалась с его губ, пробуждая ото сна окрестности.

Звонкий голос поющего поднял из кустов зайца — вскочил и замер, готовый задать стрекача. С веток вспорхнули какие-то пичужки и подняли гам.

Вдали показались очертания юрт, и Магнай, а это был он, оборвал песню и присвистнул от удовольствия. Мысли его вернулись к предстоящим делам. Магнай уверен — усадьбу объединения «За коммунизм» должна строить молодежь. Она составляет большинство членов объединения, следовательно, от нее сейчас зависит, какой станет новая жизнь. Советская молодежь в свое время воздвигала Комсомольск-на-Амуре, совершив геройское дело, которым восхитился весь мир. У молодежи объединения «За коммунизм» задача в данном случае скромнее — построить благоустроенный поселок в безлюдной степи и вдохнуть в него жизнь. Однако энтузиазма здесь потребуется не меньше. Поселок можно будет так и назвать — Молодежный. На днях в серьезном разговоре с секретарем партячейки Магнай высказал предложение о строительстве поселка силами молодежи. «А ребята знают о твоем предложении?» — спросил секретарь. «Еще нет, но уверен — они меня поддержат». «Собирай молодежь и заручись их поддержкой», — посоветовал парторг. Магнай обещал. Слышал бы Сурэн-гуай, как Магнай вчера разговаривал с бедняжкой Цэвэл! Ему так хотелось вовлечь ее в общее дело! Нечего сказать, вовлек… При одном воспоминании о собственном недостойном поведении у Магная начинали гореть уши. А ведь Цэвэл немного нравилась Магнаю…

На усадьбе заметили приближение всадника, и навстречу ему сразу выехало несколько верховых — молодежь встречала своего вожака.

Собрание ревсомольской ячейки проходило бурно. Сперва Магнай выявил, есть ли среди молодежи люди строительных профессий — плотники, каменщики, маляры, столяры. Таких оказалось немного. Да и с образованием дело обстояло не блестяще — у кого начальная школа, у кого кратковременная служба в армии. Кое-кто из ревсомольцев засомневался — справятся ли они со строительством. Вот поднялся с места юноша в шелковом дэле, отряхнул полы. Девушки заулыбались — так поступали их деды и бабки, когда хотели отогнать нечистого духа.

— Меня зовут Жалсарай, — назвался юноша. — Я хочу спросить: на усадьбе один дом будет или несколько разных построек?

Ревсомольцы засмеялись — конечно, много будет зданий разного назначения.

— Сколько же времени будем строить усадьбу, если, к примеру, наша семья — родители и шестеро детей два года строили простой сарай.

— Ты, наверное, ленив больно! — зашумело собрание. Смущенный Жалсарай поспешил сесть на место.

Приступили к голосованию. Ревсомольцы единогласно постановили — взять на себя строительство усадьбы. Воздержался лишь один Жалсарай. «Не уверен, что у нас получится», — пробормотал он и больше ничего не добавил.

Присутствовавшие на собрании Сурэн, а также член бюро ревсомольской ячейки предложили написать об этом коллективном решении в Центральный Комитет ревсомола.

Зачитали вслух и стали горячо обсуждать текст обращения. Молодой учитель Базаррагча заметил, что в тексте много лишних слов и его следует тщательно отредактировать. Замечание было принято.

— Кто еще хочет сказать? — спросил Магнай. С места поднялся один юноша.

— В обращении мы упоминаем, что, мол, первым делом построим на усадьбе баню. Не лучше ли все-таки сперва контору поставить, где разместится правление, руководство общественными организациями? Над зданием будет колыхаться красный флажок, а над входом прибьем вывеску: «Правление объединения «За коммунизм». Тогда каждому все будет ясно.

— Пожалуй, и впрямь лучше сперва контору построить, — неуверенно сказал Магнай, поглядывая на секретаря партийной ячейки.

— Контора может немного обождать, — сказал Сурэн, попросив слова. — Только представьте себе: возвращаетесь вы со стройки грязные, пыльные, а помыться где? Как свежесть и бодрость после работы восстановить? Вот то-то же! На смену кочевому быту идет новая жизнь. Чистота станет неотъемлемой потребностью каждого. А новая жизнь, она не обязательно начинается с конторы. Словом, полезнее начать строительство с хорошей бани. И еще — с красного уголка. Потом школу построим и магазин. Где начальство будет располагаться, спрашиваете? Не дело ему сидеть на одном месте, оно должно быть там, где кипят настоящие дела. Где люди, там, значит, и руководство. А контора может разместиться пока в юрте. Впрочем, решайте, молодежь, сами, мое дело — дать вам совет.

— Кто за то, чтобы принять предложение Сурэн-гуая и утвердить обращение в целом? — спросил Магнай. Ответом ему был сплошной лес поднятых рук.

В ближайшие же дни место, отведенное под центральную усадьбу объединения «За коммунизм», превратилось в большую строительную площадку. Молодежь дружно приступила к работе. Жгли известь, месили для кирпича глину — дело нашлось каждому. Все казалось внове парням и девушкам, которые впервые вкусили великое чувство причастности к общему делу. Собранные из разных мест, они знакомились друг с другом, присматривались, находя в общении невиданное прежде удовольствие. Разумеется, не все шло гладко. Когда, например, стали рыть котлован для фундамента под баню, появились первые признаки недовольства.

— Слишком высокое место выбрали для строительства, сюда не только машина, человек пеший не доберется, ноги переломает. Вкалывать тут нелегко будет. Не лучше ли скот пасти у родного батюшки? — открыто ворчал кто-то из парней.

— Пора перекур устроить, ребята, что мы, каторжные, что ли, несколько часов кряду скалистый грунт долбить? — вторил ему другой. Впрочем, такие разговоры сразу угасали, стоило поблизости появиться Магнаю.

Работать действительно было тяжело. Почва каменистая, а мерзлота сделала ее совсем неподатливой. Новенькие ломы и кирки, закупленные для строителей, моментально тупились. Надо было бы жечь костры и оттаивать лед, но топлива было в обрез, и против мерзлоты главным оружием становились энтузиазм и физическая сила.

Одну из строительных бригад возглавил Магнай. Он работал не покладая рук, не обращая внимания на мозоли, зато часто оглядывался по сторонам, держа в поле зрения все основные участки работ. К вечеру дело заметно сдвинулось с места — из котлована было вынуто порядочное количество земли.

Когда стемнело, молодежь собралась в одной юрте. Пили чай, не забеленный молоком, развязывали узелки с домашними припасами, угощали друг друга сухим печеньем, арулом, вяленым мясом. Что значит молодость! Забыта дневная усталость, которая, казалось, могла пригнуть человека к земле, расправлены плечи, задорно и весело блестят молодые глаза.

— Ребята, есть предложение! — перекрывает общий гомон чей-то звучный голос. Все взоры устремляются к крепкому пареньку с умными, как у лисы, глазами.

— Вы меня, Черного Санжу, знаете? — спрашивает он.

— Знаем, знаем, тебя же в бюро ячейки недавно выбирали. Так что у тебя за предложение?

— А вот какое… — Паренек лукаво улыбается. — Когда построим красный уголок, давайте подготовим к его открытию концерт своими силами.

— Своими? — несется по юрте возглас удивления. — Мы же ничего не умеем. Лучше пригласить артистов из города.

— Но говорят же: в каждом человеке живет актер. И это действительно так. Я уверен, у каждого из нас есть какой-либо талант!

— Вот ты и покажи свой талант! — кричит Санже парнишка по прозвищу Липучка — он вечно пристает ко всем с дотошными вопросами. — Что ты умеешь делать на сцене?

— Покажу. Но уговор дороже денег: после меня и ты покажешь, и другие, — смеется Санжа. Внезапно лицо его становится серьезным, и вот в юрте раздается бархатистый и очень красивый голос:

Песня разрастается, потом стихает, и в юрте на некоторое время воцаряется тишина.

— Хорошо! — от души хвалит исполнителя паренек по имени Дорж. — Теперь, Липучка, твоя очередь.

Названный столь неблагозвучной кличкой вдруг ощетинился:

— Ты бы, Дорж, поменьше язык распускал. Тебя вот тоже Лохмачом называют.

Дорж беззлобно смеется — волосы у него до плеч, и в душе он считает, что прозвище ему дали справедливо. Впрочем, расставаться с долгой гривой он не собирается, полагая, что она к лицу ему.

— Ладно, сейчас я спою, а потом тебе не отвертеться.

Песни и смех звучали в юрте до полуночи. Само собой, решение готовить по вечерам концерт художественной самодеятельности было принято.

Наутро работа возобновилась, но кое у кого прыти поубавилось — с непривычки ныла спина, побаливали натруженные мышцы. Откровенно стал отлынивать от работы Липучка. Завидев Магная, он скорчил болезненную мину и схватился за живот. Этого притворщику показалось мало, и он повалился на землю, испуская жалобные стоны.

— Что с тобой? — перепугался не на шутку Магнай.

— Ох, дарга, у меня температура, разрешите мне пойти в юрту и прилечь.

— Посмотри на него, дарга, — возмутился напарник. — Разве он похож на больного?

Магнай пригляделся — перепачканное глиной розовощекое лицо парня зародило в нем сомнение.

— Не слушайте его, — причитал Липучка.

— А я и не слушаю. Сейчас приведу доктора, пусть осмотрит тебя на месте.

Притворщик сделал вид, что обрадовался:

— Большое спасибо, врач, конечно, освободит меня от работы. Но не лежать же мне на земле, так и концы отдать недолго.

Магнай повел «больного» в юрту. Тот немного полежал под теплым одеялом, но ему скоро стало скучно, он разыскал Магная и потребовал отпустить его домой.

— Повидаю отца, а там и помирать можно, — с дрожью в голосе заявил он.

Магнай вышел из себя.

— Ты завтра же будешь здоров, и перестань чепуху молоть. — Он не слыхал, что пробормотал в ответ Липучка — его внимание привлекли еще двое ребят — они оставили работу и сидели один подле другого.

— С вами-то что случилось? — сердито бросил им Магнай.

— Смотри сам. — Они показали секретарю руки, на которых вздулись кровавые волдыри.

— Хуже девчонок, — начал было Магнай, но спохватился — руки-то у ребят действительно стерты. — Ладно, ступайте и лечите ладони.

— Мы завтра же станем на работу.

— Вот и хорошо!

Но ничего хорошего из того, что Магнай освободил от работы двух парнишек, не вышло. К Магнаю тут же подскочила одна из девушек.

— Почему эти двое уходят с работы?

— Я разрешил. У них волдыри кровавые.

— Волдыри? А у меня?

Магная окружили со всех сторон. У всех ладони были стерты. Секретарь понял, что допустил ошибку, отпустив с работы парнишек, и попросил позвать их обратно. Когда юноши, переминаясь с ноги на ногу, предстали перед секретарем, он снял с рук свои рукавицы, которые взял у Санжи, и вручил им.

— Надевайте по очереди и за работу, чай, не малые дети, привыкать надо к трудностям, они у нас с вами еще впереди.

После обеда работа продолжалась в прежнем высоком темпе и была в самом разгаре, когда на центральную усадьбу приехал новый человек — статный красивый юноша на резвом коне. Некоторые, знавшие его прежде, зашумели:

— Глядите, кто к нам пожаловал! Скотовод Чойнроз собственной персоной!

— Чойнроз из Наран-сомона, известный задира и хулиган.

Не обращая внимания на возгласы, которые трудно было принять за искренние приветствия, Чойнроз прямиком направился к Магнаю.

— Здравствуй, секретарь!

— Здорово! Когда вернулся?

— На днях. Отсидел свое, теперь о будущем надо подумать. — Чойнроз с опаской покосился по сторонам — кругом были люди. — Нельзя ли нам поговорить с глазу на глаз?

Магнай воткнул лопату в грунт и повел Чойнроза в юрту. В полумраке помещения он не заметил, как побледнело лицо у отпрыска Цамбы, иначе догадался бы, как волнуется парень перед разговором.

— У меня большая просьба, — бесстрастно проговорил Чойнроз, — Возьми меня в свою молодежную бригаду.

Этого Магнай никак не ожидал. Шатун и бездельник, бандит, покушавшийся на жизнь его отца, просится в бригаду! Ишь, какой прыткий! Да он здесь всю молодежь перебаламутит.

Магнай поджал губы, его скуластое прямодушное лицо стало каменным. Чойнроз поспешно сказал:

— Я — не тот Чойнроз, которого здесь знали раньше. Другим человеком стал. И мой отец нынче — член объединения, не отказывай мне, секретарь! — последние слова парень произнес умоляющим голосом отчаявшегося человека. Он почувствовал отказ и не ошибся.

— Так просто я не могу решить этот вопрос, — осторожно ответил Магнай. — Во-первых, сам ты еще не член объединения, во-вторых, не член ревсомола. Желающих поступить к нам очень много! Мы же, принимая в бригаду, отдаем предпочтение ревсомольцам.

— Прошу верить мне — я буду очень стараться! — Чойнроз сцепил руки, пытаясь унять охватившую его дрожь.

— Пока не могу, — отрезал Магнай.

— Но у меня хорошая характеристика… — слабым голосом возразил Чойнроз. Магнай его больше не слушал. Вернувшись к мосту работы, он стал яростно копать грунт — он был недоволен собой. Правильно ли это — не давать парню участвовать в общем деле? Он и так уже достаточно наказан.

К Магнаю подошли товарищи.

— Зачем Чойнроз появился?

— На работу к нам просился.

— А ты что?

— Отказал.

— Правильно сделал, он же человека едва не убил! Нечего ему делать в нашем коллективе.

— А не рано его освободили из заключения?

Последний вопрос долетел до Чойнроза, развязывавшего поводья у лошади. Чувствуя, что вот-вот не выдержит и расплачется при всех, он вскочил на коня и погнал его, не разбирая дороги.

— Нахлестывай коня, нахлестывай, — неслось ему вслед, — конь-то у тебя свой, не из объединения, иначе мы тебе показали бы, как с животным обращаться!

ПЕРЕШЛИ ПОРОГ

Семейство Дамбия, тайно откочевав в местность, известную под названием «Верблюжья шея», принялось устраиваться. Поставили юрту, разложили в ней немудреные пожитки. Потом пришло время выгонять отару на пастбище, и Цэвэл послушно отправилась за овцами. Бадам осталась дома хлопотать по хозяйству, а Дамбий пошел в табун за ездовой лошадью. Шагая по изрытой ветрами почве, он думал о том, что наконец-то избавился от нежелательного соседства. Конечно, Дамбий рисковал — Лувсанпэрэнлэй может напустить на него порчу своими проклятиями. Если с Дамбием в ближайшее время произойдут какие-нибудь неприятности, значит, тот и впрямь обладает способностью изводить людей. Но и эта мысль не пугала теперь Дамбия — пусть случится беда, лишь бы подальше быть от Лувсанпэрэнлэя. Дамбий засмеялся от удовольствия. Закинув голову, он несколько минут постоял, с наслаждением вдыхая свежий степной воздух.

Оседлав коня, Дамбий выехал на одну из проселочных дорог с намерением навестить своих дальних родственников, по слухам, кочевавших в этих краях. Однако первый же встречный сообщил ему, что все они вступили в объединение и теперь перебрались на новое место. Вторым встречным оказался не кто иной, как бывший однохотонец Загд по прозвищу Зеленый.

— Как ты поживаешь, Дамбий? — спросил он, обрадованным неожиданной встречей со старым земляком.

— Сам знаешь, в одиночку кочевать не больно весело, — угрюмо отозвался Дамбий.

— Да вступай же ты в объединение! Я отдал свой скот, и не жалею, у меня его было немного, да и то весь какой-то ледащий. Сейчас вот держу путь в аймачный центр, меня послали раздобыть там кое-что из стройматериалов. Ты слышал, молодежь нашей округи взялась строить центральную усадьбу? Сейчас там дым коромыслом стоит. Ты бы заглянул как-нибудь, право. Говорят, по трудодням будут деньги платить и продукты давать, жена у меня дояркой заделалась, так что моя семья теперь благоденствует. — Загд давно не произносил таких длинных монологов. Он тяжело вздохнул и извлек из сумки бутылку молочной водки.

— Со встречей, значит, нас, Дамбий! — Он налил ему весело булькавшей жидкости в старую серебряную чашку, которая также нашлась в сумке, и протянул двумя руками. Дамбий, как и положено, принял угощение двумя руками, обмакнул в водку кончик пальца, прыснул в небо, дабы умилостивить духов, и залпом осушил чару.

Загд тоже выпил свою долю.

— Мне пора. А ты, приятель, прикинь на досуге, может, и надумаешь к нам присоединиться, милости просим. Сам смекай — платят по труду, а ты — работящий, как вол, заработаешь кучу денег.

Он ускакал, и радость, возникшая в душе Дамбия от встречи с Загдом, сразу померкла. Объединение представилось ему теперь неким вездесущим явлением: все только о нем и говорили… Оплата по труду — это, конечно, хорошо, но только покуда ты молод и сила играет в мускулах, а как состаришься, чем жить станешь?

Возвращаясь к своему новому стойбищу, Дамбий издали заметил, кроме своей, еще одну юрту. Неужто у него от выпитого в глазах двоится? Он подстегнул коня. Нет, водка была не виновата, на стойбище действительно выросла новая юрта. «Неужто судьба ниспослала мне товарища по кочевью, то-то радость!» Да и как не радоваться? Трудности одинокого кочевья навалились на семью сразу же по прибытии на новую стоянку. Но, видать, не под счастливой звездой родился Дамбий — вслед за ним на новое место собственной персоной прибыл Лувсанпэрэнлэй. Глухое отчаяние овладело Дамбием. Выпитая водка придала смелости — он направил лошадь прямо к коновязи соседа. Рывком отворил дверь.

— Хочешь со света меня сжить? Привязался, как чесотка. Давай сыпь своими проклятиями, будь ты неладен!

Повергая Дамбия в великое удивление, Лувсанпэрэнлэй смиренно ответил:

— Ты поступил со мной не по-людски, сосед. Но я за это зла на тебя держать не стану. Давай заживем по-хорошему.

— Тогда я лучше в объединение вступлю.

— А что ж? И я за тобой следом. Меня тоже, я думаю, примут.

— Уж не сынок ли твой велел меня допечь? — подозрительно спросил Дамбий, сбавляя тон.

— С чего ты взял? — искренне удивился Лувсанпэрэнлэй, пожимая плечами. Не говоря больше ни слова, Дамбий шагнул вон из юрты, преследуемый натужным смехом хозяина.

В эту ночь Дамбий долго лежал без сна. Незаметно подкралась тоска и овладела им исподволь, как потемки юртой. Как всегда в таких случаях, Дамбий затеял долгий спор сам с собой.

Первый Дамбий спрашивал: какой же скот отдать в общественное стадо? Может, согнать без разбора, да и дело с концом?

Другой Дамбий усмехнулся: без разбора? Как бы не так! Легче расстаться с пестрой лошадью, она под седлом ходит плохо, спина у нее слабая. Да еще с жеребенком-двухлеткой, который не отличается выносливостью. А себе оставить несколько послушных лошадей, обладающих хорошей скоростью. Овечью отару тоже надо пересмотреть как следует. Обобществить животных, что похуже. Главное, баранов сбагрить, а маток придержать, матка, она выгоднее барана, она приплод дает. Да и баранов отдавать жалко — все у Дамбия хороши, какого ни возьми.

Первый Дамбий: стыдись! Неужто собираешься отдать обществу только то, что тебе самому негоже? Твои товарищи не одобрят плохого поступка.

Другой Дамбий: молчи, совесть! Какой скот свести в объединение — дело хозяйское. Я с юных лет горе мыкал, чтобы обзавестись стадом. А в объединении какие-нибудь бездельники живо проедят все мое достояние. Им только подавай на дармовщинку. И с зерном как быть? Придется и его на семена ссыпать. А у Дамбия не зерно, а чистое золото.

Спор между двумя Дамбиями наверняка продолжался бы до рассвета, и трудно сказать, за кем осталось бы последнее слово. Во всяком случае не за тем, кто не выдержал и захрапел с лошадиной силой. «Умаялся, родной, дума его замучила, — прошептала Бадам, накрывая мужа теплым одеялом. — Да еще этот Лувсанпэрэнлэй навязался на нашу голову, без него тошно!»

Наутро, едва прикоснувшись к еде, Дамбий оделся и поехал на центральную усадьбу объединения. Там он быстро отыскал Магная и торопливо, словно опасаясь растерять свою решимость, сказал ему:

— Не попомни зла, Магнай, виноват я — обидел тебя зря, ты же хотел мне добра…

Дамбий произнес эти слова шепотом, чтобы не слышали окружающие. Магнай, не обремененный этой заботой, громко засмеялся:

— Что вы, дядюшка Дамбий, я и думать об этом забыл. Честно говоря, я и сам был хорош.

— Ладно, — уже смелее заговорил Дамбий, — значит, так, сынок, напиши-ка ты за меня одно заявление, — и он достал из-за пазухи аккуратно свернутую тетрадь.

— Какое заявление?

— О приеме меня и всех членов моей семьи в объединение «За коммунизм».

Магнай удивился и обрадовался. Взял тетрадь, уселся на камень и тут же начал писать. Еще одна победа человека над самим собой. Магнай понимал, что решение вступить в объединение далось Дамбию не просто, и не донимал его лишними словами, хотя на языке у него так и вертелся один вопрос: когда же появится на центральной усадьбе Цэвэл, дочка Дамбия — ее огорченное лицо с полными слез глазами нет-нет да и вставало перед мысленным взором Магная. Напрасно он обошелся с ней круто.

— Скажите, дядюшка Дамбий, а что мой отец? Он не собирается тоже вступить в объединение?

Вопрос о Лувсанпэрэнлэе, столь естественный для его сына, был неприятен Дамбию — ведь он вконец раздружился с отцом Магная.

— Мы поссорились маленько, — схитрил Дамбий. — Я откочевал было в местечко Верблюжья шея, а за мною батюшка твой, — опять тут как тут. Он сказывает: если Дамбий вступит в объединение, то и он, мол, не заставит себя ждать.

— Это серьезно?

— Куда уж более.

— Тогда я заодно напишу заявление и от его имени.

— Погоди, Магнай, — перепугался Дамбий. — Пусть тебе отец сам скажет о своем решении. Ждать недолго, он вот-вот здесь появится.

Взяв заявление, по всей форме написанное Магнаем, Дамбий отправился на поиски председателя объединения. Тот ему обрадовался и сказал, что дело верное, Дамбия непременно примут.

Домой Дамбий вернулся умиротворенный. Глаза его блестели, в широкой улыбке поблескивали ровные белые зубы. При виде мужа Бадам тоже засияла, даже щеки у нее порозовели. Женщина словно помолодела на десяток лет. Вернувшаяся с пастбища дочь сразу обо всем догадалась и разделила радость родителей. Что до Дамбия, то на душе у него было так легко, словно с плеч свалилась огромная тяжесть.

— Теперь, дочка, все мы — члены объединения.

— Поздравляю, отец, — ответила Цэвэл, поднося руку к груди, в которой сильными толчками билось сердце. Она тоже чувствовала себя окрыленной. Так чувствует себя, наверное, птенец турпана, впервые ощутивший способность подняться в воздух.

— Снеси-ка это письмо Лувсанпэрэнлэю, — попросил Дамбий, вручая Цэвэл смятый треугольник. Девушку не надо было просить дважды. Она взяла письмо и опрометью бросилась к соседям. По дороге она украдкой прижимала к щеке бумажный треугольничек, на котором дорогой рукой было выведено: «Отцу от сына Магная». Передав послание, она побежала на пастбище к своей отаре. «От сына Магная!» — громко сказала она повернувшему к ней голову круторогому черному барану. Но что взять с глупого животного? Баран — он и есть баран, и в человеческих чувствах не разбирается. У дороги Цэвэл заметила большого сарыча, расправившего крылья для полета. «От сына Магная!» — крикнула она птице и побежала вприпрыжку, словно девочка. Потом, немного успокоившись, запела:

Хорошая это была песня, душевная, и как кстати пришлась.

Через несколько дней, оставив жену дома, Дамбий вместе с Цэвэл погнали скот в объединение. В основном это были животные, составлявшие худшую часть поголовья в хозяйстве Дамбия. Коровы были старые, малодойные либо вовсе бесплодные. Приблизительно так же распорядился хозяин и с лошадьми и с овцами. В личном пользовании остались у него самые отборные животные и высокопородные производители. «Интересно, кому поручат пасти мой обобществленный скот?» — думал Дамбий. Он надеялся, что араты из других сомонов, незнакомые с ним и с его хозяйством, не смогут раскусить его хитрость.

Однако надежды Дамбия сильно поколебались, когда к нему подошел его бывший однохотонец Баасан и отрекомендовался членом комиссии по приемке скота.

— Здорово, Дамбий! — приветствовал он земляка. — Наконец-то и ты с нами. Правильно сделал, что вступил. У нашего объединения большое будущее.

— Что уж тут говорить, земляк, — усмехнулся Дамбий. — Без кооперации социализм не построишь.

Баасан даже оторопел от проявления такой сознательности. Вот вам и частный собственник!

— Ну, посмотрим, какой скот ты пригнал, — пробормотал Баасан, внимательно оглядывая стадо.

— Приходится расставаться с добром, которое взращивал годами, невзирая ни на дождь, ни на снег, — стараясь казаться равнодушным, произнес Дамбий, но сердце его вдруг тревожно сжалось. Эх, не надо было хитрить, а сдать в объединение хороший скот. Этот активист Баасан, если что, ославит его на всю округу.

— Помнится, земляк, у тебя были хорошие животные, — сказал он, с сомнением покачивая головой: меня, мол, не проведешь.

Тут подошли остальные члены комиссии, и приемка скота началась. Баасан, воспользовавшись случаем, украдкой шепнул председателю: «Мы с Дамбием были соседями. Он пригнал скот похуже, а лучший для себя оставил». Дооху призадумался. Если Баасан говорит правду и факты подтвердятся, можно отказать Дамбию в приеме в объединение. Но можно принять и попытаться перевоспитать. Дооху остановился на втором. «Пристыдите этого жулика и отправьте домой», — угодливо шепнул Баасан. Дооху почему-то рассердился: «Я сам знаю, что делать». Баасан обиженно замолчал.

Когда регистрация скота закончилась, Дооху подозвал к себе Дамбия. «Сейчас мне достанется», — с ужасом подумал Дамбий, чувствуя, как ноги у него прирастают к земле. «Так тебе и надо. Разоблачать нечестных — мое правило», — прочитал он на торжествующем лице Баасана, заметившего, конечно, смятение Дамбия.

— Объединение приняло ваш скот на свой баланс, — спокойно сказал Дооху. — Теперь забирайте его и возвращайтесь домой. Правление поручает вам пасти животных, которые теперь принадлежат нашему коллективу. Желаю успеха.

— Вот спасибо! — искренне обрадовался Дамбий. Такое решение показалось ему справедливым — кому как не хозяину лучше других знать свою скотину, ее особенности и повадки.

К Дооху подскочил маленький сухой старикашка.

— Послушайте, председатель, мне же был обещан скот на выпас.

— В другой раз, уважаемый, в другой раз, — ответил Дооху. Самым недовольным оказался Баасан. «Наверняка наш Дооху какой-нибудь дальний родственник Дамбию. Мне, как члену партии, молчать не пристало, я всех тут выведу на чистую воду».

Дамбий вернулся домой с легким сердцем. Правда, у него зародилась смутная догадка, что председатель провел его, но он старался об этом не думать. И все бы сошло гладко, если бы его умница жена не съязвила:

— Забракованный тобою скот к тебе же и вернулся, нам в наказание.

— Помолчи, когда тебя не спрашивают! — крикнул Дамбий, но Бадам только головой покачала — муж кричал на нее исключительно в тех случаях, когда был зол на самого себя.

Так или иначе, Дамбий переступил порог новой жизни. Да, как говорится, настоящая жизнь, начинается после свадьбы. И трудно заранее предсказать, какой будет она, эта новая жизнь.

АРТЕРИЯ ЖИЗНИ

На центральную усадьбу объединения «За коммунизм» съехались опытные земледельцы. Они издавна сеяли зерновые в долинах здешних рек. Среди прибывших — наши старые знакомые: Цамба, торговец Ванчиг, старик Пил да новый член объединения Лувсанпэрэнлэй. Он решился на вступление не сразу же, по примеру Дамбия. Увидев, что Дамбий пригнал свой скот обратно, Лувсанпэрэнлэй понадеялся, что и с ним будет так же. Однако сданных им в объединение лошадей и большую часть овец передали на выпас бывшему батраку. Лувсанпэрэнлэю такое решение пришлось не по вкусу, он ходил злой, и сейчас, приехав на усадьбу, не скрывал своего дурного настроения. Он хмуро, вполуха слушал, что говорит председатель.

— Я слышал, товарищи, что вы — хорошие земледельцы, — сказал Дооху. — Сегодня нам с вами надо выбрать основные земли под посевы. Ваше мнение?

— В долине реки Намалзах-Гол!

— Шинэусны-Гол!

— Сайнусны-Гол!

Мнений было много. Дооху задумался. Очевидно, у него было собственное представление о том, где завести коллективную пашню.

— Что, если мы подымем земли в долине реки Халиун-Гол? Между двумя холмами — Хотгор и Гудгэр.

— Но это невозможно! — вскочил с места Лувсанпэрэнлэй.

— Сидите, сидите, товарищ. Так почему же невозможно?

Дооху оглядел собравшихся. Старики громко охали, качая головами.

— Очень просто — земли там прорва, и нам ни за что не осилить эти просторы. Меня считают крепким хлебопашцем, но и мне никогда не удавалось засеять земли больше, чем сеет обычно один аил для собственных нужд.

— Можно я скажу? — вызвался Цамба. — Столько земли силами всего аймака не поднять. А коли вы рассчитываете, что это сделаем мы, горстка людей, я сразу же отказываюсь участвовать в подобном «развитии земледелия».

— Воды для орошения не хватит. Все реки в разгар лета пересыхают, — вставил свое слово Ванчиг. — А я еще не видел, чтобы растения хорошо росли и плодоносили без влаги.

— Кто еще хочет высказаться? — спокойно поинтересовался Дооху. Ни один из веских, казалось, доводов его не смутил.

— Размах у вас, председатель, больно велик, — сказал старый Пил и наивно спросил: — А кто же уберет выращенное зерно? Его столько намолотят, что и хранить негде будет. Да и кому нужна такая прорва зерна?

— Кто еще? — спросил председатель. По его виду не было заметно, что он разделяет опасения Пила. — Тогда позвольте мне. Кажется, вы, товарищи, земли испугались. Это прежде, когда вы хозяйствовали каждый в одиночку, можно было бояться. Например, много ли надо было земли вам, товарищ Лувсанпэрэнлэй? Семья у вас маленькая — вы сами, сын Магнай да супруга Бэгзлхам.

— Точно, — ответил Лувсанпэрэнлэй, пораженный, откуда Дооху знает всю его семью наперечет? Да и каждого, кто здесь присутствует, он зовет по имени. Ну и память у председателя!

— Так вот. Теперь у нас семья стала большая, — продолжал Дооху. — Более тысячи едоков. Но ведь мы не только едоки, мы прежде всего работники. Следовательно, общими усилиями нам и землю подымать. И зря некоторые беспокоятся, что зерно некуда будет девать — тысячу человек прокормить — дело не шуточное. Поселок у нас растет, люди приобретают новые, нужные нам специальности. Они нам — свой труд, а мы им — зерно, хлебушек. Значит, никто из вас не подсчитывал, каковы потребности объединения в зерне? А я подсчитал. Слушайте же. Сейчас в объединении триста дворов, тысяча сто восемь человек. В общественном стаде насчитывается тридцать три тысячи голов скота. Если каждая семья израсходует на питание в год десять голов, этого стада не хватит и на десять лет. Кроме мяса, нам нужны и другие предметы потребления — например, мука, хлеб. Пил-гуаю необходим нюхательный табак. Дэжид, супруге Цамбы, — шелк на новый дэл, детишкам Баасана — обувь, игрушки. Хорошо было бы каждому двору обзавестись радиоприемником, швейной машинкой, сепаратором. Одними доходами от животноводства, которое поставлено у нас еще очень слабо, нам не обойтись. Воду мы найдем. Например, на горе Ариун-Будаа большая впадина заполнена водой. Не хватит, будем бурить скважины, применять искусственное орошение. Мало того, изменим течение отдельных рек, заставим их работать на наши поля.

