Озеро призраков

Сеча на Клинском лугу

1.

Впереди oтряда ехал Мокроус на гнедом жеребце. Жупан из узорчатой парчи, перехваченный широким золотистого цвета пояcoм, красные атласные шаровары, заправленные в зелёной кожи с загнутыми носами сапоги, дорогое седло и кривая сабля придавали ему богатый, воинственный и начальственный вид. На голове возвышалась белая смушковая кучма, оканчивающаяся коническим шлыком, свисавшим на левую сторону. В левое ухо была продета тяжёлая золотая серьга в форме полумесяца, оттягивающая мочку вниз. Чёрные усы были настолько длинны, что не свисали вниз, как у остальных казаков, а были заложены за уши.

Полсотни бравых молодцов, следовавших за ним. с длинными копьями, самострелами и мушкетами, одетых столь же вычурно, сколь и небрежно: в разного цвета свиты, в синие и красные шаровары, чёрные куртки-киреи и бараньи шапки — почтти сливались с осенним разноцветным лесом, уже сбрасывающим листву. Прошедшие недавно дожди обильно смочили землю, и теперь в канавах стояла грязная вода, на которой плавали жёлтые и багряные листья. Сзади отряда, растянувшись почти на четверть версты, скрипя и кренясь на ухабах, колыхались повозки. На одной из них, оберегаемой наиболее тщательно, находился обитый коваными пластинами большой сундук, в котором хранилась казна казачьего войска.

Рядом с Мокроусом на ладном молодом жеребце лихо гарцевал шляхтич Станислав Добжинский, чей наряд мало отличался от казацкого, если не считать более изысканного польского покроя. Сзади в обозе два холопа везли походный сундук шляхтича с предметами туалета.

Мокроус ни за что бы не взял этого высокомерного молодого пана с собой, если бы не приказ самого Лисовского. Зачем гетман послал этого лазутчика вместе с его отрядом, об этом Мокроус мог только догадываться, наверное, для того, чтобы казаки не скрыли большую часть добытого — деньги и золото нужны были гетману, чтобы выплптить жалованье солдатам. После нескольких дней похода сотник привык к обществу польского волонтёра, и его уже не раздражало то обстоятельство, что шляхтич совал свой нос, куда ему не следовало. Вооружённого столкновения Мокроус не ожидал и эта осенняя экспедиция принимала форму увеселительной прогулки. Да и кто мог оказать сопротивление отборной казачьей полусотне? Крестьяне? Были попытки нападения на поляков и казаков, но плохо вооружённые местные жители всегда бывали биты, сначала в сражении, а потом батогами или нагайками.

Осада Троицкого монастыря, которую долгие месяцы вело польско-казацкое войско, могла бы затянуться до зимы, а принимая во внимание отчаянную храбрость защитников крепости, и до весны, и это заставило гетмана Лисовского позаботиться о провианте на предстоящую зиму. Поэтому он послал несколько отрядов казаков пошарить по окрестностм, выгрести из закромов крестьян жито и дугтие припасы. Была середина сентября, крестьяне уже сжали хлеб, обмолотили его и ссыпали в сусеки амбаров, во дворы, свезли на мельницыв и привезли обратно в виде белой удивительно пахнувшей муки.

Мокроусу, сотенному голове, досталась дорога на Дмитров. Продвигаясь от осаждённой крепости к Озерецкому, довольно большому селу, вокруг которгго в лесах были разбросаны деревеньки, большей частью монастырские, он уже отправил несколько подвод с зерном и награбленной у крестьян живностью: коровами, овцами и лошадьми — под Троицу. Доставалась добыча на редкость легко, местные жители будто бы и не знали, что монастырь окружён неприятелем и, казалось, беззаботно ждали, когда у них возьмут выращенный урожай.

Обогатились и самти казаки. Два дня назад заехали они в небольшое сельцо Ворохобино. Жители при виде их воинственной шайки кинулись в лес, побросав свои избы и пожитки. Запасов отряд нашёл немного, но их неудача в этом окупилась сторицей в другом. На взгорке, крытая осиновым лемехом, возвышалась одноглавая деревянная церковь. С копьями наперевес, с гиканьем казаки помчались к ней, словно на приступ крепости. Ворвались в храм, стали срывать со стен иконы, расшитые жемчугом и бисером покрывала, полотенца, кидать в мешки незатейливую церковную утварь и предметы культа. Им не верилось, что в невзрачной на вид церквушки могли таиться такие драгоценности.

Батюшка уже старый, но ещё крепкий, пытался отсановить казаков, призывая покинуть божий храм. Но осатанелые усатые разбойники не внимали его речам.

— Опомнитесь! — заклинал их поп. — Или на вас креста нету? Басурмане вы или православные? Да будь даже католики — один у нас Бог Иисус Христос. Пошто поганите храм?

Один из казаков, ражий Степан Говерда пнул попа сапогом в живот. Тот упал на дощатый пол, заслонился от казака серебряным нагрудным крестом. Говерда сорвал крест с шеи старика.

— А ну кажи, где казна?

— Нет у меня казны, — простонал старик. — Да если бы и была не отдал бы вашему «тушинскому вору»…

— А-а, так!.. Не признаёте царевича Димитрия, законного наследника!..

— Не царевич он… Царевич убит в Угличе… А он вор, вор, не знамо чьих кровей. И ваш царь Сигизмунд, коему вы поклоняетесь, вор…

— Так вот тебе, пёс…, — каблук казацкого сапога пнул лицо священника. Старик замер. Только его седая редкая борода вздрагивала да из уголка губ пролилась на пол алая струйка крови.

— Побойся Бога, — к Говерде подошёл высокий казак. — Що ж ты стариков обижаешь, али нехристь ты?..

— Отойди, Чуб, — оскалился Говерда и хотел ещё что-то сказать, но увидел через дверь, как казаки протащили во двор небольшой, тёмного дерева, ларец. Забыв про старика, он бросился наружу.

Долговязый казак оттащил священника в сторону, прислонил его к царским вратам алтаря.

— Посиди, диду, посиди. Вот злыдень Говерда, на старика руку поднял…

В пылу разбоя казаки хотели поджечь и церковь, но Мокроус не позволил. «Не басурмане же мы», — подумал он. Он разделил награбленную добычу между своими товарищами, и весёлая ватага двинулась далльше в сторону Дмитрова.

Мокроус весело поглядывал на щеголеватого шлчяхтича и усмехался в усы. «Посмотреть бы на него в битве, каков он гусь», — думал он. А здесь можно сойти и за храбреца. И кой чёрт они ввязались в эту драку между Речью Посполитой и Московией? Этого Мокроус не мог себе представить. Вначале, окрылённые успехами, почти без сражений дошедшие до стен Москвы, они представляли единое войско. А теперь, когда смута не только в Российском государстве, но и в лагере зазхватчиков, дело принимало серьёзный оборот. Казаки пьянствовали, грабили и в этом находили успокоение. Вот и его головорезы объединены лиь одним интересом — набить себе кишени да потом пропить всё в объятиях какой-либо чаровницы шинкарки.

Лес был спокойным. Не порхали птицы и ничто не нарушало его осенний тишины. Лишь один раз дорогу казакам перешёл лось. Лениво поглядев на диковинный отряд, он повёл головой с широкими, как блюдо, рогами и неспеша удалился в густой кустарник.

Дорога была узкая, ветви деревьев свисали низко. Чуб, долговязый казак, с длинным худым лицом, вовремя забывал пригнуться и его кучма с пришитым галуном, сброшенная веткой, летела наземь, обнажая яйцеобразную голову, стриженную «под макитру» — «под горшок».

— Эй, Чуб, так и голову потеряешь. — весело ржали казаки, цепляя на копьё оброненную шапку и дразня товарища, то протягивая ему головной убор, то отнимая его.

— Да заберите вы её, бисовы дети, — ругался Чуб и отворачивался в сторону, не обращая внимания на галдящих сотоварищей.

Кто-то затянул песню, кто-то подпел, но широкой поддержки она не нашла и затихла незаметно, как и возникла.

— Пора дать отдых и коням, и людям, — сказал Мокроусу Добжинкий, останавливая коня перед канавой. — Да и солнце сегодня как летом печёт, разморило всех.

— Не время ещё, — ответил Млкроус и покосился на шляхтича. «Как ему надоел этот ясновельможный пан. Хуже горькой редьки». — Не время ещё, — повторил он для большей убедительности, потому что знал — дворянские сынки Речи Посполитой иногда туги на ухо.

Добжинский отъехал в сторону, пожав плечами. Командир отряда Мокроус, если у него своё мнение насчёт отдыха — пусть будет, как он хочет.

А Мокроус был себе на уме. В его голове созрел, как он думал, хороший план. Зачем он будет с отрядом таскаться по лесам, по дебрям. Он встанет возле какой-либо деревеньки лагерем, благо они все, рядом, и потихоньку станет наведываться в них, искать то, зачем послан. И переходы будут не так утомительны, и казаки не будут на него ворчать, что старый бес гоняет их по лесам каждый день. Осада продлится ещё не один месяц. Чем там кружить вокруг монастыря под ядрами, стрелами и пулями, уж лучше здесь коротать время. Надо только место хорошее найти, чтоб от дорог было недалеко и от деревень поблизости. Поэтому он не спешил объявлять привал, надеясь вскоре остановиться на ночлег.

Так, передвигаясь по лесной дороге, они вдруг заметили, что сбились с пути. Дорога суживалась, обходила вековые деревья, растворялась в полянах и полянках и вдруг пропала. Еле заметная стёжка петляла меж ёлок и берёз, по которой можно было ехать только одному верховому. Остановился обоз, наткнувшись на непреодолимую стену деревьев.

— Эй, Чуб! — крикнул предводитель ехавшему впереди казаку. — Где ты, бисов сын, шлях потерял? Где проскочил поворот?

— А кто его знае, — ответил Чуб. — Може и проскочил. Та нехай вертаемся, поищемо где-нибудь.

— Вертаемся, — сердито отозвался Мокроус. — Так довертаемось, що до ночи не найдём дорогу.

Чуб ничего не ответил. Еловая ветка больно хлестнула его по лицу. Кучма соскочила и ему пришлось спешиваться, чтобы поднять её.

— Эй, Чуб! — снова крикнул Мокроус. — Геть вперёд! Що мы здесь будем блукать все вместе. Езжай разузнай, где шлях.

Чуб с неохотой поехал выполнять поручение старшего, и уже почти скрывшись в кустах, громко крикнул:

— Ждите меня здесь! Никуда не отъезжайте!

Ответом ему был дружный смех казаков.

— Перелякався, стоеросовая детина.

Мокроус отрядил ещё троих своих сподижников на поиски потерянной дороги. Таким образом, были посланы казаки на четыре стороны в надежде, что кто-нибудь из них найдёт путь в лесу.

Перавым вернулся Чуб и сказал, что впереди большой овраг, заросший густым ельником, через который едва ли пробраться конному, не говоря уж об обозе. За ним прискакал второй всадник и сообщил, что справа расстилается большое болото, в котором полно воды. Он не лгал, потому что его конь был по брюхо мокрым, а сапоги и шаровары казака были забрызганы водой.

— Чуть в яму с водой не угодил, — рассказывал казак, вытирая шапкой вспотевшее лицо. — Надо ехать обратно, а то будем блукать тут дотемна.

Вскоре приехал ещё один, Непийвода, горестно взмахнувший рукой, давая понять, что и он вернулся с неудачей. Ждали четвёртого, Закрутя, поехавшего на полудень. Казаки спешились. Кто развалился на траве, в лесу ещё зелёной, кто прохаживался, разминая затёкшие ноги, проклиная беса, который завёл их в такие непроходимые дебри. Вдруг они услышали свист. Это свистел Закруть. Говерда ему ответил таким же свистом.

— Вертается, — пронеслось в рядах ватаги. На лицах казаков появилась надежда, что этот-то уж наверняка должен найти шлях.

Послышался шум раздвигаемых кустов, топот лошади и на узкую поляну, где расположились казаки, выехал Закруть, толкавший в спину тупым концом копья какого-то человека с клюкой и грязной холщёвой сумой на плече. Человек ковылял на кривых маленьких ногах, обутых в худые лапти, серый когда-то кафтанишко был обтёрт до дыр, полы превратились в лохмотья. На косматой голове была валяная шапка, низко сдвинутая на лоб, из-под которой глядели серо-голубые глаза.

— Где такого упыря откопал? — разом заржали казаки, увидя лядащего мужичка. — Или из болота выловил?

Человек остановился, не ощущая на спине древка пики и оглядел казацкое сборище. На вид ему было лет пятьдесят. Он был хром, косолап и к тому же горбат. Увидев вооружённых людей, эту разномастную свору, он заученно протянул:

— Подайте убогому на пропитание, Христа ради? Подайте, — и протяул вперёд, ладонью кверху, грязную руку.

— Нашёл, где побираться, — громко сказал Говерда, гарцуя на коне вокруг человека. — Сейчас вот отведаешь сабли, не такого Лазаря запоёшь.

— Кто такой? — грозно воскликнул Мокроус, расправляя усы и закладывая их за уши. — Куда идёшь?

— Убогий я, — заканючил нищий. — Сирота. Подаянием живу. Милостыней божьей.

— А не лазутчик ли ты москальский? Что в лесу делаешь?

— В деревню иду, домой. Вот сухариков насобирал, — протянул Мокроусу чуть ли не полную суму горбун. — Добрые люди дали.

— Звать-то тебя как, божий человек? — Спросил Мокроус, немного смилостивившись, видя, что лесной человек никак не похож на лазутчика.

— Скажи, как зовут, — повторил вслед за сотником Говерда. — А то не будем знать, по ком панихиду творить. — Он подмигнул казакам.

