Озеро призраков

Никита из Бобыльска

1.

Матушку Евлампию привлёк сильный шум за окном. Она оторвалась от чтения Великих Миней-Четей митрополита Макария, подошла к небольшому оконцу, забранному толстыми слюдяными пластинами, выходившему на Соборную площадь, хотела посмотреть, что там происходит, но сквозь запотевшую слюду ничего не было видно. Она уж было хотела выйти наружу, как в сенях раздались голоса, дверь распахнулась, и на пороге показалась ключница Никандра. За ней она увидела нищего Фролку Кривого, жившего в одной из келий обители, и рослого бородатого детину Степана сына Фомина, плотника из Бобыльской слободы. В одной руке Никандры был пестерь, сплетённый из широких полос бересты, другая рука крепко держала упирающегося оборвыша.

— Дозволь, матушка, слово молвить? — сказала ключница, и её разгорячённое лицо закраснело. — Вот кто промышляет в наших кладовых.

Она втолкнула в келью мальчишку лет двенадцати, оборванного, в вытертой бараньей шапке, в грязных лаптях.

— В погребах поймали, — добавила Никандра.

— В погребах? — лицо Евлампии посуровело, а чёрные брови насупились. — Вот значит кто вор.

Она окинула взглядом тщедушную фигуру мальчишки в заплатанном кожушке, в широких портах и неудобных лаптях, не по ноге. Задержала взгляд на весноватом лице, на русых волосах, подстриженных «под горшок», взъерошенных и вспотевших. Вернулась к жаркой печи, стены которой были выложены глиняными изразцами с изумрудного цвета диковинными птицами, скользнула руками по тёплой глине, села в кресло.

Запасы у них на зиму были скудны, и недород был, и некому было убирать выращенное, из-за лихих людей крестьяне пашни побросали, в такую суровую годину не до ярмарок было — вот и не запаслись нужным. Тем более жаль было своих трудов, когда в последние дни стали замечать — повадился в кладовые вор: то одно пропадёт, то другое.

Матушка Евлампия воззрилась на мальчишку:

— Обличьем знаком. Ты никак с Бобыльской слободы? — спросила она оборвыша.

Тот кинул быстрый взгляд на игуменью и, потупив глаза, ответил:

— Тамошний.

— Пошто в погреба ходил?

Мальчишка молчал.

Игуменья медленно повернула голову в сторону Никандры, как бы желая вновь услышать подтверждения её слов о противоправных действиях мальчишки.

Та не успела ответить, как из полутёмных сеней раздался голос:

— Вор он. Был в погребах.

— Кто там голос подаёт? — брови игуменьи сомкнулись под чёрным платом.

— А Фролка Кривой. Он мальчишку поймал.

Никандра пропустила в келью низкорослого мужичка в засаленом полукафтанье, прихрамывающего на левую ногу.

— Лжёт Фролка, матушка, — прозвучал густой голос из сеней.

— А это ещё кто? — игуменья бросила быстрый взгляд в сумрачные сени. — Кто такой этот заступник?

— Это я, матушка, — оттеснив Никандру и Фролку, порог переступил высокий детина с русой бородой, в изношенном кафтане, с вьющимися волосами на голове, с жилистой шеей. В крепкой руке сжимал шапку из плохо скатанного войлока.

— Это ты, Степан? — Матушка посмотрела на детину.

Она хорошо знала Степана сына Фомина из Слободы, плотника, коего всегда звала для починения пришедших в ветхость устроений обители.

— Отчего заступником явился?..

— Неправду говорит Фролка. Не воровал Никитка в погребах. Напраслину бает нищий…

— А ты в доброхоты записался?

— Знаю, что не воровал. Он забрёл потому что увидел, что ворота раскрыты.

Евлампия сделала знак рукой, подзывая оборвыша приблизиться… Взяв на низеньком столике чётки и перебирая их, спросила:

— Как зовут тебя, отрок?

Мальчишка засопел, вытер шапкой потное лицо. Потом, исподлобья посмотрев на игуменью, ответил:

— Никитка сын Гаврилов. — И топтался на месте, оставляя на мытых половицах следы грязи.

— Да кто его в обители не знает, — говорила Никандра. — Он постоянно здесь обитает. Облазил все углы и закоулки. Батюшка у них помер третьего лета как, а его матушка вдовица Фрося хворая и немощная.

— Пошто в погреба ходил? — строго спросила игуменья и её большие глаза под низко повязанным на лоб платом внимательно посмотрели на мальчишку.