— Я давно слышал, что землям, о которых здесь идет речь, цены бы не было, если их обводнить. Но разве можно повернуть течение реки вспять? — спросил Лувсанпэрэнлэй.

— Одному не под силу, а сообща — справимся, — ответил Дооху. — Все ли согласны с моими доводами? Вот и отлично. Мы сейчас же организуем бригаду землекопов и приступим к прокладке канала. Бригадиром предлагаю назначить товарища Лувсанпэрэнлэя.

— Лучше бы не меня, а Дамбия, у него к земле особый талант, — проворчал тот, но Дооху и внимания на это не обратил. Так Лувсанпэрэнлэй стал бригадиром, и бригада его начала готовиться к земляным работам. Получила необходимый инструмент и продовольствие сразу на несколько дней. До начала работ члены бригады решили навестить свои аилы, предупредить семьи о предстоящей длительной разлуке.

Землекопы один за другим отвязывали коней от коновязи возле маленькой серой юрты, служившей конторой, и спешили по домам. Торопился и Лувсанпэрэнлэй. Сперва лошадь его шла рысью, потом, подстегнутая, перешла в намет. Всадник привстал в стременах, подставляя лицо резкому холодному ветру. Лувсанпэрэнлэй испытывал противоположные чувства. Он был доволен, что стал бригадиром, каким-никаким, а начальником. Это было знаком доверия ему со стороны правления, а кому же не дорого доверие? С другой стороны, его пугала ответственность, всю тяжесть которой он предвидел заранее. Это ведь только в сказке горы легко сходят с места, а реки меняют русла. Быстрый ход коня мешал Лувсанпэрэнлэю думать, и постепенно он перевел его на легкую рысцу. Теперь холодный ветер уже не так обжигал лицо, ехать стало теплее. Будет ли слушаться Лувсанпэрэнлэя его бригада? Придется следить за каждым своим словом, чтобы ненароком какое ругательство или проклятие в трудную минуту с языка не сорвалось. Председатель, конечно, нарисовал заманчивую картину, умеет он красно говорить, да ведь сказать легче, чем сделать. Ну, а если не справимся мы? Весь спрос будет с бригадира. И зачем он только согласился на эту должность!

Лувсанпэрэнлэй так задумался, что не заметил, как подъехал к своему стойбищу. Очнулся, когда к нему с громким лаем бросились собаки. «Э, да у нас гости», — заметил он подле юрты оседланного коня и тут же узнал в нем лошадку, на которой ездит Магнай.

Разгоряченный ездой, а еще больше — собственными рассуждениями, Лувсанпэрэнлэй перешагнул порог родного жилища. В очаге потрескивал аргал, распространяя живительное тепло. Пахло только что заваренным чаем и свежим маслом. Магнай сидел у очага и старался освободить клеймо от ручки, на которую оно было насажено.

— Ты зачем это коллективное добро портишь, а? — сердито спросил Лувсанпэрэнлэй, заметив, что на полу лежат уже несколько разобранных инструментов.

— Да не ломаю я, — миролюбиво возразил Магнай. — Нам не хватает инвентаря для земляных работ. На эти ручки насадим металлические наконечники, чтобы можно было грунт долбить. Кое-кто из наших ребят отправится на рытье канала.

Густые черные брови Лувсанпэрэнлэя сбежались к переносице.

— Ну и молодежь нынче пошла! На словах готовы по небу летать, а на деле не знаешь, чего от них и ждать. Канал они будут рыть! Да ваши изнеженные пальцы поутру на морозе штаны застегнуть не могут, а туда же — каналы рыть, землю копать!

— Вовсе не такая у нас молодежь, как вы говорите, отец.

— Да уж, не такая, черт бы вас всех побрал, — неожиданно вышел из себя Лувсанпэрэнлэй и тут же прикусил язык: он бригадир и ругаться ему не положено. — Просто хочу сказать, что мое поколение было более выносливым, чем нынешнее. Ты слышал, наш председатель задумал изменить течение реки Чицрагийн-Гол? Считает, что его объединению под силу заставить реку течь туда, куда ему захочется.

— Правильнее говорить, отец, не его, а наше объединение. И то, что не по силам одному человеку, люди сделают сообща.

— Погоди, сынок, дай мне досказать. Если повернуть Чицрагийн-Гол в нужном нам направлении, она наткнется на северо-западе на крутой холм. Как она его минует? Или через него перепрыгнет?

Магнай задумался. Отец, не дожидаясь ответа, взял из рук жены деревянную пиалу с душистым чаем и, едва не ныряя в нее носом, принялся прихлебывать. Он был расстроен, но старался не показать этого.

Через несколько дней в небольшой пади на берегу реки Чицрагийн-Гол раскинулся небольшой лагерь. Рабочие объединения съезжались сюда на лошадях и верблюдах. Одним из первых прибыл председатель Дооху в ярком дэле и барашковой шапке с кожаным верхом. Лицо его обветрилось, загрубело. Он сразу же отправился на берег реки, скованной ледяным панцирем. Хорошенько осмотрев местность, позвал бригадира.

— По-моему, прокладку канала лучше всего начать именно отсюда, здесь удобная излучина.

— Рядом проходит русло старого заброшенного канала. Может, его использовать?

— Очень уж узкое, не годится. К тому же и глубина старого русла маловата, во время разлива оно не удержит паводка.

Председатель был прав, и все-таки у собравшихся здесь людей очень мало было веры в свои силы. Неужто они смогут покорить эту реку и эту промерзшую землю, и, наконец, гору, которую придется обходить?

— Не будем же терять времени, товарищи. Сегодня поставим юрты и палатки, устроимся, а завтра с утра — за работу. Иначе не успеем дать воду пашне к предстоящей посевной. Нам с вами предстоит вырыть канал длиной в четырнадцать километров.

— Сможем ли мы? — усомнился Цамба. С его пухлого круглого лица последнее время так и не сходило изумление.

— А как быть с холмом? Нам через него реку не перебросить.

— По предварительным исследованиям, которые здесь проводились в прошлом году геологами аймака, река, стекая с гор, прежде чем занять свое место, уходит именно под этот холм. Мы соединим подземные воды с новым каналом.

Лувсанпэрэнлэй промолчал.

На прокладку канала народ прибывал с каждым днем. Звенели ломы и кирки. В морозном воздухе далеко вокруг разносились звуки мощных ударов по мерзлому грунту. Природа неохотно сдавала людям позиции. Дело продвигалось чрезвычайно медленно — каждый вершок вглубь, а рыть надо было на два метра, давался ценой огромных, нечеловеческих усилий. Лувсанпэрэнлэй глазами бригадира наблюдал, как люди порой, беспорядочно сгрудившись на одном месте, мешают друг другу. Ему пришло в голову изменить порядок работы, выделив каждому рабочему определенный участок. Работа пошла веселее — никто не хотел попасть в отстающие. Правда, через некоторое время кое-кто из аратов стал двигаться помедленнее, жалея себя. Дооху и Сурэн, работавшие наравне со всеми, заметили, что Цамба не столько работает, сколько отдыхает, всем своим видом показывая, как он устал. Председатель и парторг взяли кайло и лопату и принялись помогать отстающему на его участке. И тут же какой-то арат посмотрел на Цамбу с явной насмешкой и громко воскликнул: «Посмотрите-ка на Цамбу, араты! Ему участок отвели с гулькин нос, однако он и тут ухитряется чужой труд использовать!» «Вот дрянь языкатая! — подумал Цамба, косясь на Дооху с Сурэном, которые, делая вид, что не слышат насмешника, продолжали долбить упрямую землю. — А что, если руководство возьмет меня на заметку?» Как ни ленив был Цамба, а оказаться хуже всех ему не хотелось. Лом быстрее замелькал у него в руках. Вскоре ему стало жарко, даже пот прошиб. Словом, заработал Цамба на совесть, к нему вернулась ухватка опытного земледельца, неоднократно на своем веку поднимавшего вековую целину. Внезапно он поймал себя на мысли — да ведь он вкалывает, словно для себя. «Что мне от этого канала? Угомонись, старый дурень», — сказал он мысленно и на миг перевел дух. Никто вокруг него не обращал на Цамбу никакого внимания. В трудовом едином ритме сгибались и выпрямлялись спины. Глухие удары ломов, иногда — скрежет, когда попадался камень. Шумное, горячее дыхание людей. Цамба вдруг устыдился: «Остальные тоже работают не в собственном хозяйстве. А начальство? Оно и подавно могло бы отсиживаться в теплой юрте». И Цамба, подобрав повыше полы дэла, с удвоенной энергией взялся за дело.

В сумерках, перед возвращением в юрты и палатки, объединенцы оглянулись на результаты своего труда. Речной лед был затоптан сотнями шагов, мерзлая почва жалкими кучками лежала на снегу. И это все за целый день тяжелой работы!..

— Этак нам и года не хватит, чтобы канал вырыть, — грустно сказал стоящий рядом с председателем арат.

— Товарищи, это же только начало. Не надо падать духом. В эти дни мы проходим самый трудный участок — возле реки, но чем дальше мы будем от нее удаляться, тем будет легче. Почва пойдет не такая каменистая. Не надо огорчаться, нет ничего сильнее человеческих мускулов и непреклонной воли к победе.

Несколько опытных землекопов поддержали Дооху — по мере удаления от речного берега почва будет становиться все податливее.

Люди набились в палатки, но сегодня на всех мест не хватило. Тогда несколько юношей устроились на ночлег под открытым небом.

Дооху лежит в прокуренной юрте на жестком, как камень, тюфяке вместе с другими землекопами. Несмотря на чудовищную усталость, сон бежит от него. И хочется ему, немолодому уже человеку, очутиться сейчас в своей городской квартире, с женой и детишками. Как они там, без него? Сразу же, как только обзаведется мало-мальски сносным жильем, он привезет семью в объединение. А все-таки хорошо было бы сейчас очутиться дома. У него там две большие светлые комнаты, паровое отопление и электричество. Мягкая удобная постель с шерстяным одеялом. Поутру, хорошенько выспавшись, Дооху, бывало, успевал и гимнастику сделать, когда ее передавали по радио, и умыться подогретой водой, и неторопливо позавтракать. Потом садился в машину, дожидавшуюся его у подъезда, и ехал на работу. В кабинете тоже теплынь, уютно, книги, бумаги — все в полном порядке. На тумбочке, подальше от сквозняков, комнатные цветы. В конце месяца он получал зарплату, свыше тысячи тугриков. Райское было житье, что ни говори!

Дооху грустно вздохнул и тут же приказал себе: «Не расслабляться! Не то станешь похож на этакую бабу-мещанку. Опомнись, ты же посмотрел сейчас на свое прежнее положение глазами мелкобуржуазного обывателя. И вовсе твоя старая должность не была синекурой, трудностей и там хватало. Но ты дал слово партии посеять в глухой степи семена новой жизни, способствовать превращению мелкого собственника в строителя социализма». Дооху приподнялся на руке. Вот рядом с ним сладко похрапывает пожилой арат. Его крупные ступни в шерстяных носках высунулись из-под одеяла, а гутулы лежат под головой. Он и во сне придерживает их на всякий случай обеими руками. «Боится, чтобы кто не стянул», — догадывается Дооху. Сколько же еще придется поработать, чтобы люди стали верить друг другу как себе самому!

Рядом с юртой громко переговариваются молодые ребята. Дооху слышит каждое их слово, хотя ветер пронзительно свистит в сухих камышах.

— По всему видать, снег пойдет.

— Надеюсь, нас откопают поутру.

— Летом здесь красотища, глаз не оторвешь, не то что сейчас.

— Ребята, мне не спится. Может, поиграем во что-нибудь?

— Спи, неугомонный! Завтра вставать чуть свет, еще людей перебудим.

«Хорошее время молодость, — думает Дооху. — Юному да смелому и горы по плечу!» Примерно так же думает Цамба, которому тоже не спится.

— Что, председатель, никак не заснете?

— Почти засыпаю, Цамба. Скажите, речка Устчирца-Гол в летнее время и впрямь хороша, как говорят?

— Что верно, то верно, председатель. Вода в ней что твой минеральный источник, целебная! Неподалеку отсюда, за излучиной, лес — хороший, крепкий лес. Его называют лесом Норовбанзада. У нас, на Алтае, лучше леса не сыщешь.

— Значит, подходящее место для того, чтобы построить дом отдыха для наших объединенцев?

— Подходящее! — вздохнул Цамба. — Но я сроду не слыхивал, чтобы объединение строило дом отдыха. Я всегда считал, что такие дома создаются только государством.

— Не слыхали, так услышите. Мы построим дом отдыха, чтобы вы, члены объединения, набирались там сил и здоровья.

— Да исполнится задуманное! — тихо прошептал Цамба. У него вдруг шевельнулось теплое чувство к председателю, который о них, простых аратах, так заботится. Ведь не корысти же ради задумал он строить дом отдыха. А Дооху закрыл глаза и, пустившись в подсчеты, зашевелил губами: «Так… Для начала, скажем, три комнаты, значит, понадобится пятнадцать коек и столько же подушек… Столовая, вот что нужно будет наладить в первую очередь…» Вскоре он сбился со счета, сон сморил его. Так и заснул Дооху с легкой улыбкой на губах.

Рано утром спящих в палатках разбудили громкие голоса тех, кто провел ночь на открытом воздухе. «Вставайте, нас снегом замело». И впрямь, ночью выпал снег, выбелил землю так, что люди с трудом отыскали свои участки. Настроение у всех упало — снег означал, что сегодня усилий придется затратить много больше, чем вчера. А что же, кроме напряженного труда, может противопоставить человек попыткам природы перечеркнуть уже достигнутое им и таким образом помешать строить новое?

Разгребая снег, чтобы добраться до почвы, торговец Ванчиг злился. Куда легче и выгоднее собирать аргал и продавать его горожанам. Эта мысль показалась ему вдруг настолько заманчивой, что он решил привести ее в исполнение. Он ни минуты больше не желает оставаться на строительстве этого проклятого канала. Лично ему канал не нужен. Ванчиг уходит. Выгонят из объединения? Ну и что? Жил он раньше без него, обойдется и впредь.

Задумано — сделано. Ванчиг с силой воткнул лопату в сугроб и направился к работавшим бок о бок Дооху и Сурэну.

— Вот что, товарищи начальники, вашим объединением я сыт по горло. Здоровья у меня нет, я домой хочу. Лучше умереть под родной крышей…

Дооху отер ладонью разгоряченное лицо, переглянулся с Сурэном.

— Разве объединение только наше, а не ваше в том числе? Если заболели, другой разговор. Умереть вам никто не даст, доктору покажем.

— Не нужен мне ваш доктор. Напьюсь дома горячего бульона, сразу поздоровею.

— Да ты, приятель, худое что-то замышляешь! — усмехнулся Сурэн, глядя в темные со злым прищуром глаза Ванчига. — Что ты нам голову морочишь?

— Что задумал, то и задумал, не ваше дело! — грубо ответил Ванчиг, которого воспоминание о горячей домашней пище укрепило в решении любой ценой избавиться от «этой каторги». Повернувшись спиной к Сурэну, он переваливающейся походкой направился к коновязи.

— Мы привлечем тебя к ответственности! — опомнившись, крикнул Сурэн. — Если человек ведет себя как последний трус…

— Да привлекайте на здоровье! — обернулся Ванчиг. Он вскочил верхом и в ярости так рванул поводья, что конь с перепугу шарахнулся в сторону, а седельная лука лопнула. Ванчиг выругался.

— Это из-за вашего объединения я стал нищим, — бросил он на ходу. Старый Пил, украдкой наблюдавший за действиями Ванчига, не удержался:

— Неужто торговец Ванчиг по миру пойдет? Вот бедняга!

— Эй, Ванчиг, твой участок работы будет тебя дожидаться, за тебя никто копать не собирается! — в сердцах крикнул Дооху. — Пей свой бульон, выздоравливай и возвращайся сюда! — Он обернулся к аратам, стараясь скрыть досаду и раздражение. — Ничего, товарищи, не обращайте на него внимания. Рано или поздно, сделает Ванчиг свою работу, за это я ручаюсь.

Но, несмотря на уверенность председателя, кое-кто подумал: «Как же, держи карман шире! Теперь Ванчига ничем на работу не заманишь». Тем временем отъехавший уже на порядочное расстояние Ванчиг развернул коня обратно. «Возвращается, одумался!» — оторопело сказал кто-то. Но не тут-то было! Ванчиг примчался к палатке, забрал оттуда позабытую впопыхах переметную сумку и снова, ловко вскочив в седло, погнал коня. Вслед Ванчигу неслись насмешки:

— Забыл, купец, свой товар!

— Куска масла, видать, жалко ему стало, вернулся, чтобы другой кто не съел. Вот жадина!

Араты пошумели еще немного и вернулись к работе. Канал, который они строили, должен был стать важнейшей артерией их новой жизни. Неужто Ванчиг воображает, что вступит в эту новую жизнь, не приложив ни капли усилий для ее созидания?

После обеда секретарь партийной ячейки уехал на центральную усадьбу, где в бригаде молодых строителей тоже случилось непредвиденное.

УТРО ВЕЧЕРА МУДРЕНЕЕ

Позапрошлой ночью члены молодежной строительной бригады внезапно проснулись, разбуженные необычным гулом, который заполнил долину реки. Первым вскочил на ноги паренек по прозвищу Липучка. Откровенно говоря, он вовсе не спал, дожидаясь, покуда не уснут покрепче его товарищи. Парень собирался дать тягу со стройки. С непривычки у него ломило спину, руки покрылись волдырями — орудовать ломом оказалось не так легко, как он считал сначала. Кроме того, впервые очутившись далеко от дома, ему нестерпимо захотелось вдруг вернуться под родной кров, отдаться заботам родителей. Открыто заявить о своем желании у него не хватило духу, и он решил бежать украдкой под покровом ночи. Он сделал бы это на сутки раньше, но той ночью нечаянно заснул, а когда протер глаза, было уже утро. Зато этой ночью, памятуя о неудаче, он то и дело щипал и дергал себя за мочки уха, чтобы отогнать сон. Он бодрствовал, когда в долине раздался грохот.

— Эй, ребята! — позвал он. — Машины идут или гром гремит?

Но никто не отозвался. Намаявшись за день, его товарищи спали так, что хоть из пушек пали — не разбудишь. Смекнув, что удобный миг наступил, Липучка подхватил тайком уложенный еще с вечера мешок и, осторожно переступая через спящих, добрался до двери. Помешкал секунду в кратком единоборстве с закравшимся было в сердце сомнением, но тут же отогнал от себя тревожные мысли и шагнул в темноту.

Небо сильно вызвездило, и беглец без труда добрался до склада на краю усадьбы: там были сложены завезенные из города товары для лавки, которую предполагалось открыть в поселке.

Притаившись за грудой ящиков, паренек оглянулся — по долине с мощным рокотом шла колонна машин. Ярко горящие фары разгоняли темноту, в которой утопала долина. Появление колонны было Липучке на руку. Как только машины поравняются с ящиками, он постарается незаметно вскочить в кузов одной из них и, таким образом, отбудет из поселка с полным комфортом. Эта мысль ободрила Липучку — одно дело топать пешком, и совсем другое, когда будешь удаляться на хорошей скорости.

Он забросил мешок за спину и тут из мешка, как на грех, выскочила алюминиевая кружка и со звоном ударилась о ящик, стянутый металлической проволокой. По этому сигналу перед беглецом в ту же секунду выросла грозная фигура сторожа.

— Стой! Кто тут? Стрелять буду.

Парень, нагнувшись было, чтобы поднять кружку, почувствовал, как могучая длань сгребла его за шиворот.

— Ах ты воришка! Ну погоди у меня! — приговаривал сторож, разглядывая пойманного. Липучка зажмурился от обиды и страха. Вот незадача. Еще не хватало, чтобы его заподозрили в краже! Тут головная машина поравнялась со складом, пленник резко рванулся, освобождаясь из рук сторожа, и помчался за машиной.

— Держи вора! — завопил сторож, стреляя в воздух. Машина остановилась, а за ней и вся колонна. Водители повыскакивали из кабин.

— Что тут случилось, дедушка?

Молодежь в палатках наконец проснулась. Первыми на место происшествия примчались парни из палатки, которую только что покинул Липучка. А тот, не замеченный ни сторожем, ни водителями, ибо успел спрятаться за машину, проворно смешался с толпой.

— Здесь сейчас чуть весь склад не разворовали, — плачущим голосом объяснял сторож, растерянно оглядываясь по сторонам. — Я бы поймал вора, кабы не машины.

Осмотрели склад. Все оказалось на месте. Прочесали окрестности — ни души.

— Уж не померещилось ли тебе, дед? — посмеивались люди. Волнение улеглось, и кто-то из водителей сказал:

— Вовремя нас сторож-то остановил, могли бы мы невзначай и мимо проехать. Это усадьба объединения «За коммунизм»? Мы привезли вам строительные материалы.

Все тут же позабыли про какого-то вора и стали на разгрузку. Перепуганный насмерть парнишка понемногу пришел в себя. Увидев в толпе девушку по имени Ундрах, свою землячку, которая на днях обмолвилась, что сильно тоскует по дому, подошел к ней и предложил бежать вместе, и немедленно.

Через несколько минут оба были уже за пределами поселка. Утром, заметив их исчезновение, ребята похохатывали: «Видно, отстал от нас Липучка, а Ундрах от него не отстала». Магнай места себе не находил от расстройства. Ну, ладно, Липучка, он не ревсомолец, элемент малосознательный, недаром водился с этим головорезом Чойнрозом. Но Ундрах-то, Ундрах! Она же ревсомолка, и работала не хуже других. Как она могла решиться оставить стройку?

— Наверняка этот Липучка сбил девчонку с толку. Я вчера видел, как они о чем-то шептались, — сказал кто-то из ребят.

— Просто Ундрах решила выйти за Липучку замуж, — ухмыльнулся другой. — Вот они и сбежали свадьбу себе устраивать.

— Могли бы и нас пригласить, — заволновались вдруг девушки. Упоминание о свадьбе в их глазах придавало побегу Ундрах некий романтический налет: чего не сделаешь ради любви!

— Оставьте глупости, — возмутился Магнай. — Причины бегства нам пока не ясны, но поступок их никак нельзя одобрить. Кстати, отчего это у вас в ходу разные обидные клички? Нет у нас товарища по имени Липучка, его зовут Тувдэнгийн Сумъя.

Сразу стихли насмешки, посерьезнели лица ребят.

— Случается, отдельные люди пасуют перед трудностями, бегут от работы, не считаясь даже с тем, что путевку на стройку Им выдал ревсомол. В неблаговидном поступке Сумъи и Ундрах есть и наша вина. Не присмотрелись к ним, не перевоспитали. Неизвестно, может, кто-нибудь еще последует их дурному примеру.

— Ну уж нет! — обиженно загудели ревсомольцы.

— В таком случае лучше сказать прямо — не могу, и точка. Так будет гораздо честнее, — продолжал Магнай. Но ребята больше не слушали его. Да и что они могли сказать? Единственным верным ответом был труд. Поэтому они, засучив рукава, принялись за работу. Магнай все понял. Улыбаясь, он пошел разыскивать Дашняма, редактора ревсомольской стенной газеты. Пусть Дашням, не откладывая в долгий ящик, нарисует карикатуру на беглецов и хорошенько раскритикует их в стенной газете, особенно ревсомолку. А еще пусть перепишет обязательства, которые перечислены в ревсомольских путевках, и наклеит где только можно. Не лишне еще раз напомнить ревсомольцам, что они взяли на себя высокий долг перед родиной, перед коллективом.

Сумъя и Ундрах долго бежали, не чуя под собой ног от страха, словно волки за ними гнались. У каждого сердце колотилось так, что только чудом не выскакивало из груди. Девушке особенно было не по себе. Заяц ли пробежит своей стежкой, прошелестит ли крылами потревоженная птица или мелькнет вдали блуждающий огонек — Ундрах всего пугалась, вскрикивала. У Сумъи душа в пятки уходила, и он начинал жалеть, что связался с такой трусихой. Но если Ундрах хранила молчание, ему казалось, что иметь попутчицу вовсе не так уж плохо, все таки живая душа рядом.

Некоторое время спустя они зашагали торопливым шагом, не оглядываясь и не смея дать себе отдых, подгоняемые холодом и страхом. Время от времени Сумъя вглядывался в бледное лицо своей спутницы и подбадривал:

— А ты молодцом держишься. Потерпи маленько, дорогу я хорошо знаю. Утром будем дома.

Ундрах доверчиво слушала паренька. Она знала его с детства — их семьи кочевали рядом. Она уже выбилась из сил, когда небо на востоке посветлело. Обрадовалась: скоро они будут на месте. Но вот совсем рассвело, и Сумъя с ужасом обнаружил, что они заблудились. Внимательно приглядывался он к следам на свежем снегу, пока наконец не понял, что они с Ундрах сделали по крайней мере пять кругов неподалеку от поселка.

— Все пропало! — невольно воскликнул он. — Мы всю ночь плутали!

Ундрах сжала губы, но против воли вся затряслась от судорожных всхлипываний. Слезы обиды и досады хлынули из ее глаз.

Как же это могло случиться? Они бежали, потом шли всю ночь, не переводя дыхания, а брошенный ими поселок лежал перед ними, как на ладони. Оттуда, если кому вздумается посмотреть в бинокль, будет видно, как горе-беглецы топчутся на месте, а Ундрах к тому же льет слезы в три ручья.

Сумъя живо представил себе, как товарищи по очереди рассматривают их в бинокль и хохочут, хохочут до упаду. Стало беглецу не по себе при этой мысли, и шмыгнул он, как заяц, под голый костистый куст саксаула.

— Иди сюда, Ундрах! — нетерпеливо позвал он девушку, которая словно окаменела.

— Никуда я больше не пойду, — ответила она, громко всхлипывая, — Я… я вернусь в объединение, к ребятам.

— Это как же так? — оторопело уставился он на Ундрах прищуренными глазами. Смотреть открыто ему мешало солнце — оно уже взошло над горизонтом и зажгло снег бесчисленными, нестерпимо яркими огоньками.

— Я возвращаюсь! — упрямо повторила Ундрах, — а ты — как хочешь.

«И я бы вернулся, — с горечью подумал вдруг Сумъя. — Однако меня она не зовет с собой. Да и с какими глазами возвращаться-то? Стыда не оберешься, каждый пальцем начнет тыкать, еще какую-нибудь кличку тебе придумают… Нет, задуманное надо до конца доводить».

— Ступай, ступай, — скривил он губы. — Тебя там ждут не дождутся.

— А это мы еще посмотрим! — Девушка больше не плакала. Ее покрасневшее лицо опухло, стало некрасивым. Но она приняла решение, и это придало ей новые силы. — Ухожу я, прощай!

Не оглядываясь на растерянного Сумъю, Ундрах решительно повернула к поселку. Через минуту Сумъя догнал ее.

— Не дури! Обратно дороги нет.

Ундрах брезгливо сбросила его руку со своего плеча.

— Не прикасайся ко мне! Ступай сам куда желаешь! А я назад хочу, в свою бригаду. И зачем я только тебя послушалась!

— Но ведь у тебя мать тяжело больна.

Ундрах остановилась.

— Откуда ты знаешь? Почему раньше не сказал?

— Вчера из наших краев приезжал в правление один старик, от него и слышал. А не сказал — беспокоить не хотел тебя лишний раз.

— А ты не врешь?

Сумъя поглядел на маленькую закоченевшую фигурку девушки, на ее поникшие плечи и почувствовал, как что-то кольнуло его в самое сердце.

— Послушай, сестренка! Может, и не тяжело больна твоя матушка. И конечно, не одна она в юрте, рядом с нею твой отец, в случае чего врача вызовет из города. Однако давай все же для собственного спокойствия навестим родных и вместе вернемся в объединение. Подождем попутную машину. А вечерком, тоже на попутке, снова будем в бригаде. Идет?

Сумъя взял ее за руку и, как ребенка, повел за собой. Ундрах повиновалась. Вскоре щеки у нее снова посинели от холода. Пришлось сильно, пока не побагровели, растереть их снегом. Девушка морщилась, но молчала.

Проезжая дорога оказалась пустынной, лишь вдалеке смутно маячила фигура одинокого всадника. Беглецы уселись на обочине. Сумъя порылся в мешке, протянул девушке кусочек вяленого мяса.

— Нынче же и вернемся, — время от времени повторял Сумъя. Но в голове у него вертелась тысяча вопросов. Как объяснить позорное бегство? Что его на это толкнуло? Семейные обстоятельства? Неправдоподобно. Попроси он отпуск на пару дней, ему дали бы его непременно.

— Какой старик рассказывал тебе, что моя мать больна? — спросила вдруг Ундрах.

— Балбий-гуай.

Они надолго замолчали, думая каждый о своем, но у обоих на душе было одинаково нехорошо.

Всадник тем временем подъехал ближе. Неужто кто из знакомых аратов? Сумъя присмотрелся, готовый податься в сторону, и вдруг подпрыгнул от радости, узнав в седоке давнишнего своего приятеля Чойнроза.

— Какая приятная неожиданность! — приветствовал он путника, поднимаясь ему навстречу. — Сколько лет, сколько зим!

— Здравствуй, Сумъя, — обрадовался тот, останавливая лошадь и проворно соскакивая на землю. — Никак не ожидал встретить тебя на дороге!

Чойнроз и Сумъя стояли один против другого, стараясь уловить перемены, которые обычно замечают люди друг в друге после долгой разлуки. В детстве они были неразлучны, а когда стали постарше, слава озорника, укрепившаяся за Чойнрозом, стала задевать самолюбие его дружка, и Сумъя из кожи лез вон, стараясь подражать приятелю. Впрочем, особого успеха не добился — родители Сумъи глаз с него не спускали. А славное тогда было времечко, ничего не скажешь! Бывало, оседлают коней, которые порезвее, и ну носиться очертя голову по степи, нагоняя страх на красавиц из соседних хотонов да отбиваясь от стойбищных собак.

Когда Чойнроза осудили, Сумъя долго не находил себе места, тосковал по товарищу. И теперь дрогнувшим от радости голосом спросил:

— Ну что, выпустили тебя?

— Срок вышел, — нахмурился Чойнроз. — Мы с тобой обо всем попозже потолкуем. Я, брат, многое испытал, многое передумал. Хочу новую жизнь начать. Погоди, погоди, а сам-то ты что невесело глядишь? И одежда на тебе не та, и шапка… А конь, где твой конь? Что случилось? — Он покосился на подошедшую девушку. — Да ведь это Ундрах! Здравствуй, соседка!

Девушка кивнула и опустила голову. Сумъя глубоко вздохнул и вдруг решился:

— Скажу тебе правду — мы сбежали со стройки. Ехать нам не на чем, ноги от усталости подкашиваются, особенно вон у нее, она еле стоит.

— Сбежали? — Чойнроз недоверчиво посмотрел на приятеля. — Может быть, отпустили вас ненадолго?

— Нет, сбежали мы, — упрямо повторил Сумъя, кусая губы. — Ты помог бы нам, Чойнроз, лошадь раздобыть, хоть одну на двоих.

— Да что за нужда погнала вас? — не унимался Чойнроз.

— Смотри, коли ты такой любопытный. Видал? — Сумъя протянул Чойнрозу ладони, покрытые волдырями и кровавыми мозолями. — Скажи, можно работать такими руками?

Чойнроз покачал головой, но было непонятно, одобряет он поступок Сумъи или же, напротив, осуждает. Внезапно он предложил:

— Знаешь что? Давай потолкуем. Расскажу тебе в двух словах, как я в трудовом лагере жил.

Чойнроз уселся между Сумъей и Ундрах и заговорил горячо, сбивчиво. Чувствовалось, что пережить ему пришлось немало.