— Тихоном кличут, — ответил человечек. — Из Легкова я. Отпустите меня… Домой иду. Из Хотькова, из монастыря, молился святым Кириллу и Марии, родителям Преподобного Сергия.

— Вот на дорогу нас выведешь, тогда и отпустим, — произнёс Мокроус и взмахнул нагайкой. — Обманешь — отведаешь вот этой плети. — Он потряс ременной нагайкой над головой Тихона. — Понял, божий человек?

— Проведу, проведу, — закивал убогий. — Как не провести добрых людей. — Он говорил, а глаза из-под шапки перебегали с одного казака на другого, рассмотрели обоз. — Дорога-то здесь недалеко лежит. Заросла травой-муравой… Никто по ней теперь не езживает… А я думал, вот повстречал разбойников, а вы добрые люди…

— За разбойников нас принял, — рассмеялся Мокроус. — Отдал бы я чарку доброго вина, чтобы увидеть хоть одного разбойника. Давай, веди нас до дороги. Да не вздумай бежать, а то худо будет.

Тихон поправил сползшую с головы шапку и пошёл вперёд.

— А далече ли шлях? — спросил его Говерда, скаля белые зубы

— Недалече, — ответил Тихон. — Болото обойдём и как раз в него упрёмся.

Он заковылял по еле приметному лосиному следу, а за ним гуськом, друг за другом, хвост в хвост двигались казаки, довольные, что скоро выедут из этой глухомани. За ними, ругаясь и проклиная судьбу и сотника, возницы обозов настёгивали выбивающихся из сил лошадей, рубили молодые осины и кустарник, преграждавшие телегам путь.

Приблизительно через полчаса, попетляв по лесу и ободрав бока о кустарник и еловые лапы, казаки выехали на широкое пространство, напоминавшее дорогу. По бокам росли кусты орешника, уже полуувядшие, изредка возвышались корявые дубы со множеством следов у корней, оставленных кабанами, приходившими лакомиться желудями, дальше тянулся высокой стеной голый осинник.

Тихон остановился и посмотрел на Мокроуса.

— Похоже, что шлях, — промычал тот. — Куда он ведёт?

— По правую руку вон за тем дубом, — ответил убогий, — развилка ведёт к Легкову, позади меня будет сельцо Озерецкое, а впереди деревеньки Орешки, Кудрина, поодаль Стройкова, а дальше через Чёрный враг путь лежит к обители Покрова Пресвятой Богородицы нашей, что на Хотькове.

— А не врёшь? — спросил Мокроус, пощёлкивая плёткой по сапогу, хотя знал, что горбун напуган видом стольких воинственных людей и вряд ли обманывает. Ясно, что он вывел их на дорогу, а куда она приведёт — не столь важно. Мокроус знал одно — мимо деревень она не пройдёт.

— Ступай с Богом, — сказал он Тихону. — И больше не попадайся нам.

Сказав это, в душе подумал, — а не попадись этот нищий, неизвестно сколько времени они проблуждали бы в этом проклятом лесу.

— Ну что прирос к земле! — крикнул на несчастного Гоьверда и больно огрел нагайкой убогого по лицу.

Тот взвыл от боли, зажал щеку рукой, втянул голову в плечи и бросился, что было сил в тщедушном теле, в кусты. Ватага загоготала.

— Вот злыдень, — прошептал Чуб, глядя на Говерду. — И как таких земля держит.

Мокроус, долго не раздумывая, бросил своего коня вперед, в сторону Хотькова.

Проехав немного по извилистой, с глубокими колеями от когда-то проезжавших здесь телег, дороге, отряд слева от себя увидел большую ровную поляну, вернее, луговину, в окружении раскидистых дубов.

— Привал, — разом загалдели казаки. — Коням отдых нужен. Завтра продолжим путь…

Мокроус и сам знал, что надо отдохнуть и людям, и коням. Его и самого вымотала эта дальняя дорога, и место ему здесь понравилось — высокое, ровное, как блин, — и он отдал приказ остановиться и спешиться. Подтянулись подводы, где были припасы, оружие, а самое главное — казацкая казна. Лошади были измучены, возницы тоже, продираясь по бездорожью, где руками, где плечом помогая животным выбраться из ямы или объехать упавшее дерево.

День клонился к вечеру. Из леса, из низин и болот тянуло прохладой и сыростью. На траву ложидась тяжёлая роса. Казаки спешились, быстро соорудили коновязь, срубили несколько сухих деревьев и разожгли большой костр, чтобы приготовить пищу. Для Мокроуса и шляхтича были разбиты два шатра в самом центре лагеря. На случай дождя из жердей и лапника был сооружён длинный навес, под сенью которого улеглись некоторые казаки после ужина, другие расположились в повозках или под ними, кинув под себя ворох сена.

Скоро лагерь затих.

2.

Деревня Кудрино, насчитывавшая шесть дворов и принадлежавшая, как и окрестные деревеньки, Троицкому монастырю, располагалась на взгорье, окружённая лесами. С восточной стороны пролегал Чёрный овраг, заросший вековыми дремучими елями, к нему примыкал овраг Плетюхинский, более пологий, с редколесьем по склонам. С западной стороны протекала узкая ключевая речонка Вринка, из которой крестьяне брали воду для питья. Ключами изобиловал и Чёрный овраг, но это место это было дикое, куда и днём боялись ходить, потому что он считался страшным, в нём водились лешие и прочая злая сила да неоднократно встретить там одиного путника могли лесные люди — разбойники — беглые холопы боярские или монастырские подневольные люди. Эти дикие ватаги, насчитывающие от трёх до десяти-пятнадцати человек, наводили страх и на крестьян, а ещё больше на богомольцев-ходоков, ещё надавно толпами бредущих в Троицкий монастырь, на купцов, везущих свой товар с севера на Дмитров, где была перевалочная база — товары грузились на лодьи и шли по рекам на юг к Каспийскому морю. Ватаги бродили от дороги Переяславской до Дмитровской, и в это смутное время, когда московское государство терзали внешние и внутренние враги, им было раздолье. Не раз и отдельные ляхские отряды, блуждающие по дорогам, испробовали на себе разбойничий кистень.

В ясный день бабьего лета Фёдор Михайлов по прозвищу Вороной с пятью взрослыми сыновьями на задворках домолачивал остатки ржи, неплохо уродившейся в этом году. Сыновья были женатые, кроме младшего Никиты. Они размеренно билим цепами по ржи, иногда отдыхали, перекидываясь двумя-тремя словами, и снова молотили тяпцами по снопам.

Сам Фёдор не принимал участия в этой работе. Вместе с Никитой из распахнутых дверей амбара вытаскивал холщёвые мешки и грузил на стоявшую рядом подводу. Пахло дёгтем, ржаной пылью и лошадиным потом.

Фёдор торопился. Сегодня чуть свет в деревню забрёл убогий Тишка. Как обычно попросил милостыню. Со свежим шрамом, пересекавшим безволосое лицо, дрожащий и перепуганный, он являл собой скорбное зрелище. Фёдор зазвал его к себе в избу. Дал молока, хлеба. Хлеб как раз пекла хозяйка Марфа. Был он мягкий, ноздреватый и душистый. Фёдор знавал в молодости Тишкиного отца, легковского плотника Фому, большого умельца по деревянному делу, который вместе со товарищами хаживал по всему здешнему околотку — избы рубил, сараи и амбары, мастерил часовни и церкви.

— Где это тебя так угораздило? — спросил Фёдор убогого, показывая на вздувшийся шрам. Вороной по нутру своему был жалостливым человеком и никогда не отказывал, если у него было что дать, любому нищему, забредшему с сумой в деревню, оставлял на ночлег и никогда не боялся, что такие люди сделают ему что-нибудь недоброе.

— Казацкий сотник, — ответил Тихон, запихивая в рот тёплый хлеб и запивая молоклм. И он рассказал Вороному про вчерашнюю встречу с казаками.

Рассказ убогого встревожил Фёдора. Проводив Тихона, идущего в Хотьков, он сообщил соседу Петрушке Коневу о том, что в окрестном лесу появились казаки, или отбившиеся от войска, осаждавшего Троицу, или, наоборот, посланные их головами с какой-то целью.

— Сообщи деревенским, — закончил Фёдор разговор с Петрушкой. — Надо бы скотину в лес увести да и самим схорониться. Неровен час, нагрянут сечевики — будет худо: разграбят и на дым спустят всю деревню.

Фёдор отправил Марфу вместе с односельчанами в лес через Вринку на тайное, заповедное место, где были сделаны шалаши и невдалке в тенистом овране бил ключ. Густой молодой ельник загораживал полянку со всех сторон. Там можно было переждать лихое время. Сам же, проводив жену, вместе с сыновьями решил дообмолотить два десятка оставшихся снопов, а зерно увезти в лес, скрыть от непрошенных гостей. Поэтому он торопился, поглядывал в сторону Дмитрова, откуда можно было ждать появления казаков.

«Только бы пронесло, — думал Фёдор, завязывая очередной мешок с зерном. — Так всегда, только начнёшь радоваться какой-либо обнове или урожаю, или прибавлению поголовья скота — так нет, случается несчастье и всё может, как нечаянно свалилось, так и негаданно уйти. Вот и ныне урожай на зависть, а завтра его могут отобрать, сжечь, развеять…»

— Хорошо, сынки, хорошо, — говорил он, видя, как сноровисто сыновья управляются с обмолотом. — Сейчас завершим и — в лес! Может не успеют нагрянуть разбойники…

Ближе к полудню последняяя мера зерна была провеяна и ссыпана в мешок. Парни присели отдохнуть, привалясь к осиновым венцам амбара.

— Стёпка Горшок катит, — сказал Никита, указывая на поле, по которому к деревне приближалась телега, гружённая мешками.

— Это он с мельницы едет, — ответил Фёдор. — Вчерась утром уехал и только возвращается. У него одни девки, какая от них мужику помощь — вот везде один и суетится.

— Он двужильный, ему всё нипочём, — рассмеялся старший Иван.

На скрипучей телеге подъехал Степан Горшок, коренастый плечистый мужик лет сорока пяти, с окладистой бородой, которой ещё не коснулась седина. Воз был нагружен щедро и иногда на колдобинах Степан его подталкивал плечом, чтобы не изнурять саврасую кобылицу, которая уже выбилась из сил.

— Бог в помощь! — приветствовал Степан семью Вороного. — Тпрру, — он остановил лошадь, натянув вожжи.

Мужики поздоровались.

Степан присел на корточки, отёр лицо рукой.

— Умаялся. Чека на полдороге выскочила, колесо съехало. Еле поправил в одиночку-то…

Он с завистью посмотрел на дюжих фёдоровых сыновей. Вот опора отцу в старости и отрада зрелых лет. А ему жена принесла трёх дочерей, не красавиц, но работящих. Девки были на выданье, а сйчас в это лихое время как-то даже и не радостно было, что две из них были просватаныы в дальние деревни — в Подушкино и в Ворохобино, в хорошие семьи, но как у них сложится жизнь в такое неспокойное время, когда иноземцы шляются по всей земле русской и нет порядка, и неизвестно, что принесёт завтрашний день. У Вороного младший сын тоже должен был жениться на Оринке из соседней деревеньки Орешки. И Степан спросил соседа:

— Свадьбу не отменил, Фёдор?

— Дело слажено. Чо менять. После Покрова, если Бог даст, и отпразднуем свадьбу.

— Будешь отделять сына, или в семье оставишь, при себе?

— Отделю. Зиму-то пусть живёт с молодой с нами, а по лету срубим избу рядом, пусть ведёт своё хозяйство, наживает добро, растит детушек.

— Орина — девка видная, — изрёк Степан, поправляя онучи. — Она мне доводится дальней роднёй. Семья работящая, не ленивая. Уж какие неурожайные годы были, а они не голодали, а тем более, не ходили с сумой по дворам. Отец её держал в строгости, она и прясть, и ткать большая умелица, да и вообще рукодельница. На зиму у них завсегда полно и орехов, и грибов. И желудей натаскают множество — это на всякий случай, упаси Бог, что случится, муки не хватит, чтоб, значит, прокормиться можно было.

Степан окинул взглядом Никиту, который внимательно прислушивался к речам соседа.

«Хороший парень, хваткий, вот бы ему такого зятя, — Степан тихо вздохнул. — Хотя у него будущий зять, жених старшей дочери, тоже не промах, но далеко отсюда за десять вёрст, а здесь была бы дочь рядом, в одной деревне, если что не так, мог бы и поругать, и приголубить, и слово верное сказать. Но такова доля, видимо, девическая, женская, да и вообще крестьянская, не живи, как хочется, а живи, как Бог велит».

— В этом году будем с хлебом, — произнёс Степан, глядя на тугие мешки с зерном. — Я уже вот смолол… Знатное жито уродилося… Пироги будем печь, блины, авось, прокормимся зимушку…

— Не говорим так, — оборвал его Фёдор. — Ты вчерась уехал, а у нас такое…

— Чего такое? — не понял Степан, удивлённо уставившись на соседа.

— Да вот… Вся деревня на дыбах стоит. Казаки окрест объявились. Значит, жди беды. Повыгребут всю твою муку да ещё и двор спалят. Надо припрятать зерно, пока не поздно. Они мигом нагрянут, чай, на лошадях. Куда им вздумается сегодня идти, один Бог знает. Тишка убогий намедни их видел.

— Где же? — спросил Степан. Его круглое лицо побледнело.

— Возле легковской повёртки. Они, слышь, заблудились, дорогу на Озерецкое да на Хотьков спрашивали…

Степан сдвинул шапку на ухо.

— Эвон что… Ну, мать честная, дела-а! Ну и весть ты мне сказал, Фёдор. Надо домой торопиться.