Тот молчал, а ключница откинула крышку пестеря и вытащила из его глубины моток грязной верёвки. Больше там ничего не было.

Никита помялся, а потом ответил:

— Я видел, как Фролка туда сунулся и пошёл посмотреть, что он там будет делать.

— Это правда? — Игуменья перевела взгляд на нищего.

Тот втянул голову в плечи. Глаза зло сверкнули:

— Я видал, как он замок сбил и открыл дверь. В погребе его и поймал и сдал сестре Никандре.

— Так, так, — подтвердила ключница.

У мальчишки готовы были брызнуть слёзы из глаз:

— Неправду он говорит. Не сбивал я замка. Не открывал дверей…

— Не бери, Фролка, греха на душу, — покачал головой Степан. — Никита врать не будет. Он чужого не возьмёт. А Фролка нечист на руку и ты это, матушка, сама знаешь, — горячо закончил он, повернувшись в сторону настоятельницы.

— Мне недосуг разбираться с вами, — вздохнула матушка. — Да и время такое. Как бы животы своя уберечь от напасти. Отпущаю вас, — она указала на Никиту и Фролку. Господь рассудит… Идите и не попадайтесь каждый. Суд мой будет строг…

— Поклонись матушке, — толкнула в спину мальчишку Никандра.

Тот втянул голову в худенькие плечи и неловко поклонился.

Когда Никандра с Никитой и плотник с нищим ушли, матушка Евлампия, подошла к божнице, сняла нагар со свечи и перекрестилась.

Стояла осень 1609 года. Смутой была охвачена Русь. Цари и самозванцы сменялись один за другим. И в эти жернова попал маленький Покровский Хотьков девич монастырёк на реке Паже. Когда его отдали под начало соседнего Троице — Сергиева монастыря, жизнь в обители с каждым годом стала улучшаться. Обитель крепла, увеличивалось число насельниц. Но вот наступившее лихолетье нарушило всё. Когда стало ведомо, что многочисленное войско ляхов с казаками двинулось в сторону Троицы, насельницы монастыря и некоторые обитатели окрестных деревень с тем, что могли захватить с собой, отправились под стены Троицкой обители. Евлампия с Никандрой задержались, провожая обозы с припасами, кое-какой утварью в Троицу. А когда проводили, сами не сумели спрятаться в монастыре — ляхи уже заняли все подступы в нему, и ворота Троицкой обители были крепко затворены. Так и остались они в монастырьке своём переживать тяжёлую годину. Осаду держит Троица и не может ничем помочь Покровской обители, сами терпят нужду и лишения. Отец Сергий, священник Покровской церкви, отъехав к Троице, так и остался в её стенах, не могущий выбраться оттуда. Надежда на свои силы. Поляки с казаками по лету наведывались в обитель, но ничего не тронули. Но то было, а что будет? Народ обнищал, многие жилища разрушены, люди бросились в леса, живут в землянках и медвежьих берлогах, едят траву и коренья… Не от хорошей жизни залез в их погреба этот мальчишка. В другое время она бы и наказала его, но в эту годину рука не поднимается сделать этого. Они сами ждут неминуемого. Что заблагорассудится вражескому войску? Спалят монастырь, пустят его на дым, как жилища простолюдинов, разграбят…

Евлампия отошла от божницы, рукой оперлась на оконный косяк. В молодости она была красива. Да и сейчас под тёмным монашеским платом, плотно охватывающим голову, на лице ещё оставалась прежняя красота, хоть и поблёкла, и кожа посерела, но глаза, большие и выразительные, говорили о прежнем достойном величии.

Кто бы мог узнать в ней младшую дочь боярина Ивана Васильевича Шапкина-Шарапова. Опричники Ивана Грозного казнили старого боярина вместе с двумя сыновьями, хоромы разграбили, двух дочерей отправили в монастыри. Анастасия Шарапова стала сестрой Евлампией. Сорок лет монастырского жительства… Она и не помнит ту жизнь у батюшки… Словно и не росла любимой дочерью…

Накинув на плечи меховой кожушок, она вышла из кельи и спустилась со ступенек на площадь. Покровский собор, возвышавший свою маковку вблизи Водяных врат, названных так не из-за того, что рядом под тесовым верхом поднимался сруб колодезя, а по причине того, что через эти ворота насельницы ходили по воду на реку Пажу, ключевая вода которой была не хуже, чем колодезная.