— Ну так вот… Черт меня попутал подстрелить лошадь Лувсанпэрэнлэя. Ты не подумай, в самого хозяина я, конечно, не метился. Но, сам понимаешь, мог свободно в него угодить. Так что осудили меня за дело. Пришлось, как вы оба знаете, отбыть из отчего дома на трудовое перевоспитание. Работу мне дали на одной очень крупной стройке. Размах, я вам скажу, потрясающий — отродясь не видел такого скопища машин и механизмов: одни кирпич и раствор подвозят, другие поднимают их на высоту нескольких этажей. У меня с непривычки голова кругом пошла. Стал я сперва подносчиком кирпича. Забрался на высоту, а думы все об одном — как бы с этой высоты вниз не грохнуться. Старался на землю не смотреть. Принимаю, помнится, кирпич, передаю его мастеру, ведущему кладку, глаза закрываю — страшно! Один раз осмелел было, глянул вниз, и впрямь чуть не загремел. Первое время усталость так и гнула меня к земле, руки, как твои сейчас, все в волдырях да в ссадинах были. К тому же по дому скучал, ох как скучал!.. По ночам снилось мне степное приволье, наши с тобой выезды верхом… А через неделю сбежал со стройки парнишка один, его со мной вместе прислали и на работу ставили. Я сперва ему позавидовал. А потом стало нам известно, что он заблудился, долго пролежал на снегу, схватил воспаление легких, и, когда пришла помощь, было уже поздно. Очень я тогда горевал о нем, да и сейчас жалею: глупо у парня все получилось. Однако с того дня стал и я о побеге мечтать. Приятелю не повезло, а мне повезет, думал я. Ждал удобного момента. Только момент этот все не наступал. Время шло, и как-то незаметно, день за днем, начал я привыкать к стройке, к новым людям, к деловому ритму жизни. Мало того, однажды с удивлением обнаружил — нравятся мне новые мои обязанности. Появилась уверенность, что делаю полезное людям дело. Кожа на руках затвердела, мышцы стали силой наливаться. А вскоре доверили мне самостоятельно кладку выводить. Тут у меня и подавно словно крылья за спиной расти начали. Сам посуди — мы с бригадой за несколько дней возводили целый этаж. Однажды поднял я мешок с песком и вдруг обнаружил, что могу без особого труда закинуть его за спину… Появились у меня там и друзья, а добрых знакомых — множество. Мы жилые дома строили. Так вот, новые жильцы часто приглашали нас, строителей, к себе на новоселье или провести с ними вечер запросто, по-дружески. И на почетное место тебя усадят, и перед другими гостями расхвалят… Мне всякий раз за себя стыдно становилось — знали бы эти люди, сколько озорства лежит на моей совести!.. О побеге я больше не помышлял, работа целиком захватила меня. По выходным с нетерпением ждал понедельника, вынужденное безделье утомляло. На моем счету было уже пять строительных специальностей, и меня освободили досрочно. Приглашали на столичную стройку, только я подумал, что самое приятное — это возводить дворцы счастья у себя на родине. И вот я здесь. Да что с тобой, Сумъя? Ты совсем окоченел. Давай немного поборемся.

Приятель, слушавший Чойнроза с унылым видом, вмиг преобразился. Бороться — это он с детства любит.

— Согласен! — живо вскочил на ноги Сумъя. — Только предупреждаю честно: пока тебя тут не было, мне на сомонных соревнованиях присвоили звание «сокола»[5]. Дай в прошлые годы, если помнишь, я над тобой, Чойнроз, всегда верх одерживал.

Сумъя широко расправил плечи — желание покрасоваться перед Ундрах придало ему решимости. Ловким движением схватил он Чойнроза за локти, но, к огромному его удивлению, тот ловко вывернулся, и вот уже шея Сумъи оказалась в железных клещах и стала неотвратимо склоняться к земле.

— Погоди, — тихо взмолился он. — Давай начнем сначала, я не успел хорошенько размяться.

Чойнроз охотно согласился. Но и во второй раз сомонному «соколу» не повезло. Чойнроз в два счета расправился с ним. Хорошо, что не было вокруг зрителей, кроме Ундрах, довольно равнодушно наблюдавшей за схваткой, а то прозвали бы незадачливого «сокола» «любителем езды на животе».

— Ладно, сдаюсь, — добродушно сказал Сумъя, отряхивая снег с дэла. — У тебя стальная хватка. А ну, покажи мускулы!

Чойнроз с готовностью засучил рукав. С восхищением и завистью ощупал Сумъя упругие, налитые силой мышцы.

— Вот это да! Как тебе удалось обзавестись такими?

— Я же тебе сказал — на стройке, — улыбнулся Чойнроз, перематывая свой пояс — Знаете, что я вам обоим посоветую? Возвращайтесь-ка назад, еще не поздно. Лошадь раздобыть — нетрудная задача. Да только по мне — лучше сейчас во всем повиниться. Пройдет немного времени, привыкнете, а у тебя, Сумъя, мышцы не хуже моих станут. Вот тогда мы с тобой и поборемся. Сам себя зауважаешь.

Сумъя задумался.

— Эх, была не была, возвращаемся! — махнул он рукой.

Чойнроз с грустью посмотрел на друга.

— Завидую вам, ребята, у вас есть работа. А вот меня пока никуда не берут.

— Как не берут? — удивились Сумъя и Ундрах. — Рабочих рук всюду не хватает.

— Отказал мне Магнай, секретарь ваш. Да и остальные его поддержали: не место, мол, таким, как Чойнроз, на молодежной стройке. Вот и возвращаюсь домой не солоно хлебавши. Что, не слыхал разве?

Сумъя густо покраснел — забыл, что ли, Чойнроз, что сегодня утром его не было уже на стройке, с ночи еще сбежал… А если бы при нем погнали Чойнроза, неужто не подошел бы он к приятелю, не поддержал бы?

— Ладно, мир не без добрых людей, устроюсь где-нибудь еще. Но обидно, — продолжал Чойнроз, — Магнай опасается моего прошлого. Что ж, моя вина, мне за нее и расплачиваться… Погодите, никак мотор тарахтит. Так и есть — «газик».

Чойнроз выскочил на середину дороги, поднял руку. Машина притормозила.

— Далеко ли до центральной усадьбы объединения «За коммунизм»? — спросил водитель.

— Считайте, что рядом. Возьмите, пожалуйста, попутчиков, им надо поскорее попасть в поселок.

— Повезло вам, у нас есть свободные места. Только твоему коню придется, пожалуй, пешком добираться, — засмеялся водитель.

— Да не обо мне речь. Вот ваши пассажиры, — Чойнроз поманил Сумъю и Ундрах. — Что же вы стоите как вкопанные? Торопитесь, рабочий день давно начался.

— Пошли? — Сумъя посмотрел на Ундрах, медленно поднял с земли свой мешок.

Из кабины выглянул незнакомый человек. У него была густые черные брови, светлая кожа, твердая складка губ. Глаза смотрели внимательно и дружелюбно, но чуточку устало. Человек ободряюще улыбнулся, пригласил:

— Садитесь, молодежь, да поехали.

— Не стесняйтесь, — шепнул Сумъе водитель. — Это секретарь Центрального Комитета ревсомола, человек простой и приветливый, сами убедитесь.

У бедняги Сумъи ноги приросли к земле, и у попутчицы тоже. Им хотелось провалиться сквозь землю. Судьба сыграла с ними очередную шутку.

— Что же вы? — подбодрил секретарь. — Поживее. Вот у нас и полна машина. Трогайте, водитель.

— Да неужто это ты, дочка? — раздался над ухом Ундрах такой знакомый, такой родной голос — Вот это встреча!

Забираясь в «газик», Ундрах заметила на заднем сиденье пассажирку, но в полумраке кабины не разглядела лица. Вот беда-то! Меньше всего на свете Ундрах хотела бы встретиться сейчас с матерью! От неожиданности девушка потеряла дар речи. Даже не поздоровалась как следует. Сумъя же благоразумно отвернулся и внимательно глядел в окно — ему тоже не хотелось встретиться взглядом с соседкой. «Хорошо бы сейчас в тарбаганью нору забиться», — стучало у него в голове.

Машина тронулась. Мать порывисто прижала к себе Ундрах, поцеловала в висок.

— Откуда ты шла, родная? Я еду тебя навестить, соскучилась. Мне повезло — встретила попутную машину.

— Это ваша дочь? — удивленно обернулся секретарь. — Как я понимаю, она работает на строительстве поселка, не так ли?

Последний вопрос относился, главным образом, к Ундрах, но та молчала, вместо нее с гордостью ответила пожилая аратка:

— Да, представьте себе, моя дочь одна из первых получила ревсомольскую путевку. У нас в хотоне каждый день ее вспоминают. — Женщина не замечала, в какое смятение повергает дочь каждое сказанное ею слово. И тут из глаз девушки брызнули слезы. Материнское сердце подсказало женщине, что с Ундрах происходит что-то неладное. А Сумъя мечтал стать сейчас невидимкой. Как он выкрутится из положения, в которое попал по собственной глупости? Да еще наврал Ундрах, что мать у нее заболела. Не будь этой последней лжи, Ундрах давно была бы в поселке. Зададут же ему ревсомольцы жару, да еще в присутствии секретаря ЦК!

— Послушай, сынок, — услышал он взволнованный голос матери Ундрах, — может, ты объяснишь мне, что происходит с моей дочерью?

— Расскажу, когда приедем, — непочтительно буркнул он.

— Чего дожидаться-то, — недоумевала женщина. — Говори сейчас.

— Оставьте его в покое, мама! — всхлипнула Ундрах. — Я сама все расскажу, повремените.

На сердце у Сумъи вдруг потеплело, — он догадался, что девушка решила не выдавать его. «Этого я вовек не забуду, милая Ундрах», — благодарно сказал про себя он.

Секретарь, как бы со стороны наблюдавший за поведением пассажиров «газика», по-видимому, о многом уже догадался: натворили двое дел, а потом спохватились, сожалеют. Раскаяние полезно, оно, как ливень, смывает с человека все наносное, подумал он, незаметно улыбаясь.

На центральной усадьбе царило оживление. Молодежь, объявившая этот день днем высокой производительности труда, работала, не жалея сил. Едва начался рабочий день, как из города пришла телеграмма — к ним едет секретарь Центрального Комитета ревсомола. Магнай собрал молодежь на короткий митинг, и ребята решили по-своему отметить это событие — трудились весело, с огоньком. То здесь, то там плескались на ветру короткие алые язычки почетных вымпелов. Не по себе было, пожалуй, одному Магнаю. Проклятое невезенье, думал он, к нам гость, а у нас со стройки бегут… Хуже положение трудно себе представить. Какой позор! Ох, попадись ему сейчас под руку этот злосчастный Липучка — тьфу, привязалась противная кличка — этот Сумъя! Задал бы ему Магнай перцу, долго помнил бы. Только далеко он теперь, не дозовешься. С Ундрах проще — пригласим ее на заседание бюро ячейки, на общее собрание, исключим из ревсомола — пусть выкладывает на глазах у всех ребят ревсомольский значок и билет. Но и с себя самого строго спросит Магнай. Что скажет, узнав про побег, секретарь ЦК ревсомола? «Дорогие товарищи, — упрекнет он Магная, — вы решили создать новый, социалистический поселок, а сами людей не умеете воспитывать, они у вас со стройки разбегаются». И это будет правда. Что ж, Магнай свою вину признает, за чужие спины прятаться не станет.

Руки Магная, укладывавшего кирпич, двигались автоматически, а мысли его были настолько поглощены предстоящей встречей с секретарем, что он не сразу понял, отчего так расшумелась бригада.

— Магнай, да подними ты голову! На дороге — «газик». Похоже, что к нам, — докричались его наконец.

— Верно, машина. — Магнай с трудом вырвался из оцепенения, присмотрелся — на дороге, ведущей к центральной усадьбе, в клубах снега, смешанного с пылью, двигалась машина.

— Ответственные за участки работы, ко мне! — крикнул Магнай. — Доложите, сколько сделано с утра!

Пока он торопливо сводил воедино полученные данные, «газик» успел въехать в поселок и остановиться прямо у строительной площадки, рядом со стендом, на котором красовался свежий выпуск стенной газеты. Секретарю ЦК сразу бросились в глаза крупные буквы, больше самого заголовка: «Внимание, внимание! Сегодня ночью со стройки сбежали двое — Сумъя и Ундрах. Они опозорили…» Остальные слова были не видны — их заслонили собой собравшиеся встречать гостя юноши и девушки. Он оглянулся на своих пассажиров. Женщина еще разбирала по слогам: «Вни-ма-ние», а парень и девушка, видимо, успели прочесть дальше и сидели ни живы ни мертвы. Секретарь в душе посочувствовал матери. Его так и подмывало бросить этим двоим: «Смотрите, что вы натворили!» Но он ничего не сказал, верный своей привычке — никогда не отчитывать на людях. Он только мягко улыбнулся женщине и со словами: «Вот мы и на месте», — вышел из машины. Магнай сразу догадался, что гость видел стенгазету. Эх, не так следовало бы встретить секретаря. Лицо его пылало, когда он отвечал на крепкое рукопожатие. Но слова приветствия так и замерли у Магная на губах: из машины раздался громкий крик. Потом у всех на виду из «газика» кубарем вывалился Сумъя. Пытаясь держаться как можно достойнее, он с независимым видом принялся разминать затекшие колени. Но вот еще несколько мгновений — и из машины выскочила растрепанная и красная Ундрах — платок съехал набок, черные густые волосы всклокочены. Девчонка ревела во весь голос. И наконец, показалась разгоряченная полная женщина, ловко орудующая чем-то, весьма смахивающим на хворостину. И откуда только эта палка взялась? Мать еще и еще раз вытянула ею дочку по спине.

— Поглядите-ка на эту беглянку! — исступленно кричала она срывающимся на плач голосом. — Родителей опозорить не постыдилась, ну погоди у меня, я тебя научу людей уважать, век будешь помнить!

Ребята стояли тихо-тихо. Магнай сердито хмурился, крепко, до боли сцепив руки, а секретарь ЦК отвернулся, чтобы не расхохотаться.

Через несколько минут состоялся митинг.

— Центральный Комитет ревсомола, — сказал секретарь, — поддерживает инициативу молодежи объединения «За коммунизм» создать собственными силами современный социалистический поселок и принял по этому поводу специальное постановление. — И он зачитал документ. — Вас, товарищи, вдохновил подвиг советских юношей и девушек, — продолжал он после того, как стихли громкие крики «ура», — построивших знаменитый Комсомольск-на-Амуре. Правильно! Учитесь у советской молодежи и помните: поселку, который вы строите, суждено в будущем жить при коммунизме. Стоит поэтому приложить все силы, чтобы сделать его красивым и удобным, чтобы уже сегодня жизнь в нем радовала людей. А еще помните, что о вас теперь знает вся наша страна. Так что не подкачайте, друзья мои, покажите пример самоотверженного труда. Центральный Комитет Революционного союза молодежи возлагает на вас большие надежды, оправдайте же их!

Потом горячо выступал Магнай, руководители участков и совсем молоденькая девушка, только что закончившая восьмилетку. И наконец, звонкая молодежная песня, как вольная птица, расправив широкие крылья, взмыла ввысь над речной долиной. Она летела все выше и, надо думать, вскоре достигла снежной шапки устремившейся в небо горной вершины Сутай.

Высокий гость осмотрел строящийся поселок. Ему рассказали, что первой в нем будет готова баня. И никого это не смущало, не отпугивало прозаичностью цели. Все понижали: без бани, без личной гигиены культурной жизни не построить. «Начнешь тело отмывать, глядишь, отмоешь и душу», — любят говорить старые, умудренные жизнью араты.

Во второй половине дня прибыли новые гости — корреспонденты и фоторепортер, представлявшие молодежную прессу. Задержавшись в пути из-за поломки машины, оба стремились наверстать упущенное. Ундрах не на шутку струхнула, когда к ней с большим блокнотом в руках подскочил симпатичный юноша и потребовал, чтобы она назвалась и рассказала ему все, он подчеркнул это слово, все о своей работе в бригаде. Сердце у девушки упало — получалось, что тучи у нее над головой продолжали сгущаться — о ее неблаговидном поступке вскоре узнают все читатели «Молодежной правды».

— Послушайте, — попыталась она спасти положение. — Не стоит об этом писать. Я больше никогда, вы слышите, никогда не повторю своей ошибки. Ну, хотите, я поклянусь?

— Какой ошибки? — растерянно переспросил юноша. Он недавно окончил факультет журналистики в одном из советских университетов и сейчас проходил на родине свою первую серьезную практику. — О чем это вы?

— Право, не надо, прошу вас, — пролепетала Ундрах. Губы ее улыбались, но на глазах выступили слезы.

— Тогда позвольте хотя бы сфотографировать вас. Я приглашу…

— Товарищ репортер, — подскочил к ним парень из бригады, где работала Ундрах. — Не протягивайте ее в газете, она не будет больше, мы за нее ручаемся.

— Отставить! — скомандовал корреспондент, махнув девушке-фотографу, чтобы та перестала целиться на Ундрах объективом. — Тут что-то произошло. А жаль.

Ундрах убежала и благоразумно держалась в сторонке, но это не уберегло ее уши от плоской шутки. Кто-то при гостях бросил:

— Вот достроим баню, и в мужское отделение первым запустим Сумъю, а в женское — Ундрах. Пусть грехи отмывают.

Чей-то тенорок добавил:

— Вместе бежали, пусть уж вдвоем и моются.

Она вспыхнула от стыда, но не заплакала — напрасно о ней так говорят, она себя еще покажет с лучшей стороны — будет работать другим на зависть.

ЧЕЛОВЕК ЧЕЛОВЕКУ РОЗНЬ

В ожидании членов бюро Сурэн сидел у только что разожженной печки и еще негнущимися с мороза пальцами листал свою записную книжку. Его взгляд задержался на давнишней записи, сделанной, когда объединение только зарождалось. Он перечитал короткую фразу: «Привлечь к работе в общественном хозяйстве каждого!» А дальше шли пометки бисерным почерком — о том, как эта задача выполняется. Немного помедлив, Сурэн добавил к написанному еще одну запись и внезапно поймал себя на мысли, а не обманывает ли он сам себя? По его записям как-то само собою получалось, что не привлеченных к работе в хозяйстве не осталось. Не рано ли он успокаивается? Вот, к примеру, Ванчиг. Он давно уже сбежал в аймачный центр и до сих пор носу не кажет. Да и где-то за западными горами кочуют два аила. Где они сейчас? Чем занимаются? Сурэн подумал и поставил на этой странице большой вопросительный знак.

На следующей странице значилось: «Построить современный поселок». Ну, с этим вроде бы все в порядке. И освоение целинных земель тоже началось.

Еще одна страница перевернута. Взгляд Сурэна падает на странную запись: «Произвести перекочевку!» Не каждый поймет, что он, секретарь партячейки, имел в виду. Тут, понимаете ли, идет борьба за оседлость, а он о какой-то перекочевке толкует. Но Сурэн отлично помнит, какой смысл вкладывал в эти слова. Люди должны перекочевать из сферы частной собственности к коллективизму. И это будет их последним великим кочевьем.

Слабо скрипнула дверь, и в юрту вошел Баасан. Он, как всегда, был подтянут и опрятен. На нем чистый дэл серого цвета, перепоясанный новым шелковым поясом; в каждом движении сквозит уверенность в себе и некоторое пренебрежение к окружающим, даже нижняя губа как-то по-особому высокомерно оттопырена, словно он чем-то недоволен.

— А, Баасан! — приветствует вошедшего Сурэн. — Проходите, проходите! — А сам исподволь разглядывает его. Всем хорош Баасан — всегда собранный, энергичный и за общее дело горой. Да вот беда — чересчур ретиво рвется в начальство, любит людьми командовать, где нужно и не нужно, да и прихвастнуть охотник. Только об одном и мечтает — как бы заделаться важной персоной, чтобы люди отличали, чтобы слушались во всем.

С тех пор, как было создано объединение, Баасан во многом переменился к лучшему. Но если б Сурэну сказали, что это произошло не без его влияния, он, пожалуй, рассмеялся бы. Просто Сурэн привык всегда находить в людях лучшее, то самое прекрасное зернышко, которое при должном уходе способно превратиться в замечательный росток. А в Баасане таким зернышком была его органическая неспособность оставаться в стороне от важных дел. Он всей душой тянулся к новизне, не мыслил себя без общественной работы. Вот почему, когда его выбрали членом бюро партячейки, он просто переродился. Баасан охотно возглавил бригаду по добыче строительной глины в пади Суужээ-Ам и трудился не покладая рук. Он так доволен был новым назначением, что в первый день работы надел свой самый нарядный дэл и заявился в падь с тремя медалями на груди.

Не успел секретарь расспросить Баасана, как идут дела в новом карьере, как один за другим в юрту вошли остальные члены бюро. Пора было открывать совещание. Как и ожидал Сурэн, первым взял слово Баасан.

— Товарищи, — важно начал он, — на меня возложена огромная ответственность за строительство поселка. Нельзя не признать, что моя бригада отлично справляется с поставленной задачей — обеспечением стройматериалами фронта работ. — Это выражение — «фронт работ» — Баасан только недавно вычитал в каком-то журнале и не замедлил взять на вооружение. Произнеся свою тираду, он немного помедлил, чтобы насладиться произведенным эффектом, но все помалкивали, и он многозначительно добавил: — Кирпич, известь, камень, дерево — вот чем мы обеспечиваем стройку!

— Ты нам зубы не заговаривай! Давай по существу, — теряя терпение, перебил Баасана секретарь. — Какова выработка за сегодняшний день? Все ли заявки строителей выполнены?

— Ну, с этим у нас все в порядке. Я план перевыполняю. Только вот плохо, что значительная часть стройматериалов не использована на стройке. Она превратилась в… как бы это сказать… — Баасан запнулся, подыскивая впечатляющее словцо, — в замороженный капитал! Но мы не унываем и продолжаем работу в ударном темпе. Я заготовлю столько досок и кирпича, что…

— Вы бы, товарищ, поскромней, — усмехается Сурэн. — Не вы один работаете — вся бригада. Поменьше ячества, пожалуйста. А насчет замороженного капитала — это вы зря. Нашим планом предусмотрен хороший задел. Ведь строительство только начинается. Подождите — еще не угонитесь за строителями.

— Вы правы, товарищ секретарь. Я неудачно выразился. Точнее будет сказать — мы сделали хороший запас материалов.

— С этого и надо было начинать сообщение. А кирпич вы обжигаете сакманным способом?

— Разумеется! Председатель аймачного комитета ревсомола к нам приезжал, лично демонстрировал, как обжиг вести. Должен сказать, этот молодой человек оказался настоящим докой по кирпичному делу. А правда, что сакманный метод впервые появился в Болгарии?

— Правда. И кто же у вас руководит обжигом извести, кто заготовкой камня и кто формовкой кирпича?

— По вашему совету руководить данными участками я назначил членов партии. Сам же возглавил наиболее ответственный участок — формовку кирпича.

— А как обстоит дело с агитработой? Проводили беседу по материалам последнего пленума партии? Установили наконец радиоприемник? — спросил Сурэн, пропустив мимо ушей очередную похвальбу Баасана.

— Тут у нас слабовато, — упавшим голосом отозвался Баасан. — Приемник есть, но не работает. Питание кончилось. Беседу в ближайшее время проведем.

— Почему не сообщили до сих пор, что приемник неисправен? Забота о настроении людей — первое дело. Скажите насчет приемника Дашняму, после заседания, конечно. А стенгазету выпустили или хотя бы боевой листок?

Под натиском секретаря партбюро Баасан как-то разом сник. Теперь ему больше всего хотелось стушеваться, стать незаметней.

— Мы не смогли достать бумагу и краски для стенгазеты, — едва слышно пробормотал он.

— Так позаботьтесь об этом сегодня же. Заодно получите и стенд, на котором будете вывешивать материалы, освещающие передовой опыт. У вас есть ко мне вопросы?

— Нет, — вяло протянул Баасан. — Ах да, чуть было из головы не вылетело. Знаете ли, мне, как бригадиру, нужна собственная печать. Какой я начальник без печати? — Баасан подергал себя за жидкие усы и просительно взглянул на Сурэна.

— О чем вы только думаете, Баасан! Ну, зачем вам печать? Мы и так вашей подписи доверяем. Вы бы лучше подумали, как наладить учет и отчетность в бригаде. А теперь заслушаем руководителя животноводческой бригады.

«Хороший у нашего секретаря блокнот, — думал тем временем Баасан. — Мне бы тоже такой нужен, но лучше в кожаном, а не в клеенчатом переплете. Будь у меня такой блокнот, я, так и быть, первым делом записал бы: «Наладить учет и отчетность в бригаде».

К Баасану быстро вернулось хорошее расположение духа, и он приготовился с интересом слушать сообщение другого бригадира.

Животноводческую бригаду сформировали в объединении не так давно. В нее вошли семьи, кочующие неподалеку от центральной усадьбы. Занималась она главным образом выпасом овец и коз. Бригадир, высокий, средних лет человек с озабоченным лицом, быстро поднялся с места — он давно с нетерпением ждал своей очереди. Сказав несколько общих слов о делах бригады, он без всякого перехода вдруг запальчиво выкрикнул:

— Мы — самый разнесчастный народ во всем объединении. Нет нам ни покоя, ни отдыха!

Сурэн даже руками всплеснул:

— Вот неожиданность! Объясните, что случилось.

— Приехали бы сами да поглядели. С утра до вечера на наших пастбищах — посетители. Хуже других приходится хотону старого чабана Чултэма. За ним закреплена отара в шестьсот голов. Чултэм — работник опытный, один из лучших. Работы у него по горло, а ему мешают. И когда все это кончится?

— Кто же вам мешает? — озадаченно спросил Сурэн.

— Да араты из нашего объединения. Приезжают к Чултэму сразу по трое-четверо, и начинается: «Как тут наши бедные овечки поживают?» или: «Почему мой баранчик отощал?» Кто во что горазд корят несчастного старика: и нерадив, дескать, и молочком от общественных овец пользуется. Сам Чултэм — человек покладистый, отмалчивается больше, зато у супруги его не язычок, а бритва. Вот и заваривается каша. Где уж тут спокойно работать. Чуть что за мной посылают. Я думал, когда принимал бригаду, что я — бригадир. Куда там! Я — милиционер, и мое дело — разнимать спорщиков. Так не может продолжаться, прошу вашей помощи, товарищ секретарь.

— А вы, товарищ, надеялись, что вчерашний единоличник легко избавится от своих привязанностей? Это процесс постепенный. Надо шире развернуть разъяснительную работу среди населения. Опирайтесь на поддержку членов партии, понемногу положение изменится, вот увидите. Я к вам заеду на днях.

Сурэн понимал, что заседание может затянуться надолго, его, как и остальных, ждали неотложные дела, но он не прерывал выступающих. Большие трудности испытывала специальная бригада, занятая разведением породистых овец. Ей требовался квалифицированный зоотехник, и Сурэн решил сразу же после совещания переговорить с Дооху насчет заявки в город. Подводя итоги, Сурэн вернулся к своей старой мысли — каждый член объединения обязан трудиться в общественном хозяйстве с полной отдачей сил. Но не так-то просто довести эту, казалось бы, простую истину до ума и сердца всех людей. Лозунг «У нас работают все» должен быть подхвачен остальными объединениями аймака.

— Что вы на это скажете, товарищи? — спросил Сурэн.

— Правильно, — ответили ему. — Только не слишком ли мы замахнулись — на весь аймак?

— Нет, не слишком. Вот, к примеру, наша молодежь выступила с замечательной инициативой — построить новый, социалистический поселок. Этот почин одобрен Центральным Комитетом ревсомола и скоро станет известен всей стране. Глядишь, нашему примеру и другие последуют.

Довод показался собравшимся убедительным, и они выразили желание заслушать проект обращения ко всем объединениям аймака. После некоторых дополнений и уточнений приняли проект в целом.

— И последний вопрос. Нужно, чтобы члены нашего объединения всерьез взялись за изучение основ экономики, зоо- и агротехники. Без знаний мы все равно что без воды и воздуха.

— Но кто станет нас обучать? Вы сами?

— Почему бы и нет? Экономикой я всегда интересовался, даже курсы специальные окончил. В свою очередь, вы передадите полученные знания нашим аратам.

На том и порешили.

На другой день ни свет, ни заря Сурэн заявился к бригадиру животноводческой бригады.

— Поехали к Чултэм-гуаю, — предложил он.

— Согласен, но предупреждаю — удовольствия мало получите, — засмеялся бригадир, явно довольный приездом секретаря.

— Не за тем едем, — спокойно возразил Сурэн и жестом предложил бригадиру поторопиться.

Бригадир скакал на своем коне, немного опережая Сурэна, — он показывал дорогу. Небо только начинало сереть, и на нем четко выписывались отдельные горные вершины. Тишина и покой располагали к раздумью.

Сурэн должен был признаться себе, что в душе немного побаивается предстоящей встречи. Вот уже десять лет, как он на партийной работе. Но всякий раз, когда предстоит разговор с малознакомым человеком, он не может сдержать волнения. И не потому, что недостаточно уверен в себе — опыт, как ни говорите, у него немалый. Он, Сурэн, отлично знает свою слабость — слишком любит командирский тон. Это у него осталось от армейской службы. Он долго прослужил на границе, и, видимо, неплохо, если в мирное время был награжден значком «Отличник пограничной службы». Ему нравилась армия с ее четкой субординацией и дисциплиной. Приказали — выполняй, и никаких отговорок! А тут что ни человек, то загадка. Удастся ли разгадать ее, подобрать ключик к душе — вот в чем трудность.

— Товарищ бригадир! А ну запевай! — вдруг скомандовал Сурэн.

Бригадир недоуменно оглянулся, и на его обычно невозмутимом лице, которому твердая складка губ и густые сросшиеся брови придавали особую мужественность, появилось выражение почти детской растерянности.

— Я бы спел, да голоса нет, товарищ секретарь, — отозвался он, сдерживая резвый ход лошади. — Да и песен я не знаю. Две-три строчки, не больше.

— Ни за что не поверю! — засмеялся Сурэн. — В ваших краях, что, свадеб не бывает? Не знаю, как здесь, но у меня на родине каждый мужчина должен спеть на свадьбе не меньше трех песен.

— И у нас так же, но, к сожалению, не только на свадьбах любят погорланить. Кому не лень гонят из молока водку, а уж пьют зачастую безо всякой меры. Напьются — и знай себе распевают песенки. Я тут, знаете, что надумал? У аратов следует конфисковать всю посуду, годную для перегонки молока: котлы, кастрюли, те, что побольше. Развести жаркий костер и все туда побросать — пускай плавится!

— Отменный получился бы костерок, — кивнул Сурэн. — Только, боюсь, как бы одного ретивого бригадира заодно с посудой в переплав не пустили. И косточек от него не останется.

Но «ретивый бригадир» и ухом не повел.

— Если вам это не нравится, — серьезно продолжал он, — предлагаю так организовать труд в объединении, чтобы ни у кого минуты свободной не оставалось, да и разъяснительную работу поднять. Например, только рассядутся люди выпить и закусить, а к ним — агитатор: пожалуйте, мол, на беседу. Как не пойти? Тут уж не до застолья. Снова собрались, по рюмкам начали разливать, а тут — новое кино привезли, милости просим. И так раз за разом. Глядишь, пропадет охота бражничать.

В этот момент, словно живая иллюстрация к словам бригадира, из-за ближнего холма появился всадник, неуверенно сидящий в седле, — явно под хмельком.

— Вот он, пожалуйста! — с возмущением воскликнул бригадир, поджимая губы. — Вы бы пристыдили его, товарищ секретарь.

Всадник натянул поводья, поздоровался.

— Все пьянствуешь, Чойнроз? — сурово спросил бригадир. — Смотри, это до добра тебя не доведет.

— А что прикажете делать, бригадир? Сколько можно без дела болтаться? Сил моих больше нет! Вот и запил.

— Сам посуди, могу ли я без разрешения начальства принять тебя в свою бригаду? — недовольно поморщился бригадир.

— Где оно, ваше начальство? Небось из своего кресла даже большую гору не видит. А мы — люди маленькие, не до нас ему.

— Больно ты расхрабрился, приятель, — строго остановил бригадир Чойнроза. — Вот секретарь партячейки, можешь с ним поговорить, коли приспичило.

Хмель разом сошел с Чойнроза, но раздражение не убавилось.

— Меня зовут Цамбын Чойнроз, — глухо сказал он, обращаясь к Сурэну. — Верно, выпил я, но, честное слово, самую малость. А почему? Да потому, что не дают мне работы в родных краях. А все они виноваты, вот эти бюрократы! — Чойнроз указал кнутовищем на бригадира.

«Ах ты щенок! — мысленно ругнулся бригадир, стараясь, однако, не терять самообладание. — Бывают же такие людишки — сами накуролесят, а другие — расплачивайся!»

Секретарь выслушал сбивчивый рассказ Чойнроза, а когда тот кончил, задумчиво произнес:

— Тебе не нашлось работы, и выходит, от этого ты впал в отчаянье?

— Верно, начальник! Много лет я в рот не брал спиртного. Да и сейчас выпил капелюшечку. С непривычки развезло, извините.