— Твоя жинка уже всё спроворила. Мы увели скотину в лес. Вот теперь думаю жито схоронить…

— Тятька, смотри! — вдруг раздался голос Никиты. — Пожар за лесом…

Все посмотрели в ту сторону, куда указывал Никита. За лесом поднимался густой столб дыма.

— Небось, Орешки горят, — определил Фёдор. — Как раз они.

— А может, не они. Может, дальше? — усомнился Степан. — Вроде бы далеко дым…

— Да нет, версты две. Чуешь, прямо за оврагом. Дым-то ядрёный, не дальний. Орешки, помяни моё слово.

И мужики, забывшие, что надо ехать быстрее в деревню, что-то предпринимать, как завороженные, смотрели на чёрные клубы дыма, расползавшиеся над густым еловым лесом.

— Никак ездок, — опять послышался голос Никиты. — Верхом кто-то скачет. Шибко несётся…

— Где ты видишь? — спросил сына Фёдор.

— Да вон к опушке прижимается. Сейчас на дорогу выедет. Вишь, рубаха белеет…

Двор Вороного задами был обращён к Орешепи и всадник мимо никак проехать не мог. Он мчался во весь опор, настёгивая лошадь. Скоро он приблизился и увидел махавших ему шапками мужиков. Конь повернул к амбару.

— Никак это Федот Нос, — проговорил Фёдор.

— Он самый, — подтвердил Степан.

Федот был без шапки. Спутанные, размётанные ветром волосы, спускались на лоб. Лицо разгорячено. Не слезая с лошади, он истошно заорал, захлёбываясь словами:

— Беда, мужи…ики! Беда-а! Казаки на деревню напали. Спалили избы. Скотину увели, жито выгребли. Беда-а! — Он заплакал, вытирая перепачканное то ли землёй, то ли гарью лицо рукавом домотканной рубахи.

— Давно это… казаки? — стараясь быть внешне спокойным, хотя в груди стучало от волнения сердце, спросил Фёдор, подходя к Федоту.

— С час назад налетели, окружили деревню. Сначала говорят: отдайте нам жито и скотину. Мы говорим: побойтеь Бога, супостаты! Али вы басурмане? Что ж вы у бедного люда последнее отымаете. На носу зима, чем жить будем. А они зубы скалят. Вы, говорят, прокормитесь, у вас припасы, наверняка, где-нибудь попрятаны. Ну мы не отдаём. Они запалили избы, а нас саблями пугать начали. Девки-то с бабами, видя такое дело, со страху в лес подались, а они за ними… Все-то успели, а, кажись, Орина с Настькой не схоронились.

При этих словах Никита побледнел.

— Постой, постой, — прервал Федота Вороной. — И девок, значит, полонили?

— И девок… Матушка здесь Оринина выбежала, ухватом на казака замахнулась, а он её плетью. Отец Оринин кинулося с топором на одного усатого, так его саблей, саблей…

— Убили свата? — вскричал Вороной.

— Поранили старика, а избы спалили, проклятые. Вон зарево-то какое! Где жить будем? Где пропитания достанем? По миру пойдём. — И Федот снова заплакал.

Над лесом дым развеялся и поверху деревьев, словно отражаясь от облаков, проступала неявственно тонкая розово-бледная полоска зарева.

— Все в лес попрятались, а я вот к вам. Спасайтесь, мужики, от супостатов, от воронья.

«Не врал, значит, Тишка убогий, — подумал Вороной. — Вот и дошло до их деревни разбойное время, о котором так много ходило слухов».

Степан, настёгивая лошадь концами вожжей, во всю прыть погнал её в деревню.

Фёдор посмотрел на младшего сына. Тот стоял сам не свой, сжимая рукоять цепа. Отец вздохнул. Ну вот, невесту сына угнали казаки. Сообщение об этом повергло в трепет и его. Орешки сожгли, девок увели на надругательство, теперь жди беды в Кудрине. Раз пошли палить деревни, доберутся и до них.

— Теперь куда? — спросил Фёдор орешкинского мужика.

— Куда? Знамо дело, в лес, где бабы и все остальные. И вы уходите. Не сегодня так завтра ляхи с казаками будут здесь.

— Быстрее! Трогай? — сказал Фёдор сыновьям. — В лес. — И обращаясь к Никите добавил: — А ты иди к матери, и из леса носа не показывайте.

— Всё исполню, батюшка, — ответил Никита и бегом побежал в деревню.

— Спаси вас Бог! — сказал вслед мужикам Федот И, настёгивая лошадь, помчался к Плетюхинскому оврагу.

3.

Рассказав Вороному про встречу с казаками, перекрестясь на образа, Тихон простился с хозяином, закинул мешок, куда он положил даденный Федором каравай хлеба, за спину, и, опираясь на палку, пошёл по тропинке, которая должна была вывести его в Хотьков.

Войдя в перелесок, он остановился и перевёл дух. Посмотрел на соломенные крыши изб, потемневшие от дождей и сырости, на клочки полей с колючей стернёй. Вспомнились слова Вороного, сказанные при расставании.

— Куда теперь путь держишь? — спросил его Фёдор, открывая дверь сеней.

— В Хотьков иду, в монастырь, — ответил горбун. Там у меня в Бобыльской слободе названный брат живёт. Зиму прокоротаю. В Легкове-то совсем скудно, зиму не прокормишься. В Хотьков-то богомольцы ходят. Троицу осадили, а в Покровском пока не чинят препятствий христовой вере… Пропитаюсь подаянием.

— Не ходи через Чёрный враг, — напутствовал его Фёдор. — Сказывают, там лихие люди появились. Сам не видал, но слышал. От казаков ушёл, от них не уйдёшь. Быстро голову кистенём промолотят…

— Убогому они ничего не сделают, — ответил тогда Тихон. Его сухие губы растянулись в усмешке. — Чего с меня взять: у меня в кармане блоха на аркане да вошь на цепи. Благодарствую тебе за угощение, — добавил он, спускаясь со ступенек.

Убедившись, что за ним никто не наблюдает, горбун круто свернул с тропинки и, обходя заросли ельника и поваленные деревья, не торопясь, видимо, с намеченной целью, стал углубляться в чащобу Чёрного оврага. Остановившись на его берегу, приложив ладонь ко рту, он свистнул. Издалека ему ответили таким же свистом. Оглянувшись, Тихон, скользя по влажной траве, стал спускаться в русло оврага, придерживаясь рукой то за ветки кустарника, то за ствол берёзки или рябины. Внизу по дну оврага протекал небольшой ручей. Летом он местами пересыхал и только отдельные бочажки, образованные бившими здесь ключами, не давали ему пересохнуть совсем. А в другое время, когда влаги хватало, ручей разливался в сажень шириной, а по весне бурлил и клокотал, размывая глинистое ложе оврага.

Тихон свистнул ещё раз. Ему откликнулись, и вскоре перед ним вырос широкоплечий детина в сермяжном кафтане, подпоясанном кушаком с кистями, за который была заткнута рукоятка кистеня.

— Ну, слава Богу, — отдуваясь, произнёс Тихон. — А то думал плутать буду. Веди к атаману.

— О-о-о, — рассмеялся детина. — Сразу и заспешил. Что тебя черти гонят? Успеешь к атаману. Он сегодня не в духе. Может, ты ему весть хорошую принёс?

— Несу весть, каких не счесть, — нараспев произнёс убогий. — Сорока летела, несла на хвосте да нечаянно обронила, я подобрал — и вот теперь несу атаману. Не хочешь яичко? — неожиданно спросил Тихон, доставая из-за пазухи яйцо и оборачиваясь к сопровождающему.

— Всё-то у тебя присказки, — ответил детина, догадываясь, что Тихон не хочет отвечать на вопрос. — Э-э, — протянул он, вглядываясь в лицо попутчика. — Кто же тебя так разукрасил? Никак к какой-нибудь жёнке за подол зацепился, а мужик увидал и тумаков надавал.

Но Тихон ничего не ответил. Он показал разбойнику язык и нахлобучил шапку на лоб, решив донести новость целёхонькой, не разбросав её по людям, до самого атамана. Настроение у него было приподнятое: как-никак теперь он у своих — они его в обиду не дадут.

Атаман разбойников Ванька Чёрмный лежал на свежем лапнике у костра на постеленной под себя куньей шубе, крытой зелёным шёлком, и вдыхал запах дыма и смолистый дурман хвои. На атамане была длиннополая однорядка простого сукна, обут был в красные сафьяновые сапоги. Рядом лежала сабля и фузея — кремнёвое ружьё, — с которым атаман не расставался. По бокам предводителя и в ногах сидели ещё несколько человек.

Тоска от безделья сосала сердце атамана. Чуть больше месяца назад на Илью-пророка последний раз потешились его сотоварищи. На Переяславской дороге под родным атаману Филимоновым напали они на ляхский обоз. Охрана обоза была малая — с десяток человек. Думали поживиться, а оказалось — зря: обоз вёз медные деньги, вино, кое-какую одежонку, пороховой наряд. Вот только славную фузею отхватил атаман. Дорога на Троицу совсем обезлюдела, ходоки теперь не ходят к Преподобному. Поэтому, в надежде на лучшую долю, перебрался Чёрмный сюда, ближе к Дмитровской дороге, а здесь ещё хуже. Тоска.

— А что, ребятушки, — громко сказал атаман, приподнимаясь на ложе. — Отошло лето красное, зима на носу. Опять горевать в стужу лютую будем.

— Пора б землянку поправлять, — отозвался высокий молодец в мягких козловых сапожках, в тёмно-синем кафтане со шнуровкой Сенька Крест. — а то морозец ударит и негде обогреться будет. Место тайное, никто нас там не найдёт.

— Да ноне и не до поисков. Вишь, как цари меняются: то один Димитрий, то второй, там, говорят, польский царевич на русский престол метит… Бояре сами с собой поладить не могут, им не до нас… Но помяни моё слово, образуется — худо нам будет: возьмутся они за нас…

— А потому, атаман, гуляй, пока гуляется, — громко сказал Сенька и его русая кудрявая борода затряслась от хохота.

— Хотя бы купец какой подвернулся, — проговорил Чёрмный и вздохнул.

— Где теперь купца найдёшь, — вздохнул и Сенька. — Такая смута. Здесь не то что думать, как мошну набить, а как бы голову не потерять.

— Так-то так, — опять вздохнул атаман и замолчал.

Зашелестели кусты, и на поляну, к костру, вышел Тихон с сопровождающим.

— Принимай гостя, — сказал разбойник и легонько толкнул убогого к атаману.

Горбун бросил свою суму на землю, поклонился атаману и всей компании, сел у огня, протянул вперёд мокрые лапти. От них сразу пошёл пар.

— С какими вестями? — спросил Чёрмный, удобнее устраиваясь у костра и ожидая, что скажет Тихон.

— Весть у него на роже, — осклабился разбойник, который привёл Тихона.

— И то правда, — поддержал его слова убогий, проведя грязной рукой по щеке. — А весть вот какая, скажу я, атаман. Казаки недалеко отсель объявились.

— Казаки?! — атаман встрепенулся и сел на лапнике.

— Они самые.

— Не врёшь? — Чёрмный пристально посмотрел на горбуна.

— Вот Бог, — перекрестился Тихон. — С чего мне врать. Да вот отметина на роже, — он потрогал щёку. — Вчерась я их к вечеру встретил, а сегодня поутру, идя из Легкова, видел их лагерь…

— Я думал ты мне купца нашёл, а ты, видишь, про казаков сказываешь. А зачем они мне, казаки, а?

Горбун пожал плечами:

— То, что видал, о том и говорю. А зачем они тебе — то дело твоё.

— Их дело схоже с нашим, — захохотал Сенька.

— Много их? — снова спросил атаман.

— Да нет. С полсотни наберётся. Подвод у них много. Наверно, и казна есть. Старший у них такой важный, как гусь… Усы длинные, на уши аж их завёртывает… Грабят сёла. Кудринским мужикам я про них сказал, так они в лес решилим податься…

Последние слова не понравились Чёрмному. Раньше крестьяне не совались оравой в лес, а теперь побегут деревнями, будут тыкаться во все укромные места. Надо будет отсюда уходить. Конечно, неплохо бы раздеть-разуть пятерых-шестерых казаков, кое-что из оружия взять, но когда их полсотни… Что об этом думать?

— Налейте Тишке кубок мальвазии, — распорядился атаман. — За весть, за то, что ноги от казаков унёс… А завтра, — он поднял указательный палец и ткнул им в направлении горбуна, — вернёшься в деревню — узнаешь новости.

Тихону Сенька Крест поднёс серебряный с чернью кубок вина и баранью лопатку. Тот выпил, крякнул, вытер ладонью губы и принялся за мясо.

4.

Пробирался Фёдор на Смолянки, где у него с прошлого года в укромном месте была выкопана землянка на случай непредвиденного вражеского нашествия. Ехал он только ему и старшему сыну знакомой тропой, петляя по лесу, делая длинные объезды, потому что дороги не было и нужно было выбирать редкие плешины, где бы могла проехать телега. Приходилось помогать лошади — столкнуть телегуу в сторону или всем вместе приподнять задок, благо мужикам нельзя было отказать в силе, чтобы переехать пенёк или яму. Фёдор уже радостно думал, что осталось совсем немного и через полчаса он будет на месте, как вдруг неожиданно из-за кустов появилось несколько человек, почти бесшумно вынырнувших к подводе. Вороной оторопел. Двое взяли лошадь под уздцы, а ещё шестеро окружили телегу.

— Стой! — крикнул матёрый детина с коротко подстриженной бородой, голубыми глазами, в полукафтанье, с лихо заломленной шапкой на затылке.