Евлпампия хотела, взявши Никандру обойти житницы и амбары, ютившиеся под бугром к оврагу, по которому протекал еле заметный ручей. Кое-каких припасов на зиму они наскребли, не Бог весть, как много, но можно было бедно прокормиться, не протянув ноги. Но как жито, горох и ячмень сохранить, ведь принесёт нелёгкая ляхов, начисто пограбят обитель, не посмотрят, что Боговым промыслом живут. Оскудели окрестные селения, народ подался куда глаза глядят, хоронятся в лесу, по оврагам. Некуда бежать — вся земля, все веси и грады под бесчинством иноплеменных войск.

Она опять услышала шум, привлекший её. У входа в трапезную нищий Фролка Кривой поймал Никитку за ухо и отчитывал его:

— А это за то, чтоб не городил напраслину. Будешь знать, чадо диавола.

Никитка морщился от боли, но не кричал.

К Фролке подошёл Степан, отолкнул нищего:

— Отпусти мальчишку, — сказал он ему. — Сам побираешься по подворьям, нашёл кров в монастыре, ешь чужой хлеб, и указываешь, барма ярыжка!

При монастыре были четыре отдельных кельи, предоставленные нищим. В них жили записные нищие, которые обитали в монастыре не один год ради пропитания. Фролка был один из них, слепой на один глаз, худой, низкорослый, кривоногий. Единственный глаз был как бурав, ввинчивающийся в собеседника. Нраву он был беззастенчивого. От него всегда пахло чесноком и луком и никогда не исчезающим запахом нечистого, исходившего из него даже после бани, куда регулярно запихивала весь сброд, приютившая их обитель.

Фролка рад был надрать уши мальчишке под общее настроение. Он давно имел зуб на Никитку. Нищий сам был нечист на руку и был замечен окрестными пареньками в злом умысле — года два назад уворовал он у монахини Палагеи убрус дюже цветаст и красовит. Он сорвал его с верёвки возле кельи монашки и хотел засунуть себе за пазуху, чтобы потом сбыть, но Никитка и ещё один мальчишка увидели это и засвистели. Фролка положил убрус на место, и никто не знал о его басурманстве, но мальчишки при встрече с ним всегда тихонько посвистывали, показывая этим, что не забыли проделок Кривого, и что его действи могут всплыть наружу. Поэтому сегодня представился удобный случай показать сорванцу, что не так он и чист перед людьми и Богом и тем более скрыть свой грех: Фролка первым зашёл в погреб, чтобы чем-нибудь поживится.

Плотник Степан, шедший от Северных ворот, где поправлял покосившиеся створы, тронул Никиту за плечо и сказал:

— Пойдём в Слободу.

Фролка, скособочив голову, глядел им вслед, потом сплюнул, растёр плевок ногой и заковылял к своей келье.

Плотник с мальчишкой по тесовым мостовинам спустились к Водяным воротам, вышли из них, Степан снял шапку и перекрестился, обернувшись, то же самое сделал Никита, и они пошли через мостик, чьи певучие брёвна были переброшены через реку Пажу, и поднялись на взгорок, где недалеко друг от друга стояли приземистые, почерневшие от дождя и ветра, крытые почерневшей соломой подслеповатые в одно, реже в два окошка лачуги.

Вкруг монастыря селились безземельные люди — бобыли, добывающие себе прокормление возле стен обители. От них и пошло название — Бобыльская слобода. Была она небольшая: по обе стороны Радонежской дороги в кривой ряд выстроились не больше дюжины дворов.

— Ты что делал в сестринских погребах? — спросил Степан мальчишку.

— Маманька хворая, а есть нечего… Шёл мимо погребов…

— Хотел утащить?

— Не знаю. И хотел и не хотел…

— И что у погребов?

— Когда подошёл, вижу Фролка накладку сбивает…

— И ты за ним?

— За ним.

— Поймал он тебя, а не ты его.

— Так вышло…

— Но если бы ты не увидел Фролку, залез бы в погреб?

Никита вздохнул:

— Залез бы, наверно. Голодно.

— У сестёр попросил бы подаяния. Хоть и люто ноне время, а в куске хлеба не отказали бы.

Никита хлюпнул носом:

— Больно есть захотелось.

— А сваливаешь на маманьку. Знала бы она розог бы всыпала.

— Дядька, Степан, не говори уж ты… маманьке.

— Я-то не скажу. — Степан надвинул шапку на глаза Никите. — Не бойся. Но ты не воруй. Не гоже христианину воровать.

— Я ж не воровал. Я только хотел.