— И все-таки отложим на время наш разговор. Возвращайся домой, отоспись хорошенько, а потом приезжай на центральную усадьбу. Разыщешь меня, и мы обо всем потолкуем. Обещаю, без работы не останешься. В наше время, да чтобы пропадала без дела пара молодых здоровых рук? Ерунда!

Они уехали, а Чойнроз остался стоять с бессильно повисшими вдоль туловища руками — теми самыми, которые секретарь назвал «молодыми, здоровыми». Некоторое время он беззвучно шевелил губами. Однако вскоре опомнился и закричал вслед Сурэну и бригадиру, отъехавшим уже на приличное расстояние:

— Спасибо вам! Я непременно приеду! — И пришпорил коня, низко припав к шелковистой черной гриве.

— Видали, товарищ секретарь? Что ни день, то повод для выпивки: то стрижка овец, то забой скота, то валянье войлока.

— Чойнроз обращался к вам с просьбой о приеме в бригаду? Почему не взяли?

— Да как его примешь? Единственный сынок богача Цамбы, отчаянный забияка и дебошир. Чуть было человека на тот свет не отправил. Повезло — пуля угодила в кобылу, а не в хозяина. Несколько лет назад эта история наделала много шума. Недавно Чойнроза освободили, вроде бы досрочно. Говорят, он в колонии работал хорошо, а все равно доверия у меня к нему нет. Он уже ко мне приставал: поручите, мол, отару пасти. И в полеводческую бригаду просился. Да только как бывшему заключенному общественное добро доверить?

— Значит, говоришь, покушался на жизнь человека?

— Стрелял в нынешнего бригадира полеводов Лувсанпэрэнлэя. Эх, хороша у него была лошадка! До сих пор Лувсанпэрэнлэй о ней забыть не может.

Сурэн внимательно глянул на сурового бригадира.

— Считаешь, Чойнроз неисправим?

— Думаю, что да, — буркнул тот, упрямо вскидывая подбородок, и подстегнул коня, давая понять, что больше не желает говорить на эту тему.

— Ну, это мы еще посмотрим, — вполголоса ответил Сурэн, обращаясь скорее к себе, чем к бригадиру. — Даже в самом пропащем человеке есть крупица добра, которая способна пересилить зло.

Солнышко уже светило вовсю, когда путники наконец добрались до стойбища Чултэм-гуая. Близился полдень, и стадо еще не выгоняли на пастбище. В хотоне было многолюдно, как в праздники. Бригадир нахмурился.

— Смотрите, товарищ секретарь, что творится! До сих пор овцы не кормлены. Форменный беспорядок!

Бригадир был прав. Хотон бурлил, словно река в паводок. Еще со вчерашнего вечера сюда стали съезжаться непрошеные гости, а нынче с утра пораньше и вовсе будто плотину прорвало. Первым еще с вечера пожаловал торговец Ванчиг, недавно вернувшийся из аймачного центра — семья отказалась за ним последовать, а какая же жизнь без семьи? Попросился в животноводческую бригаду, обещал честно трудиться. Приняли его с испытательным сроком.

Однако об этом условии Ванчиг напрочь позабыл, когда прошлым вечером заявился в стойбище Чултэма. На радушное приветствие хозяина он ответил грубой бранью:

— Видать, по вкусу вам пришлось молочко от моих коз? Ишь какое брюшко себе нагуляли, Чултэм-гуай!

— Да ты никак спятил? — удивился Чултэм-гуай, поджарый крепкий старик с острым взглядом. — Нужно мне твое молоко! Я всю продукцию сдаю объединению. И где, ты разглядел у меня живот? Сроду толстым не был, у нас в роду все сухощавые.

— Э-э, — угрожающе протянул Ванчиг, — я не такой простофиля, как вам кажется. Завтра я сам подою своих коз.

— Не положено! — вскипел вдруг Чултэм. — За всю скотину отвечаю я. И козы теперь вовсе не твои, а общественные. Возвращался бы ты, мил-человек, в свою бригаду, не мешал работать.

— Ну, мы еще поглядим, чья возьмет, — зловеще ответил Ванчиг, располагаясь на ночлег в почетной части юрты, всем своим видом показывая, что не намерен дожидаться приглашения хозяина.

И все прочие араты, что заявились в хотон старого Чултэма, предъявляли те же претензии: наверняка животновод присваивает молоко от сданных в общественное стадо животных.

Подъехав к юрте Чултэма, Сурэн и бригадир стали свидетелями забавной сценки: на краю хотона, обхватив за шею старого безрогого барана с облезлой шкурой, его бывший владелец заливался горючими слезами. Новенький шелковый хадак, которым хозяин обмотал шею животного, то и дело соскальзывал, и плачущий поправлял его дрожащими руками, что-то приговаривая сквозь слезы, ласково и грустно.

— Эй, что случилось? — крикнул Сурэн, привстав в стременах.

Человек узнал секретаря, утер слезы, высморкался и, продолжая изредка всхлипывать, пояснил, что старик Чултэм задумал выхолостить его любимца.

— Да это ж беззаконие, товарищ секретарь! Разве можно так безответственно обращаться с собственностью объединения? Он, что ли, вырастил этого барана? Так чего распоряжается? Накажите Чултэма за самоуправство, чтоб другим неповадно было чужих баранчиков губить.

Сурэн ответить не успел — спотыкаясь и загребая песок, к ним бежал старый Чултэм. Забыв поздороваться, старик выкрикнул дрожащим от обиды голосом:

— Твой баран, будь он трижды неладен, старше меня, от него маткам один вред, бесплодными они остаются от такого производителя!

— Мой баран еще в полной силе! Погляди, сколько у него потомства. — Арат показал на несколько годовалых баранов с проплешинами на лбу.

— Эх, Загд, Загд! Совести у тебя нет! — сокрушенно воскликнул Чултэм. — Из-за твоего красавца в прошлом году в нашей отаре половина маток остались яловыми. Случайно несколько ягнят на свет появилось, и то слабенькие. Какое может быть потомство от старого производителя! — И, окончательно войдя в раж, сердито прибавил: — И у старых родителей дети рождаются заморышами. Не иначе, как твои родители были в преклонных годах, когда тебя на свет произвели, этакого бестолкового.

— Что, что? — от возмущенья Загд едва не поперхнулся, слезы мгновенно высохли, руки сжались в крепкие кулаки.

Бригадир сделал знак Сурэну — пора вмешаться.

— Послушайте, Загд-гуай, сдается мне, Чултэм прав. Нам надо улучшать породу животных. Осенью мы для этой отары приобретем нового барана-производителя. Кроме того, скоро создадим передвижной зоопункт, будет проводиться искусственное осеменение животных.

— Фу, гадость какую выдумали! — фыркнула за спиной Сурэна какая-то старуха. — Что это еще за искусственное осеменение?

Сурэн оглянулся — он и не заметил, как его плотным кольцом окружили люди. Он услышал, как другая старушка сердито одернула первую:

— Не понимаешь, так не встревай!

— Выходит, вы, товарищ секретарь, одобряете Чултэма? — растерянно спросил Загд.

— Одобряю! — коротко ответил Сурэн, намереваясь наконец спешиться. Он успел заметить, как исказилось от боли лицо Загда, словно не над бараном, а над ним самим должна была быть произведена та самая операция.

— Эх! — воскликнул он, воздевая руки к небу. — Видать, бесславно оборвется корень жизни славного барана.

Ни Сурэн, ни бригадир больше не слушали его. Обходя пастбище в сопровождении хозяина, они сочувственно внимали его жалобам.

— Пожалейте, меня, старика. Совсем со света сживают, покоя никакого нет. А сколько проклятий обрушилось на мою седую голову! И как она еще на плечах держится! Судите сами: что ни день, то незваные гости, и у каждого своя претензии. Почему овечки отощали, почему у барашка копытце сбито? А уж когда на днях беда случилась — матка нечаянно придавила новорожденного, мне судом не в шутку пригрозили. А у меня, между прочим, рабочих рук позарез не хватает. Чем старика честить, лучше помогли бы. Ан нет! Только надзирать горазды. Тут еще один радетель свалился на мою голову. Овечек, дескать, его родимых, чищу плохо, недоглядел, в глине они где-то вымазались. А главное, им нужно давать побольше дикого чеснока, они к этому привыкли. Ну где, спрашивается, я возьму этакую прорву чеснока, чтобы на всех хватило? Соответственно отвечаю, а тот: «Значит, надумал молоко и мясо присваивать, то-то опасаешься, что чесноком будет пахнуть». Мало того, он решил весь молодняк, который мы приняли от его овец, проклеймить. Не могу же я с ним драться, он мужик дюжий. Да вот и он сам, полюбуйтесь.

Они остановились подле плотного мужчины, ловко орудовавшего раскаленным клеймом на длинной ручке. Его раскрасневшееся от жара и усердия лицо с выдающимися вперед зубами узнали сразу. Это был Цамба.

— Здравствуйте, Цамба-гуай, — приветствовал его Сурэн. — Чем это вы занимаетесь?

— А, это вы, товарищ секретарь! — В голосе Цамбы звучит явная растерянность, — Видите ли, решил поставить клеймо молоденьким барашкам.

— Зачем вам эта морока?

— Эх, товарищ секретарь, как же иначе я свою скотину от чужой отличу, особенно когда вырастет?

— Животные еще малы, чтобы клеймить, подождали бы, покуда окрепнут, — вставил бригадир.

— Дождешься, пожалуй, что их в котел отправят, — осмелев, возразил Цамба. Вид у него был устрашающий. В руках клеймо с налипшими на него клочками шерсти, руки и лицо в брызгах крови. Но Сурэну вдруг стало жаль Цамбу — нелегко человеку отречься от старых привычек. Он сказал как можно мягче:

— Цамба-гуай, бросьте вы это дело. Не мучайте ягнят, никуда они не денутся и без клейма, неужто в бригаде за ними не присмотрят как следует?

В этот момент Цамба ловко ухватил очередного ягненка и пробил ему клеймом черное бархатистое ушко. Ягненок жалобно заблеял, а Цамба недоуменно уставился на Сурэна.

— Как это никуда не денутся? Чай, не впервой сюда наезжаю. На днях собственными ушами слышал, как жена Балдана, чабана из этого хотона, пожаловалась супруге другого чабана, что, мол, одна из овец в ее личном хозяйстве окотилась мертвым ягненком. А та ей в ответ: «Подумаешь, беда какая! Схорони своего незаметно, а у матки из общественного стада отними маленького да к своей подложи». Я потом проверил: моя матка осталась без ягненка. Я кинулся к Балдану. Гляжу, мой лысый ягненочек их матку сосет. Хотел отнять, но бабы так на меня накинулись, что я уж и не рад был. Вот и решил: свой молодняк клеймить буду, чтобы не растаскивали его по личным хозяйствам.

Слова Цамбы заставили Сурэна призадуматься.

— Как получается, что молодняк из общественного стада забирают в личные хозяйства? — строго спросил он бригадира. — За это будем наказывать! — Он взглянул на Цамбу, на его разгоряченное лицо, усыпанное бусинами пота, на маленькие глаза, с настороженным выжиданием смотревшие на секретаря. — Вы, пожалуй, правы, дорогой товарищ. Общественный скот надо метить. Только не личными клеймами, а клеймом единого образца, чтобы никому не повадно было зариться на общественное добро.

— Клеймо надо изготовить попроще, — вставил бригадир.

— Например, в форме небольшой сережки, будет просто и красиво, — отозвался Цамба. Предложение Сурэна ему пришлось по душе.

Разобрав еще несколько споров и убедив аратов больше не вмешиваться в распоряжения бригадира, а главное, дав твердое обещание установить строгий контроль, Сурэн и не заметил, как наступил вечер. Пришлось поездку в соседний хотон отложить на утро. К полудню погода разгулялась, хотя рассвет был хмурым.

В потоках солнечного света зазолотились редкие кустики трав, что росли пообочь извилистой дороги, убегающей к горам Ар-Жаргалант. В другое время Сурэн непременно спешился бы, чтобы полюбоваться живописным пейзажем, но сейчас его мысли все еще были заняты увиденным в хотоне Чултэма.

В свое время, будучи слушателем курсов для руководящих работников, Сурэн с недоверием отнесся к утверждению лекторов об особых трудностях в преодолении частнособственнических традиций в сознании людей. Тогда казалось все просто: победил социализм — следовательно, исчезла почва для таких традиций. Как же он был тогда наивен! Теперь он понимает, что это значит, когда арат приезжает в общественную отару и говорит: «Я соскучился по своим овечкам». И любая работа из рук валится у такого арата, покуда не убедится он, что с овцами все в порядке. От иных бригадиров часто можно слышать жалобу: собственных маток чабаны выдаивают так, чтобы осталось молоко ягнятам, а остальных маток опустошают до последней капли, чтобы побольше сдать молока. Ну, подохнет десяток-другой ягнят, невелика беда. Всегда найдется причина, чтобы списать убыль. Психология — тонкая штука. Контроль надо усилить, работу организовать так, чтобы не оставалось ни малейшей лазейки для охотников до общего добра.

Сурэн, увлеченный своими мыслями, не сразу услышал, как у него за спиной звонко зацокали конские копыта.

— Товарищ секретарь! — окликнул его юношеский голос. Сурэн оглянулся — Чойнроз! До чего ж не похож был этот серьезный, чуточку грустный паренек на давешнего пьяного молодчика.

— Как хорошо, что я вас догнал! — сказал Чойнроз. — Вы уж извините меня за вчерашнее. Выпил малость. Больше это не повторится, даю слово.

Они спешились, присели на плоские большие камни, подставив солнцу спины, и Чойнроз поведал Сурэну всю свою историю без утайки, чувствуя, как от этого рассказа на душе у него становится легче. Ведь никто не хотел толком его выслушать, только прочь гнали, словно прокаженного. Сурэн и без того уже знал о Чойнрозе все, но ни разу не перебил, давая тому возможность излить свою душу.

— Теперь ты понимаешь, как неправильно жил прежде? — спросил он наконец.

— Понимаю, — ответил Чойнроз, открыто глядя в глаза собеседнику. — И себя опозорил, и своих земляков. Больше всего на свете хочу теперь доказать, что стал совсем другим человеком. Эх, мне бы только попасть в молодежную строительную бригаду! Да секретарь ревсомольской ячейки Магнай и слышать об этом не хочет.

— Ладно, подумаем, как тебе помочь, — пообещал Сурэн. — Поговорю в правлении, а ты через пару деньков приезжай на центральную усадьбу, надеюсь, к тому времени вопрос о твоем трудоустройстве решится. Но и ты, смотри, не подведи меня. Доверие потерять легче легкого, а вот вернуть его во сто крат труднее.

— Большое спасибо, товарищ секретарь! Если б вы только знали, как истосковался я по работе! Порой, словно наяву, чувствую запах сырой глины, свежей известки. — Эти слова вырвались из самой глубины души, и Сурэн живо откликнулся на них, но разжалобиться себе не позволил. Он только ласково улыбнулся пареньку.

— Да ты поэт, оказывается! Может, споешь что-нибудь? Я сам не пою, зато послушать — большой охотник.

запел Чойнроз, лукаво поблескивая черными глазами.

— Ты женат? — спросил Сурэн, когда Чойнроз оборвал песню на самой высокой ноте.

— Нет, — вздохнул парень. — Но любимая есть. Только ведь она меня и за человека не считает. Для нее я всего лишь бывший арестант.

— Так поговорил бы с ней начистоту, как сейчас со мной. Кто же она, если не секрет?

Легкий румянец проступил на смуглых щеках Чойнроза.

— Ее зовут Цэвэл. Это дочка арата Дамбия. Если вы ее знаете, прошу вас, ничего обо мне не говорите. Я сам постараюсь заслужить ее доверие. — Чойнроз хотел еще добавить — любовь, но не решился — о том, что Цэвэл когда-нибудь полюбит его, он мог только мечтать.

— Доверие, брат, прежде всего, — улыбнулся Сурэн, вспоминая собственную молодость. — Ну, пора в путь. — Он провел рукой по затылку. — Ишь, как припекает.

Они разъехались, и вскоре таинственное молчание задумчивых гор Ар-Жаргалант нарушила веселая песня:

Горное эхо подхватило страстный напев, и Сурэн мысленно, от всей души пожелал, чтобы он достиг ушей той, которой был посвящен.

ЧУДО

Прокладка канала затянулась. Если и дальше так пойдет, не то что к весне — до осени не закончить. Несколько человек, поддавшись примеру Ванчига, покинули стройку. Даже бригадир Лувсанпэрэнлэй крепился из последних сил, он то и дело подъезжал к председателю с такими речами, от которых тому муторно становилось.

Однажды, когда Дооху приехал на канал, Лувсанпэрэнлэй заявил напрямик:

— Послушайте, председатель, мы выбились из сил, пообносились, отощали. Нет больше мочи. Видать, затеяли мы пустое дело. Даже если проложим канал, неизвестно еще, не уйдет ли из него вода в пади Хотгор и Гудгэр. Терпение мое на исходе, да и у других тоже. Что делать будем?

Дооху молчал. Где найти слова, которые убедили бы этих усталых до предела людей в необходимости во что бы то ни стало довести дело до конца. Только поначалу трудно, дальше будет легче. Люди должны поверить в свои силы, в мощь коллективного труда.

Чей-то голос выкрикнул из толпы:

— Начальник, вам народ не жалко? Ведь мы люди, а не скотина!

— По домам разойдемся! Не желаем здесь костьми лечь! — поддержали остальные.

— Не совладать нам с мерзлотой. Одолеет она нас!

— Уж лучше промышлять сусликов, чем так надрываться. Этак недолго и ноги протянуть. Уйдем, и точка! Разве мы не вольны поступать как хотим?

Кто это сказал? Дооху заметил человека, который тут же спрятался за спины товарищей. Он узнал его. Это был прежний председатель одного из багов, входивших в Халиун-сомон. Однако пристальный взгляд Дооху не устрашил его, и он опять закричал:

— Может, наш председатель, как в тридцатые годы, вздумал государству навредить — разбазарить средства и людей вымотать? Знавали мы таких председателей!

— Вы-то бы уж помолчали! — воскликнул Дооху, бледнея от гнева. — Только сбиваете народ с толку! — Но тут же постарался взять себя в руки. — Вернемся к делу, товарищи. — И уже совершенно будничным тоном спросил он, сдвигая шапку на затылок: — Как подвинулась работа?

— Не работа, а маета одна! Весна на носу. У каждого из нас есть собственный клочок пашни, надо за него приниматься, — бросил Лувсанпэрэнлэй, упрямо вздергивая подбородок. — Ваше объединение как-нибудь без нас обойдется.

— Не мое, а наше, общее, — одернул его Дооху. — Сами писали заявление с просьбой принять в объединение. И никто вам привольной жизни не обещал. Мы ведь только начинаем наше дело. И знаете, друзья, я ведь тоже считаю, что долбить промерзшую землю с утра до вечера, ночевать в продуваемых ветром палатках, питаться всухомятку — это не та самая рассчастливая жизнь, о которой мы все мечтаем. Но разве не замечательно, что мы все-таки взялись построить по-настоящему счастливую жизнь? Вот вы, товарищ бригадир, ответьте мне, что такое счастье?

Лувсанпэрэнлэй поднял на председателя взгляд и только тут заметил, как глубоко запали у Дооху глаза и ввалились щеки, как обтрепался на нем дэл, еще месяц назад казавшийся щеголеватым. «Ишь, как с лица спал, бедняга, — подумалось Лувсанпэрэнлэю, — а еще о счастье рассуждает. А ведь большим начальником был, жил, поди, в хоромах. Ради чего он променял свою прежнюю жизнь на нынешнюю, неустроенную?» Лувсанпэрэнлэй переглянулся с Цамбой. «Что это на свете делается! — было написано на утратившем вдруг хитроватость и ставшем от этого простодушным лице Цамбы. — И чего мы напустились на председателя? Разве он похож на пустобреха? Если такой человек убежден, что канал необходим, значит, так оно и есть».

— Ну так как, Лувсанпэрэнлэй-гуай? — не отступал Дооху. — В чем же, по-вашему, счастье?

Лувсанпэрэнлэй втянул голову в плечи. Как объяснишь словами, что такое счастье? Еды вдоволь и сон в неге? А может, добрый конь, да посвист степного ветра в ушах, да солнце над головой? Или вот в этих людях, с которыми, можно сказать, пуд соли съел? Он задумчиво покачал головой и отвел глаза. Не мог он так просто ответить. Ох уж этот председатель, умеет разбередить человеку душу!

И вдруг среди наступившей тишины раздался дребезжащий голосок старого Пила:

— Чем болтать, лучше за работу приниматься. Когда-нибудь мы ее кончим. Ну, не в этом году, так в следующем!

Дружок торговца Ванчига Гончиг исподлобья глянул на Пила, но ничего не сказал. «В конце концов, промолчавший всегда в выигрыше», — подумал он.

— Ладно, товарищи, — со вздохом сказал Дооху. — Не очень-то откровенный разговор у нас с вами получился. Сегодня холодно. Расходитесь по палаткам, разведите костры. Завтра ожидается потепление. Утром наверстаем упущенное. С минуты на минуту из объединения привезут несколько бараньих туш, будет из чего приготовить горячий обед. И еще — простите меня, если сурово с вами разговаривал.

— Сурово, говоришь, сынок? — усмехнулся Пил. — Да я в старину от нойонов такое слыхивал, чего нынче и во сне не услышишь!

— Разве дело в сытном обеде? — сказал Цамба. — День короткий, до темноты надо поработать как следует.

— А ну, товарищи, бери инструмент — и за мной! — скомандовал Лувсанпэрэнлэй, совестясь встречаться глазами с председателем.

— Погодите, — попытался остановить рабочих Дооху, — отдохните сегодня. Завтра я снова к вам наведаюсь, тогда и потолкуем еще раз.

— Отдыхать некогда! — возразили ему рабочие, разбирая брошенный инструмент. — От безделья только мерзнешь.

Дооху вскочил в седло, погнал коня. Тугой ком стоял у него в горле, слезы навернулись на глаза, замерзая ледяной коркой на коротких ресницах. Что было б, выполни бригада свою угрозу разойтись по домам? Конечно, бригада не бросит строительство. Просто накопилась усталость, захотелось к домашнему очагу. Людям нужна забота. Не только суп из свежей баранины, не только доброе слово. Нужна реальная, конкретная помощь. Так что ж такое счастье? «Счастлив ли ты сам, Дооху? — спросил себя председатель и твердо ответил: — Да, счастлив». Пройдут годы, отзвенят над Гоби десятки весен и зим, и объединение «За коммунизм» станет объединением «Коммунистическое». Тогда над этими землями прольются искусственные дожди, навсегда отступит засуха, на огромных пустошах зашумят яблоневые сады, а в объединении появится свое промышленное предприятие, например, по переработке шерсти или по производству химических удобрений. Или оба сразу. Приводить в движение станки и механизмы будет энергия солнца. Это все — в долине реки Халиун-Гол. А по соседству, в местности Шаргын-Гоби, начнут выращивать белоснежный хлопок и, может быть, виноград. Все земли будут возделаны, только, пожалуй, один кусок останется нетронутым. Пусть потомки видят, какой была прежде эта земля, которая зовется Шаргын-Гоби — Рыжая пустыня.

Дооху размечтался и даже не заметил, как заговорил сам с собою вслух. Его лошадь, почуяв свободные поводья, давно перешла с рыси на шаг, но вдруг испуганно вздрогнула и резко шарахнулась в сторону. Седок спохватился и натянул поводья. «Однако, приятель, сдается, ты претендуешь на роль монгольского Жюля Верна!» — воскликнул Дооху и пустил лошадь вскачь.

Вот, наконец, и центральная усадьба. Первым делом Дооху направляется на молодежную стройку, где уже воздвигались первые метры стен.

— Здравствуйте, ребята! — приветливо кричит Дооху. — Где ваш секретарь?

— Магнай у секретаря партячейки. Хотите взглянуть на чертежи, председатель, как дело подвигается?

Дооху внимательно рассматривает чертежи, усевшись на какой-то ящик и разложив их прямо на коленях, потом идет разыскивать Сурэна и Магная. Застает он их у входа в контору. Оба о чем-то горячо спорят, но при виде председателя замолкают.

— Продолжайте свой разговор, — предлагает Дооху, здороваясь с каждым из них за руку.

— Да мы уже все обсудили, самая малость осталась. Так как с концертом, Магнай? — спрашивает Сурэн.

— Почти готов.

— А план подготовки к первому молодежному фестивалю уже составлен? Ты обещал закончить его к понедельнику.

— Нет, — мнется ревсомольский вожак. — Осталось кое-что уточнить.

— Поторопись, Магнай. Надо, чтобы он отражал не только развитие самодеятельности и спорта, но и пропагандировал художественную литературу. Представители нашей молодежи непременно должны поехать на фестиваль. Кстати, как только потеплеет, организуй для всей бригады утреннюю гимнастику на свежем воздухе.

Магнай кивнул и повернулся к Дооху.

— Нам нужны курсы по повышению профессионального мастерства.

— Поможем. Найдем преподавателей. Однако кое-что молодежь может сделать и собственными силами. — Дооху ненадолго умолкает. — Можно, к примеру, организовать коллективное прослушивание и обсуждение учебных радиопередач, устроить фотовыставку, проводить встречи молодежи с лучшими чабанами объединения. Надо пропагандировать передовой опыт.

Тут секретарь партячейки, внимательно слушавший вместе с Магнаем председателя, вспоминает о Чойнрозе. Ведь он обещал помочь парню.

— Разве вашей бригаде не нужны квалифицированные рабочие?

— Еще как! — Магнай смотрит на Сурэна с надеждой. — Как не нужны, если мы просим курсы организовать.

— Есть у меня на примете один строитель, возьмете в бригаду?

— О ком речь, товарищ секретарь?

— Не догадываешься? Его зовут Цамбын Чойнроз.

— А, этот, — разочарованно восклицает Магнай. Его круглое обветренное лицо с негустыми выгоревшими бровями выражает недоумение. — С чего вы решили, что Чойнроз — строитель? Всем известно, что он первый бездельник. Он мне только ребят перебаламутит, этот строитель!

— Так ведь он только что из колонии. Перевоспитала парня жизнь.

— А это еще неизвестно. Он просился на работу, да я отказал. Считаю, поступил принципиально. Таким, как Чойнроз, не место в нашей бригаде!

— Но ведь освободили же его досрочно из колонии. Ты знаешь, каким теперь стал Чойнроз?

— Не успел узнать, — обиженно поджимает губы Магнай; он не собирается уступать, как бы ни давил на него Сурэн.

— Вместо того, чтобы упрямиться, ты лучше подумай: стал бы несколько лет назад Чойнроз проситься к тебе в бригаду? Вряд ли. И теперь, если б он остался прежним, скорей всего стал бы ныть, чтоб его освободили от работ.

— Пожалуй, вы правы, — сдается Магнай, заливаясь краской. Хотел бы он обладать таким же даром убеждения, как Сурэн.

— Значит, поручаем Чойнроза твоей бригаде. Договорились? И если надо будет парню чем-нибудь помочь, возьмитесь всем коллективом.

Расспросив Магная о делах на стройке, Дооху отпустил его. Договорился с Сурэном о том, что надо помочь Чойнрозу и выдать ему аванс — двести тугриков, из фонда объединения.

— И вот что самое главное, — сказал он. — У рабочих на канале настроение совсем плохое. Чтобы помочь им, задумал я одно дело, хочу с тобой посоветоваться. Это должно быть нечто грандиозное, понимаешь?

— Нечто вроде чуда? — улыбается Сурэн.

— Вот именно — чудо, самое настоящее чудо, дорогой мой! Знаешь, когда я по дороге сюда въехал на холм, то заметил, как в долину вкатилась легковая. Наверняка к нам едут работники новой машинно-животноводческой станции, они давно обещали. Так вот, при виде этой машины у меня возникла идея — что, если попытаться уговорить начальника станции всю нашу целину вспахать за одну ночь. Представь себе — просыпаются утром рабочие, а земля вокруг холмов Хотгор и Гудгэр уже вспахана! Люди поймут, что они не одиноки в борьбе с природой, что государство всегда придет им на помощь. Главное, у них возродится вера в счастье. Ну как, одобряешь мой замысел?

— Одобряю! Только справится ли станция за одну ночь?

— Думаю, справится.

— Земля-то уже годится под вспашку?

— Там, где будем пахать, годится. Мерзлота держится только в районе канала. А что я говорил? Вот и гости!

Машина притормозила перед конторой, и из нее буквально выкатился полный, высокий мужчина. Это был директор машинно-животноводческой станции.

— А вы, я гляжу, слово держите, — улыбается Дооху. — Здравствуйте, дорогой товарищ Зэвэг. Давайте пройдем в контору.

— Я точен, как юноша, спешащий на первое свидание, — смеется гость, осторожно пожимая руку председателю, словно боясь ее невзначай сломать. — Ну и сюрпризец приготовила мне «девушка», до сих пор в себя не приду.

— Где же ваши обещанные трактора?

— Ах, как вы нетерпеливы, красавица моя! — качает головой Зэвэг. — Успокойтесь, они уже в пути.

— Дело за малым — поднять за ночь сто двадцать гектаров целины. Справитесь?

Увидев, как Зэвэг изменился в лице, Дооху отбросил шутливый тон.

— Ну, так как? Сможем мы завтра утром работу принимать?

— Одной ночи мало, — отчеканил директор.

— Так и быть, уступлю. Восемьдесят шесть га осилите?

— Вряд ли хватит горючего. Кроме того, качество вспашки может сильно пострадать. Тогда бедному Зэвэгу головы не сносить: первая пахота — и неудачная.

Но Дооху не из тех, кто легко сдается.

— Поймите, товарищ Зэвэг, тут речь идет о деле государственной важности. В аймаке мне разрешили воспользоваться всеми возможностями вашей станции. Похоже, вы просто не желаете нам помочь.

— Зачем в таком случае я здесь? — развел руками директор. — Однако, в толк не возьму, к чему такая спешка?

Дооху и Сурэн рассказали ему обо всем. Зэвэг попросил бумагу и с карандашом в руках приступил к расчетам. Он исписал несколько страниц длинными колонками цифр, зачеркивал и снова писал. Он выкурил целую пачку папирос — по комнате плавали клубы сизого дыма, но в конце концов удовлетворенно заключил:

— Похоже, мы и в самом деле справимся. Можете не волноваться, чудо свершится.

Сказав это, Зэвэг вскочил с места. Он должен немедленно возвращаться на станцию, чтобы обеспечить своевременный подвоз горючего.

И вот всю ночь напролет в долине реки Халиун творились настоящие чудеса. Вся степная мелочь — лисы, зайцы, сурки и суслики, поднятые с насиженных мест необычайно громким шумом, испуганно наблюдали, как в долину вползают загадочные чудовища с огненными огромными глазами.

Дооху, Сурэн и еще несколько человек тоже не спали в эту ночь. Они буквально с ног сбились, стараясь помочь трактористам — подвозили им горячий чай в термосах, еду.

А тем временем строители канала, как говорится, ни сном, ни духом не ведали о том, что творится рядом с их палатками. Их сон был крепок. Да и кому могло в голову прийти, что изредка доносившийся рокот моторов имеет к ним непосредственное отношение.

— Что-то рано в этом году весенний гром грохочет, — бормотнул кто-то спросонок.

— Это, видать, машины стройматериалы везут на центральную усадьбу, — возразили ему.

И снова в палатках храп. Отлично спится после тяжких трудов да сытного ужина со свежей бараниной. Правда, кое-кто помоложе не преминул выскочить из палатки. Но трактора были скрыты от их глаз высоким речным берегом. «Действительно, машины по трассе идут», — решила молодежь.

Дооху, Сурэн и Зэвэг примчались к строителям спозаранок, когда те только собирались завтракать и зябко поеживались от холодного воздуха. Сперва Дооху заглянул в палатку, где ночевали самые старшие.

— Доброе утро! — выкрикнул он. — Прошу, товарищи, всех за мной, на северную террасу.

Люди всполошились.

— Что случилось? Не беда ли? — спрашивали они друг Друга.

— Да видно, не беда, коли у приехавших лица сияют от радости, словно праздник наступил.

Первым взобрался на террасу Лувсанпэрэнлэй с группой молодежи. То, что они увидели, ошеломило их. Лувсанпэрэнлэй крепко протер глаза — уж не мерещится ли ему? Густой маслянистой чернотой отливала земля. Слабый ветерок дохнул терпким запахом вспаханной целины.

— Господи, земля сама что ли перевернулась? — закричал Пэрэнлэй срывающимся голосом.