Лошадь и сама остановилась, косясь глазом на неожиданных пришельцев. Фёдор понял, что их встретили разбойники, о появлении которых в здешних местах ходили слухи уже несколько месяцев, что в Чёрном овраге их становище, откуда они совершают набеги на дороги и даже нападают на ляхов, везущих продовольствие и оружие под осаждённый Троицкий монастырь. Но чтоб они грабили крестьянский люд, об этом пока слухов не было.

«Ну вот, там казаки, здесь разбойники», — тоскливо подумал Фёдор. Сопротивляться было бессмысленно. Восемь вооружённых разбойников против пятерых безоружных мужиков? Правда, между мешками у Фёдора был припрятан топор. Но что топор! Много им не намахаешься. Вон какой справа востроглазый — только сунься.

Детина подошёл к Вороному, остальные наблюдали за его сыновьями, подойдя к ним вплотную. Запястье разбойника обхватывала ремённая петля, на которой болтался кистень — круглая гирька с полфунта весом.

— Что везёшь, — громко спросил детина, подойдя к возу и ударяя кистенём по мешкам.

— Жито, — ответил Фёдор, полагая, что нечего скрывать правду, потому что всё наружу, налицо.

— Украл что ли? — опять спросил детина и громко рассмеялся.

Рассмеялись и семеро его товарищей. Фёдор отметил про себя, что все они крепкие, одетые в ладные одежды, на ногах ни у кого не было лаптей — все были обуты в сапоги. Настроены они были не враждебно, скорее, игриво, видимо, в их расчёты не входило грабить первого попавшего, и ответил тоже шутливо:

— Архангел Михаил намедни мне во снах привиделся и говорит: «Слышь, Фёдор, отвези жито на мельницу, смели да верни мне мукой, а я тебе за это обещаю грехи отпустить…»

— А много ли грехов, дедушко? — снова спросил разбойник, назвав Вороного «дедушкой», хотя тот не походил на глубокого старика.

— Сколько не считал, но на том свете небось, достанется лизать раскалённую сковородку.

— А всё-таки, куда везёшь жито? — допытывался разбойник.

— На мельницу.

— Так-таки на мельницу.

— Так-таки…

— А что ж по бездорожью, лесом?

— А казаки шныряют. Сказывают, казаки да ляхи в лесу шалят, деревни жгут, грабят, вон Орешки уж на дым спустили, детишек да стариков без хлебушка и без дома оставили…

— Значит, Орешки сожгли?

— Сожгли, дочиста сожгли.

— А не врёшь, дедушко?

— Пошто мне врать, стал бы я жито в лесу прятать, кабы всё тихо было.

— И то верно. Ну, да ладно — вези своё жито, хорони. Кабы мука у тебя была, взяли бы мы оброк лесной. А так… ступай!

— Спасибо, добрые люди, — раскланялся Фёдор, радуясь, что всё так благополучно обошлось.

— Лошадёнку можно было бы у тебя взять, — проговорил детина, судя по всему главный, — да незачем она нам сейчас. Иди с Богом! Да не сказывай никому, что видел нас, а то худо будет.

— Боже упаси сказывать.

Разбойники посмотрели, как тронулась телега, как за ней пошли мужики, оглядываясь и всё ещё опасаясь беды, а затем, как бесшумно появились, так же бесшумно растворились в тихом лесу.

Когда разбойников и след простыл, Фёдор перекрестился и перевёл дух.

— Ну и испугали, лихие люди, чуть не помер со страху. Однако хорошо, что ничего не взяли. Да и что с нас взять, что мы купцытароватые…

— А я уж хотел было наподдать тому, кто возле меня стоял, — сказал Петруха, средний сын Вороного.

— Ну, будя бахвалиться — наподдать! Видал у них ножи в сапогах, кистени в руках, и за пазухой что-нибудь припрятано про запас. Поклонную голову меч не сечёт, не рубит, — наставительно произнёс отец.

— Так что же ты ляхам да казакам не кланяешься? — спросил Иван.

— Да я и этим не поклонился бы, если было б что с нас взять. Разбойникам деньги нужны или добро. А у нас жито. Его в горло так не положишь.

Так в разговорах подъехали в тайному месту. Оно было в овраге, заросшим молодым ельником. Остановили лошадь. Фёдор спустился в овраг, стараясь не мять подсыхающую крапиву, повернул вокруг оси гнилой пень, торчащий корнями вверх, сгрёб в сторону листву и взору открылась дубовая створка, загораживающая вход в вырытую в берегу пещеру. Фёдор махнул сыновьям рукой, дескать, давай мешки. Сам, полусогнувшись, влез в пещеру, открыл первый ларь, сколоченный из крепких тёсаных дубовых досок, проверил не сыро ли в нём.

Золотисто-матовые зёрна ржи потекли в деревянные лари. Фёдор думал: «Если удастся спасти зерно, то зиму можно прожить безбедно. Схоронить в лесу — это единственный правильный ход. Если казаки да ляхи стали рыскать по деревням в поисках пропитания — значит, дела их под Троицей час от часу становятся не легче. И они не остановятся ни перед чем, чтобы не помереть с голоду, а заодно поживиться, чем придётся».

Когда все мешки были высыпаны в лари, Фёдор опустил крышки, проверил плотно ли они подошли и закрыл пещеру дубовым тяжёлым творилом, забросал вход крапивойй и ветками кустарника, а снаружи, как и было раньше, поставил кверху корнями старый пень.

— Теперь с Богом! — сказал он сыновьм, оглядывая овраг. — Колеи забросайте ветками и травой. Поедем обратно кружным путём.

Сыновья сделали так, как им велел отец. Скоро разгруженная телега катила по полю, где недавно колосилась высокая рожь.

До сумерек было ещё далеко, когда они подъехали к Кудрину. Деревня казалась пустой, может, так оно и было. За время их отсутствия казаки, видимо, сюда не наведывались. Вороные оставили лошадь в ближайшем лесочке, а сами прошли к своей избе. Свежело, выпадала тяжёлая осенняя роса.

— Кажись, никого не было, — сказал Фёдор, ступая на низенькую приступку крыльца и оглядывая улицу.

Но тут дверь скрипнула и на пороге появилась Марфа. Лицо её было испуганным.

— Ты чего тут делаешь? — сурово спросил Фёдор. — Я же сказал, чтоб шла в лес.

— Никитка пропал, — запричитала жена, всхлипывая и утирая мокрые глаза ладонью. — Я думала, что сюда прибежал. Вернулась, — а его и здесь нету.

— Не иголка — найдётся, — отрезал Фёдор. — Ему осьмнадцатый год. А ты тоже, старая!.. А ежели бы казаки нагрянули сюда? Какого рожна прибежала? Ждала бы в лесу…

— Да как сердцу вытерпеть…

— Ну, да ладно. Пошли. Найдётся Никитка.

Они переехали Вринку и направились к реке Воре, где, не доезжая до неё с полверсты, в глухом ельнике спряталась от ворогов вся деревня.

Никитки среди односельчан не было. Расспросы о нём ни к чему не привели — никто не знал, куда подевался парень. Незадолго до вечера его видели, а потом он куда-то исчез.

Теперь пришёл черёд Фёдору беспокоиться о сыне. Лёжа на соломе, прихваченной с поля, он долго не мог заснуть, думая, куда это мог запропаститься Никита.

Он начал засыпать, как его толкнул Стёпка Горшок:

— Проснись, Вороной!

— Пошто будишь? — спросонья спросил Фёдор, всматриваясь в лицо Степана, смутно белевшее в темноте.

— Здесь Тишка с двумя мужиками пришёл, поговорить хотят.

— Откудова мужики-то?

— Кто знает. По-моему, это лесные люди.

— Вот ещё нелёгкая принесла, — проговорил Фёдор и приподнялся на соломе. — Ладно, веди. Где они?

5.

Добжинский во всеуслышание объявил, что Оринка, захваченная в Орешках, его пленница, и что никто из казаков её не смеет обидеть, иначе отведает его ясновельможного кнута. Казаки искоса поглядывали на шляхтича, который, как истинный кавалер, оказывал знаки внимания полонянке.

— Без шляхетских обычаев не может, — кривил губы Говерда, стегая нагайкой по голенищу сапога. — Обращается, как с паненкой.

Однако, это казалось на первый взгляд. На словах пан Добжинский был учтив и вежлив. Но это не помешало ему приставить к Оринке своего холопа, который следил за всеми её действиями.

Добжинский был молод. В Речи Посполитой ему, бедному шляхтичу, никак не светила удача. Конечно, можно было поправить дела, женившись на какой-либо высокопоставленной паненки, но это вилами было писано по воде. Он не был красавцем и не отличался высоким ростом, удалью, в общем, не имел тех качеств, которые нравились бы знатным девицам. Кое-какие манеры привил ему отец, но они касались чисто мужских достоинств — технике владения оружием, езде на лошади. В остальном он был сродни тысячам обедневших польских дворян в большом количестве устремившихся под знамёнами Лжедимитрия в Московию, надеясь на поле сражений завоевать то, чего так не хватало на родине.

Он был уверен, что казаки — это быдло, которых надо сечь батогами, — в душе смеются над ним, над тем, что он не так груб, как они, что каждый день следит за своим туалетом, что ему прислуживает холоп, да Бог знает, ещё над чем они потешаются. Он иногда ловил их взгляды, брошенные исподтишка, насмешливые, а чаще неприязненные. Эх, чёрт, угораздило же его попасть в эту шайку грубиянов и холопов, ничего не знающих, кроме одного, как заполнить свою ненасытную утробу да набить кошель деньгами. Хотя, размышлял шляхтич, чего с них взять: вся их жизнь подчинена войне, набегам, за счёт этого они живут, за счёт этого приобрели такой характер.

Сейчас, когда он захватил Оринку, они стали ещё злее. Сотник не разрешает им брать в лагерь женщин, а ему не поперечил, вот они волком и смотрят.

Он увидел девушку, когда она выскочила из охваченного огнём дома и побежала в лес, надеясь там найти спасение. Лицо её разгорячилось от быстрого бега, русая коса металась по груди. «Богигня», — подумал Добжинский и пришпорил коня. Им овладел азарт погони. Азарт охотника. «Уйдёт или не уйдёт? — думал он. — Не успеет… Лес близок, но до него надо добежать». Он оглянулся. Ему показалось, что за ним скачут казаки. Но сзади никого не было. Казаки, увлечённые разграблением деревни, не стали связываться с живой добычей. Им важнее было вывести со дворов скотину, забрать рожь или ячмень.

Ладная фигура девушки становилась всё м ближе и ближе. Она бежала, не оглядываясь, два или три раза споткнулась, но не упала и продолжала свой путь, стремясь быстрее добраться до спасительного леса. Шляхтич настиг её почти у самой опушки, спрыгнул с коня и преградил дорогу. Орина тяжело дышала. Щёки горели румянцем, а большие синие глаза с длинными ресницами, отрешённо гневные, были прекрасны. Она подняла с земли изогнутый сук и готова была дать отпор приближающемуся к ней человеку. Увидев полный ненависти взор, Добжинский подумал, что достоинств у этой русской девушки, пожалуй, не меньше, чем у иной знатной паненки.

— Вы моя пленница, — сказал он галантно и подал руку. Она отступила на шаг, испуганно глядя на шляхтича.

— Сопротивление бессмысленно, — продолжал Добжинский, — вам некуда уйти. — И он обвёл руками пространство. — Лес вас не спасёт, а дома ваши горят.

Оринка оглянулась и увидела, что три дома из шести пылают, поднимая к небу густые клубы дыма.

— Тятя, матушка! — закричала она, бросилась в сторону деревни, закачалась и упала в беспамятстве.

Такой оборот даже обрадовал Добжинского. Меньше хлопот. Первым делом он решил отвести девушку в лагерь, поэтому, когда подъехали казаки, он вскочил на коня и принял на колени бесчувственную полонянку.

— Ай да пан, — рассмеялся Мокроус, — сумел себе игрушку раздобыть.

Его разгорячённое лицо было мокрым от пота. К жупану прилипла сенная труха и солома. Он то и дело слюнявил свои усы и закладывал их за уши, а они не хотели подчиняться и снова падали.

— Скот ведите в лагерь, зерно грузите на подводы и тоже в лагерь, — отдавал он распоряжение подъехавшему Говерде.

— Слушаюсь, — громко, чтоб слышали все, ответил Говерда, во, дескать, сотник меня всегда отличает от вас, и, поправив кучму, исполненный важности, поехал к пылающим избам.

— Ты мне не бунтуй казаков, — сказал Мокроус Добжинскому, когда они остались одни и видя, что тот решил везти пленницу с собой. — Они изорвут тебя, а девку истерзают.

Добжинский вытащил саблю из ножен.

— Моя добыча, — зло ответил он и взглянул на беспамятную Оринку. — Пусть только посмеют, сразу отведают шляхетской сабли. — Из тихого и вкрадчивого он превратился в разъярённого человека. Глаза округлились, а нижняя губа тонко подрагивала. — Пусть только посмеют, — повторил он. — Я скажу гетману Лисовскому, что твои казаки творят бесчинства с добычей шляхтича. Что добыто в честном бою, то по праву принадлежит завоевателю. Что ты грабишь зерно и скот или что иное, то принадлежит тебе, то твоё, а то, что я добыл, взял полонянку, то моё.

— А бес с тобой, — выругался Мокроус. Шляхтич проявлял завидное упорство. — Вези свою добычу, но пеняй на себя — за казаков я не ручаюсь…

— Зато я ручаюсь за себя, — важно сказал Добжинский и, засунув саблю в ножны, поехал в лагерь, одной рукой прижимая к себе полонянку, а другой держа узду.

Когда Оринка пришла в себя, то увидела, что лежит в шатре на ложе из веток и травы, рядом стоит молодой иноземец в расшитом кафтане и смотрит на неё. Она тихо ойкнула и опять закрыла глаза.