— Раз помыслил уже согрешил в сердце…

Они поровнялись со Степановым жилищем, почти новой избой, с квадратными оконцами с наличниками, с крыльцом с балясинами, под двускатной крышей.

— Я в лес по дрова, — сказал Степан. — Не увяжешся со мной? У маманьки поди и дров не запасено?

Никита обрадовался:

— Пойду. Какую никакую, а вязанку принесу.

— Тогда собирайся и жди меня.

Окрестные монастырю крестьяне жили худо. Ещё по весне налетевшая шайка казаков и ляхов увели с подворьев всю скотину и теперь захудалой лошадки на семь вёрст ни у кого не осталось. По дрова в ближайший лес ходить приходилось пешком. А на горбу много ли на зиму натаскаешь! Степан вздохнул, засунул за пояс топор, взял худые рукавицы и вышел на улицу, где его ждал Никита.

Они миновали небольшие огороды, шмыгнувши в проулок между избами квасника Нелюба Парфёнова да колпачника Давыдки Пименова и за круглым польцом заступили в лес, где монастырём была выделена небольшая делянка, на которой могли набирать валежника жители слободы.

Степан, оглянувшись по привычке, хотя знал, что окрест никого нет, срубил две небольшие осинки и сделал и них волокушу, привязав поперечины взятой из дома вервью.

— Ну вот, Никита, — сказал он, — клади валежник, мелкие сушины.

Они стали собирать валежник, Степан топором срубал небольшие сушины, перерубал их и клал на волокушу. Скоро она была полна дров. Степан попробовал протащить её несколько шагов.

— Будет, — сказал он. — Больше не дотянуть. Сейчас перевяжем, чтоб не упали дрова, и в путь.

Он перевязал тонким сыромятным в две нити плетённым ремнём дрова, взялся за жерди. Волокуша, кренясь на неровной почве, тащилась за плотником. Никита, видя, как дядька Степан тяжело тащит воз, стал помогать ему. С отдыхом они через час дотащили волокушу до слободы.

2.

Били в сполошный колокол. Удары разносились над монастырским холмом, над бревенчатыми кельями, проносились над Пажей и терялись в густом окрестном лесу.

Из покосившихся изб слободы выскакивали не сумевшие утечь под стены Троицы люди, на ходу запахивали одежонку, бежали к Водяным воротам. А набат гудел над окрестностями, вспугивая вороньё с высоких сосен.

Люди крестились, не зная, что произошло и шептали:

— Господи, спаси и пронеси лихое! Спаси и пронеси!..

На Соборной площади собрался народ, оставшиеся монахини, всего числом не больше сотни.

— Пошто трезвонили? — вопрошали крестьяне друг друга, не видя того, кто бы им мог сказать, что случилось. — Пожар где, али ещё что?

Из кельи вышла матушка Евлампия с коренастым мужичком в войлочной шапке, отороченной беличьем мехом.

— Гонец прибыл из Подушкина, — сказал она, кивнув на мужичка. — Говори! — обратилась она к нему.

Мужичок снял шапку, зажал её в руке и поклонился толпе:

— Ляхи числом более сотни идут сюда, — горячо сказал он. — В Сатькове остановились на отдых, а вскоре прибудут сюда. Казаки с литовцами бесчинствуют, отымают припасы, одёжу, скот, кто не увёл в лес…

— К нам по Инобожской дороге пойдут, — сказал кто-то в толпе.

— Прячьтесь люди добрые, — сказал мужичок. — Таите добро своё.

— Что таить? Что было уж разграбили. Иное в лес отправили. Скотину жалко. Как без скотины жить-то…

— Что скотина! Сами хоронитесь. Вороги лютуют…

— За какие грехи Господь наказывает нас…

— А вы сестры? — спросил мужичок игуменью, когда люди стали расходиться. — Как вы то?..

— А мы будем Богу молиться. Куда нам податься?

3.

Ляхи с казаками нахлынули внезапно. Не прошло и часу, как мужичонко с Подушкина сообщил тревожную весть, а они тут, как тут. И не один десяток. Монастырская улица наполнилась запахом конского пота и кожаной сбруи. Иные из слуг монастыря и скарба малого, с чем бечь в лес, не успели собрать.

Конные стали рыскать по монастырю, с десяток поскакали в Бобыльскую слободу.