— О хранители земли и вод, о лусы! — запричитал старый Пил, который вскарабкался на возвышение последним. В голосе его звучали и страх, и изумление, и восторг неописуемый.

Некоторое время люди стоят молча, охваченные оцепенением.

— Ура! — вдруг взорвал тишину чей-то молодой звонкий голос — Даешь целину!

— Неужто за одну ночь подняли? — недоверчиво спрашивали старики у Дооху. — Чудеса, да и только.

Председатель, счастливый и гордый, только кивал головой. Молодежь бурно выражала восторг. Их ликующие голоса птицами взвивались над поднятой целиной, долетали до дальнего края пахоты, где, усталые, отдыхали машины и такие же усталые, но исполненные радостного чувства выполненного долга, завтракали трактористы.

— Как же произошло чудо-то? — тихо спросил Лувсанпэрэнлэй, приблизясь к Дооху.

— Наше объединение заключило договор с машинно-животноводческой станцией. Ее трактористы и вспахали нам целину. Они же помогут нам и посевную провести, и уборочную. Государство, друг мой, всегда готово оказать помощь коллективным хозяйствам. Соберем урожай, тогда рассчитаемся. Придется, любезный, привыкать к чудесам.

Лувсанпэрэнлэю стало стыдно. Он вспоминает давешний разговор с председателем, свое намерение уйти с канала. Надвинув шапку поглубже на самые брови, он отводит глаза в сторону и потихоньку пятится, стараясь незаметно исчезнуть с глаз председателя.

— Вы погодите, — останавливает его Дооху. — Не торопитесь уходить, бригадир. Земля вспахана, надо сеять. А где вода? Все еще в реке. Мы с вами задумали привести сюда речные воды, чтобы они вспоили наши плодородные, но засушливые земли. Однако свою работу мы еще не довели до конца. Неужто пропадать пашне?

Лувсанпэрэнлэй оглянулся на товарищей, встретился взглядом с сияющими глазами Цамбы, подивился, как оживилось и помолодело лицо старого Пила, и вдруг почувствовал, как его собственное лицо расплывается в улыбке. Лувсанпэрэнлэй широко расправил плечи, приосанился и веско сказал:

— Я вот что надумал. Сегодня мы пропустим мерзлый участок и начнем копать там, где почва уже оттаяла. А тем временем земля и здесь отойдет. Значит, справимся с работой быстрее.

— Верно! — одобрил председатель. — Давно надумали?

Лувсанпэрэнлэя осенило только что, но он почему-то слукавил:

— Еще вчера хотел с вами посоветоваться, да не успел.

— Мы что, безрукие? Не управимся с этим каналом? — закричал вдруг Цамба. Ему тоже хотелось высказаться. — Да мы горы готовы своротить!

— Неужто? — весело подзадорил Цамбу председатель.

— Вот увидите!

— Посмотрим, — подмигнул Дооху, хотя больше не сомневался: канал поспеет к сроку. Вскоре людские голоса смолкли. И в степи раздавался теперь только мерный звук ударов железных ломов о мерзлую неподатливую землю. Наступление на целину продолжалось.

Прошел месяц, и строительство канала шло к завершению. Все с нетерпением ждали первых весенних паводков, тогда канал и должен был вступить в действие. Отложив прочие дела, Дооху уже неделю сам работал землекопом в бригаде Лувсанпэрэнлэя. И вот наконец наступил тот замечательный день, когда канал вплотную подступил к реке. И если б не порядочный кусок земли прямо на трассе канала, которого не коснулись кирка и лопата, можно было бы вскрыть перемычку. Возникла эта пробка по вине торговца Ванчига, который удрал со стройки. Бригада хотела было выполнить за него эту работу, но Дооху решительно воспротивился:

— Где это видано, чтобы один бездельник заставлял вместо себя вкалывать целый коллектив! Не бывать тому! Правление считает, что Ванчиг обязан выполнить свою норму сам.

— Так ведь пока мы разыщем этого Ванчига, — недовольно поморщился Лувсанпэрэнлэй, — драгоценное время уйдет.

— А как вы думаете? — обратился Дооху к остальным членам бригады.

— Пусть-ка потрудится наравне со всеми! — раздался чей-то возмущенный выкрик.

— Мы его быстренько разыщем! — поддержали остальные. — По слухам, он где-то поблизости околачивается. Есть тут у него кое-какая родня. В аймаке-то он поиздержался, верно, вот и возвратился на дармовые хлеба.

Трое добровольцев, не мешкая, отправились за Ванчигом. Этот плут и бездельник и впрямь гостил у своих родственников и пребывал в полном неведении относительно уготовленного ему испытания. Как раз в тот момент, когда посланные явились за ним, он расправлялся со здоровенным кусом отварной грудинки. Услышав грозные голоса за стенами юрты, Ванчиг насторожился, бросил на блюдо недоеденное мясо и проворно нырнул руками в рукава дэла. Лица вошедших были хорошо знакомы Ванчигу и, судя по выражению, ничего доброго ему не сулили.

— Люди вкалывают из последних сил, а ты пируешь, как ни в чем не бывало! — набросились на Ванчига пришедшие. — А ну собирайся, да поживее! Работа не ждет.

— Вы присядьте, гости дорогие, — залебезил Ванчиг. — Мяска отведайте, рюмочку пропустите.

Хозяин юрты тоже лопотал что-то нечленораздельное о законах гостеприимства, об угощении да выпивке, но, не обращая на него никакого внимания, один из посланцев, рослый сильный парень по имени Батмунх, решительно сгреб Ванчига за загривок. Бедняга даже зажмурился.

— Собирайся, кому было сказано!

— Сию минуточку! А куда, собственно, собираться? — тонко, как мышь, пропищал хозяин.

— Вам — никуда! — сурово ответил Батмунх. — А вашему родственничку — надо. За ним должок один числится. Эй, Ванчиг, ты скоро? Да ты не кутайся в сто одежек, предстоит тебе сегодня изрядно попотеть.

Попытался было Ванчиг дать деру, уже и к двери метнулся, но сильные мужские руки тотчас подхватили его.

— Куда нацелился? Ишь, с перепугу даже обуться забыл!

Ванчига подвели к оседланному коню и, окружив с трех сторон, повезли на стройку.

Не слишком радушно бригада встретила дезертира, а старый Пил, тот и вовсе дал ему пару крепких подзатыльников.

— И откуда только сила взялась у старикашки, — проворчал Ванчиг.

Ему вручили кайло и лопату. Он копал, не смея поднять глаз. Соленый пот и слезы обиды текли по его щекам. Скоро он устал, в коленках появилась предательская дрожь, но упрямо продолжал работать. Унижение жгло душу Ванчига. Его, вольного торговца, заарканили, словно лошадь, силком приволокли сюда и заставили работать! Хуже всего, что за каждым его движением придирчиво следили десятки глаз. Неподалеку от Ванчига рабочие развели костер, стали варить обед. К вечеру, когда Ванчиг уже едва шевелил руками, к нему подошел бригадир.

— Вижу, ты притомился. Ступай поешь, обед тебе оставили. Ночевать будешь в палатке. Мы за тебя сами доделаем.

Ванчиг, обжигаясь, пил чай у костра, чувствуя, как живительное тепло волнами разливается по всему телу, и впервые в жизни у него в душе шевельнулось чувство, похожее на раскаянье.

На другой день воды реки хлынули в новое русло. Природа покорилась людям. По обоим берегам канала тоже лилось рекой народное веселье. Так сливались воедино не только горные ручьи, но и чаяния сотен людей, впервые вкусивших радость коллективного труда.

Таяли, оплывали снега в горах Буудай, все мощнее несла в степь свои воды Чицрагийн-Гол, дабы, досыта напоив, оплодотворить благодатное чрево поднятой целины.

СТРАДАНИЯ ДАМБИЯ

Все дни напролет самозабвенно кукует кукушка в лесу. Ее звонкое кукованье подобно переливам серебряных колокольчиков. Прошивая небесную гладь крупными стежками, тянутся караваны перелетных птиц — они возвращаются в родные края из дальних странствий. В речке Ар-Жаргалант уже весело плещутся дикие гуси. Их степенный гогот временами прерывается пронзительным кряканьем уток-нырков.

Звуки и краски поздней весны так дивно хороши, так глубоко проникают в душу человека, что покачивающийся в седле Дамбий невольно восклицает: «До чего же все славно вокруг!» Он жадно вдыхает поднимающийся от земли густой аромат диких цветов и трав. Как же богата степь! Тут и желтая медуница, трепетная и нежная, словно солнечные брызги, и веселая купальница, и скромная гвоздичка, розовая и красная. Влажные испарения нависают над землей, вызывая щемящие душу воспоминания. Земля как будто просит прикосновения человеческой руки, безмолвно обещая сторицей вознаградить за ласку и заботу.

Однако тихая радость, овладевшая Дамбием, вскоре отступает под напором новых дум и забот. Недолго пришлось ему нынче пасти собственный скот. Сегодня с утра его вызвали в правление, и председатель распорядился сдать всю скотину, до последней головы, Зеленому Загду, а самому Дамбию, как одному из самых опытных в земледелии аратов, перейти в полеводческую бригаду. Слов нет, Дамбий землю любит, работать на земле для него — радость. И ежели дочка Цэвэл уйдет на стройку, он возражать не станет. Но передать свой скот этакому неумехе, как Зеленый Загд! Да ни за что!

Дамбий крепко поспорил на сей счет с председателем. Пожалуйста, если требуется, он передаст скот, но только не этому разгильдяю и выпивохе. Загд за собственной-то скотиной следил спустя рукава. Ни напоит вовремя, ни подстилку в загоне не сменит. Загду только поручи хороших животных! Да он первым делом забьет лучших баранов, а из молока нагонит водки себе вдоволь, да так и проведет припеваючи все лето, а там ему хоть трын-трава! «Загд сильно переменился в последнее время», — не уступал председатель. Ничего не поделаешь, пришлось повиноваться. Но возвращался Дамбий домой с горькой обидой в душе. Оно конечно, никто Загду не позволит проедать общественное добро. На то и есть начальство, в крайнем случае — общее собрание. А с другой стороны, случись у него падеж скота, чем он потери возместит? Этот хитрец всегда сумеет выкрутиться. Кто сроду работать не любил, тот живо пустит по ветру чужое добро. Пока не поздно, лучше забрать свой скот и выйти из объединения. «Только как ты теперь проживешь без людей? — нашептывал тайный голос Дамбию. — Легко ли быть одному, как перст? Да и что люди скажут? Мол, променял совесть за отару овец, смеяться станут, а ты уже привык, чтобы тебя уважали, чтобы с тобой считались».

Так и не придя ни к какому решению, Дамбий вернулся домой. Вяло волоча ноги, словно столетний старец, ввалился он в родную юрту. Жена всполошилась.

— На тебе лица нет! Не захворал ли, родной?

— А хоть бы и захворал! — сердито буркнул Дамбий и, больше не обращая внимания на жену, улегся в кровать, отвернувшись к стене.

Через некоторое время его позвали обедать. Он с трудом проглотил несколько ложек пшенной каши и выпил всего две пиалы чая, хотя обычно Дамбий, любитель почаевничать, в одиночку управлялся с пятилитровым чайником. После короткой трапезы он снова лег и закрыл глаза. «Устал, видно, бедняга, пусть поспит», — молча пожалела его жена. Она собрала со стола грязную посуду, но мытье отложила — успеется, и тихо, как мышь, принялась за шитье. В юрте установилась глубокая тишина, теперь ничто не мешало хозяину думать свою горькую думу. Только утром, выпив глоток молочной водки, что, по его мнению, должно было придать храбрости, а на самом деле еще больше усилило его смятение, объявил, что решил передавать скот Зеленому Загду.

— Будем, жена, работать в полеводстве.

Она закричала, что этому не бывать, но Дамбия и след простыл: вскочил на коня и был таков.

Загда он нашел в юрте. Эх, не зря дурные предчувствия томили сердце Дамбия! Солнце едва встало, а Загд уже успел налакаться молочной водки. С тяжелым сердцем Дамбий вручил Загду акт о передаче скота. Дамбия трясло от негодования, а Загда — от хмеля. Строчки плясали у него перед глазами, а потому он поспешно протянул акт своей супруге, которая жадно ухватила его цепкими пальцами. «Ишь, как рада залучить чужое добро-то!» — с острой неприязнью подумал Дамбий. Он был недалек от истины — прочитав документ, женщина удовлетворенно хмыкнула. Всем известно, какой рачительный хозяин Дамбий. У него скотина всегда в теле. Семейство Загда внакладе не останется. Приличия ради она поджала тонкие губы и деланно вздохнула:

— Да разве нам управиться с этакой прорвой скота!

Дамбий согласно кивнул, но в дальнейшие рассуждения не стал вступать с этой бабой. Да и о чем теперь толковать! Решение правления — закон для каждого члена объединения. Ему уже не терпелось поскорей кончить с этим делом. Но когда Загд заикнулся было, что надо бы скот пригнать немедля, Дамбий отрезал:

— Погоди, вот подъедет учетчик и оформит передачу по всем правилам.

Дамбий поехал на пастбище готовить скот к передаче. В последнюю минуту не утерпел, срезал «на память» у каждой овцы по клочку шерсти, сложил ее за пазуху и вернулся в юрту, где его в полном составе уже дожидалось семейство Зеленого Загда.

Не спеша Дамбий выложил шерсть на тюфяк, отер рукавом горячий пот с лица.

— Что так долго, Дамбий? — нетерпеливо спросил Загд.

— Ой, да вы только взгляните, сколько шерсти он настриг с общественных овец! — всплеснула руками супруга Загда Бадамцоо.

— Не трещи, сорока! — оборвал ее Дамбий. — Знаю, моей скотине в ваших руках не поздоровится. А что шерсть взял — таков обычай, и не тебе его отменять.

Бадамцоо едва не поперхнулась — она уже считала скот Дамбия своим.

Как ни оттягивал Дамбий решающий момент, он все-таки наступил — приехал учетчик.

Передавая овец новым чабанам, Дамбий приговаривал чуть ли не заискивающе:

— Ты, Загд, и ты, Бадамцоо, этому баранчику в летнее время ежедневно давайте по чашке молочной сыворотки. Сероголовую овцу осенью наголо не стригите, у нее шерсть медленно отрастает, может замерзнуть зимой. А эту овечку зимней порой обязательно диким чесноком подкармливайте, она у меня слабенькая.

Советам да поученьям не было конца. Разве все упомнишь? Загда от скуки чуть было сон не сморил, но жена больно ущипнула его в бок, и он поспешно закивал головой, — Дамбий может быть спокоен, они сделают все, как он велит.

— Вон ту козу доите первой, она не любит дожидаться, а эту, прежде чем доить, приласкать надо, иначе молока не даст. Белую попрыгунью с длинной шерстью зовут Шонтуул, она любит высоко на пастбище забираться. Ее придерживайте, не то собьет копыта…

— Кончай читать свои наставления, Дамбий, — нетерпеливо перебила его Бадамцоо. — Разболтался, как старая чавганца. Кто ж это все упомнить может!

— Цыц! — взорвался Дамбий. — Настоящий скотовод каждую животину должен знать как свои пять пальцев. Потребуется, я все сначала повторю, чтобы ты запомнила.

Передача скота продолжалась до вечера. Когда переписан был последний козленок, Дамбий жалобно произнес:

— Дорогие супруги! Надеюсь, сбережете скот, которому я всю жизнь отдал. Вы уж будьте добренькими, следите за ним, как я сказал… — Тут голос его сорвался, на глазах выступили непрошеные слезы.

Всю ночь Дамбий ворочался с боку на бок. Несколько раз выходил к скоту, ласково поглаживал доверчиво тыкавшиеся ему в ладони теплые мордочки, приговаривал что-то ласковое, понятное животным.

Утром Дамбий стал разбирать юрту — пора было перебираться на новое место, ближе к посевам. Жена помогала ему. Оба были печальны и задумчивы. Зато ни единая тучка не омрачала лица их любимой дочери. Свежая, как это весеннее утро, беспечная, как жаворонок, Цэвэл укладывала вещи, поминутно улыбаясь своим мыслям. Она вступит в молодежную бригаду, будет работать на стройке. У нее появится много новых друзей и подруг. А главное, она каждый день сможет видеть Магная, слышать его голос. От радости Цэвэл невольно рассмеялась.

— Что с тобой, доченька? — удивилась мать. — Весело тебе, что мы без скотины остались?

Цэвэл спохватилась. Родители горюют, а ей хоть бы что. Она до боли прикусила верхнюю губку. Но через несколько минут улыбка снова озарила круглое девичье личико. «Молода еще, глупа, — думал Дамбий, исподтишка наблюдая за дочерью. — Далась ей эта стройка! Летит туда, как мотылек на свет. Не обожгла бы крылышки. Поработает до седьмого пота, тогда авось поймет, как ее родителям добро доставалось».

Дамбий и его жена перекочевали на новое место, а Цэвэл перебралась на центральную усадьбу и, в ожидании места в общежитии, временно поселилась у знакомых. А когда Дамбий присоединил свою личную отару к соседской и увидел, что стадо получилось большое, к нему вернулось утраченное душевное равновесие.

На другой день он отправился осматривать поля. Как неузнаваемо преобразилась степь! Он глазам своим не поверил. Насколько хватал глаз, зеленели первыми изумрудными всходами ячмень и пшеница. За всю свою жизнь Дамбию ни разу не приходилось видеть таких просторных полей.

— Кто же осилил этакую махину? — невольно вырвалось у него.

Сопровождавший его старый Пил с гордостью ответил, назидательно подняв палец:

— Объединение. Так-то, дорогой Дамбий!

Вечером он тот же вопрос задал Ванчигу в юрте Лувсанпэрэнлэя, куда араты сошлись потолковать с председателем.

— Объединение, кто же еще? — пожал плечами Ванчиг. Суровый урок, полученный на стройке, явно пошел Ванчигу на пользу — он теперь едва ли не больше других радел об общественных делах.

— Объединение, — подтвердил Лувсанпэрэнлэй, неодобрительно поглядывая на вертлявого Ванчига. — Такое дело под силу только большому коллективу.

Особенно поразило Дамбия рукотворное речное русло, по которому текла теперь старушка Чицрагийн-Гол. Сколько же успели сделать его земляки! А он-то считал их лежебоками да нерадивыми и, казалось, имел на то право — сам-то он ни часу не сидел сложа руки. Про канал Дамбий не успел расспросить — в юрту вошел Дооху. Едва он уселся, как Ванчиг подал голос:

— Разрешите, товарищ председатель? Хочу внести одно предложение. — И не дав тому рта раскрыть, выпалил единым духом: — Часть воды во время паводка зазря пропадает. Я прикинул, если протянуть еще один канал, семикилометровый, ни одна капля воды пропадать не будет.

«Дельное предложение», — с удивлением подумал Дооху, но высказаться не спешил — пусть сперва скажут члены бригады.

— А ведь неплохо, пожалуй!

— Даже здорово!

— Воды и без того хватит! — сказал как отрезал Лувсанпэрэнлэй. Ванчиг даже побагровел от возмущения.

— И чего вы встреваете, Лувсанпэрэнлэй! Один против всех.

— Не шуми, Ванчиг, — покачал головой Лувсанпэрэнлэй и вдруг хитро улыбнулся. — Давно ли ты сам один против всех выступал? Ты мне не указ…

Ванчиг смутился. Срезал его Лувсанпэрэнлэй.

— Надо все взвесить, подсчитать затраты и прибыль, только после этого выносить решение, — вмешался Дооху. Заметив, что Дамбий во время этого разговора сидел словно воды в рот набрал, обратился к нему: — Ну как, обживаетесь на новом месте, Дамбий-гуай? Может, у вас вопросы ко мне есть или просьбы, выскажитесь, все, что в наших силах, сделаем.

Дамбий оживился.

— Вопросов нет, а вот просьба есть. Очень я за свой скот болею. Передал я его Загду и места себе не нахожу от беспокойства. В моей отаре овцы редкой чамарской породы. Растолкуйте вы Загду, какая на нем ответственность лежит. Чабан он никудышный, да если еще и стараться не станет, быть беде.

— Непременно поговорю с Загдом, — пообещал Дооху, вглядываясь в поблекшее от бессонницы лицо Дамбия. Мы проследим за Загдом. Общественный скот должен находиться в надежных руках.

Дамбий кивнул, но слова председателя болью отозвались в его душе. «Мой, мой это скот!» Все стонало в Дамбии. Ему хотелось закричать, и, пожалуй, закричал бы, если б в этот момент в юрту не вошел агитатор Дашням.

— Дашням, а Дашням, ты отсюда куда агитировать поедешь? — подступил к нему Дамбий.

— В хотон Загда. А что?

— Слушай, сынок, исполни мое поручение — накажи Загду хорошенько присматривать за отарой, которую я ему передал.

Дашням обещал.

Вот и миновал еще один день. Теплая ночь мягко и беззвучно окутала степь. Кругом царит первозданная тишина, лишь изредка нарушит ее плеск воды и шелест птичьего крыла в прибрежных камышах, да вскрикнет с перепугу молодой турпан. Раньше Дамбий любил тишину. Но теперь она страшит его, ибо не отвлекает от тревожного течения мыслей. Льется свежий воздух в открытое тоно, гудит натруженное за день тело, а сон не идет. Он лежит на спине. Перед глазами у него кружок темного беззвездного неба. Значит, небо заволокли облака, не иначе, к дождю. Дамбий стиснул зубы. Перед его мысленным взором пробегают картины, одна другой мрачнее. Овцы в его отаре не ухожены, не поены. Загд забывает пригнать их в хотон на время полуденного зноя. А маленький, славный барашек встал на задние лапки и совсем по-человечьи с горькой укоризной глядит печальными выпуклыми глазами: зачем, мол, хозяин, ты отдал нас в чужие руки?

Внезапно Дамбий сел на постели. Найдя на ощупь спички, засветил свечу. Проснулась Бадам.

— Ты что не спишь, муж? — спросила она хрипловатым спросонья голосом.

Дамбий не отвечал. Отыскав карандаш и бумагу, он пишет письмо Загду. Будь он неладен, этот Зеленый Загд! Наверняка позабыл все наказы. Завтра же придется отправить ему письмо с оказией.

Свеча дает мало света, рука у Дамбия дрожит, когда он выводит слова на старомонгольском. Строчки получаются корявые, неровные.

Наутро Дамбий отослал письмо. Загд прочел его внимательно и даже выполнил кое-что из советов. Но когда вслед за первым посланием пришло и второе, и третье, и пятое, Зеленый Загд рассвирепел.

— Чем письма писать, лучше б о собственном здоровье подумал, совсем рехнулся из-за своих баранов.

— И вправду спятил, — поддержала мужа верная Бадамцоо.

ЦАРЕВНА НЕСМЕЯНА

Так получилось, что в один и тот же день молодежная бригада, занятая на строительстве поселка, пополнилась сразу двумя новичками — девушкой и парнем. То были Цэвэл и Чойнроз.

Первым делом Чойнроз поспешил к кассе. Ему пришлось довольно долго дожидаться кассира, но уйти он не мог — вот уже много дней, как у него в карманах, что называется, ветер гуляет, а просить денег у отца он не желал. Наконец появился заспанный кассир. На приветствие молодого человека он не ответил — то ли не расслышал, то ли не счел нужным.

— В чем дело, юноша? — спустя несколько минут равнодушно поинтересовался он.

— Деньги хочу получить. — Чойнроз протягивает кассиру записку.

— «Выдать Цамбын Чойнрозу двести тугриков», — нарочито медленно читает кассир. — Как прикажете понимать? — недоверчиво щурится он сквозь очки.

Обычно он не надевает очки при посторонних — почему-то стесняется, но сейчас для пущей важности нацепил их на хрящеватый нос.

— Разве не ясно? Я хочу получить деньги.

Кассир покачал головой.

— Тут что-то не так. Чья подпись-то?

— Председателя Дооху.

— Пошли со мной.

Чойнроз нехотя поплелся за кассиром. Настроение у него сразу упало — ему снова не поверили.

Велев Чойнрозу обождать за дверью, кассир зашел к председателю.

— Это ваша подпись, товарищ Дооху? Не подделка ли случаем?

— Все в порядке, — улыбается Дооху. — Выдайте парню деньги. Он сидит без гроша.

— Плакали наши денежки! — захныкал кассир. — Знаете ли вы Чойнроза? Это же гуляка и дебошир, каких мало. Вы бы отказали, пока не поздно, а?

— За Чойнроза я ручаюсь, — усмехнулся Дооху, придвигая к себе папку с бумагами. — Выполняйте указание.

Голос председателя звучит мягко, но чуткий кассир уловил в нем стальные нотки и потому не стал пререкаться. Недовольный, кассир вышел от Дооху и кивком головы пригласил Чойнроза последовать за собой.

— Распишись вот тут, — сухо говорит он. — Да поразборчивее.

Получив деньги, Чойнроз торопливо выбегает на улицу. Верно говорится: добрая слава камнем лежит, а дурная — птицей летит. Ох, нелегко будет вернуть себе доброе имя. Ну, а эти деньги Чойнроз возвратит объединению, не такой он человек, чтобы долги не возвращать. Занятый этими мыслями, Чойнроз не сразу замечает девушку, идущую немного впереди него по дороге, а как только заметил, тотчас и узнал ее — по особой легкости в поступи и по ладной, крепко сбитой фигурке.

— Неужто ты, Цэвэл? Здравствуй! Куда торопишься, ранняя птаха?

— На стройку, я теперь буду работать в молодежной бригаде, — отвечает Цэвэл.

— Значит, нам по пути, я ведь тоже туда иду.

До места работы они шли молча. Цэвэл была занята своими мыслями, а Чойнроз не решался первым вступать в разговор. Он лишь искоса поглядывал на нежный девичий профиль и чувствовал, как знакомая щемящая боль поднимается в нем с новой силой. Давно, еще подростком, заглядывался он тайком на дочку Дамбия. Но она ни разу не удостоила его взглядом. В последние годы он особенно много думал о ней, воспоминания о Цэвэл служили ему отрадой. Что говорить, не такой рисовалась ему встреча с ней. Но что поделаешь! Остается только запастись терпением, доказать Цэвэл, что он стал другим. «Интересно, о чем она сейчас думает?» — гадал Чойнроз, но спрашивать не решался.

Цэвэл определили в бригаду девчат, которыми командовала разбитная и решительная молодка по имени Дэмбэрэл. Девушки, словно стайка воробьев, слетелись к Цэвэл.

— Наконец-то надумала!

— Петь умеешь? А шить, вышивать? — засыпали ее вопросами.

Цэвэл растерялась. Она еще дичилась, не знала, как себя вести. Так и не добившись от нее ответа, Дэмбэрэл озабоченно сказала:

— Если ты будешь молчать, то как я узнаю, в какой кружок тебя записать?

Все разошлись по рабочим местам. Кто-то за спиной Цэвэл весело сказал:

— Слова клещами не вытянешь из этой Несмеяны.

Прозвище показалось настолько удачным, что тотчас прилепилось к Цэвэл. Девушки думали, что она намеренно сторонится их, задается. И никто не заметил, что за высокомерной замкнутостью прячутся обыкновенная растерянность и робость.

Никакой рабочей специальности у Цэвэл, разумеется, не было, и на первых порах ее поставили разнорабочей. Небольшими партиями, чтобы не надорваться, — за этим зорко следила сама Дэмбэрэл, — она подносила девушкам песок и глину. Усталости она не чувствовала — Цэвэл, истинная дочь потомственных скотоводов, с раннего детства изведала, что такое физический труд. Уже с пяти лет она целыми днями бродила по пастбищу, собирая аргал в корзину, потом ей поручили подкладывать новорожденных ягнят к маткам. Ноги Цэвэл, а она все лето напролет ходила босиком, покрывались глубокими болезненными трещинами. Только одной бабушке и решалась она жаловаться. Тогда старуха растапливала на огне немного бараньего жира и заливала трещинки.

Росла Цэвэл одиноко. Так вышло, что в их хотоне у нее не было сверстниц-подружек, а разъезжать по соседним аилам времени не было. Родители держали ее в строгости, полагая скромность высшей девичьей добродетелью. Ей не разрешалось, например, первой заговаривать со старшими, а когда в юрте появлялись посторонние, ей полагалось удалиться.

Образования она не получила. Из сомонной школы, куда она поступила учиться, родители частенько под различными предлогами забирали девочку домой — в хозяйстве вечно ощущалась нехватка рабочих рук, и в результате Цэвэл проучилась всего четыре года в начальной школе. Позднее родители раскаялись, наблюдая не без тайной зависти, какими учеными вырастают сверстники их дочери. Дамбий не раз сокрушался, что у них дочка неученая, а Бадам утешала: «У нас одно дитя, а было бы несколько, тогда и разговор был бы другой — одного можно было бы себе в поддержку оставить, остальных послать учиться». Втайне Бадам была уверена: ежели девушка хороша собой, то ей и образование ни к чему, главное — удачно выйти замуж. А с хорошим мужем она всегда проживет как за каменной стеной.

А Цэвэл все эти годы томилась тайной мечтой об иной жизни, той незнакомой и даже таинственной, которая кипела вокруг. Хотелось любви и счастья. С открытым сердцем пришла она в стройбригаду, но, очевидно, не пришлась ко двору, иначе не прозвали бы ее товарки царевной Несмеяной. Какая она царевна! Может, пожаловаться Магнаю, секретарю ревсомольской ячейки? От этой мысли Цэвэл тут же отказалась — негоже начинать новую жизнь с жалоб да нытья.

А вскоре закончили сооружение бани. Обновить это замечательное заведение должны были молодые строители. К этому времени позабылось предложение первыми отмыть добела Липучку и Ундрах — молодые сердца не злопамятны.

Цэвэл еще с вечера голову ломала над тем, как бы ей избежать купанья. Не станет она раздеваться на чужих глазах! В предбаннике она пристроилась поближе к выходу и все медлила с раздеванием, а когда девушки, одна за другой, скрылись за дверью парилки, она пулей метнулась за дверь. Цэвэл бежала по узкой тропинке, перерезавшей хлебное поле, крепко прижав к груди руки, стараясь не оглядываться — ей казалось, что за нею уже гонятся. На берегу реки она остановилась и, с трудом переводя дыхание, присела на землю в тени кустов, покрытых еще не успевшей выгореть на солнце листвой. Тут она и затаилась.

Первой хватилась Дэмбэрэл.

— Цэвэ-эл! — громко позвала она.

В бане стоял шум. Девушки громко плескались, стараясь перекричать друг друга. Время от времени раздавался визг — чья-то озорная рука перекрывала горячую воду. Некоторые же мылись степенно, словно священнодействуя. До чего же приятно смыть с себя усталость, пыль и грязь после успешного трудового дня!

— Цэвэл, где же ты! Иди сюда! — громче позвала Дэмбэрэл.

— Исчезла наша царевна Несмеяна, — отозвалась хохотушка Цолмон.

— Нет ее здесь! — подхватили другие девушки. — Ну и задавака! Ей наша компания не подходит.

— Помолчали бы, трещотки! — рассердилась Дэмбэрэл. — Цэвэл не задается, просто застенчива сверх меры. Ее понять нужно.

Девушки примолкли.

После бани, счастливые, раскрасневшиеся, с еще влажными волосами, молодые строители пошли обедать. Дэмбэрэл разыскала Магная и рассказала об исчезновении Цэвэл. Магнай отставил тарелку с едой и пустился на поиски беглянки. Сперва он обшарил весь поселок. Потом вышел к огородам. Работавшие там люди Цэвэл не видели. Тогда он направился к реке и вдруг заметил на дереве знакомую пеструю косынку. Он бесшумно подкрался ближе и остолбенел от изумления — спрятавшись за кустами, Цэвэл мыла голову в реке.

— Ты почему сбежала из бани, скажи на милость? — строго спросил он, когда Цэвэл испуганно повернулась на звук его шагов. — Что за фокусы — мыться в холодной воде, когда мы построили такую замечательную баню!

У Цэвэл на глазах выступили слезы. Только сейчас Магнай заметил, что она дрожит с головы до ног. Магнаю стало жаль девушку, и он, мягко взяв ее за мокрые, холодные руки, доверительно спросил:

— Ты, наверно, стыдишься?

— Ага! — громко всхлипнула Цэвэл.

— А ты не бойся. Сходишь разок — самой понравится.

Высвободив руки, девушка отжала волосы и стала заплетать их в косы. Она все еще дрожала, но страх уступил место упрямству. И чего к ней привязались! В конце концов, это ее личное дело — ходить или не ходить в баню.

— Глупышка! — лукаво произнес вдруг Магнай, — Может, ты ребенка ждешь?