— Тебе нечего бояться, — сказал ей Добжинский. — Они ничего не посмеют тебе сделать, — продолжал он, имея в виду казаков. — Ты понимаешь меня?

Оринка ничего не ответила. Она не знала, кого ей больше остерегаться — свирепых казаков или этого молодого по виду боярина, говорившего на плохом русском языке.

— Домой хочу, — сказала она, приподнимаясь на постели. — Хочу к тятьке и мамке. — Глаза её выражали испуг и отчаяние.

— Выпей вина, — шляхтич протянул ей серебряный кубок, наполненный тёмно-красной жидкостью, от которой исходил пряно сладкий запах.

Оринка отвела его руку в сторону. По щекам покатились слёзы. Она вспомнила Никитку, отца и матушку. Что с ними случилось? Где она сама находится и что будет с нею?

А Добжинский, приказав слуге зорко смотреть за полонянкой, никуда её не пускать, а в случае чего сразу сообщать ему, вышел из шатра. Лагерь шумел. Вернулся отряд из Легкова, привёл скотину и несколько телег, гружённых ячменём и житом. В стороне трое казаков свежевали тушу молодого бычка, готовясь к вечернему пиршеству. У костра стоял Мокроус. Кучму он снял и теперь приглаживал ладонью длинный оселедец. Перед ним стоял Говерда и жёлтыми глазами смотрел в лицо сотнику, жадно ловя каждое его слово.

— Завтра отправим подводы Лисовскому, — распоряжался Мокроус. — Не дай Бог, пойдёт дождь — промочим зерно. Пусть хлопцы отправляются к крепости.

— Может, подождём дня два, — ответил Говерда. — Завтра пошукаем в соседних деревнях, а потом сразу и отправим. Ещё прежние возницы не вернулись…

— Боишься, что нас мало останется? — спросил Мокроус, пристально смотря Говерде в глаза. — Ты вроде не труслив был.

— Я и сейчас не боюсь, — выкатил Говерда глаза.

— Для сопровождения дам десяток казаков, — продолжал Мокроус. — А тридцать сабель решат любую битву с этим отродьем, что разбежалось по лесам. Да я и не думаю, что кто-то из них нападёт на нас. Здешние холопы трусливы и жадны. Они будут отсиживаться по оврагам, но с казаками воевать не будут. — Сотник согнул руки в локтях и потянулся до хруста во всём теле. — А Лисовский не будет на нас гневаться, что мы задерживаемся. Для него главное, чтобы мы выполнили его наказ — привезли пропитание для войска.

Казаки подбросили дров в костёр и стали готовить вертел, чтобы зажарить бычка.

— Добрая ночь сегодня будет, — сказал Мокроус, поднимая глаза к небу. — Вон какие зирки высыпали…

На небе зажигались звёзды. Лес стоял не шелохнувшись, притихший. Тишину нарушало лишь ржание коней, хохот казаков да треск дров в пылающем костре.

6.

Как только Никитка услышал, что Оринку увели с собой казаки, он потерял покой. Ничто не шло на ум, всё то, что он начинал делать, валилось из рук. Первой мысль была — узнать, куда увезли Оринку, найти её. А что он один, безоружный, сделает против казаков? Их же не трое или четверо, а намного больше, наверное, около сотни, на конях, с саблями, пиками, а может, и наряды пороховые есть. И сидеть сложа руки он не мог. Мысль, что надо пробраться к казакам всё больше и больше овладевала им. Судя по всему, казаки остановились на Озерецкой дороге, верстах в двух от Кудрина, недалеко от Орешек. Дорога там была широкая и раньше довольно наезженная: крестьяне окрестных деревень и починков часто езживали по ней на торжище в Радонеж. По правую руку, если идти в Озерецкое, в лесу обочь дороги была поляна, а, вернее, луг, ровный и раздольный. С одной стороны его окружал ельник, а с другой, где дорога ширилась, росли дубы старые, высокие и могучие. Это место было открытым. Значит, если идти туда, то надо было идти со стороны Орешек густым непролазным лесом, только там можно было пройти незамеченным.

Когда батюшка с братьями поехали хоронить жито в лес, а Никитка остался с матушкой, в его голове созрел окончательный план.

Он решил, что оставаться здесь, среди соседей, он больше не сможет — он должен найти Оринку, что бы это ему не стоило. Укрепившись в этих мыслях, он, как только день стал клониться к вечеру, а матушка куда-то отлучилась, взял топор, засунул его за пояс и, оглядываясь — как бы никто не увидел, — скользнул между деревьев в чащу леса.

Держась ближе к опушке, имея Чёрный овраг справа, он вышел к Плетюшкам, по этой неглубокой ложбине пошёл по направлению к Орешкам. Эти места он хорошо знал и поэтому не боялся, что заблудится. В лесу ещё было не сумрачно, под ногами шелестела сухая листва, на пустых плешинах высокие метёлки конского щавеля и высохшие стебли крапивы сильно заполонили землю, и Никите пришлось срубить палку, чтобы ей расчищать, где надо, дорогу. Через некоторое время в лицо пахнуло запахом, который бывает после пожарища: прогорклым дымом, обуглившимися брёвнами и едва уловимым духом прежнего жилья. Скоро Никитка вышел на небольшое польцо, за которым располагалась деревенька. Он нашёл дорогу, которая соединяла Кудрино с Орешками и пошёл, вернее, ноги сами потащили его к тому месту, где ещё вчера утром стояла изба Оринки. От бывшего жилья его невесты остались обугленные стены сеней да печка с трубой, сиротливо возвышающейся на пепелище. Не сожжённой осталась лишь житница с настежь распахнутыми воротами.

Сколько летних ночей просиживали они с Оринкой возле её стен!? Смотрели, как водят хоровод ночные звёзды, как перемещаются они к утру, и, когда пели петухи, расходились. Правда, бывало засидевшихся парня и девку сурово отчитывал Оринкин отец, некстати появлявшийся возле житницы в исподнем.

— Оринка, — звал он. — Скоро петухи пропоют! Ступай в избу, а то получишь кнута. А ты, парень, — обращался он к Никите, — если люба моя дочь, скажи отцу, чтоб засылал сватов.

Семья Вороного считалась крепкой, работящей и серёзной. Было лестно отдать дочь к ним. Поэтому серчал Оринкин отец скорее для приличия, нежели всерьёз. Когда он встречал парня на покосе или при заготовке дров, старался поговорить с ним, всегда расспрашивал про здоровье батюшки и матушки и просил передавать им низкий поклон. Это вспомнил Никита, стоя у житницы и глядя на чёрную пустоту бывшей деревни.

Стало смеркаться. Небо было без облаков и на нём проглядывали звёзды. Стало тело пробирать вечерним холодом.

Оторвавшись от воспоминаний, Никита поправил за поясом топор, вздохнул, пересёк деревню и снова ступил в лес.

Пробираясь сквозь густую чащобу, он не раз ловил себя на мысли — а что он будет делать, добравшись до стоянки казаков? У него не было плана действий на этот случай. Главное, ему хотелось увидеть Оринку, узнать, жива ли она. Эта мысль и вела его к казакам.

Пройдя с версту и не обнаружив даже признаков казачьей стоянки, он подумал, что заплутался. Возможно, что он обошёл её стороной, но почему тогда не пересёк Озерецкой дороги. Он не мог не пересечь её. Поразмыслив немного, Никита пошёл прямо, ориентируясь по звёздам, посчитав, что он кружит по лесу, а если идти прямо, то обязательно выйдет на дорогу. Так оно и случилось. Его опасения, что он заблудился, были напрасными. Неожиданно лес расступился, образовав небольшое пространство, и Никита понял, что вышел на дорогу.

Он пошёл обочиной, по краешку, стараясь мягче наступать на землю, чтобы не шуметь, полагая, что скоро увидит стоянку. Предчувствие не обмануло его. Через некоторое время за кустарником и деревьями он увидел мерцающий свет костра. Сердце его забилось. Где-то там должна быть Орина.

Боясь тишину вечера потревожить хрустом сучка, нечаянно попавшим под ноги, шелестом сухих листьев, он стал пробираться на свет, петляя между деревьми, обходя заросли кустарников. Свет костра озарял открытое пространство, и Никита смог вскоре разглядеть стоянку казаков.

Костёр был разведён посередине поляны. Срубленные еловые сушины были сложены углом, комель к комелю, и когда концы выгорали, их подтаскивали друг к другу, и костёр снова пылал, кидая в темноту красное играющее пламя. Поодаль были разбиты два или три шатра, серевшие полотнянными боками. Невдалеке от них был сооружён навес из осиновых жердей, покрытый еловым лапником. Лагерь был окружён повозками. К коновязи — вбитым в землю столбам с перекладиной — были привязаны кони. У костра были видны фигуры трёх казаков. Наверное, это были дозорные. Казалось, лагерь за исключением этих бодрствующих, был погружён в сон.

Никита решил выждать. Может, эти трое отправятся спать и тогда… А что он будет делать тогда, он не знал. Как найти Оринку, если она здесь? Хоть бы услышать её голос, определить, где она находится. Но было тихо. Слышался лишь треск еловых бревён да пофыркивание лошадей.

Стоя на месте, боясь поменять положение тела, Никита быстро продрог. Короткий кафтан, не подбитый овчиной, почти не грел его. Он торопился, собираясь сюда, и не подумал, что ночь могла быть холодной. Звёзды ярко горели в тёмном небе, и воздух становился суше и студёней. Росы не было, и Никита подумал, что к утру может ударить заморозок.

Дозорные сидели у костра. По их склонённым головам, Никита определил, что они задремали. Он покинул своё тайное место и пробрался ближе к телегам. Старясь найти лазейку между ними, он наступил на что-то твёрдое. Раздался крик, Как оказалось, рядом с телегой спал казак. Лагерь в одну секунду ожил. Из-под телег в сенной трухе, сбрасывая с себя одежду, который были укрыты, выскочили десятки казаков.

Никита, пользуясь произведённым переполохом, попытался скрыться в темноте. И он бы ушёл, если бы не запнулся о пень. Потеряв равновесие, он упал и на него навалились двое рослых казаков, заломили руки за спину и повели к костру. Подбросили дров, он ярко запылал, взметая к небу длинные языки пламени.

Разбуженный шумом, у костра уже сидел на седле Мокроус, без кучмы, но с саблей и в наброшенном на плечи кунтуше. Темнел оселедец на бритой голове. Кончики усов он послюнявил и заложил за уши. Рядом с ним, опираясь на саблю, стоял Добжинский. Его жупан был распахнут, поверх него была наброшена какая-то тёплая накидка без рукавов, напоминающая плащ, расшитая по бортам блестящим позументом. Сдвинув широкие брови, настороженно и сурово сопел Говерда, кончиком обнажённой сабли толкая головешку в костёр. Среди казаков возвышался долговязый Чуб, покусывая навёрнутый на палец ус. К костру подвели и толкнули перед Мокроусом Никиту. Возле ног бросили отнятый топор.

Мокроус при виде ночного нарушителя нахмурился, но не произнёс ни слова. Ему принесли кучму, и он надвинул её на бритую макушку, положил саблю на колени и только после этого спросил:

— Хто такий? Що тут робишь?

Никита посмотрел на обступивших его казаков. Вот они какие! Говорят по-чудному, вроде по-нашему, а послушаешь — половину не поймёшь. Они грабят и убивают. Рассказами о них пугают детей. Но, как ни странно, он их в эту минуту не боялся. Он думал: «Хоть бы Орина какую весть подала, если жива. А может, её и нет здесь». Сначала он хотел всё чистосердечно рассказать казакам и попросить, чтобы они отпустили его невесту. Но, глядя на их угрюмые лица и понимая, что они не такие люди, которые могут помочь ему, решил ничего не говорить, что касалось Орины. Они не знают его намерений и это хорошо. Авось, кривая куда-нибудь да выведет. Поэтому на вопрос сотника он ответил:

— Из Кудрина я. Заблудился.

— А зачем топор?

— Дрова с тятькой рубили. Дровяница тут недалеко у нас. Тятька-то пошёл торной дорогой, а я напрямик, с дороги-то и сбился. Вот и плутаю. Иду, темно, вдруг смотрю огонёк светится, подумал, может, смолокуры, их у нас здесь много по лесам, думаю, подойду, поспрашиваю дорогу…

— А навищо за возами ховался? Видивлялся?

Мокроус, разговаривая с Никитой, постоянно путал русскую речь с украинской.

- А я подошёл, вижу вы не смолокуры, А кто же тогда?! Вот стоял и смотрел.

— Говоришь складно, — насупив брови, сказал Мокроус. — Да веры тебе у меня нет. — Он пристально посмотрел на парня.

— Брешет он, — выступил вперёд Говерда. — Никаких дров он не рубил Это лазутчик москальский… Он послан выведать о нас. Дать ему батогов, быстро всё расскажет.

— Так скажи нам, — вкрадчиво произнёс Мокроус, — что ты лазутчик, и мы тебя отпустим без худа, а не то изведаешь плетей.

— Никакой я не лазутчик, — снова повторил Никита. — Из Кудрина я, сын Фёдора Вороного. — А сам думал: «Где же Орина? Почему её не слышно?»

— Что с ним разговаривать, — вскипел Говерда. Он схватил Никиту за плечи и встряхнул его. — Дать ему батогов, быстро язык развяжет.

— А ну не трожь, — вскипел Никита, ударяя по рукам Говерды.

— Ах ты, пёс москальский, — взревел Говерда и плетью хлестнул по лицу парня.

Никита сморщился от боли и пнул Говерду ногой в пах. Тот согнулся, бросил плеть и зажал руками низ живота. На Никиту вмиг набросились четверо казаков, сдёрнули кафтан и связали руки ремённой верёвкой.