Слезы мгновенно высохли на глазах у Цэвэл, щеки гневно запылали. Однако она не стала противиться, когда Магнай взял ее за руку и, как маленькую девочку, повел назад в поселок.

Строители уже успели вернуться с обеда и приступить к работе, когда показалась заплаканная Цэвэл в сопровождении Магная. Кто-то из девушек язвительно бросил:

— Ведут Несмеяну!

— Дэмбэрэл! — позвал Магнай, — Оставь работу и своди Цэвэл в баню, пока ее не закрыли, а то она в холодной воде волосы мыла. Так и простудиться недолго.

Когда Дэмбэрэл увела безропотно повиновавшуюся Цэвэл, Магнай подступил к девушкам:

— А теперь, девчата, признавайтесь: кто наградил Цэвэл обидным прозвищем?

— Ну, я. — Цолмон смело выступила вперед. — А чего она чуть что — в слезы и все молчит да молчит?

— Нехорошо высмеивать других. Лучше будьте повнимательнее к Цэвэл и вы увидите, какая она славная.

Цолмон призадумалась. Наконец, поправляя выбившиеся из-под яркой косыночки волосы и озорно сверкнув глазами, ответила:

— Пожалуй, вы правы, секретарь. Дурная это привычка клеить прозвища. Надо отучиваться от нее.

НА СТЕЗЕ ОДИНОЧЕСТВА

Лето в тот год выдалось дивное. Даже в июне, когда обычно травы и цветы начинают жухнуть под палящими лучами солнца, нет-нет да проливались над степью живительные дожди. Обрушится, бывало, на землю ливень, и глядишь — снова степь сияет во всем многоцветье, обновленная, посвежевшая. Тут и там средь изумрудной травянистой зелени белеют шляпки степных грибов. А нежные анемоны-ветреницы распушают свои пушистые соцветия, становясь издали похожими на брошенные в траву нарядные собольи шапки. В воздухе парят белые пушинки — то отцветают одуванчики. Их крылатым семенам предстоит прорасти будущей весной — и так из года в год, из века в век.

Одним плохо лето — лютует разный гнус. Оводы не дают животным ни минуты покоя. Людям тоже от гнуса большая докука, хоть и жгут они целыми днями дымные костры. Насекомые особенно лютуют перед ненастьем. По этой примете Дамбий угадал, что следует ждать грозы. Он не ошибся — к ночи небо нахмурилось, пошел дождь, который к утру перешел в ровный мощный ливень. Непогода бушевала несколько суток кряду. Войлок на юртах набух, отяжелел, кизяки размокли — нечем стало очаг топить.

Дамбий не находил себе места — он задумал съездить к Загду, проведать свой скот, а тут дожди зарядили. Когда на четвертые сутки дождь не прекратился, терпению его пришел конец. Не обращая внимания на возражения жены, оседлал жеребца и поехал в хотон Загда.

Закутавшись в старый непромокаемый плащ, Дамбий ехал, подгоняемый дурным предчувствием. Завидев наконец хотон, в первую минуту вздохнул с облегчением: возле юрт жались овцы. Значит, все в порядке.

Начало светать, и дождь поутих. При бледном свете утренней зари Дамбий обнаружил, что все было далеко не так благополучно, как ему показалось на первый взгляд. По самой грубой прикидке в отаре недоставало половины овец. Дамбий похолодел. Он изо всей силы хлестнул кнутовищем коня, отчего тот волчком завертелся на месте. Дамбий напрягал зрение, пытаясь разглядеть отару, и наконец увидел — гонимая ветром, она спускалась в глубокий овраг, ища в нем укрытия от непогоды. Именно этого следовало остерегаться, как огня.

Перепуганный и вместе с тем взбешенный, Дамбий ворвался в юрту Загда. Там на кровати справа от входа, укрывшись с головой теплым меховым дэлом, сладко похрапывал Загд. На другой кровати спала Бадамцоо, высунув из-под одеяла до колена голую ногу.

«Тьфу!» — в сердцах сплюнул Дамбий при виде этой наготы и валявшейся на полу пустой бутылки. В юрте стоял тяжелый дух. Дамбий бесцеремонно растолкал Бадамцоо.

— Как вы не задохнетесь в этакой вони! Где отара, я вас спрашиваю? Почему бросили овец? Так-то вы с муженьком присматриваете за животными! Дрыхнете тут сном праведников.

— Спим, — ошарашенно пролепетала женщина, пряча ногу под одеяло. — Попробуй разбуди Загда. Вчера он крепко выпил, я не добужусь.

Одним рывком разъяренный Дамбий стащил с Загда дэл. Но спящий лишь повернулся на другой бок и захрапел пуще прежнего.

Дамбий схватил подвернувшийся ему под руку кувшин, полный холодной воды, и вылил его на Загда.

— Вставай, негодяй, кому говорят! Сгубил отару, окаянный, чтоб тебе пусто было!

Зеленый Загд машинально нашарил на полу бутылку. Поняв, что здесь ему ничего не добиться, Дамбий бросился в соседний аил. Разбудив чабанов криками, но не дожидаясь их, он в одиночку пустился вдогонку за отарой. Нахлестывая коня, он поносил всеми известными ему бранными словами Загда и его супругу. Если отара пропадет, он свернет Загду шею.

На краю оврага Дамбий замешкался, мысленно моля бога, чтобы овцы не угодили в волчью засаду. Вдруг его конь с пронзительным ржаньем взвился на дыбы. По противоположному склону оврага метнулось светло-серое пятно. Волк! Твердой рукой Дамбий направил своего жеребца вниз, к отаре, крича во всю мочь, чтобы спугнуть хищников. Вот еще два зверя пустились наутек. Эх, оплошал Дамбий, не прихватил с собой старенькую верную кремневку. С трудом успокоив коня, он спустился на дно оврага, где в кучу сбились насмерть перепуганные овцы и козы. Неподалеку на мокрой траве валялся задранный баран. У Дамбия в глазах потемнело — он узнал своего любимчика, лысого, того самого, которого следовало поить молочной сывороткой. А вот еще одна овца из отары Дамбия — с разодранным горлом. И еще ягненок и коза.

— Ты, Загд, страшнее всякого волка! — крикнул Дамбий, потрясая кнутовищем.

Дамбий тщательно обыскал весь овраг. Жертв больше не было. Значит, еще повезло — волчьей стае ничего не стоит расправиться с целой отарой, загнанной в узкий овраг. Слава богу, вовремя подоспел. Недаром у него вся душа изболелась.

А когда взошло солнце и прекратился дождь, явилась Бадамцоо в сопровождении двух соседей. Она долго сокрушалась по поводу погибших животных и ни единым словом не ответила на жестокие упреки Дамбия.

Пригнав отару в хотон, Дамбий отделил своих овец. Полупьяный Загд, выползший наконец из юрты, пытался было ему помешать, но, получив крепкую затрещину и обещание «утопить, как щенка», притих и только испуганно следил за ним округлившимися глазами. Бадамцоо беспомощно кудахтала:

— Что ты хочешь делать, Дамбий? Угомонись, потолкуем, с кем не бывает?

— Сам буду пасти своих овец. Пусть лучше надорвусь на двух работах, но скармливать скотину волкам не позволю!

Гоня перед собой отару, Дамбий размышлял над сложившимися обстоятельствами. Нелегко им с женой теперь придется. Обосновались они в одном хотоне с полеводами, неподалеку от пашни. Если для личного скота там еще хватает кормов, то большую отару придется далеко отгонять. И для чабанов, и для отары трудненько.

Неподалеку от своего нового хотона Дамбий повстречал двух давних знакомцев, бывших торговцев скотом — Ванчига и Гончига. Закадычные дружки гнали перед собой небольшой овечий гурт. Дамбий рассказал встречным о своей беде.

— Теперь хоть из объединения выходи, — горько заключил он.

Те, в свою очередь, поделились с Дамбием своим секретом: спешат они сейчас в аймачный центр, чтобы там загнать свою живность. Слышали они, будто скоро аратам разрешат оставить в личном хозяйстве не более десятка голов, считая и коз. Чем дожидаться, пока твоих овец заберут в общий котел, лучше загодя их продать, а денежки сберечь на черный день.

— Час от часу не легче! — удрученно вздохнул Дамбий. Он очень устал. Переживания минувшей ночи заметно поубавили его боевой дух. Он поблагодарил за верные сведения и, поклявшись держать рот на замке, распрощался с Ванчигом и Гончигом.

На другой день Дамбий отправился к председателю. Разговор у них вышел тяжелый. Дооху ни разу не перебил арата, в рассказе которого злые слезы перемежались с проклятьями по адресу Загда, живодера и губителя.

— Придется строго поговорить с Загдом, — огорченно вздохнул председатель. — Беда с ним. Не хочет человек образумиться. Что же делать с вашей отарой? Лишних рук в объединении, сами знаете, нет.

— Сохраните отару за мной.

— А полеводческая бригада?

— Я справлюсь с двойной нагрузкой. Разрешите только дочери оставить стройку и вернуться домой.

— Не дело предлагаете, Дамбий-гуай. Девушка только начала привыкать к коллективу, а вы ее забрать решили. Думаю, она откажется. Вы уж, пожалуйста, сами выбирайте что-нибудь одно — либо земледелие, либо отара.

— Я оба дела люблю, председатель, — угрюмо буркнул Дамбий. — А не хотите меня уважить, отпустите на все четыре стороны.

— И не подумаем. Куда вы один денетесь? Все в округе в объединение вступили, а вы бежать надумали. С кем кочевать-то будете? Не в одиночку же!

— Могу и в одиночку, — упрямо возразил Дамбий, позабыв о тех трудностях, которыми чревата одинокая жизнь. — Не пропаду, пока руки-ноги целы. А задерживать не имеете права. Разве не записано в уставе, что объединение — дело добровольное?

Другой на месте Дооху наверняка рассердился бы. Но председатель понял, что творится в душе старого арата, и посочувствовал ему.

— Ладно, — махнул он рукой, глядя на расстроенное лицо посетителя. — Будь по-вашему. Забирайте отару. Дочку отпустим, с ее согласия, конечно, с ней ведь тоже надо считаться.

На том они и поладили б, если б не припомнился Дамбию давешний разговор с торговцами. «Ухожу из объединения!» — заартачился он.

И Дамбий забрал свой скот из общественного хозяйства. Так он вторично сошел с широкой дороги на узкую стезю, ведущую в неизвестность.

ПРЕКРАСНАЯ ПОРА — МОЛОДОСТЬ!

Чойнроз молодежную бригаду не подвел. Напротив, за короткий срок он сделался самым незаменимым человеком на стройке. Оказалось, он и впрямь владеет несколькими строительными специальностями. За что ни возьмется, все горит у него в руках. Свои рабочие секреты Чойнроз не держал в тайне — с любым был рад поделиться. Лишь один человек не желал у него ничему учиться — его дружок Сумъя. «Это ж надо, — думал он, — в передовики выбился! И чего они все носятся с этим бывшим арестантом? Чем я хуже?» Сумъя мысленно поклялся себе обогнать Чойнроза по всем показателям. Обойдется он без его советов да подсказок.

Как ни был Чойнроз увлечен работой, мысли о Цэвэл по-прежнему не давали ему покоя. Каждый самый малый свой успех он мысленно посвящал ей. Но признаться ей в этом он не мог — девушка упорно не замечала его, как, впрочем, и всех остальных парней. Ее сердце было отдано одному Магнаю. Временами ей начинало казаться, что Магнай чересчур самоуверен, эгоистичен, что он вообще не способен полюбить. Но дни шли за днями, и Цэвэл все крепче привязывалась к коллективу. Она уже не дичилась своих подруг, привыкла к их веселым шуткам и озорству, хотя сама оставалась такой же молчуньей, как вначале. Всякая необходимость высказаться на людях повергала ее в смятение.

Однажды вечером Чойнроз сказал:

— У Цэвэл чудесный голос, она замечательно поет. Мы же готовим концерт к открытию красного уголка. Надо уговорить ее выступить. Она может победить в отборочном конкурсе и поехать на фестиваль молодежи и студентов.

В то время, пока Чойнроз нахваливал ее, Цэвэл сидела вместе с подругами возле палатки, безмятежно наблюдая, как погружается за горы солнце. Когда товарищи попросили ее спеть, она отказалась наотрез. Какая из нее певица! Но поздно вечером девушкам из ее бригады удалось все-таки уговорить ее, и она начала петь тонким, дребезжащим голоском.

В соседней палатке парни развлекались игрой в считалочку. Призом служил старый, вытертый нагрудный значок. Сумъя побеждал в игре и уже поглядывал на приз как на свою собственность. Но тут Чойнроз вдруг крикнул:

— Замолчи, Сумъя! Это ж Цэвэл поет.

Сумъя сбился и досадливо бросил:

— Испугался, что останешься в проигрыше?

Но Чойнроз лишь махнул рукой.

Девичий голос набирал силу, стал чист и прозрачен, словно горный ручей.

Парни столпились возле палатки девчат и, затаив дыхание, слушали пение Цэвэл. Едва смолкли последние звуки, раздались громкие аплодисменты. Цэвэл от неожиданности вспыхнула и закрыла руками лицо.

С того вечера за Цэвэл закрепилась слава замечательной певуньи. Теперь, стоило девушкам завести песню, она охотно присоединялась к ним. Но вот танцевать она так и не научилась. В бригаде все были уверены — Цэвэл на предстоящем конкурсе непременно победит. Однако победила не она, а бойкая Цолмон. Более того, Цэвэл с позором провалилась. Почему это произошло, знала лишь она одна. Выйдя на сцену, она первым делом отыскала в зале Магная. Но, увы, он даже не смотрел в ее сторону, а тихо о чем-то переговаривался со своей соседкой. Ни Цэвэл, ни ее песни нисколько не интересовали его. У девушки от обиды перехватило горло, голос у нее сорвался, и вместо раздольного, широкого пения, которое так покоряло всех, из ее груди вырвались хрипловатые немелодичные звуки.

Из-за неудачи Цэвэл больше всех огорчился Чойнроз. Ее же саму, казалось, нисколько не опечалил провал, она лишь сторонкой обходила стенд со стенгазетой, где поспешили поместить на нее обидную карикатуру.

Об этом досадном событии вскоре все позабыли, мало ли у молодежи других дел и забот! А тут еще однажды, незадолго до обеденного перерыва, на стройке появился кассир и объявил, что сегодня он выдаст им первую получку. Сразу же образовалась очередь. Ребята шутили, подтрунивали друг над дружкой, каждому не терпелось узнать, сколько же он заработал.

Первым в очереди оказался Сумъя. Кассир отыскал в ведомости его имя и, отделив от толстой пачки кредиток несколько бумажек, сказал:

— Получай, Сумъя! Вот тебе твои двести пятьдесят тугриков.

— Спасибочки, до свиданья. — Хитрая рожица парня расплылась от удовольствия.

— Э, держите его! — завопил кассир. — Расписаться надо!

Получив деньги, радостные и оживленные строители сразу же побежали к торговому агенту. В его маленькой Юрте стало тесно и душно. Кто-то посетовал на давку, и тогда агент бросил:

— А вы постройте магазин! А то, понимаете, набились сюда, а серьезных покупателей-то и нет.

— Как это нет? Мы все сюда за покупками! — последовал ошеломляющий ответ.

— Три кило сахарного печенья! — требовал один. И тут же пояснял: — Это я для маленьких сестренок и братишек, их у меня много.

— Пять пачек нюхательного табака, пусть бабушка с дедушкой душу отведут, — перебивал его другой.

— Банку клея. Да, да, целую!

— Помилуй, парень, зачем тебе столько?

— Письма к милой заклеивать!

Один Чойнроз долго переминался с ноги на ногу: он украдкой облюбовал красивый шелковый платочек для Цэвэл. Но едва он открыл рот, чтобы потребовать товар, как Сумъя тут же встрял:

— Для кого подарочек?

— Сестре, — не придумав ничего лучшего, соврал Чойнроз.

— Нет у тебя никакой сестры! — завопил Сумъя. Как же Чойнрозу хотелось дать щелчка нахалу, но он удержался.

— Есть, двоюродная, — упрямо возразил он.

— И она тебе дороже родной матушки? — хихикнул Сумъя, чувствуя себя задетым за живое: оказывается, у Чойнроза есть подружка, а он, лучший друг, ничего о ней не знает. — Ты погляди лучше, какую я себе шляпу отхватил! Фетровая, загляденье, а не шляпа.

— Тьфу! — досадливо сплюнул Чойнроз. — Эта шляпа идет тебе, как корове седло.

Сумъя оторопел. Но он не из тех, кто за словом в карман полезет.

— Ты уж лучше признайся — позавидовал мне! Шляп-то больше ни одной не осталось. Но ты не горюй, я могу ее уступить тебе по-дружески, — сказал он и вышел вон.

Справедливости ради надо признать, что шляпа и впрямь была хороша, и Сумъя выглядел в ней заправским щеголем.

Первая получка надолго взбудоражила молодых строителей. Вечером того же дня они единодушно решили, что в следующий раз непременно купят себе по настоящему кошельку, чтобы было где хранить зарплату. Они не привыкли к деньгам, никто из них до сих пор не держал в руках такой крупной суммы, а потому все судили да рядили, как распорядиться деньгами — отдать матери, послать отцу, приобрести обновки для младшеньких?

На другой день после получки было воскресенье, Сумъя подбил нескольких приятелей отметить первую зарплату хорошим застольем и под вечер бродил по поселку, будучи изрядно под хмельком. В таком виде он и повстречался Магнаю, спешившему по делам к секретарю партийной ячейки. В результате обоим досталось от секретаря — Сумъе за выпивку, а Магнаю за то, что своевременно не разъяснил товарищам, как лучше распорядиться заработанными деньгами.

Утром в понедельник, едва молодежь заступила на работу, подле стройплощадки появился Дамбий. Он вел в поводу запасную лошадь. Цэвэл опрометью бросилась к отцу.

— Соскучилась, дочка? — растроганно спросил Дамбий, с любовью и тревогой всматриваясь в родное лицо. Однако Цэвэл не выглядела изнуренной, напротив, лицо ее пылало здоровым румянцем.

— Конечно, отец! Как мама? Почему она не приезжает ко мне?

— Дел по горло. Больше тебе скучать не придется, Я вышел из объединения и вот приехал за тобой. Хватит глину месить, дома найдутся дела поважнее.

Цэвэл едва не упала. Отец вышел из объединения! Позор-то какой!

— Что случилось, отец? — пересилив себя, мягко спросила она, но Дамбий уловил в вопросе дочери укоризненную нотку.

— Уж не собралась ли ты отца стыдить? Сегодня же едешь домой, я и коня тебе привел.

Цэвэл потупилась. Множество самых разнообразных мыслей пронеслось у нее в голове. Главная из них — как бы остаться на стройке. Ей совсем не хочется возвращаться. Внезапно она подняла глаза.

— Это ты, отец, вышел из объединения, а не я! И никуда я отсюда не поеду.

Спокойно, словно иного и не ожидал, Дамбий возразил:

— Это невозможно, дитя мое! Мы вступили всем аилом, аилом и выходим.

— Но я не хочу! — крикнула Цэвэл, заливаясь слезами. Напуганная собственной дерзостью, она зажала рот рукой. Но было поздно — ее и Дамбия окружили рабочие.

Тогда Дамбий, демонстративно проявляя свою отцовскую власть, нерушимую, словно скала, взял дочь за руку и повел за собой.

— А ну, расступись, ребята!

— До свиданья, Цэвэл, возвращайся к нам, мы будем ждать! — кричали ей вслед одни.

— Ты же ревсомолка, Цэвэл! Не слушай отца, нынче иные времена! — кричали другие.

Цэвэл кусала губы, чтобы не разреветься. Но не могла же она ослушаться отца! Она то и дело оглядывалась назад, и непрошеные слезы катились по ее щекам.

— Перестань оглядываться, дочка! — строго приказал Дамбий. — Лучше садись в седло.

Уже сидя верхом и держа в руках поводья, дочь заявила:

— Все равно силой меня не удержите, отец, сбегу я от вас.

— Неужто тебе чужие парни, наподобие сыночка Лувсанпэрэнлэя, дороже отца с матерью? Эх, Цэвэл, Цэвэл! — укоризненно воскликнул Дамбий. Но обидный намек отца только рассердил Цэвэл.

— Может быть! — крикнула она. Дамбий в слепой ярости стегнул ее коня, и напуганное животное понеслось вскачь.

— Тогда убей отца, коли не нужен! — крикнул он, задыхаясь от душевной боли, догнав всадницу. Но Цэвэл до самого дома больше не произнесла ни слова. Уныло плетясь за дочерью, Дамбий слушал внутренний голос, говорящий ему: «Дамбий-гуай, а ведь ты по собственной глупости свернул с широкого пути, и теперь твоей тропой никто идти не хочет, даже родная дочь. Смотри, не пообломай рога-то, упрямец ты этакий!»

Как ни странно, в этом тайном голосе чудились Дамбию знакомые интонации, принадлежащие его давнишнему супротивнику Лувсанпэрэнлэю. «Обязательно обломаешь, комолым останешься!» — вторил Лувсанпэрэнлэю другой знакомый голос — голос Цамбы.

ПРОДЕЛКА ВАНЧИГА

Слухи о том, что в уставе объединения могут произойти изменения, достигли ушей старого Пила. Неужто и вправду отнимут у объединенцев весь личный скот?

Жизнь старого Пила складывалась не совсем так, как ему хотелось бы. Пока он кашеварил на строительстве канала, было еще терпимо. Но вот на земледельческих работах стало тяжело, и он обратился в правление с просьбой поставить его на выпас сарлыков. Управляться с малочисленным стадом было нетрудно. Откочевав за гребень холма, Пил выпасал телят сарлыков, а старуха — коров. Кроме того, за небольшую мзду старики взялись присматривать за маленькой отарой, принадлежащей их дальним родственникам. Если личный скот и впрямь будет полностью обобществлен, старику придется лишиться этой малой статьи дохода. А ему очень этого не хотелось.

Однажды, выпустив телят на выгон, старый Пил улегся на берегу ручья и, покусывая травинку беззубым ртом, предался своим мыслям. Время бежало незаметно, к тому же ласково припекало солнышко, и, разморенный, Пил незаметно уснул.

— Ишь каков — сам хилый, а храп богатырский! — громко произнес вдруг кто-то над головой спящего. Старик вмиг очнулся. Над ним склонились закадычные дружки — Ванчиг с Гончигом. Их лошади стояли бок о бок.

Старик малость смутился, несколько раз кашлянул в сухонький кулачок и, дернув узкими плечами, будто взмахнув невидимыми крылышками, спросил:

— А-а, продавцы-покупатели, честь имею, куда путь Держите? Все ли у вас благополучно?

— Спасибо на добром слове, Пил-гуай! Мы собрались в аймачный центр, — ответил Ванчиг, искоса бросив быстрый взгляд на своего спутника. — С тех пор, как я перестал работать на пшеничном поле — до урожая, конечно, — спина у меня не болит, косточки не ломит. А вот с житьем-бытьем нелады. Едва с голодухи не помираю. Выпросил на выпас несколько голов крупного рогатого скота, тем и кормлюсь. Однако ни в чьей жалости не нуждаюсь!

Последние слова задели Пила за живое — ему частенько казалось, что в объединении его держат просто из милости. Он давненько не наведывался на центральную усадьбу и пока не знал, что за посильный труд ему начислены трудодни. Сейчас старик обиженно поджал губы.

— Объединение не ко всем одинаково относится, — с едва заметной ухмылкой продолжал между тем Ванчиг, медленно раскуривая красивую трубку с длинным белым мундштуком и резной головкой из ценного камня. Наверняка Ванчигу пришлось расплатиться за нее двумя-тремя упитанными овцами.

— Пил-гуай, а у вас есть личный скот? — будто невзначай поинтересовался Гончиг.

— Есть, как не быть? Без собственных; овечек где мясо возьмешь?

— Значит, будет о чем пожалеть, дедушка? — Гончиг незаметно сделал знак Ванчигу. Тот подхватил:

— Мы с вами давние знакомые, Пил-гуай, можно кое-что вам откровенно рассказать. Говори, Гончиг, ты!

Гончиг округлил глаза и понизил голос до шепота:

— Вам одному скажу по секрету: скоро в личной собственности ни у кого скота не будет. Готовится повторное обобществление, так что надо вовремя свои дела в порядок привести. Чего уж скрывать, мы едем в аймак, чтобы продать весь свой скот. И вам советуем последовать нашему примеру.

Старик призадумался. Ванчиг и Гончиг — люди дошлые, смекалистые, спасибо, надоумили. Жаль, конечно, расставаться с овцами, но уж если другого выхода все равно нет — то лучше хоть деньги за них выручить.

— А почем сейчас скотина на базаре?

— Дешево, Пил-гуай, ох дешево! Слух прошел, будто весь скот отберут, вот все и норовят его продать. Продавцов больше, чем покупателей.

— И сколько же дают нынче за барана?

— От силы девяносто тугриков.

— Считай, даром! — вздохнул старик. — Куда мне, немощному, на базар ехать. Далеко слишком. Придется, видно, отказаться от этой затеи.

— А мы-то на что? Как не пособить своему человеку? Прихватим заодно и вашу отару.

— Стало быть, девяносто тугриков за барана?

— Да нет, по семьдесят пять. Надо ведь и нам немножко подработать. В городе, сами понимаете, расходы большие.

Старик шмыгнул носом.

— Эх, была не была, забирайте мою отару. Десять голов овец. Они тут недалеко, за косогором, пасутся. Только барашков не трогайте. Я их на еду оставил, не голодать же.

Гончиг отслюнявил причитающиеся деньги. Впервые в жизни Пил держал в руках такую крупную сумму, но это почему-то его не радовало. Что-то мутное, похожее на ил, поднималось со дна его взбаламученной души. Домой он возвратился запоздно, и хотя старуха жена одобрила его поступок, легче ему не стало, такая тоска — хоть плачь.

Старик и не подозревал, что Ванчиг и Гончиг надули его. И на изрядную сумму. До аймачного центра они и не добрались — отогнали овец в сомонный центр и там выручили за каждую голову по сто пятьдесят тугриков. «Надо уметь жить», — посмеивался Ванчиг, отсчитывая компаньону его долю. При этом маленько его обсчитал, друзья поссорились, чуть не до драки дошло. Но вскоре успокоились и домой вернулись мирно, обсуждая, кого бы еще обдурить.

Вечером того же дня Пил заколол годовалого барашка. Старая и властная — всю жизнь командовала мужем — Дэмбэ поначалу рассердилась: ведь лето, жара; мясо долго не пролежит, стухнет, но на этот раз Пил не дал ей и слова вымолвить.

— Знаешь, старуха, нам скоро помирать. Хоть поедим напоследок досыта.

Дэмбэ покорно принялась готовить ужин.

Поутру Пил оседлал свою старенькую рыжуху и поехал к соседям. Сперва решил заглянуть к Цамбе — тот кочевал поблизости, — чтобы рассказать ему услышанные накануне новости. Пусть и он о себе позаботится. Как-никак друг, земляк.

У Цамбы старик застал Лувсанпэрэнлэя. Они ожесточенно спорили. Лувсанпэрэнлэй торговал коня, Цамба требовал новенький войлок и деньги. Сколько именно — старик не расслышал, но понял, что покупатель считает цену несообразно высокой.

— Дедушка! Отведайте свежего мясца, только что сварила. И чайку выпейте! — приветливо пригласила Дэжид, супруга Цамбы. Едва удостоив взглядом жирный кусок баранины, старик тут же отвернулся. Он еще с вечера объелся мясом и теперь выпил только чая.

Выждав перерыва в торге, старик обратился к Лувсанпэрэнлэю:

— Как поживаете? Хорошие ли уродились хлеба?

— На редкость хорошие, — ответил Лувсанпэрэнлэй, жадно уписывая мясо. — Какая удача, что я вас увидел, Пил-гуай. В объединении выдают деньги на трудодни. Кассир просит, чтобы и вы приехали.

— Успеется, — к великому удивлению присутствующих равнодушно обронил старик. Ну что там ему причитается? Тугриков пятнадцать? А это сущая мелочь по сравнению с целым капиталом, заботливо упрятанным на самом дне сундука.

— Видать, наше объединение разбогатело, даже деньги платит? — из чистой вежливости полюбопытствовал старик, протягивая хозяйке пустую чашку, чтобы она налила еще.

— Прибыль составляет восемьдесят тысяч. Шестьдесят тысяч распределены по трудодням. — Лувсанпэрэнлэй посмотрел на Пила с таким изумлением, будто тот свалился с луны. Все об этом только и говорят, а он и ведать ничего не ведает. — Забились вы, Пил-гуай, как сурок в нору, на центральную усадьбу и глаз не кажете, вот вам все и в диковинку.

Эти последние слова больно кольнули Пила. «Ничего я вам не скажу, хоть и знаю побольше вашего», — решил старик, простился и ушел. На обратном пути он думал о том, что надо зарезать двух оставшихся барашков, а мясо припрятать.

Жена Пила готовила обед — на огне кипел казан, доверху набитый бараниной, когда прибыли члены комиссии по обобществлению скота.

— Важная новость, — провозгласил Сурэн. — По просьбе большинства членов объединения в примерный устав внесены некоторые изменения.

Старик насторожился. Стало быть, вот оно, грянуло!

— В частности, сокращены нормы скота, остающегося в личном пользовании, — продолжал Сурэн. — Опыт показывает, что члену объединения трудно успевать на двух фронтах — общественном и личном. Особо если у него много своей скотины.

— И сколько же можно будет держать голов? — поинтересовался старик, подавляя волнение.

— Вот вы с женой получили на выпас сарлычих с детенышами, а у вас около двух десятков своих овец. Управиться нелегко.

Пил подивился, что секретарь так хорошо осведомлен. Управиться и в самом деле было нелегко. Лишенные присмотра овцы уже несколько раз убегали.

— По новому положению вы можете оставить себе не более пятнадцати голов. Но ведь и это большое подспорье.

Пятнадцать голов? А у них со старухой почти столько и было!

— Что с вами, Пил-гуай? На вас лица нет.

— Со мной ничего, — пробормотал старик, — я только подумал…

Но не признаваться же было вслух, что Ванчиг и Гончиг его вокруг пальца обвели!

— И на что же мы будем жить? — спросил он, пряча замешательство.

— Будете работать в объединении. Так же честно, как и прежде. А уж оно вас обеспечит. На жизнь, во всяком случае, хватит. Кстати, я привез вам деньги, кассир поручил передать. Это плата за работу на канале и в поле. Получите. — Сурэн вынул бумажник и вручил Пилу несколько крупных купюр — пятьсот тугриков.

— Это мне? — не поверил своим глазам старик. — Огромное вам спасибо!

— За второе полугодие выплата будет производиться зимой, после подведения итогов осенних работ. Но в случае нужды можно попросить аванс.

Пил сидел, уронив голову на грудь. Какого же дурака он свалял — продал своих овец! И каких овец!

— Позвольте вас спросить, — глядя на казан с бараниной, спросил секретарь, — почему вы режете овец в такую жарищу?

— Хотим послать мясо в подарок родне, в аймачный центр, — не сразу нашелся старик, уклоняясь от взгляда секретаря.

Сурэн недоверчиво покачал головой.

— Первый раз слышу, что у вас там родня. Ну, это дело хозяйское. Мой долг — вас предупредить. Если надумаете сдать часть овец, дайте знать, комиссия их примет. Сами и отберете.

Сурэн и его спутники отправились дальше — разъяснять аратам сущность предстоящей кампании. Старый Пил предался отчаянию. Объединение хорошо заплатило ему, с лихвой хватит на жизнь. Зачем же было продавать овец?! Сдурел, видно, на старости лет. И вдруг его осенила мысль: может быть, Ванчиг еще не успел отогнать его отару на базар?

Сунув сверток с деньгами за пазуху, старый Пил поспешил к Ванчигу. Возле большой белой юрты стояло множество оседланных коней, хотон был буквально набит связанными овцами. Едва войдя внутрь, старик оторопел. Напротив входа сидел сам председатель Дооху. Юрта была переполнена людьми, и на появление нового человека никто не обратил внимания. Разговор шел крутой. Ванчиг не успевал отбиваться от наседавших на него аратов.

— Где мои овцы? — допытывался один.

— Продал.

— Давай деньги! Ты ведь выручил за них вдвое больше, чем мне заплатил.

— Куда спешить? — огрызнулся Ванчиг. — Я вам всем услугу оказал. Должно же кое-что и мне перепасть.

— Верни мне моих восемь овец и одного барана. Ты еще, я вижу, не успел их продать. Вот твои поганые деньги! — наступал другой арат.

Пил с трудом нашел свободное местечко в юрте и стал слушать. Ясно было, что не он один оказался в дураках. Ванчиг и Гончиг обманом скупили овец и приготовились гнать их на базар. Затея их, однако, не выгорела: в самый последний миг нагрянул председатель в сопровождении обманутых аратов. Ванчиг понял, что придется вернуть скот.

— Вот и я говорю, — осмелев, подал голос Пил, — возьми свои поганые деньги, верни овец.

— Да ты в своем ли уме, старик? — озлился Ванчиг. — Мы с тобой в полном расчете.

— По какой цене вы отдали овец? — спросил председатель.

— По семьдесят пять.

— Ну и наглец же ты, Ванчиг! Вконец разорил старика. Верни ему овец, не то худо будет.

Пришлось хитрецу отдать овец из своей собственной отары.

— Насколько я знаю, овец у вас немного, вы хотите, как и полагается, оставить пятнадцать для себя. Так? — спросил старика председатель.

— Да, — подтвердил старик.

Председатель тут же достал блокнот и сделал в нем пометку.

СТАРЕЙШИНА БОЛЬШОЙ СЕМЬИ

Повторное обобществление скота в объединении «За коммунизм» в общем и целом прошло вполне успешно. Отдал несколько своих овец и Пил. Теперь он все чаще брюзжал дома:

— Ты, старуха, получше присматривай за общественной скотиной. Мало заработаем — ноги протянем.

— Без тебя знаю, — сердилась жена.

Однажды старик отогнал стадо сарлычих на дальний выпас: в то лето травостой там был особенно хорош. Денек выдался дивный, так и сверкал золотом, но ему суждено было оставить мрачный след в жизни старого арата и его жены.

Время на пастбище пролетело незаметно. Вот уж и синие сумерки затопили окрестность. Пил погнал стадо обратно. С невысокого холма он глянул в сторону своего дома. И вдруг обомлел. На месте, где стояла его юрта, полыхал огромный, до неба, костер. Вокруг него, как подбитая птица, металась одинокая фигурка.

Пил пустил свою старую кобылу во весь опор, но все равно опоздал. Юрта сгорела дотла, со всем немудреным скарбом, скопленным за долгую жизнь. Как это случилось — представить себе нетрудно. Старуха оставила по привычке огонь в очаге. Вырвалась из него шальная искра, попала на кусок масла, что лежал рядом, а там, глядишь, и пламя занялось. Старухе ли погасить пожар?

— Давно началось-то? — удрученно спросил он.

— Когда я гнала телят домой, — бескровными губами прошептала старуха. Она задыхалась, жадно, по-рыбьи хватала воздух. По черному, закопченному лицу бежали струйки слез, она даже не пыталась их утереть. Страшно отчужденное ее лицо чем-то напоминало зловещую маску из мистерии Цам. Пил преисполнился жалости к верной подруге своей жизни.

— Да не реви ты, старая! Так, стало быть, распорядилась судьба. — Пил крепился изо всех сил, не поддаваясь отчаянию. — Не так уж велика беда. Мы с тобой целы и невредимы. И скот тоже — и наш и общественный. Кто-нибудь приютит нас, мир не без добрых людей. На худой конец построим пока шалаш. По счастью, и деньги, что нам выдали в объединении, не сгорели — при мне были.

Ту ночь старики провели у соседей. Потом начались мытарства. Пил нигде не мог раздобыть ни теса, ни подтоварника, чтобы отстроить юрту. А ведь и кроме того им надо было много всякого добра. Прежде всего постельное белье, одеяла и немного посуды. Список всех необходимых им вещей Пил хранил в голове. Старик берег деньги для постройки жилища, но однажды все же не выдержал и за двадцать тугриков купил отменный чугунный казан для старухи.

О постигшем их несчастье знало все объединение. В глубоком сочувствии араты ожидали, что предпримет правление.

Председатель вызвал Пила в контору.

«И зачем ему понадобилась такая старая развалина, как я? — недоумевал старик. — Но делать нечего, придется съездить. Заодно и разнюхаю, как там насчет стройматериалов».

Председатель встретил тепло, дружески. Поинтересовался, как случился пожар. Выслушав бесхитростный рассказ старика, сказал с улыбкой:

— Пойдем-ка, я вам кое-что покажу.

Зайдя за контору, Дооху показал на небольшую, крытую новым белым войлоком юрту. Впрочем, не такая уж она небольшая. Пятистенка. Целая семья свободно разместится.

Председатель подвел старика к свежеокрашенной двери.

— Принимайте юрту, Пил-гуай, и живите себе на здоровье. Это вам от объединения.

Старик так и обомлел.

— Я не ослышался, сынок? — робко выговорил он, стиснув от волнения сухонькие кулачки. — Во сколько же она мне влетит, этакая-то красавица?

— Это вам подарок. От объединения.

Пил вошел в юрту. На него пахнуло чудесным запахом струганых досок и нового войлока. В юрте стояло все необходимое для жизни. Не забыты были даже ситцевые пологи над кроватями. На женской половине — зеленый, с желтыми цветочками, на мужской — синий с голубым.

Старик заметался, как заяц. Выскочил из юрты, несколько раз обежал ее, затем отошел подальше и долго любовался своим новым дворцом. Только опробовав, хорошо ли открывается крышка дымового отверстия, перевел наконец дух.

— Дедушка, — сказал председатель, — объединение сегодня же выделит вам подводу, и вы сможете перевезти эту юрту к себе. Представляю себе, как обрадуется ваша супруга.

— Что там супруга — все будут поражены. Даже богач Цамба и Лувсанпэрэнлэй. То-то будет завистников!

— Люди будут радоваться за вас, а не завидовать, — довольно засмеялся Дооху.

— Надолго ли даете мне юрту? — с замиранием сердца спросил старик.

— Навсегда, Пил-гуай.

Лишь тогда наконец Пил осознал, что все их с женой беды позади.

— Чем я заслужил столь великую милость?

— Милость? — удивился председатель. — Вы равноправный член нашей большой семьи. Можно сказать, ее старейшина.

— Как ты хорошо сказал! — растрогался старик. — Только теперь я понял, что такое настоящее счастье.

Вскоре Пил предстал перед женой в роли доброго волшебника. Но лишь по прошествии нескольких дней старуха наконец почувствовала себя настоящей владелицей новенькой, как из рук творца, пятистенки.

Преисполненный благодарности, Пил решил закатить настоящий пир для соседей. Пусть все радуются с ним и за него! Трое суток объезжал он окрестные края, сообщая всем приглашенным, что он, Пил, — старейшина большой семьи. Старая его кляча в конце концов сбила копыта. Пришлось Пилу возвращаться домой пешком. Хорошо хоть кобыла довезла седло. «Эх, подвела ты меня, рыжая, — досадовал Пил, ведя ее в поводу. — Не то завернули бы с тобой в Баян-сомон. Пусть все члены объединения знают о моей великой радости! В наших краях такого отродясь не бывало. Помнится, пару десятков лет тому назад у старого Бямбы сгорела юрта, так с тех пор вся его жизнь пошла наперекос. А у меня все хорошо, потому что я старейшина большой семьи.

Поглощенный своими мыслями, старый Пил не заметил, как вышел к знакомой купе деревьев — своего рода оазису в этих пустынных местах. До сих пор он всегда останавливался передохнуть под сенью листвы, но на этот раз решил не задерживаться. Нельзя, старуха заждется. Вдруг его взгляд различил среди зелени чье-то лицо.

— Это ты, Цамба? — присмотревшись, удивленно проговорил старик. — Что ты тут делаешь?

Подойдя ближе, он заметил, что Цамба бледен и мрачен.

— Здравствуйте, Пил-гуай, — ответил Цамба. — Ничего я не делаю, размышляю. О тяжкой своей жизни.

— Почему же она такая тяжкая? Поделись со мной.

Цамба горько вздохнул. Они с Пилом никогда не состояли в особой дружбе, но во взгляде старика было столько доброжелательности, что Цамба невольно откликнулся.

— У меня осталось всего пятьдесят голов скота. А ведь за одну зиму мы съедаем или продаем одну корову, пять коз да еще несколько овец. Если так пойдет дальше, скоро по миру пойдем.

— Нашел из-за чего кручиниться! Темный ты человек, Цамба. Вроде меня, только еще хуже. Мы ведь теперь работаем не каждый сам по себе, а сообща. Объединение платит деньги. Тебе, небось, тоже выдали?

— Какие там деньги! Сто семьдесят тугриков. На них не разгуляешься.

— Ах, вот оно что. Ты получил так мало? Должно, работал кое-как, спустя рукава. Я вот старик, и то пятьсот заработал.

— Не может быть! — не поверил Цамба.

— Очень даже может! Хочешь, пересчитай сам. — Пил вытащил деньги из-за пазухи. — Тут не все. Двадцатку я издержал на казан для своей старухи, пятерку на табак потратил. Остальные целы-целехоньки.

Тщательно пересчитав деньги, Цамба убедился, что старик сказал чистую правду.

— Негоже бояться новой жизни, — продолжал Пил, — На днях у меня юрта сгорела — со всем нашим барахлом. И что же ты думаешь? Сначала нас добрые люди приютили, а потом объединение купило для нас новую юрту.

— Неужто вы получили новую юрту? Да еще и бесплатно?

— То-то и оно, Цамба, — торжественно произнес старик. — Приглашаю тебя на новоселье. Сам увидишь, как объединение относится к своим людям. Даже если сейчас я отдам тебе, бывшему богатею, все свои деньги, нищим не стану. Хочешь, возьми? Вернешь, когда сможешь.

Старый Пил праздновал новоселье на широкую ногу. Заколол по этому случаю несколько жирных баранов, нагнал молочной водки. Народу съехалось много. Среди них — Лувсанпэрэнлэй, Цамба, Ванчиг (старик не помнил зла) и Дамбий.

— Почему ты, земляк, из объединения вышел? — в самый разгар веселья спросил у него Пил. — Не захотел скот отдать? Но ведь правильно говорит народ: «Мясо свиньи, коли съешь в одиночку, впрок не пойдет».

Дамбий помрачнел.

— Я на свою жизнь не жалуюсь, — пожал он плечами.

— Ну скажи, почему ты вышел из объединения, — не унимался хозяин.

Ответа он так и не дождался. Внезапно Лувсанпэрэнлэй — он сидел рядом с Дамбием, — скорчась от боли, схватился за живот, громко застонал. Испугавшись, старый Пил тут же вскочил на коня — впопыхах даже не заметил, на чьего именно — и помчался за помощью. Ворвавшись в контору, он закричал:

— Помоги, председатель! Лувсанпэрэнлэй захворал. Неровен час помрет.

Дооху без лишних слов разыскал фельдшера. Тот в два счета завел свой мотоцикл и, усадив старика позади себя (коня привели уже потом), помчался спасать заболевшего.

Лувсанпэрэнлэй громко стонал. Фельдшер внимательно его осмотрел. Он затруднялся поставить диагноз.

— Что с ним? — наперебой допытывались гости.

— В домашних условиях трудно определить, — отвечал, качая головой, фельдшер. — Лучше отправить его в аймачный центр, там сразу диагноз поставят.

От одной мысли, что придется ехать в таком состоянии, Лувсанпэрэнлэй едва не обеспамятовал. Резь в животе становилась все сильнее.

— Никуда я не поеду, — вопил он. — Меня, верно, отравили! Дайте мне побольше молока.

«Неужели его и впрямь отравили? — подумал Пил. — Взыщут за это, в первую голову, с хозяина». Он умоляюще посмотрел на фельдшера.

— Да нет, на отравление не похоже, — сказал тот. — Полежите-ка спокойно, я скоро вернусь.

Едва фельдшер уехал, Лувсанпэрэнлэй напустился на Пила.

— Это ты мне отравы подсыпал! Я знаю, что ты меня терпеть не можешь. Зачем же пригласил в гости? И зачем только я принял твое приглашение, сидел бы себе дома. Дайте же мне молока!

Дамбий и Цамба попробовали было вступиться за хозяина, но Лувсанпэрэнлэй так их расчихвостил, что они оба притихли.

— Да посмотри ты на меня! Неужто я похож на отравителя? — заплакал старый Пил. — У меня и яду-то сроду не бывало. Грех тебе возводить напраслину.

Дрожащей рукой он лил молоко в чашку, а по его морщинистым щекам катились слезы.

— Испей, родимый. Авось полегчает.

— Смотри, прокляну тебя! — кусая губы, грозил Лувсанпэрэнлэй. — Осиротеет твоя старуха.

Пил обомлел. Все знают, что проклятья этого человека неизменно сбываются. Стало быть, не судьба ему, старому, пожить в новой юрте, насладиться всеми благами, которая принесла с собой новая жизнь. Дэмбэ громко всхлипывала. Еще одна напасть на их голову! Да какая страшная!

— Ты уж, сынок, заодно и мою старуху прокляни, — пролепетал старик. — Помирать — так заодно. Нам друг без дружки не жизнь.

Видя, что веселья уже не будет, гости начали разъезжаться по домам. Молодежь выражала недоумение по поводу хвори, которая так внезапно напала на Лувсанпэрэнлэя. Все ели из одного котла — какое же тут может быть отравление? Однако старики, народ осторожный, торопились домой, чтобы напиться молока. Чем черт не шутит — что, если пища и впрямь была отравленная?

Вечером из аймачного центра приехала машина «скорой помощи» и увезла больного. Фельдшер так больше и не вернулся.

Ничего не скажешь, неудачное оказалось новоселье у старого Пила. Долго еще потом обсуждали люди происшедшее.

ДАМБИЙ В СМЯТЕНИИ

Впервые семейство Дамбия кочевало в полном одиночестве. Прежде, с соседями, все было легче. Скот, например, пасли по очереди. Теперь приходилось все делать самим. Дамбий приходил в отчаяние, одолеваемый великим множеством больших и малых забот. Стадо у него солидное — тут и лошади, и коровы, и овцы, а работников — раз-два и обчелся. Дочь Цэвэл целыми днями пасет скот. Бадам приходится одной хлопотать по дому, немудрено, что надоенное молоко частенько скисает. Прежде, бывало, все семейство подолгу чаевничало вечерами, теперь все с ног валятся от усталости, и поговорить некогда. Хоть и недолго состоял Дамбий в объединении, но понимает, что жить тогда было легче. Неужели он сглупил, отколовшись от коллектива? Признаться в этом самолюбивому Дамбию очень трудно, но испытываемые им тяготы постоянно наталкивают его на эту мысль. К примеру, в этом году он впервые не сеял зерно, а это означает, что скота придется забить гораздо больше обычного. Можно, конечно, подработать на продаже дров, но кто будет присматривать за лошадьми и верблюдами? Не разорваться же обеим женщинам! Проситься обратно в объединение стыдно. В западном предгорье, Дамбий знает, кочуют еще несколько одиночных семей. Может, прибиться к ним? Но еще вопрос, примут ли они его? Эх, если бы Цэвэл вышла замуж. Не за какого-нибудь там молокососа, а за человека степенного, положительного, пусть в годах, но самостоятельного. Жить стало бы легче. Две семьи — не одна.

А тяготам не было конца. Во время песчаной бури в песках Шаргын-Гоби пропали два верблюда. Двое суток искал их Дамбий, но верблюды как сквозь землю канули. Домой возвращался он вконец измученный, еле в седле сидел, мечтая о чашке горячего чая. Тут-то он и наткнулся на останки обоих верблюдов — расправились с ними волки.

Дома никого не оказалось. Тревожно сжалось сердце: уж не стряслось ли еще какой беды? Взобравшись на холм, Дамбий долго смотрел в бинокль, пока наконец не обнаружил жену и дочь на дальнем зимнем пастбище, где они пасли всю отару. «Ишь, куда занесло!» — облегченно вздохнул Дамбий, снова вспрыгивая в седло.

— Почему вы пасете скот так далеко от дома? — закричал он, едва приблизился к пастбищу.

— Вчера вечером поднялся сильный ветер, все овцы разбежались. Еле-еле удалось их собрать, — ответила дочь. Она едва держалась на ногах от усталости.

— Послушай, Дамбий, — сердито сказала жена. — Попросился бы ты в какой-нибудь хотон, что ли? Или обратно в объединение. Ни минуты отдыха — никаких сил не хватает.

— Ну что ж, откочуем в западное предгорье, — с горечью ответил Дамбий, внутренне сознавая правоту жены, — там и примкнем к кому-нибудь.

— Скажешь тоже! — возмутилась жена. — Пока туда доберешься, семь потов сойдет. Да и все там чужое — и степь, и реки. Покидать родные места — последнее дело.

— Как я сказал, так и будет! — упрямо заявил Дамбий. Возражения жены только распаляли его. — Больно часто ты стала перечить моей воле. Смотри у меня!

— Ну что ж, — невесело улыбнулась жена, — придется тогда откочевывать одному, муженек.

Дамбий помотал головой, как при зубной боли, но продолжать спор не стал. Уж если рушится традиционный порядок — последнее слово всегда должно оставаться за мужем, иначе добра не жди.

Дамбий помог женщинам отогнать отару домой. Все трое уже предвкушали желанный отдых в домашнем уюте, но их ожидал неприятный сюрприз: пропали коровы с телятами. А ведь они так спокойно лежали, когда мать с дочерью уходили на поиски овец. Бадам от досады разбушевалась — так и сыпала бранью и проклятьями. Тщетно уговаривал ее муж поесть и отдохнуть — она решительно заявила: пока не найдет пропавших животных, не вернется. По путаным следам было видно, что коровы и телята чем-то испуганы. Терзаемый голодом, а еще больше жаждой, Дамбий понуро поплелся вслед за женой на юго-восток.

Трех своих телят, свалившихся в глубокую расщелину, они нашли по орлу-стервятнику. Сытый и довольный восседал он на вершине скалы, старательно чистя свой клюв. Пронзительно кричали ястребы. В их криках чудилось что-то осмысленное. К счастью, все остальные животные оказались живы: они отыскались в горах.

Итак, за каких-нибудь два несчастных дня Дамбий понес крупный урон: недосчитался двух верблюдов и трех телят. Если так пойдет и дальше, разорение не заставит себя ждать.

Напившись горячего чаю, хорошенько пропотев, Дамбий собирался было улечься в постель, но тут прибежала дочь с криком: «Отец, я недосчиталась нескольких лошадей!»

Волей-неволей пришлось смертельно усталому Дамбию натянуть гутулы, повязать пояс и снова отправиться на поиски. Ему стало вдруг ясно, что содержать такое поголовье скота не по силам его маленькой семье. Это соображение так поразило его, что он чуть было не проворонил встречного всадника — может, тот видел его лошадей? Он сделал рукой знак, что хочет поговорить, но всадник даже не придержал коня, проскакал мимо. «Вот до чего дожил! — с горечью подумал Дамбий. — Люди чураются!»

Возможно, Дамбий, был и неправ: просто встречный торопился по своим делам или не был расположен к разговорам, но Дамбий видел все в мрачном свете. «Хорошо бы выдать дочь замуж — за хорошего, хозяйственного человека!» — в который раз подумал он, хватаясь за эту мысль, как утопающий за соломинку. С большим трудом заставлял себя Дамбий думать о сбежавших лошадях. Их следы вели в западное предгорье.

Все его огорченья, однако, были ничто по сравнению с отчаянием Цэвэл. Хотя ей и было жаль отца — вон он как бьется, чтобы держать в порядке их большое хозяйство, хоть и боялась она его крутого нрава, слова сказать поперек не смела, — в то же время не могла не осуждать его. Когда их семья вышла из объединения, Цэвэл только-только начала постигать суть поистине великих перемен, которые происходили на древней монгольской земле. Вынужденное одиночество убивало ее. Даже внешне она сильно изменилась — побледнела, осунулась, щеки поблекли. А ведь прежде она всегда выглядела свежей и крепкой: ни дать ни взять молодая сосенка. Разочарование, печаль — это ли подходящее душевное состояние для молодой девушки?! Не удивительно, что в душе Цэвэл понемногу вызревало чувство протеста. Дни, когда она работала на строительстве молодежного поселка, вспоминались ой теперь как самое счастливое время ее жизни. Подниматься рано на заре, умываться ледяной водой, пить горячий, обжигающий чай, пусть не забеленный молоком, а затем спешить на работу вместе с подругами! Что может быть приятнее запаха свежезамешенной глины, цементного раствора, извести?! А как весело бывало в общежитии по вечерам! Весь поселок звенел от молодых голосов. На репетициях кружка самодеятельности Цэвэл неизменно очаровывала всех своим проникновенным, берущим за душу пением. Магнай наверняка считает ее отсталой, мало того, предательницей, не достойной состоять в ревсомоле. Неужели он ничуть не скучает по ней? А она вот скучает! До чего же не везет в жизни, сокрушалась Цэвэл. Хотела поехать учиться — родители не пустили. Как хорошо было бы получить диплом врача или хотя бы фельдшера! Так и осталась она с начальным образованием. Да еще, по милости отца, лишена радости жить и трудиться в коллективе. Не для нее, выходит, новая жизнь. Сверстники строят социализм, а она должна идти тем же старым путем, что шли ее предки. Если родители не хотят вступить в объединение, как все араты, пусть хоть ей не мешают.

Иногда Цэвэл хочется взяться за карандаш, поведать свое горе бумаге, в письме к Магнаю. Но знает она, что ни за что не решится передать это письмо через чужие руки. Однако день за днем воспоминания о Магнае выветриваются. Любовь продолжает жить в сердце Цэвэл, но идут дни, месяцы, и это первое чувство начинает утрачивать свою силу.

Бадам тоже сердита на мужа за его уход из объединения. Добро бы хоть с ней посоветовался. Чутким своим сердцем она сознает, что отрываться от людей дурно, еще хуже мешать молодым идти своей дорогой. От ее зорких материнских глаз не укрывается тоска, застывшая во взгляде дочери. Нет, видимо, придется строго поговорить с Дамбием — пусть просится обратно в коллектив. Если понадобится, сама поедет к председателю, уговорит принять их в объединение. «А заупрямится муж, уйду от него вместе с дочерью», — решила она.

Однако намеченный разговор ей пришлось отложить — с западного предгорья Дамбий вернулся не один, а с гостем. Звали его Ломбо-торговец. Этот уже не первой молодости человек с редкими усиками над толстой, оттопыренной губой, с маленькими, хитрыми, презрительно сощуренными глазками не понравился ни Бадам, ни Цэвэл. Да и повел он себя бесцеремонно. Едва переступив порог, скинул дэл и в одной нижней рубахе уселся пить чай. Правда, он тут же проявил и свою хозяйственность: вышел во двор, подкинул в очаг аргала — на несколько часов хватит.

— Ты его хорошо знаешь? Кто он такой? — отведя мужа в сторонку, спросила Бадам.

— Один мой старый приятель. Пусть поживет у нас несколько деньков, по хозяйству поможет, — отозвался Дамбий.

Надо было отдать гостю должное — он не сидел праздным нахлебником. Каждый божий день поднимался ни свет ни заря, тут же шел в загон для коров, сгребал навоз и раскладывал его для просушки, носил воду. После завтрака пас овец. Иногда, если просила хозяйка, доил коров. Бадам вынуждена была признать, что с его появлением управляться с хозяйством стало куда легче. Да и собеседником Ломбо оказался презанятным: голова у него набита множеством забавных шуток и прибауток, а когда он рассказывает случаи из своей жизни, женщины смеются до упаду. Дамбий исподволь поглядывал на дочь, ему казалось, что она повеселела. Временами, однако, рассказы Ломбо становились серьезными, веяло от них незнакомым миром дальних странствий. Оказалось, что Ломбо — человек бывалый. Изъездил чуть не все аймаки, даже за границей побывал — во Внутренней Монголии. Путешествовал на автомобилях и даже летал на самолете. Однажды вечером Ломбо рассказал Цэвэл о постановке знаменитой оперы «Три печальных холма» в Улан-Баторском театре. Подробно изложил все содержание и даже спел жиденьким баском арию князя Балгана:

Внезапно девушка поймала на себе похотливый взгляд толстогубого Ломбо. Ей почему-то вспомнился один знакомый молодой человек. Не Магнай, а Чойнроз, с его мужественными строгими чертами и с горькими складками у рта. Она поднялась и, ни слова не сказав, вышла из юрты.

Что же до Дамбия, то Ломбо пришелся ему по душе. «Хорошо бы поженить их с Цэвэл, — нередко думал он. — Мужем он будет неплохим — пожилые всегда молодых ценят, — а как зять он меня вполне устраивает, руки у него умелые, работящие. Пошлялся по белому свету — и хватит, пора о собственном доме подумать. Цэвэл, кажется, к нему привыкает. Вот выйдет замуж и забудет об объединении».

Как ни гнал от себя Дамбий мысли об объединении, они продолжали осаждать его с неотвязностью ос. Узнав о повторном обобществлении скота, он порадовался, что сохранил весь свой скот. Когда же до него дошла новость, что все основные земледельческие работы отныне будет выполнять государство, он утешился мыслью, что эти работы потребуют больших расходов от объединения. «Какое мне дело до всего этого?» — сердился сам на себя Дамбий. Однако его не оставлял жгучий интерес ко всему, что делалось в объединении. Любопытно, какие у них там виды на урожай? Говорят, кроме пашен, объединение разбило огороды: сажает капусту, картофель, даже помидоры. Вот бы посмотреть, как старина Пил будет уплетать морковку! Араты сроду не употребляли в пищу овощей, что же, их силой заставят питаться зеленью?

По мере приближения осенней страды беспокойство Дамбия все возрастало. Однажды, не утерпев, под предлогом необходимости проведать соседей он отправился разузнать, как обстоят дела в объединении.

В его отсутствие дома случилось неприятное событие.

Ночи стояли душные, поэтому Цэвэл ложилась спать под открытым небом. Так она поступила и в тот вечер, когда уехал отец. Цокот копыт потревожил ее легкий девичий сон. Подняв голову, она увидела в сумерках отца: он скакал по дороге, ведущей на центральную усадьбу объединения. Проснулся и Ломбо. Цэвэл услышала, как он протяжно зевнул и проговорил: «Духотища какая!» Через несколько мгновений он вышел из двери, держа под мышкой тюфяк. А еще через несколько мгновений Бадам, оставшаяся в юрте, услышала громкий крик. Цэвэл ворвалась в юрту и бросилась на грудь матери. Бадам обрушила на Ломбо всю силу своего материнского гнева:

— Как тебе не стыдно, наглец ты этакий, приставать к моей дочери! Нечего сказать, отблагодарил за гостеприимство! Вот погоди, приедет Дамбий, он тебе всыплет — век помнить будешь!

Ломбо, ничего не отвечая, отправился на выпас. Дамбий вернулся поздно вечером. Увидев, что дочь и мать лежат на одной постели, он не мог скрыть удивления.

— Что это вы вздумали вместе лечь? — произнес он, устало опускаясь на корточки возле очага, где на слабо тлеющих углях стоял его ужин.

— Нет, это я должна тебя спросить, — перебила его жена, — уж не сдурел ли ты на старости лет? Подсунуть родную дочь какому-то проходимцу без роду, без племени!

— Ах, вот оно что! — Дамбий принялся неторопливо отхлебывать чай. — Чем же, скажи на милость, не хорош тебе Ломбо?

— Да он, почитай, такой же старик, как и ты. Выйди, дочь. У нас с отцом серьезный разговор будет, не для девичьих ушей.

— Останься, Цэвэл! — рассерженно крикнул Дамбий. Он не ожидал, что его замыслы насчет замужества Цэвэл рухнут прежде, чем он успеет подготовить к ним домашних. — Ты уже взрослая, невеста. Вот я и подыскал тебе подходящего жениха. Ломбо — человек трудолюбивый, надежный, как скала. Нам просто необходим второй мужчина в доме, иначе мы совсем запаримся.

— Не бывать этому! — выкрикнула Бадам, натягивая на себя дэл. — Со мной делай, что хочешь, — а вот дочь губить я тебе не позволю.

— Не пойду за этого старикашку! — гневно обронила Цэвэл, глядя на отца исподлобья. Куда только подевались ее обычная робость и застенчивость! Впрочем, ничего удивительного, ведь она отстаивала свое право на счастье.

— Взбунтовалась? Отцова воля тебе больше не указ? — придвинулся к ней Дамбий.

— Вы меня и без того обездолили, отец. Учиться не позволили, из бригады забрали, а теперь решили выдать замуж насильно. Опомнитесь, отец, ведь я вам родная кровь.

Цэвэл закрыла лицо руками, стараясь подавить рыдания. До чего же это горько, когда родной отец тебя не понимает. Глядя на ее маленькую фигурку, испуганно жмущуюся к стене, Дамбий вдруг ощутил прилив острой жалости к ней — ведь она права. Сев на место, он уже совсем другим, миролюбивым тоном проговорил:

— Бог с ней, с учебой-то. Не каждому же быть ученым. Хотя, если говорить начистоту, я уже не один раз пожалел, дочка, что не пустил тебя учиться дальше. Впрочем, это дело прошлое. Тут уж ничего не поправишь. Но о себе-то ты должна подумать. Не собираешься же ты вековать без мужа и детей? Мы, родители, люди смертные, подумай еще раз хорошенько. Может, Ломбо не так уж и плох, а?

— И слышать о нем не хочу! — крикнула Цэвэл и, накинув дэл, бросилась бежать из юрты, Бадам — за ней следом. Дамбий оторопел. «Эх, ты, дуралей, — сказал он себе. — Растерял свою отцовскую власть. Прозевал тот миг, когда у дочери, как говорится, рожки прорезались. Самостоятельной стала Цэвэл. Но молода еще, ох как молода! Как же дальше-то, без родительских наставлений жить будет?»

Когда жена и дочь, усталые и заплаканные, вернулись наконец обратно, Дамбий прикинулся спящим, но сердце у него гулко колотилось в груди.

Утром Цэвэл едва прикоснулась к еде и тотчас же побежала седлать свою любимую резвую кобылку. Молчаливым, неразговорчивым родителям она сказала, что ей необходимо побывать на центральной усадьбе. Дамбий промолчал, только трубка ходуном заходила в его руке. В глубине души и он, и его жена знали, что Цэвэл останется на стройке и что решение ее бесповоротно.

После отъезда Цэвэл супруги решили выпроводить Ломбо. Однако закон гостеприимства не позволял сделать это прямо и открыто, а сам Ломбо, судя по всему, уезжать не собирался, так как не терял надежды пустить корни в этом крепком хозяйстве.

Уехала дочь, и пусто стало в просторной юрте Дамбия, где прежде по утрам и вечерам звенел ее нежный голосок. А тут еще нежданная новость! Подумать только — Лувсанпэрэнлэй, сквернослов и плут, вступив в объединение, отнюдь не бедствует, как можно было бы предположить, напротив, процветает и благоденствует. Рассказывали, что на днях он обзавелся кроватью с блестящими никелированными шариками, а на новом коричневом сундуке у него теперь стоит радиоприемник, и Лувсанпэрэнлэй по утрам регулярно слушает сводку погоды. А коли припадет охота, услаждает свой слух музыкой. Даже старая Лундэг, которой поручили прясть овечью шерсть, щеголяет в добротном дэле, и вид у нее как у разъевшейся кошки, видать, платят прилично. А старина Пил? С помощью объединения обзавелся красивой белой юртой, живет себе припеваючи. Жизнь у него теперь получше, чем у Цамбы в прежние дни. Случись тогда Цамбе потерять все свое имущество, никто бы и пальцем не пошевелил, чтобы ему помочь.

«Уж не попроситься ли обратно в объединение? — размышлял Дамбий. — Надо дождаться осени, а там видно будет», — решил он в конце концов.

Однажды он припозднился — задержался в табуне, на водопой была большая очередь. Бадам сидела заплаканная, приводя в порядок растрепанные волосы. На полу валялся подойник, из него вытекла большая молочная лужа. От любимой чашки Дамбия, синей, с драконом на донышке, остались одни осколки. При его появлении Ломбо, под глазом у которого густой синькой наливался огромный фонарь, не дожидаясь расспросов, поднялся и вышел. Смутная догадка Дамбия, уж не переключился ли Ломбо с дочери на его жену, превратилась в уверенность, когда Бадам крикнула вслед Ломбо: «Чтоб тебе пусто было, бугай проклятый!»