— Я сам его накажу, — сказал Говерда, оправившись от боли.

Ему никто не перечил. Он схватил Никиту и, толкая, подвёл к дубу. Подняв руки пленника кверху, он прислонил его животом к стволу и обкрутил ноги и плечи сыромятным ремнём.

— Сейчас будешь у меня разговаривать, — повторял Говерда, делая своё дело. — Будешь у меня покладистей, пёсье семя. Я тебе покажу, как пынать казака ногами.

Остальные стояли у костра и никто не пытался вмешиваться. Одни, — потому, что такие говердовские выходки были обычны, другие, — хотя была ночь, — хотели немного поразвлечься.

— Подбавь дров в костёр, — распорядился Мокроус. — Я что-то плохо вижу. — Он удобнее устроился на седле, предвкушая очередную забаву.

Трое казаков помчаличь исполнять приказ начальника. Скоро костёр пылал, вздымая к небу огненные языки пламени, счало так жарко, что казакам пришлось отступить на несколько шагов назад.

Говерда в случаях, когда надо было наказать провинившегося или попытать пойманного, или оказывающего сопротивление, был незаменим и всегда исполнял роль палача. Крепкий и злой, он, как никто другой, подходил для заплечных дел.

— Сколько ему всыпать? — спросил Говерда сотника, пропуская ремённую плеть сквозь сжатый кулак.

— Для начала десять плетей, — ответствовал сотник, проявляя, как ему казалось, милосердие к пленнику. — Но не сильно, а то парубок язык проглотит, — рассмеялся он.

Его смех поддержали остальные.

— Добре, — ответил Говерда и подошёл к распятому пленнику.

Расставив ноги, он замахнулся. Вжик — плеть расссекла воздух и опустилась на спину Никиты. Вжик — и опять опустилась на спину. Говерда выполнял своё дело с умением и тщанием. Когда он входил в раж, уёму ему не было. Знали, если конь его не слушался, с боков его летели клочья кожи. Любого норовистого коня казак уламывал за пару часов.

После третьего удара рубаха Никиты стала полосатой от выступившей крови. Он старался не кричать от секущих, жгучих ударов, только, сжав зубы, неслышно постанывал, прижимаясь щекой к шершавой коре дуба.

— Сейчас ты у меня заверещишь, — озлобясь, что пленник не издаёт ни звука, прошептал Говерда. Обыкновенно после трёх-четырёх ударов его жертва не могла терпеть боль и кричала и извивалась всем телом.

7.

Оринка уже засыпала, уставшая от дневных волнений и опустошённая душой, когда до её слуха донеслись годоса. Она поняла, что казаки кого-то поймали. Мокроус — их голова, допрашивал пленника у костра. Голос пленника показался ей знакомым. Она не могла ошибиться — это был голос Никиты. Она вскочила с берёзовых жердей, напоминающих что-то вроде постели, и пробралась к выходу. Но путь ей преградил холоп шляхтича и втолкнул её опять в шатёр, помня суровый наказ господина, никуда пленницу не отпускать. Но и того момента, когда она высунула голову наружу, было достаточно, чтобы узнать в пленнике, стоявшем у костра, Никиту. «Он пришёл за мной», — была первой её мысль. Эта радостная мысль придала ей силы, и она снова бросилась к выходу. Она попыталась закричать, но охранник зажал её рот рукой, а потом сильным рывком бросил её на землю и вытащил нож.

— Ворухнешься, — сказал он с угрозой, — зарижу!

Ей было слышно всё, что происходило у костра. Она знала, что парня привязали к дереву и теперь Говерда — этот жестокий с угрюмым взглядом кошачьих жёлтых глаз человек — сечёт плетью её Никиту.

Улучив мгновение, когда охранник, подогреваемый любопытством, выглянул из шатра, Оринка вскочила с земли и прошмыгнула мимо него. Слуга Добжинского не сумел её задержать. Не сумели и двое казаков, бросившиеся ему на помощь. Она стремительно подбежала к Говерде и не успел опомниться палач, самолично взявший на себя расправу над безоружным человеком, как Оринка выхватила у него плеть и стегнула его по лицу. Удар был не сильным, но хлёстким, и узлы, завязанные на концах плети, задели глаза казака. Он охнул от боли и уже занёс было руку, чтобы ударить девушку, как подоспевший Добжинский встал между ним и Оринкой.

— Бисова дивчина, — проговорил Мокроус.

Казаки зашумели. Оринка бросилас к Никите.

— Никитушка, — запричитала она, прижавшись к окровавленной спине парня и гладя его растрёпанные волосы. — За что же они тебя так!?

— Оринушка, — прошептал запёкшими губами Никита, — Жива. Я к тебе шёл…

— Знаю, знаю… Я места себе не находила… Любимый….

— Девку тоже к дереву, — распорядился Мокроус, вставая.

Он и раньше не верил, что парень лазутчик, а после того, как полонянка бросилась к нему, защищая от Говерды, окончательно убедился, что молодой крестьянин пришёл сюда в поисках невесты. И всё происходящее стало ему не интересным.

Добжинский пробовал протестовать, заявляя, что Оринка его добыча и только он может поступать с ней по своему усмотрению. Но сотник был неумолим. Он так посмотрел на шляхтича, что тот сразу умолк и счёл за лучшее вернуться к этому разговору утром, посчитав, что с девкой ничего не случится, если она ночь простоит привязанная к дереву.

Два дюжих казака привязали Оринку к противоположной отНикиты стороне ствола дуба, обкрутив руки и ноги сыромятным ремнём.

— Добже — по-польски сказал один из них. — Ведьмак с ведьмою пусть трошки поразмовляют.

Вскоре лагерь затих. Мокроус ушёл в свою палатку, окинув лагер взглядом, убеждаясь, что в нём всё в порядке и больше непредвиденного не случится. Добжинский юркнул в свою, в душе проклиная сотенного голову, который поступил с его добычей, как быдло, которое не способно уразуметь шляхетской чести. Улеглись и остальные, кто под навесом, кто в повозках на ворохе сена. У костра дремали караульные, клоня головы на колени. Костёр, никем не поправляемый, затухал.

— Что ж теперь с нами будет? — спрашивала Оринка Никиту, пытаясь расслабить опутавшие тело ремни. Но они были привязаны крепко. Ноги и руки затекли. Холод пробирал до костей. — Что ж теперь будет? — повторяла Оринка.

— Я за себя не боюсь, — сказал Никита. — Я боюсь за тебя. — Он говорил через силу — нестерпимо болела спина, изхлёстанная плетью.

— Молчи! — прошептала Оринка. — Кто-то идёт.

К пленникам невесть откуда взявшийся, подошёл Говерда почти неразличимый в тёмной ночи.

— Пёсье семя, — проворчал он, глядя на Никиту. Пошарил в траве, нашёл свою плеть и наискось, с размаху, с оттяжкой, полоснул по спине парня. Тот тихо охнул. Говерда хотел ещё раз опоясать его, но у костра пошевелился заснувший караульный, и казак, сверкнув глазами на Никиту, погрозив плетью, отошёл от него.

— Завтра ты у меня попляшешь, — прошептал он.

Прошло около часа. Из повозок раздавался храп, кто-то ворочался, кричал во сне. У прогоревшего костра мирно дремали караульные, положив на колени арбалеты.

Внезапно из тёмной, неосвещённой костром стороны лагеря, метнулась высокая фигура. Мягко ступая по листве, она остановилась, выжидательно наблюдая за караульными у костра, потом боком, всё время посматривая на часовых, прошла к дубу, где были привязаны пленники.

— Тихо, не шумите, — сказала фигура, приложив палец к губам. И острым ножом стала перерезать ремённые путы, стягиваюшие пленников.

Это был Чуб. Освободив пленников, он опять приложил палец к губам и тихо прошептал:

— Тикайте! Швыдче тикаёте! — и подтолкнул изумлённых Оринку и Никиту. — Геть, геть!

Поддерживая друг друга и озираясь, пленники скрылись в лесу. Чуб перевёл дыхание, надвинул кучму на брови, огляделся — не следит ли кто за ним — и подошёл к костру. Часовые мирно спали. Чуб бросил ремни в костёр, и длинная нескладная его фигура, согнутая пополам, прошмыгнула к дальнему возу и тихо улеглась на ворохе мягкого сена.

Сжав зубы от боли, пронизывающей окровавленную спину, Никита шёл впереди, за ним Оринка. Она спотыкалась и ежеминутно падала. Никита поднимал её, и они вновь шли, перелезая через поваленные деревья, в темноте натыкаясь на пни, царапая об острые сучья до крови ноги и руки. От ходьбы стало теплее, но ночной холод всё-таки давал о себе знать. Небо заволокло низкой плотной хмарью, и звёзды померкли.

Убедившись, что их никто не преследует, они отдышались, остановившись, и насколько хватало сил, пошли быстрее, стараясь, как можно дальше уйти от проклятого места. Шли они наугад и вскоре заплутались. Несколько раз Никите казалось, что он на верном пути, узнавал по едва заметным приметам знакомые места, но всякий раз ошибался.

— Отдохнём, — несколько раз просила Оринка. — Я устала.

— Ещё немного пройдём, — отзывался Никита, — Уйдём дальше, чтобы они нас не нашли.

— Мы уже далеко, — говорила Оринка.

- Тебе так кажется. Может, мы крутимся на одном месте. Так бывает в лесу.

После очередной просьбы Никита согласился отдохнуть. Он и сам еле волочил ноги, голова казалась тяжёлой, хотелось привалиться на какой-либо бугорок, отдохнуть, забыв про охвативший тело холод.

Они присели на поваленный ствол. Он был холодным и мокрым. Оринка обняла Никиту. Сидели молча, дрожа от холода и всё теснее прижимались друг к другу.

— Вон там огонёк горит, — вдруг сказала Оринка, вглядываясь в темноту.

— Где? — отозвался Никита, приходя в себя. Рядом с Оринкой он немного согрелся, и его глаза слипались от усталости.

— Вон с правой руки, — и Орина вытянула руку в направлении того места, где она заметила мерцающую красную точку.

— Может, наши, — проговорил Никита. — Они ведь в лес ушли. Пойдём!

Они встали. Надежда, что вскоре будут у своих, придала им силы и они пошли на огонёк, слабо искрящийся в гуще леса. Когда они приблизились к нему на расстоянии двухсот или трёхсот шагов стало ясно, что это горит костёр. Никита резко остановился.

— А может, это казаки, — сказал он, оборачиваясь в Оринке. — Может, мы опять вышли к ним?

Орина ничего не успела ответить. Между кустов внезапно выросла фигура и положила тяжёлую руку на плечо Никиты.

8.

Когда убогий Тихон по заданию Ивана Чёрмного побывал в Кудрине и, возвратясь, поведал атаману, что кудринские и стройковские мужики собираются напасть на казаков, тот сначала усмехнулся, — куда лапотникам соваться. Перед казаками не может устоять польская кавалерия, а тут холопы решили потягаться с ними силою, а потом задумался: а куда им деваться — доведённые до отчаяния, они готовы пойти на всё — на дыбу, на плаху, но только не в рабство. Он и сам — холоп боярского сына Боровлёва из деревеньки Филимонова, что близ Хотькова монастыря. Когда невмоготу стали притеснения, когда был в последний раз нещадно бит за сказанное дерзкое слово, доведённый до отчаяния, подался в бега. Куда угодно, лишь бы не снова в ярмо. Скитания по лесам и весям привели его под руку крестьянского атамана Ивана Исаевича Болотникова. Вот тогда он думал, что наступит хорошая жизнь, будет хороший холопий царь и можно будет вернуться в родную деревеньку, обзавестись семьёй, растить детушек да хлеб на своей земле. Но не тут-то было. Дворянские сынки Сумбулов, Ляпунов, Пашков со своими отрядами сначала были на стороне Болотникова, а потом предали его, переметнувшись на сторону Шуйского, поверили посулам царя. Но ещё крепок был крестьянский атаман, и если бы не затопили вороги Тулу, да не прельстили осаждённых окаянными прелестными письмами, что всех сдавшихся помилуют, не были бы открыты ворота города. Болотникова и его сотоварища Илейку Муромца казнили…

И опять бежал Ивашка Чёрмный от гнева слуг царских и боярских. Осел здесь близ Москвы под монастырями да вблизи дорог. И так, видимо, вся его жизнь кончится в лесах или будет без времени пытан на дыбе и засечен кнутом на Лобном месте. А пока гуляй. Но ума не пропивай.

По рассказам убогого, у казаков, видно, была богатая добыча: хлеб они отправляют под Троицу, а остальное награбленное возят с собой. Тихон видел в повозках много разной рухляди и сундук, очень заботливо стережённый охраной. В нём казацкая казна. Мужики пусть квитаются с казаками за свои несчастия и горе, а ему надо добыть эту казну. Тогда можно будет найти забытый Богом уголок и остаток дней своих провести в неге и холе. Можно будет податься на юг, на Дон, где ещё живо вольное воинство.

Тишка говорит, что казаков около полсотни. А сколько у него людей? Двенадцать. Но отчаянных и клеймённых, которым терять нечего, кроме своей головы. Вон Сенька Крест, его названный брат, пришедший к Болотникову с Илейкой Муромцем, Михайло Хват. Каждый двоих стоит. Но всё равно с этой силой ему с казаками не справиться. Вот если вместе с мужиками… Их с полсотни наберётся, должно быть. Таким отрядом можно напасть на казаков, но только ночью, как и намечают мужики, врасплох. Перебить дозорных, поднять шум и в этом гвалте и сумятице захватить добычу.

Эта дерзкая мысль, как змея подколодлная, сосала его сердце, не давая покоя. И окончательно решив её осуществить, он послал Сеньку Креста и Тишку убогого на переговоры с крестьянами. Скоро ему был передан ответ, что крестьяне хотят выслушать атамана лихих людей.