В тот вечер никто из обитателей юрты не сомкнул глаз. Сперва слышались два голоса, низкий — мужской, и высокий — женский. Потом к ним присоединился еще один — жидковатый бас. Едва занялся бледный рассвет, Бадам решительно отправилась к коновязи и стала седлать ездового коня. Из юрты выскочил Дамбий.

— Ты куда это? — срывающимся голосом спросил он.

— В объединение, куда же еще?

— Вот оно что надумала! Семейная жизнь тебе опостылела?

Не то, совсем не то, что думал, сказал Дамбий. При виде готовой к отъезду жены ему хотелось крикнуть: «Не покидай меня, Бадам, дорогая! Пропаду без тебя!» Но вместо этого он упрямо стиснул зубы, мотнул головой.

— Коли так, ступай в табун и бери себе другую лошадь, а мою не трогай! Поглядите на нее — лучшего скакуна оседлала.

— Еще чего! — сердито возразила Бадам, туго повязывая пестрый ситцевый платочек, так красивший ее миловидное лицо с чуточку коротковатым носом и широкими ровными бровями, которые никогда не выгорали на солнце. — Ты думаешь, за все годы, что я на тебя работала, мне хороший конь не полагается? — И необычайно легко, по-девичьи, вскочив в седло, понеслась прочь от мужа, от своего дома, от хозяйства.

Высоко в небе, распластав крылья, завис сарыч. Солнце еще не достигло зенита, когда в степи появился немолодой простоволосый человек. Задрав голову, он зачем-то погрозил сарычу кулаком. По его лицу градом катился пот, а может, то были слезы?.. Он хотел было присесть, но передумал и взобрался на холм. Вот на широкую дорогу, что ведет к центральной усадьбе, из-за поворота выехали телеги, тяжело груженные камнем, известью и лесом. Дамбий отвернулся. С тяжелым вздохом отер мокрое лицо и, поднеся ладонь ко лбу, до рези в глазах стал всматриваться в даль. Увидел сперва пару верблюдов. Они словно плыли над землей, так величаво и плавно, что казались миражом. Потом цепкий взор поймал в густой траве двух журавлей, самца и самочку. Вид этих птиц лишь обострил чувство одиночества, которое владело Дамбием. «Я, как волк, отбившийся от стаи, — грустно думалось ему. — Все меня покинули — дочь, жена, друзья. Кому я теперь нужен? Самому себе? Жить только ради себя? Зачем?» С ужасом понял Дамбий, что ему не нужно вдруг стало его большое хозяйство. Кому от него радость? Да и кому нужен он сам? Неужели вся жизнь пойдет прахом? Хоть ложись да помирай. Тут Дамбию вспомнился Ломбо, и охота помирать сразу отпала. Он приютил в своем доме этого бродягу, пригрел как змею на груди. Из-за него дочка сбежала, и жена — тоже. Из-за этого проходимца жизни решаться? Нет уж, дудки! Все еще уладится, соединится Дамбий с семьей и проживет столько, сколько ему на роду написано. Жизнь кругом так и бьет ключом. Вон снова на тракте показались повозки со стройматериалами. Дамбию даже показалось, будто он слышит звонкие молодые голоса погонщиков. Или это чабаны в горах перекликаются? Выгнали, знать, отары на горные луга спозаранку. И тут взгляд Дамбия упал на растущий поблизости одинокий куст. Листья с него, высушенные летним зноем, давно оборвал ветер, и голые ветки были воздеты к небу, словно руки человека, попавшего в беду. Не по себе стало Дамбию, и он принялся разглядывать приближающуюся цепочку повозок. На первой из них бился на ветру красный флажок. Словно огонек, он манил к себе, и Дамбий вдруг почувствовал, как им овладевает неодолимое желание последовать за этим трепетным язычком алого пламени.

ЗОЛОТОЕ ЗЕРНО

Все пространство от горы Буудай до дальних окраин Шаргын-Гоби покрылось нынче необычайным нарядом, отливавшим на ветру всеми оттенками золотого цвета, словно в старой сказке чья-то богатырская рука швырнула на землю волшебный ковер. Но золотым своим цветом земля обязана не сказочным богатырям, а обыкновенным людям. Араты уже с нетерпением ждут, когда перелетные птицы, сбивающиеся в стаи, огласят своим криком берега рек, когда заклубятся туманы над вершинами гор, а с севера дохнут холодные ветры. Но не о близости зимы думалось людям, а о том, что приспела пора собирать первый урожай.

И вот ранним утром, когда в посветлевшем небе вытянулись первые птичьи цепочки, в долину Халиун-Гол направилась первая группа хлеборобов. Раньше всех достигли окраины хлебного поля Лувсанпэрэнлэй и старый Пил. Всю дорогу они мчались без устали, погоняя коней, и теперь, едва переведя дух, залюбовались открывшейся перед ними картиной. Как на ладони, лежала тучная нива, и изредка налетавшие с севера порывы ветра гнали по ней тугие волны.

— Не узнать старушку степь! — восторженно воскликнул Пил. — Все равно, что мою нынешнюю юрту со старой сравнить. Небо и земля!

— Красиво говорите, уважаемый! — зарокотал довольный Лувсанпэрэнлэй. — Вот они — плоды наших общих трудов. Разве в одиночку сотворить такое чудо?

Подъехали остальные, и кто-то, увидев на берегу канала какие-то черепки, рассмеялся — да это ж остатки той самой бутыли, при помощи которой старина Пил еще не так давно приводил в чувство драчунов.

— Фляга-то разбилась, кажись, из-за Цамбы, — вспомнили араты.

Старый Пил только отмахнулся. Нет у него заветной бутылки и ужа нет. Да и не нужен он теперь, некому стало затевать свару из-за воды. И воды нынче вдоволь, и поля общие.

Старик хотел было ответить, что отныне и так, без острастки, все должны его слушаться, ибо он — старейшина одной большой семьи, но не успел: по своей стародавней привычке что-то постоянно жевать, будь то кончик ремешка или травинка, и не найдя сейчас ничего подходящего, он выдернул пару волосков из гривы своего коня, а тот возьми и взбрыкни, да так, что седок мигом вылетел из седла. С трудом поднимаясь с земли и потирая ушибы, старик добродушно проворчал:

— Оставили, дети мои, старика без работы. Кого мне теперь ужаками стращать-то?

Бригада разбила палатки на краю поля. Впервые в истории местного земледелия сюда вслед за хлеборобами не явились сборщики колосьев. Отпала нужда — правление твердо обещало выдать хлеб — пшеницу и ячмень — каждому члену объединения. Только старуха Лундэг приехала на другой день на своей старой кобыленке, груженной ворохом пустых мешков.

— Каким ветром тебя занесло? — не слишком приветливо встретил ее Лувсанпэрэнлэй.

— Попутным, сынок, попутным. По колоски приехала, — пропищала старуха, умильно заглядывая в грозное лицо бригадира.

— Собирать для себя колоски с общественного поля запрещено, вот тебе, уважаемая, мой сказ.

— Ах, сынок, сынок! — Старуха обиженно поджала губы. — Все колосья я сдам объединению. Мне ли не знать, какой нерадивый жнец ты, Лувсанпэрэнлэй, да и Цамба тоже. Стоит за вами хорошенько пройтись — и кучу зерна соберешь.

Лувсанпэрэнлэю на миг стало совестно. Оказывается, старая Лундэг и не помышляет о личной выгоде, а тоже печется об общей пользе.

— Ну, ладно, ладно, я же тебя не гоню, — примирительно обронил он наконец, с нетерпением поглядывая на дорогу. С минуты на минуту должен был появиться председатель. А вот и он! Дооху был одет в свой старенький комбинезон, потерявший первоначальный цвет и ставший таким же серовато-белесым, как степные солончаки. Несмотря на усталость, выглядел он бодрым и веселым. Сознание того, что все его дела, вся жизнь посвящены людям, придавало ему сил. Да и личная жизнь в последние дни вошла в привычную колею. Если раньше он, бывало, крепко тосковал по семье и особенно по дочери Цэцгэ, то теперь все они были в сборе, обосновавшись на центральной усадьбе.

— Как хорошо, что вы приехали, председатель, — кричал Цамба, и все его крупное рябоватое лицо так и лучилось. — Мы без вас не сообразим, с какого боку к полю подступиться, больно велико оно, управимся ли своими силами?

— Погоди, Цамба! — обрывает его Лувсанпэрэнлэй. — Совсем забыл, видать, что товарищ Дооху обещал нам комбайны пригнать.

— Верно! — смеется Дооху. — С машинно-животноводческой станцией я уже договорился. Комбайны придут после обеда. А как управимся с уборкой, устроим праздник урожая.

— И что это за штука такая — хамбай? — пробормотал старый Пил. — Вроде трактора, что ли?

— Ну и любопытный вы, старина! — снисходительно улыбается Лувсанпэрэнлэй. — Не хамбай, а комбайн. Это машина такая. — Он не упустил случая проявить свою осведомленность, хотя, по правде говоря, и сам в глаза не видывал комбайна.

Старый Пил и Лувсанпэрэнлэй с некоторых пор крепко подружились. Это случилось вскоре после того, когда Лувсанпэрэнлэя увезла «скорая помощь» прямо из юрты Пила. Тогда врач внимательно осмотрел больного и, когда тот стал настаивать, что его отравили, засмеялся:

— Не возводите напраслину на старика! У вас обычный приступ аппендицита. Согласны на операцию? Она необходима.

— Значит, это не яд?

— Ну что за глупости!

— Ладно, режьте, коли надо, — вздохнул с облегчением Лувсанпэрэнлэй, испытывая запоздалые угрызения совести.

Когда он выписался из больницы, правление отправило его бесплатно в дом отдыха. С тех пор Лувсанпэрэнлэй ходит здоровехонек и весел, а старина Пил сделался его закадычным другом. Конечно, не сразу, сперва они отворачивались друг от друга, но потом Пил попросился к нему в бригаду, и дело пошло на лад. Да и сам Лувсанпэрэнлэй в последнее время заметно переменился к лучшему. В его отношении к людям появилось больше тепла, доверия, искренности. И что самое удивительное — он перестал сквернословить и сыпать проклятьями на каждом шагу. Но уж это не по доброй воле. Однажды он крепко обругал одного старика, а тот пожаловался партийному агитатору. И между агитатором и Лувсанпэрэнлэем состоялся малоприятный разговор. Затем Лувсанпэрэнлэя как следует пропесочили на партийном собрании. Так что пришлось ему призадуматься. Теперь, как только дурное слово готово было сорваться у него с языка, он принимался считать до десяти. Помогало.

Началась уборочная. По полю величаво поплыли два комбайна, словно корабли по морю-океану. Члены бригады свозили зерно на ток. Однако без происшествий не обошлось. К вечеру первого же дня на одном из комбайнов случилась поломка. Комбайнер, как ни старался, не смог исправить машину. Стало ясно: пока не привезут запасные части, комбайн будет простаивать. Это встревожило председателя: по прогнозу через несколько суток ожидалось резкое ухудшение погоды — дождь со снегом. Конечно, можно было бы перекинуть со стройки молодежную бригаду, но Дооху не хотелось этого делать — негоже срывать строителей в канун сдачи очередного объекта. Посовещавшись с Сурэном и другими членами правления, Дооху распорядился отправить телеграмму в аймачный центр, а пока всем членам бригады полеводов взяться за серпы, тряхнуть стариной. И все-таки пришлось позвать на помощь молодежь, вдобавок из аймачного центра прибыла группа рабочих и служащих. Жали хлеб вручную. Снопы бросали в молотилку, которая пожирала их с необычайной быстротой. Бесперебойно работал второй комбайн, так что дело помаленьку подвигалось. Дооху успокоился, лишь когда раньше обещанного срока прибыл механик с запчастями и наладил машину.

Никогда еще в долине реки Халиун-Гол не было так многолюдно, как в дни уборки первого урожая. С каждого гектара собрали не менее пятнадцати центнеров золотого зерна. «Этого должно хватить на трудодни, — с удовлетворением прикинул Дооху, — и кое-что останется, чтобы построить дом отдыха на живописном берегу реки Чицрагийн-Гол». Мысль о собственном доме отдыха давно занимала председателя, и когда пик уборочной миновал, он не утерпел и, улучив часок, съездил в долину реки Чицрагийн-Гол. Его так и подмывало еще раз полюбоваться дивным пейзажем.

Все чаще председатель задумывался о будущем хозяйства. Скоро заселят первые жилые дома на центральной усадьбе, потом сдадут детский сад и дом для приезжих. Необходимо приобрести хотя бы два электродвижка. А там уж можно будет подумать и о телефоне. А потом? Свиноводческая ферма, хорошая столовая, селекционные службы. Надо улучшать местные породы овец, сорта овсов.

На берегу Дооху спешился, постоял немного среди ивовых деревьев, кое-где еще покрытых листвой. Отсюда, с высокого откоса, ему хорошо было видно, как кипит работа на речной террасе — там уже начали закладывать здание под дом отдыха. Вдали же в осеннем строгом молчании замер лес. На темном фоне стволов резко выделяется зеленый гигант, простирающий к небу мощные ветви, покрытые еще живой листвой. Местные жители называют это дерево «норовбанзад». Отвар его листьев считается целебным. А неподалеку отсюда бьют горячие ключи, вода которых, по заключению городской лаборатории, весьма полезна.

Взгляд Дооху, медленно скользя по окрестностям, надолго задерживается на панораме гор, которые венчает гора Буудай. Горы величественны и прекрасны в любое время года. Несказанно хороши они и сейчас в легкой осенней дымке, придающей им таинственный и заманчивый вид.

Дооху вскакивает в седло, туго натягивает поводья. Пройдет совсем немного времени, и зазвенят в этих краях веселые голоса отдыхающих. Здесь людям хватит досуга, чтобы окинуть родную землю неторопливым взглядом, в полной мере ощутить ее красу и величие.

Всю дорогу домой с губ председателя не сходила легкая счастливая улыбка.

ВЕЛИКАЯ КОЧЕВКА

Причудливо вьются степные дороги, то сплетаются в один узел, то вольготно разбегаются в разные стороны. Новичку непросто ориентироваться в степи, но Дооху и Сурэн уверенной рукой направляют своих скакунов в нужном направлении. Они объезжают аилы и хотоны, а когда их кони, притомившись, переходят на шаг, ведут между собой неторопливую беседу. Дооху есть о чем порассказать секретарю, ведь он накануне вернулся из аймачного центра с целым ворохом новостей. Во-первых, Дооху в скором времени предстоит отчитаться на пленуме аймачного комитета партии. Надо серьезно подготовиться к выступлению, ни о чем не забыть, ничего не упустить. Во-вторых, Дооху и Сурэн включены в состав делегации, выезжающей на второе всемонгольское совещание передовиков сельского хозяйства.

Внимательно слушающий председателя Сурэн вставляет свое слово:

— Конечно, нам есть о чем доложить партийному комитету аймака. Но араты только начинают переходить к оседлости. Образно говоря, наш дом еще не достроен. Да и тяга к единоличному хозяйству еще велика. — Сурэн глубоко задумывается, глядя прямо перед собой. Из задумчивости его выводит обеспокоенный голос спутника:

— Гляди, Сурэн, что это может быть? — Дооху кнутовищем указал туда, где виднелось место бывшего стойбища, по всем признакам недавно оставленного людьми. На краю его валялся явно брошенный за ненадобностью туго набитый большой мешок. Они подъехали, и Дооху с трудом развязал веревку, стягивающую горловину мешка. В нем лежали свежие овощи — крупный картофель, хрустящие капустные кочаны. «Неужели араты, получив на трудодни овощи, отказываются употреблять их в пищу?» — догадался председатель, невольно любуясь крупными капустными вилками с голубоватыми прожилками на белоснежных сахарных листьях. Этот сорт араты прозвали «большая синяя».

— Чудесная капуста! Как жаль, что ее выкинули, — огорчился Дооху.

— Слышал я, что араты выкидывают овощи, вот вам и подтверждение.

— Ты не помнишь, чье здесь было стойбище?

— Старого Пила да еще двух наших полеводов — Лувсанпэрэнлэя и торговца Ванчига. Смотри, председатель, вот еще два мешка валяются. Что будем делать?

— Переложим овощи в переметные сумки.

— И куда повезем этот нежданный груз? На центральную усадьбу?

Дооху на минуту задумался.

— Ни в коем случае! Ты вернешь овощи старине Пилу, а я — остальным. Надо наконец убедить аратов в пользе овощей. И вот что я надумал: когда откроем столовую, установим порядок, чтобы всякого, кто приедет на центральную усадьбу, обязательно накормили овощными блюдами.

— Принудиловка, — недоверчиво усмехается Сурэн. — Не стоит! Пусть лучше в меню будет выбор — и мясные блюда, и овощные. Уверен, люди постепенно приохотятся к овощам.

А тем временем ничего не подозревающий старик Пил спокойно чаевничал в своей новехонькой юрте. Когда собачий лай возвестил о появлении постороннего, жена Пила, старая Дэмбэ, осторожно выглянула за дверь.

— Послушай, муженек, к нам гость едет, везет тяжеленные переметные сумки.

— Очень хорошо, — обрадовался старик. — Гостям мы всегда рады.

Пил и впрямь был доволен: он давно уговаривал жену сварить баранью грудинку, до которой был великий охотник, но она все отнекивалась. Теперь, подумал он, старухе нипочем не отвертеться. Гостя положено потчевать самым лучшим, что есть в доме.

— Ставь котел на огонь, вари грудинку! — распорядился он.

— Погоди! — отмахнулась старуха, распахивая дверь настежь. — Да это же секретарь партячейки. Ох, чует мое сердце, чем это переметные сумки у него набиты. Не иначе обнаружил наши овощи на старой стоянке. Говорила тебе, выкинь их подальше, вот мы и попались, неприятностей теперь не оберешься.

Старый Пил оторвался от чая, выглянул в дверь и тут же в испуге отпрянул.

— Ты права, жена. Надо было зарыть их на речном берегу, там их сроду никто бы не обнаружил. Это ты виновата, все торопила меня: поехали да поехали. Вот и приехали, поздравляю.

Опять старик обвиняет ее во всем! Дэмбэ в сердцах замахнулась на него поварешкой, но Пил ловко увернулся и побежал встречать гостя.

— Здравствуйте, дорогой, — приветил он Сурэна с невинным видом. — Проходите в юрту, а мне, к сожалению, отлучиться надо, спешное дело у меня.

— Когда же вернетесь, дедушка? — поинтересовался Сурэн.

— Не знаю, как управлюсь. Вас моя старуха хорошо примет, я велел ей угощенье приготовить, — смущенно ответил старик, отводя глаза. Хоть бы старуха догадалась оставить для него жирненький кусочек.

— Возвращайтесь поскорее, Пил-гуай. У меня к вам разговор есть. А покуда мы с вашей супругой потолкуем.

От радости, что легко отделался, Пил даже коня не стал седлать, вскочил верхом и дал тягу. «Пусть-ка старуха сама выкручивается, она у меня смекалистая, — думал он, наяривая коня ударами босых пяток. — А я покуда у соседей отсижусь».

Старая Дэмбэ, испытывая легкое презрение к мужу за его постыдное бегство, мужественно приняла на себя первый удар. Когда Сурэн без обиняков поинтересовался, почему они бросили овощи, на выращивание которых было потрачено столько труда, она замахала руками, затрясла седой головой.

— Разве мы скотина, чтобы травой питаться? Мой старик овощи в рот не берет. Плохо мы сделали, что бросили, надо было отдать тем, кто их любит. Я слышала, их можно и жарить и варить, но мы не пробовали и пробовать не собираемся.

— И напрасно, — мягко возразил секретарь. — Овощи очень полезны.

— Послушай, сынок, избавь нас от них. Даром они нам не нужны. Собаки и те жрать не станут.

Дэмбэ попыталась даже прослезиться, чтобы разжалобить Сурэна, но ничего у нее не получилось, зря только терла глаза краем своей синей косынки.

— Успокойтесь, уважаемая, — снисходительно улыбнулся Сурэн. — Я сам приготовлю такой овощной обед, пальчики оближете.

— Что вы, что вы! — запричитала старая женщина, перепугавшись не на шутку. — Не позорьте меня. Чего доброго слухи пойдут — секретарь партячейки приезжал к старому Пилу кухарить, Дэмбэ, мол, обленилась, гостей не угощает. Обсмеют меня.

— Не беспокойтесь, Дэмбэ-гуай. Принесите-ка лучше воды, сейчас примусь за готовку. Очень я проголодался, себе приготовлю и вас накормлю.

Не слушая больше жалобных причитаний хозяйки, Сурэн взялся за приготовление обеда, хорошенько вымыл и почистил овощи. Сперва он намеревался приготовить на двоих-троих, а потом, смекнув, что придется угостить всех жителей этого аила, начистил целую гору картошки и капусты.

Дэмбэ сперва старалась не смотреть, как готовит секретарь, но женское любопытство взяло верх, и она уже не спускала глаз с его ловких рук, в которых так и мелькал вороненой стали нож.

— Сколько в вашем аиле семей? Сколько ртов? — поинтересовался секретарь.

— Четыре семьи, полтора десятка человек. А с детьми все двадцать.

Постепенно в юрту стал набиваться народ. Первыми явились женщины, посланные мужьями «на разведку». Сурэн подробно объяснил им, как чистить овощи, когда лучше солить блюдо. Он приготовил салат из свежей капусты, нашинковав ее, как лапшу, узкими длинными полосками, овощной суп на мясном бульоне и баранину с жареной картошкой.

Пил вернулся как раз к тому времени, когда обед был полностью готов. Заметив, что конь Сурэна все еще стоит у юрты, он было повернул назад, но внезапно ему стало стыдно: сбежал, оставив старуху «на растерзание».

Из юрты доносились громкие голоса. Пил прислушался. «Наверняка идет собрание всех аильчан. Ну и влетит же мне сейчас! — мелькнуло в голове у старика. — И поделом мне, старому дураку!» А тут как раз Дэмбэ выглянула в дверь и поманила мужа рукой. Волей-неволей пришлось старине Пилу оставить лошадь у коновязи и вступить под родимый кров. К его удивлению, в юрте шло настоящее застолье. Здесь и впрямь собрались все аильчане, и у каждого в руках — чашка или тарелка с едой. От запаха пищи у Пила даже закружилась голова. Он судорожно сглотнул слюну.

От большого котла шел ароматный парок. Сурэн продолжал разливать суп.

— Давайте вашу чашку, Пил-гуай, — сказал он, зачерпывая поварешкой из котла.

— Ладно, сынок, — скрепя сердце согласился Пил — если надо, он пойдет на эту жертву. — Плесни мне немножко своего варева.

Сурэн налил ему супа на самое донышко. Старик недоверчиво понюхал, хлебнул разок, другой и сам не заметил, как вмиг опустела его посудина.

— Добавить? — спросил Сурэн, украдкой наблюдавший за Пилом.

— Добавь, сынок!

На этот раз Сурэн наполнил ему чашку до краев и передал тарелку с капустным салатом.

Пил расправился с едой в мгновенье ока.

— Еще супу! — потребовал он, утирая со лба капли горячего пота. Лицо его раскраснелось, на губах заиграла довольная улыбка.

— Еще второе будет, — возразил Сурэн.

Баранина с картошкой привела старика в полный восторг. Он несколько раз просил добавки, пока Дэмбэ, с тревогой наблюдавшая за супругом, решительно не воспротивилась:

— Хватит, старик, не ровен час лопнешь.

— Ну как, понравилось? — спросил Сурэн, отставляя опустевший котел и кастрюлю.

Ответ был единодушный — еда замечательная.

— Больше не выкидывайте овощи. Сами видели — сегодняшний обед, которым я накормил двадцать человек, приготовлен всего из четырех килограммов мяса. И дело не только в экономии. Овощи полезны особыми веществами, называемыми витаминами.

— Но мы не умеем так хорошо готовить, как вы, товарищ секретарь, — возразили ему.

— Научитесь. Невелика премудрость, было бы желание. Я останусь у вас еще на два дня и научу готовить все, что умею сам. А в другие аилы и хотоны мы командируем повара из объединения.

Не двое суток, как планировал Сурэн, а целых четверо провел он в аиле старого Пила, передавая аратам навыки обращения с незнакомыми продуктами. Только убедившись, что они больше не станут пренебрегать овощами, он уехал.

Сурэн торопился на центральную усадьбу, там предстояло торжественное открытие столовой, красного уголка и магазина. С раннего утра в поселке жарко топили баню, и любой приезжий мог смыть в ней дорожную грязь. Народ туда шел охотно. Сопротивлялись только старые женщины.

— Не принуждайте их, — приказал Дооху бригадиру молочной бригады Баасану, когда тот очень уж насел на двух пожилых араток. — Лучше расскажите, что тут у вас произошло между Ванчигом и Загдом?

— Пока из бани выходила первая очередь, Загд вдруг вцепился в Ванчига и порвал на нем исподнее. Ванчиг тоже в долгу не остался, пришлось их холодной водой разливать. Да вот и Ванчиг собственной персоной, пусть сам расскажет.

— Почему подрались? — сурово спросил Дооху, останавливая проходившего мимо Ванчига.

— Представляете, товарищ председатель, — отозвался тот, подставляя прохладному ветерку разгоряченное лицо, — этот тип мне заявляет: «Прослышал я, что лошади вашего объединения забрели в глубокий овраг, и выгнать их оттуда нескоро удастся». Слышали б вы, как он злорадствовал. И что это за слова — «вашего объединения», будто он сам не такой же, как мы, член объединения. Он у меня еще попляшет, я ему припомню его ехидство.

— Зачем же кулаки в ход пускать? — удивился Дооху. — Вы лучше на словах объяснитесь.

Однако в душе председатель остался доволен: Ванчиг, один из тех, кому особенно трудно давалось приобщение к новой жизни, решительно выступил в ее защиту.

— Договорились? — спросил он у Ванчига, и тот кивнул с явной неохотой. — Передай всем товарищам, чтобы шли сейчас в столовую, а потом — на открытие нового магазина. И не забудьте, что вечером в красном уголке — большой концерт самодеятельности.

У входа в контору председатель заметил несколько железных тавро. Наверное, бывшим владельцам стало жаль выбрасывать их, вот и снесли к правлению, авось пригодятся. Но Дооху ошибся.

— Это Дашням-агитатор попросил аратов принести старые тавро, — пояснил Сурэн. — Когда объединение обзаведется своим музеем, тавро станут его первыми экспонатами.

— Ты хочешь сказать, люди уже вполне готовы к тому, чтобы свой вчерашний день сдать в музей? — улыбнулся Дооху.

— Я этого не говорил, — горячо возразил Сурэн. — Напротив, чтобы перестроить психологию единоличника, понадобится немало времени и терпения. Не будем далеко за примерами ходить. Я тут на днях объезжал бригады и представляешь, что выяснил: оказывается, некоторые доярки, прежде чем сдать молоко объединению, сливки с него снимают и себе оставляют. Ишь какие ловкие! А то еще во многих бригадах араты используют общественных коней в личных целях, а собственных жалеют. Так что, дорогой мой председатель, духовная перекочевка к новому еще далеко не завершилась, и уповать на то, что она скоро завершится, не следует. Нам еще предстоит изрядно потрудиться, пока это произойдет.

— Я тоже кое-что заметил. Известно, доярки часто своих коров и овец выдаивают не до конца, чтобы телятам и ягнятам осталось, а общественных — до последней капли. — Дооху покачал головой. — За каждым работником не уследишь. Выход один — шире вести разъяснительную работу, чтобы люди осознали наконец: от их личного трудового вклада зависит благосостояние всего коллектива и каждого из его членов в частности. Кстати, в каких бригадах ты побывал? Съездим туда еще раз в ближайшее время.

Сурэн согласился — как раз об этом он и хотел просить председателя.

Наступил вечер. В красный уголок набилось столько народу, что яблоку негде было упасть. Запах свежей штукатурки и масляной краски приятно щекотал ноздри. Коричневый шелковый занавес еще не был поднят, из-за него то и дело доносятся звуки пения — это пробуют голоса самодеятельные артисты.

Но вот сцена открыта. Первым по программе выступает молодежный хор. Дружно и слаженно поют ребята о родных степных просторах, о золотых хлебных нивах, о грядущей новой жизни.

Зачарованно слушают их араты, и перед их мысленным взором возникает рукотворное чудо: необъятное золотое поле с рокочущими комбайнами и потоки зерна на общественном току.

До полуночи длился концерт. Каждый номер сопровождался бурными аплодисментами, громким смехом и веселыми шутками.

Молодежь, высыпавшая на улицу после концерта, все никак не могла угомониться, и кто-то предложил отправиться на берег реки поиграть в колечко.

Ночь выдалась тихая, безлунная и на удивление теплая. Цэвэл пошла вместе со всеми, а Магнай задержался — члены бюро ревсомольской ячейки устроили небольшое летучее совещание по поводу только что полученной телеграммы от Центрального Комитета ревсомола. В ближайшее время их ячейке предстояло отчитаться о результатах строительства молодежного поселка. Члены бюро сошлись на том, что отчет лучше всего представить в конце этого или в самом начале будущего года, после чего Магнай пустился догонять молодежь. Он разбежался и с ходу едва не сбил с ног Цэвэл. Девушка вскрикнула от неожиданности.

В последнее время она все чаще думала о родном доме, от которого оторвалась добровольно, но о котором вспоминала всегда с нежной признательностью. Вот и сейчас ей вскоре прискучило играть в колечко, и, охваченная какой-то смутной тревогой, она отошла в сторонку. Мысли ее неотступно вертелись вокруг одних и тех же людей — отца, матери, Магная и, как ни странно, Чойнроза. Когда Магнай в темноте налетел на нее, ее первым порывом было убежать, но тот схватил ее за руку. Ей не оставалось ничего иного, как, покорившись, опуститься на плоский придорожный камень.

— Что ты тут одна делаешь? — спросил он, опускаясь рядом на остывшую землю.

— Просто дышу свежим воздухом, — мягко отозвалась Цэвэл.

— Подышим вместе? Не возражаешь? — предложил Магнай. — Ты не сердись, что я едва не сшиб тебя.

— Я и не сержусь, — тихо ответила девушка, удивляясь про себя, что впервые в обществе Магная не испытывает никакого волнения или почти никакого. Неужто старую любовь вытеснила новая? Нет-нет! Цэвэл вдруг почувствовала, как сильно и гулко забилось сердце в груди: это с новой, всепоглощающей силой всколыхнулось в ней прежнее чувство.

Они немного помолчали, думая каждый о своем. От земли исходил густой, влажный аромат увядающих трав. Все на земле приходит и уходит, думала Цэвэл, вечна лишь одна любовь. Вечна ли? Невольным жестом она прижала руку к груди. Магнай с теплотой глянул на нее.

— Что с тобой, Цэвэл, дорогая? О чем размечталась?

— Да так, ни о чем…

— Таишься, значит. Ладно, не настаиваю — у нас личные тайны охраняются законом. А все-таки ты сказала сейчас неправду. Так о чем же ты думаешь, о чем твои мечты?

И Цэвэл вдруг отчаянно захотелось высказать Магнаю все, что накопилось у нее на душе за долгие бессонные ночи, когда надежды и отчаянье сменяли друг друга, когда она помышляла о любви того, кто сидел сейчас рядом с нею. А вдруг то была просто полудетская влюбленность? И теперь она проходит, и нестерпимо жалко расставаться с нею?

— Что же ты молчишь, Цэвэл? Ладно, не хочешь рассказать — не надо. Очевидно, ты видишь во мне только секретаря ревсомольской ячейки, а не старого друга. Только знай, я ведь такой же простой парень, как другие. — Магнай умолк на полуслове. Сорвав пучок пожелтевшей травы, поднес его к лицу и полной грудью вдохнул терпкий полынный аромат.

«Мои мысли горьки, как эта полынь…» — вспомнились Цэвэл слова одной полузабытой песни. А что, если она возьмет и скажет теперь: «Я люблю тебя, милый!» Хорошо, что в темноте не видно, как стынут крупные слезы в ясных девичьих глазах, как горько скривились пухлые алые губы. «Смелее, Цэвэл, — подбадривал девушку внутренний голос. — Откройся Магнаю, а там будь, что будет». Но слова признания так и не сорвались с ее уст. Пусть ее тайна останется нераскрытой. Она подняла голову, прислушалась. С речного берега доносился мелодичный голос:

Это пела Цолмон. Цэвэл сразу узнала ее по особой манере отчетливо выговаривать в песне каждое слово, растягивая окончание. Цолмон, по прозвищу Огонек, на днях вернулась с первого республиканского фестиваля молодежи и студентов, а Цэвэл и отборочного конкурса не прошла, из-за него, из-за Магная.