Место встречи определили за Вринкой на бугристом месте. Чёрмному не хотелось, чтобы о его лагере на Чёрном овраге кто-либо знал из посторонних, поэтому и назначил встречу поблизости от деревни, подальше от своего основного обитания.

С собой он взял пятерых товарищей и к вечеру они прибыли на противоположный от Чёрного оврага конец Кудрина. Перешли через узкую Вринку — скорее ключевой ручей, нежели речку, поднялись на бугор. Разведя костёр и отправив троих в дозор, атаман стал ждать мужиков.

Когда сумерки сгустились и в лесу стало темно, послышался условный свист — это давал знать один из дозорных. Значит, мужики пришли. Атаман удобнее устроился на поваленном дереве, положив на колени фузею. Он очень дорожил этим оружием и всегда брал её с собой. Кроме фузеи в его отряде трое разбойников были вооружены самострелами, по-заморскому называвшимися арбалетами, добытые недавно нападением на польский обоз.

Дав знак двоим оставшимся с ним разбойникам спрятьаться в кустах, хотя и так в двух шагах ничего нельзя было различить, Чёрмный стал ждать гостей.

Вскоре послышались шаги, хруст подсохшей листвы, и у костра появился Сенька Крест. За ним шли четверо мужиков в полукафтаньях и чёрных барашковых шапках. Увидев у костра человека в тёмном кафтане, подпоясанном кушаком золотистого цвета, в островерхой шапке, опушённой куньим мехом, в сафьяновых жёлтых сапогах, с фузеёю на коленях, с саблей на поясе, чья фигура всем своим видом выражала всесилие и власть, они поняли, что перед ними атаман. Мужики остановились и молча поклонились. Атаман мановением руки, на которой блеснули перстни, указал на поваленное дерево напротив себя. Мужики сели, подминая полы кафтанов, протянули к огню ноги, обутые в лапти. Чёрмный оправил небольшую курчавую бороду и спросил:

\- Никто не видел, как вы сюда шли?

— Да некому видеть, господин, — ответил Вороной. — Деревня пуста, все в лесу схоронились, а казаки, чай, бражничают.

Чёрмный поочерёдно оглядел мужиков, медленно, с остановками между словами, сказал:

— Ведаю, что Легково и Орешки казаки разграбили и сожгли дотла. Остальным уготована та же участь? Так я говорю?

— Истинно молвишь, — ответил Вороной. Он был у мужиков за главу. — Казаки порешат все деревни. Если хорь начал таскать цыплят, всех передушит. Мы люди малые и незлобивые, привыкшие пахать и сеять, исправно справляющие подати, а пришли казаки и ляхи — забирают жито, скотину, чинят надругательства над бабами и девками — озлобили они нас. Вчера спалили Орешки, завтра займётся красным петухом Стройково или Кудрино…

— Знаю тако же, — продолжал Чёрмный, — хотите дать отпор супостатам. Врасплох напапсть на них?

— Истина твоя, господин, — кивнули мужики.

— И не боитесь полечь в бою?

— Бояться, то боимся, кому живот не дорог, раз он Богом даден, да что в бою голову срубят, что дома во дворе.

«Разумный человек этот Вороной», — подумал атаман и спросил: — А много ли вас набирается для бою?

Мужики переглянулись, видимо, размышляя, стоит или не стоит говорить правду.

Убогий Тихон, сидевший калачиком у костра, и шевеливший прутком угли, тихо прошамкал:

— Говорите, мужики. Атаман вас не обидит и ваше слово против вас не обернёт.

Ответил опять Вороной, как самый старший и опытный:

— Кудринских-то мужиков набирается поди с два десятка, из Орешек все пойдут, а их там семеро, стройковских десять. Из соседнего Жёлтикова шесть семей схоронились у нас, легковские есть — вот ещё десяток.

— Не столь уж и много, — проговорил атаман, — но и не мало. Можно затеять брань. Так вы, сказывают, — он бросил быстрый взгляд на Тихона, — порешили ночью напасть на казаков?

— Ночью, пока спят. Что они нас и так побьют, ежели мы и будем хорониться, а может быть, мы их одолеем, отобьём охоту жечь деревни да сиротить малых детушек.

— Ночь — наша мать, — промолвил атаман, поглаживая ложе фузеи. — Я согласен идти с вами, только у меня один уговор…

Мужики замолчали, затаив дыхание, ожидая, что скажет Чёрмный.

— Казну казацкую беру я. Говорю об этом заранее, чтобы вы знали об этом и никаких супротивных действий мне не чинили.

— Да что ты, батюшка, — закивали головами мужики. — Прогоним ворога, бери всё! Нам чужого не надобно, своё бы спасти.

Вдали раздался свист. Атаман повернул голову.

— Опять кто-то идёт. Не ваши ли? — спросил он крестьян.

Те пожали плечами.

— Наши все здесь. Куда мы пошли, никто не ведает.

Зашелестели кусты и раздался голос:

— Атаман, мы здесь парня с девкой поймали.

На поляну вышел дюжий разбойник, подталкивая впереди себя Никиту и Оринку.

— Никитка! — вскричал Вороной, узнав в окровавленном парне своего сына. Он вскочил с сушины и бросился навстречу Никите.

— Оринка! — не менее радостно закричал суховатый мужик с замотанной тряпкой рукой. — Пресвятая Богородица! Жива! А мы с матерью не чаяли уж тебя и видеть…

— Батюшка! — бросилась на шею отцу Оринка. — Батюшка!

— Дочка, — ласково гладил Орину отец. — Родная. Здорова. Замёрзла. На-ко одень одёжу. — Он стал снимать с себя кафтан.

— Где ж это тебя, парень, так исполосовали? — обратился к Никите атаман, увидев при свете костра его окровавленную рубаху.

— Казаки, — дрожащими от холода губами произнёс Никита, оглядывая чужих людей. — Кнутом.

Он подошёл к костру, стараясь быть поближе к огню. Он так продрог, что зубы издавали частую дробь. Отец снял кафтан и набросил на плечи сыну.

То, что здесь у костра рядом с незнакомыми людьми, по обличию разбойниками, о которых так много говорили в последнее время, были деревенские, отогнало прочь сомнения Никиты. Он у своих. Только теперь он понял, что пережитые ужасные события остались позади. Слава Богу, он у своих.

Когда утихла радость родителей, что их дети нашлись, опять перешли к прерванному разговору. Атаман расспросил Никиту, как он попал в лагерь казаков, где он находится, велик ли обоз и сколько казаков. Отвечала Оринка. Она согрелась, на лице вновь заиграл прежний румянец.

— Я несколько раз пересчитывала их всех, — говорила она. — Всего их наберётся не более четырёх десятков. Да два десятка телег.

Атаман задумался, поглаживая кудрявую бородку.

— Завтра они хотят ехать в деревни, — продолжала Оринка. — Несколько телег он отправляет под Троицу.

— Если это так, то меняет наше дело, — задумчиво произнёс атаман. — Они могут оставить свою стоянку. Но куда они отправятся?

— Знамо дело, в Кудрино или Стройково, — ответили мужики. — Орешки сожжены, Легково разграблено, а поблизости, окромя наших деревень, более жилья никакого нету.

— К нам они пойдут, — уверенно сказал Степан Горшок. — До нас им рукой подать. Они не оставят деревни, которые рядышком.

— Значит, жди гостей, — произнёс убогий. — Вот завтра и будет вам пир, — он посмотрел на мужиков. — Вот завтрева и расквитаетесь. Встречайте — и вилы в бок! Чего вам ждать ночи.

— Отведать казацкой сабли, — тихо проговорил один из мужиков, смекнувший, куда гнул Тишка. — Одно дело ночью напасть, а другое встретиться в чистом поле.

— Если они поедут в Кудрино, то какой дорогой? — спросил атаман, обращаясь к Вороному, которого признал за старшего у крестьян.

— Дорога одна, что из Озерецкого в Хотьков монастырь ведёт. Поедешь по ней, не минуешь Кудрина.

— Вот завтра и встретим их здесь, — заключил атаман. — Или вы передумали? — спросил он, видя, что мужики переминаются с ноги на ногу.

Крестьяне переглянулись.

— Чего молчите! — первым заговорил Оринкин отец. — Сами сегодня языки чесали — живот свой положим, но не дадим в разор пустить деревни, защитим жён и детей. Сами пошли искать пособления у атамана, чтобы напасть на казаков. А теперь думаете, что пронесёт!

— Не пронесёт, — ответил Вороной. На его лице была написана решительность идти до конца, глаза сверкали из-под густых бровей. — Как порешили, так и будет. Никто не откажется, как бить ворога — днём или ночью. Так я говорю, мужики?

— Конечно, так, — проговорили мужики все разом.

А Вороной продолжал:

— Что так измордовану быть, что этак. Лучше с дубиной встретить смерть, чем с голыми руками в амбаре. Идём завтра, атаман. Встретим ворогов.

— Слава Богу, что не отступились от своих слов. — Опираясь на фузею, Чёрмный встал. — Мы с тобой, Вороной, сейчас с глазу на глаз побаем, а вам я вот что скажу, люди. Берите с собой всё, у кого что есть: рогатины, топоры, вилы, дубьё… Лучше всего багры, коими таскать казака с лошади спроворнее. Если их сорок, а завтра кои пойдут с обозами, кои останутся охранять стоянку, — значит, их много не будет. Нас числом будет боле. Вот и расквитаемся. Поняли меня, молодцы?

— Поняли, поняли, батюшка. Сделаем, как ты повелел.

— Вот и добро, — ответил Чёрмный, отпуская мужиков.

Потом он с Вороным долго и тихо разговаривали чуть поодаль, намечая действия на завтра. Потушив костёр, все — и разбойники, и крестьяне, — отправились каждые в свою сторону, договорившись встретиться на рассвете.

9.

Истошный крик Говерды разбудил Мокроуса под утро. Вскочив с разостланной на соломе епанчи, схватив саблю, ещё не зная, что случилось, забыв заложить усы за уши, он выбежал из шатра. У потухающего костра стоял Говерда с перекошенным от злости лицом. Его окружали несколько казаков: Чуб, Непийвода, Закруть и другие. Рукой Говерда показывал на дуб. Под ним пленников не было. Не осталось следа ни от парня, ни от девки.

— Проспали, бисовы дети, — орал Говерда, вращая белками. Его лицо с кроваво-синим подтёком под глазом искажала гримаса ярости. — Они не могли сами уйти! Я ремни на три узла завязал. Мои узлы ещё никто не распутывал. Какой чёрт им помог бежать?

Мокроус вложил саблю в ножны. Вот ещё бесово наваждение. Вчера были пленники, а сегодня их нет. Не могли же они сами уйти. Кто-то помог им бежать. И в то же время он с облегчением вздохнул — то была ложная тревога. Чёрт с ними, с пленниками, пусть они в землю провалились. Огорчало его больше другое, то, что среди казаков не стало дисциплины. Вот дозорные проспали и не видели, куда делись москали. Лёгкость добычи, которая им доставалась здесь без особого сопротивления, притупила бдительность членов его отряда. Несколько дней назад пропала бочка вина с обоза, а казаки вечером забражничали… Что девка ушла, его радовало, хотелось посмотреть на Добжинского, на его лицо — «моя добыча» — посмеяться втихомолку над незадачливым паном, но то, что так могли проспать, что угодно, его угнетало.

— Вечером на круг, — погрозил он плетью дозорным. — А теперь готовиться в поход.

Из шатра выбежал Добжинский и, увидя, что его добыча ускользнула, был вне себя от гнева.

— Посадить на кол нерадивых, — распаляясь, кричал он, указывая на дозорных. — Это они способствовали побегу.

Он подбежал к дубу, но не обнаружил даже обрывка ремня, лишь невдалеке валялось полукафтанье, сдёрнутое Говердой с плеч Никиты.

— Ведьма их забрала, ведьма, — убоясь гнева соратников, оправдывался казак, карауливший ночью у костра, и божился: — Я сам видел. Я сидел у костра, а тут она на меня напустила сон. Очи мои смежились. Поднялся ветер и стало темно, а пламя костра угасло. И вот старуха прилетела не метле, а за нею нёсся чёрт — такая образина страшная и чёрная, а на голове у него рога. Ведьма подлетела и ссыпала из рукава на парня и девку зелье, и ремни распались. Потом она посадила их на метлу и умчалась над деревьями, злобно смеясь, а чёрт ей вторил грубым голосом. Я хотел закричать, а рот мой не раскрывается, я ору, а меня не слышно. А потом очи мои слиплись, и я не помню, что было дальше.

Поверья о страшных силах, злых и коварных, бытовали в ту эпоху повсеместно, а раз другого объяснения побегу беглецов не было, рассказу товарища казаки поверили больше всего.

Мокроус стал готовиться к походу, который должен был принести им новую добычу. Но прежде всего он снарядил десять подвод с житом для отправки под Троицу, дав для сопровождения двенадцать казаков с арбалетавми. Отправил он и Чуба, сказав при этом:

— Поедешь с обозом. Проку от тебя всё равно никакого нету.

Чуб был рад, что хоть на некоторое время он избавится от насмешек товарищей.

— Куда едем? — спроситл Говерда у сотника, когда отряд был уже готов к выступлению. Ему не терпелось поскорее ввязаться в драку с кем-либо, чтобы дать простор своему гневу за то, что вчера его отхлестала простая девка, а ночью даже убежала со своим, как полагал Говерда, женихом.

— Как говорил горбатый, здесь вблизи остались две деревни — Кудрино и Стройково. Сначала в Кудрино, а затем в Стройково и будем держать дальше путь к Дмитрову.

— Добро, — ответил Говерда и ударил своего жеребца плетью так сильно, что тот от неожиданности присел на задние ноги.

10.

Белёсый туман тяжёлыми слоями выползал с опушек леса и стекал в луговины и овраги, опоясывающие Кудрино. Пожелтевшие травы, набухшие от воды, никли к земле. Солнце, скрытое за лесом, не пробивало седую мглу осеннего утра. Дорога, соединяющая деревню с сельцом Озерецким, и пролегавшая сбоку Кудрина в окружении густго леса, была пустынна. Деревня, казалось, тоже вымерла: не шёл дым из труб и оконец волоковых, не мычали коровы и не блеяли овцы, и небольшие серо-жёлтые поля с острой стернёй, оттеснившие лес вдаль от изб, промокшие от изморози, также застыли в немом ожидании предстоящего утра.

От Чёрного оврага на конях проскакали двенадцать всадников. Были они одеты в кафтаны, подбитые овчиной, в бараньих шапках, на поясах висели сабли и кистени, у некоторых были самострелы, у скачущего впереди было кремнёвое ружьё — фузея. Это был отряд Ивана Чёрмного. А из леса с противоположной стороны, от Вринки, небольшими группами выходили люди — в домотканных рубахах, поверх которых были надеты приталенные полукафтанья, все были обуты в лёгкие лычницы. Шли они нестройно, серые в серой мгле осеннего рассвета, кто с топором на длинном топорище, кто с вилами или рогатиной, кто с жердями, на концах которых торчапли кованные крючья. Крестьян было более сорока человек. Шумная ватага ребятишек по двенадцать-четырнадцать лет катила на бугор колёса от телег.

Атаман спрыгнул с коня, и его окружили мужики. Он оглядел широкое пространство и спросил Вороного:

— Здесь ждать будем?

— Это самое удобное место, — ответил Фёдор. — Есть, где помахаться.

— Вы встанете здесь, — указал атаман поперёк дороги, — а я со своими скроюсь вон там за кустами. — Он показал на склон, поросший ольхой. — Как только сшибётесь, и казаки ввяжутся в сечу, мы нападём на них сзади и с боков, клиньями врежемся в них… Крючья — это хорошо, — сказал он, оглядывая самодельные багры. — Такой штукой цеплячй его за шею, за руку, просто за одёжу и вали с коня. Казак силён на коне, а без коня он такой же мужик, как ты или я.

Он тут же отослал двоих своих людей на конях в разведку — предупредить о появлении казаков. Конные ускакали и скоро скрылись в лесу.

Не в правилах Ивана Чёрмного было вот так среди бела дня воевыать во главе крестьянского лапотного войска с хорошо обученным и вооружённым противником. Товарищи разбойника — ночь да кистень, да нож засапожный, а тут приходится рисковать людьми и своей головой ради призрачной добычи. Хотя, думал он, чем мужик хуже обученного воина? У Ивана Исаевича Болотникова в войске было очень много пахотных крестьян и ничего — били они воевод царских. И филимоновский Ивашка Чёрмный участвовал в бою на Лопасне, отличился и наравне с другими был обласкан крестьянским вождём. Так что ему теперь встреча с казаками — жизнь одна, но и свобода одна. Придя к таким мыслям, Чёрмный стал расставлять людей, как ему подсказывал опыт недавних битв в составе отряда Болотникова.

Ребятишки закатили колёса на высокий бугор, сложили их рядами и стали ждать момента, когда их можно будет обрушить под ноги казацких коней. Атаман отдал фузею Сеньке Кресту, отозвал своих стрелков с арбалетами и приказал им отойти в укрытие, чуть в стороне, и когда подойдёт время, сразить предводителя меткой стрелой или пулей.

— Не бойся, не промахнёмся, — уверил атаман Сенька Крест, дёргая серьгу в ухе. — Отличу я красные шаровары сотника от портков его свиты.

Вороной ходил среди мужиков, подбадривая их:

— Не вешай, мужики, носы. Не осрамимся перед бабами да детьми своими. Лучше в сече полечь, чем иметь срам от ворога.

Уже расступились над лесом облака и появилось солнце, и туман стал редеть и таять, а дозорных всё не было. Беспокойное ожидание было утомительным. Часов около одиннадцати со стороны леса послышался конский топот. Люди встрепенулись. По узкой дороге во всю прыть неслись двое верховых.

— Наши возвращаются. Шибко скачут, небось с хорошими вестями, — сказал Крест, кладя фузею на плечо.

— Идут, — встревоженно донёс приехавший первым разбойник. — Казаки идут. За ними обоз.

— По местам! — скомандовал атаман. — А вы спешивайтесь, коней отведите в сторону. Живее, живее!..

Вскоре из-за поворота, за которым дорога спускалась в ложбину, на луг, кое-где промытый паводковыми водами, показались казаки. Впереди отряда, покачиваясь грузным телом в расшитом седле, ехал Мокроус. Из-за лесной сырости кунтуш был застёгнут на все пуговицы. Он лениво стегал коня плетью, ехал самоуверенно, будто влитой в седло. Сбоку от гнего, то вырываясь вперёд, то чуть отставая, гарцевал Говерда. Днём его кровоподтёк под глазом и над бровью стал ещё заметнее. Он надвинул кучму на лоб, чтобы скрыть след, оставленный руками русской пленницы. Шляхтич Добжинский, насупленный и недовольный всем: и казаками, и плохо проведённой ночью, и сырой погодой — бросил поводья, дав волю коню, который нёс его, повинуясь общему движению. За ними, выставив копья вперёд, будто идя в атаку, ехали остальные, некоторые зевая, а другие, втянув голову в плечи от сырости, пробиравшей до костей. Сзади, понукаемые возницами, тянулись обозные лошади. Пустые телеги кренились в канавах, скрипели, оставляя на сырой земле узкие колеи от колёс, стянутых коваными шинами.

Мокроус привстал на стременах — вдали за луговиной завиднелись соломенные крыши деревни. Избы стояли недалеко друг от друга, серые с узкими оконцами.

Неожиданно сотник заметил, как из леса, окружавшего луг, стали выходить люди с копьями, вилами, рогатинами, длинными палками и дубинами. Они перегородили дорогу, выстроившись узким клином. Кто-то из казаков свистнул. Все разом перестали клевать носами и посмотрели туда, куда им указывал Мокроус. Сотенный голова сразу оценил обстановку. Он решил сомкнуть отряд, на полном ходу наехать на мужиков и смять их.

— Сомкнись! — раздалась команда сотника, и казаки, как один, поспешили выполнить его приказ.

— Сейчас мы покажем этому быдлу, — взревел Говерда и вытащил саблю из ножен.

— Их там много, — проговорил Добжинский, подъезжая к сотнику. — Полсотни будет.

— Это лапотники, — бодро ответил сотник. — Мои хлопцы зараз разметают это скопище нищих. Вот проверим твою храбрость, — засмеялся он, поглядев на шляхтича, — каков ты в бою. Это тебе не девок полонить.

Он присвистнул, ещё раз заставляя отряд сосредоточиться, и хлестнул коня плетью. Казаки во весь опор поскакали навстречу крестьянскому войску.

— Вперёд! — яростно кричал Говерда, настёгивая коня. — Бей пёсье семя!

Его сабля сверкала в лучах выглянувшего солнца. Остальные казаки мчались на мужиков с копьями наперевес. Бросив обоз и взяв оружие, к отряду присоединились и возницы.

Мокроус решил с ходу, с наскоку, врезаться в крестьян, разметать их конями, копьями, а потом рубить саблями. Казаки мчались вперёд, свистя и улюлюкая, и только комья земли летели из-под копыт горячих коней.

Когда до крестьян оставалось совсем немного, с высокого бугра в направлении отряда сечевиков покатились колёса телег, пущенных руками сельских ребятишек. Некоторые горели, обмотанные пучками просмолённой соломы. Колёса катились, подминая под себя траву, как молчпливые предвестники надвигающейся беды.

Казаки поздно заметили надвигавшуюся опасность, а когда заметили, было уже поздно. Чтобы не поломать ног коням, они сбились с темпа: кто выехал вперёд, кто в сторону, кто осадил коня. Отряд смешался. Скорость была потеряна. В этот момент прозвучал выстрел. Стрелял Сенька Крест. Метился он в Мокроуса, но промахнулся. Свинцовая пуля всё-таки нашла свою жертву, пробив грудь одному из казаков. Он свалился под ноги коня. Это был сигнал к началу сражения. В сечевиков полетели камни, а потом мужики бросились вперёд.

— А-а-а, — истошно заорал Говерда, хлестнул коня и со всей силой врезался в кучу крестьян. За ним бросились остальные, уже ошалевшие от выстрела, от первой крови, катившихся колёс, ломавших ноги коням и принося увечья казакам.

Говерда рассёк голову косым ударом сабли подвернувшемуся мужику и, видя его, клонившегося к земле с широкой полосой крови, залившей рассечённое лицо, озверел. Махая саблей направо и налево, он, как дьявол, носился по лугу, оставляя после себя изувеченных и убитых. На него бросились трое или четверо мужиков. Огромный детина, простоволосый, с чёрными длинными волосами — старший сын Вороного Иван, сбоку зацепил Говерду крюком и потащил на себя. Затрещала свита. Казак не удержался в седле от рывка и опрокинулся, запутав одну ногу в стремени. С земли он не успел подняться — рогатина, вилы и багор, прокололи ему грудь. Говерда лежал на жухлой траве, на спине, широко раскинув руки, и его ещё минуту назад жёлтые глаза заплывали мертвенной паволокой.

На помощь мужикам из ольшаника с криками и свистом высыпали разбойники. Они напали на выбитых из сёдел казаков и рубили их саблями. Чёрмный выбрал себе рослого казака и наседал на него. Его сабля металась, как молния, отражая удары и искала момента, чтобы противник открылся. Рубанув сечевика по руке, и когда тот опустил на мгновение саблю, бывший товарищ Болотникова сшиб голову противнику.

Мокроус, сверкая страшной саблей, уже уложил троих или четверых мужиков и готовился расправится с пятым, как ему под рёбра ткнулась стрела, пущенная из самострела. Сотник удивлённо повёл глазами, и в этот момент тяжёлая слега Степана Горшка опустилась ему на затылок. Смушковая кучма слетела с бритой головы сотника, а за нею сползло с коня грузное тело её владельца.

Бездыханными лежали Мокроус, Говерда, Непийвода, Закруть. Посечённые саблями, проколотые копьями лежали на холодной земле неподвижные тела крестьян, а битва продолжалась. На Добжинского набросились сразу трое. Он отбивался саблей от мужицких дубинок, понимая в душе, что долго не продержится. Махая саблей, он пытался выбраться из месива сражавшихся, чтобы, надеясь на резвые ноги коня, отступить и попытаться скрыться от этого яростного быдла. Но не сумел осуществить свой замысел. Федот огрел его дубиной по спиге, а Стёпка Горшок подобрал казацкое копьё и со всего маху всадил Добжинскому под лопатку. «Ну вот и смерть пришла», — успел подумать шляхтич, выпуская из ослабевших рук поводья.

Вороной отбивался рогатиной от наседавшего казака. На плече из разрубленного зипуна чернело пятно крови. Казак саблей пытался достать кудринца, но встречал на пути, то лезвие рогатины, то крепкое дубовое древко. «У клятый ворог!» — шептал Вороной, стараясь увернуться от ударов и ткнуть рогатиной сечевика. На помощь отцу поспешили сыновья — Иван и Алёшка. Втроём они свалили казака с коня, и тот затих под ударами мужицких дубинок.

Трое верховых обозников, видя, что успех сражения переходит на сторону крестьян, — всё меньше и меньше мелькает красных и синих шлыков, а больше их лежит на земле, — бросились наутёк.

Видя, что битва выиграна, Чёрмный вскочил на коня, за ним, оседлав казацких коней, бросились разбойники и часть уцелевших мужиков.

Когда они примчались на стоянку сечевиков, она была пуста. Дымился костёр, над которым висел большой котёл с варевом. Заржали лошади, увидев незнакомых людей.

— Утекли, — останавливая коня и вытирая шапкой разгорячённое лицо, произнёс Чёрмный.

Он взял всё имущество отряда, оружие, награбленную добычу, несколько лошадей с телегами, гружёнными ценностями и рухлядью — ценным мехом. Мужики разметали по поляне всё, что им напоминало о страшном соседстве. Сделав своё дело, они вернулись в деревню.

К вечеру, после похорон своих и чужих, в лесочке, за Вринкой атаман простился с мужиками.

— Вы меня не видели и не знаете, — сказал он им на прощанье. — Я вас тоже. Побудьте пока в лесу, в деревни вам возвращаться рано. Казаки могут нагрянуть снова.

Он оставил им с десяток казацких лошадей, уцелевших в битве, кое-какое оружие и навеки сгинул из этих мест. Потом, после Смутного времени, говаривали, что в Москве поймали какого-то отважного хотьковского разбойника, наводившего ужас на торговых людей. И был он засечен кнутом на Красной площади на Лобном месте. А может, это был и не филимоновский Иван Чёрмный. Много в те времена таких ватаг лесных людей под началом свирепых атаманов бродило в окрестных местах, скрываясь от произвола людей имущих.

До сих пор под Кудрином известны места, связанные с битвой, прошедшей между казаками гетмана Лисовского и мужиками в 1609 году. Луг под деревней с западной стороны, где сошлись два отряда, до сих пор звался Клинским. Рядом с ним склон, западнее, прозывался Сеча, а большая поляна у ведшей в село Озерецкое зарастающей теперь дороги, где была стоянка сечевиков, зовётся Казаково. Впрочем, и на ней уже поднялся осиновый подлесок и кусты орешника.

1991 г.