Степана схватили в его избе, скрутили руки назад, выволокли на улицу, связали верёвкой и так за верёвку, как скотину, привели в монастырь на площадь. Там уже были мужики, согнанные с окрестных мест, кто не успел податься в лес. Степана толкнули в толпу пригнанных, не развязывая рук. Рядом с собой он увидел краснолицего коренастого мужичка в полукафтанье с надорванным рукавом, в кожаной рыжей шапке, отороченной овечьим мехом. Степан узнал его: это был Филипп Малой, родом из опустевшей деревеньки Сукольниково, промышлявший тележным ремеслом при монастыре, с месяц или два назад подавшийся в леса от первого наезда шлехетской своры.

— Филька, — воскликнул плотник. — Бодай тебя комар! Ты ж…

Мужик подмигнул ему:

— Тише! Словили меня. Подался я сегодня утречком сюда навестить сударушку, да попался ляхам на завтрак. Вишь, привели на лобное место. — Он криво усмехнулся.

Степан хотел ещё о чём-то расспросить Фильку, но на крыльце раздался шум.

С игуменских покоев, по лестнице спустился высокий человек с измождённым от болезни или от аскетического образа жизни серым лицом, с прямыми светлыми волосами почти до самых плеч, в дорогой бархатной одежде с позолоченными пуговицами и вышитыми по синему полю шёлковыми затейливыми цветами. На поясе болталась длинная шпага. Рядом с ним шествовал, иного слова нельзя было подобрать, круглый человечек с гладко выбритой головой и длинными чёрными усами, спускающимися к подбородку, в зелёном жупане и кривой саблей на боку. Атласные шаровары были заправлены в мягкие козловые сапоги.

Длинный испитой человек остановился перед толпой на предпоследней ступеньке крыльца и заговорил. Голос был скрипучий, как песок, попавший в жернова:

— Ну что, пёсье отродье, — сказал он, поводя светлыми глазами по толпе и держа левую руку в перчатке на эфесе шпаги. — Желаете служить польскому королю Сигизмунду?

Толпа безмолвствовала.

— Не хотите говорить, чума на вашу голову! Не образумились ещё? Не пришло время? — Он сделал длинную паузу, мрачно посмотрел на разношёрстную толпу, понуро стоявшую у крыльца, и рукой подозвал поближе толстого человечка: — Прикажи привести того… нищего.

Толстяк, гремя саблей, бросился исполнять приказание.

— Сказывают, — продолжал пан, — будто от вашего монастыря к Троицкому ведёт подземный ход. Только никто якобы не знает где. Мы бы попытали сидельцев троицких, да они носа не кажут из-за стен. Вот мы и навестили вас. У вас нет стен таких дуже мощных… — он захохотал.

Захохотали и несколько человек, пришедших с ним.

В дверях игуменских покоев показался толстяк, а за ним Фролка Кривой. Его сразу нельзя было и узнать. Непокрытая голова была расчёсана, на плечи был наброшен ярко жёлтый кунтуш, в сапоги с подковками были заправлены бархатные штаны.

— Фролка! — прошелестело в толпе. — Ой! Смотри, народ, обнову справил! Вот и нищ!

— Наряди козла в епанчу, всё равно козлом останется, — сплюнул на землю Филька Малой. — Он лазутчик ляхский. — Глаза слобожанина блеснули из-под шапки.

— Это ваш человек, — ткнул пальцем в Фролку шляхтич. — Вы его знаете. Он говорит, что есть подземный ход из вашего монастыря в Троицкий.

Толпа безмолвствовала.

— Так есть или нет? — грозно повторил пан. Брови его сдвинулись к переносице.

— Откуда нам знать, — произнёс из толпы горшечник Платон. — Есть или нет. Это, чай, не дорога, по которой кажинный день ездишь. Нам это неведомо.

— Если Фролка сказывает, что есть такой ход, его и пытайте. А с нас что взять, — сказал Степан. — Откуда нам знать.

— Кто это голос подаёт? — поднял кверху бровь пан.

Степана вытащили из толпы и хотели бросить под ноги пану, но Степан, откинув в стороны поляков, набычился, глядя на долговязого шляхтича.

— Привяжите его к столбу, — распорядился пан, указав на плотника.

К Степану подбежало несколько солдат, схватили за верёвки и поволокли, опутав руки и ноги, к столбу, врытому посреди площади. Содрали сермягу, оставив в одной домотканной рубахе, и привязали к столбу.

— Сказывай, где здесь подземный ход? — обратился к нему пан.

— Не ведаю ни про какой ход, — ответил Степан.

— Не верю. Должен знать.

Степан молчал.

— Всыпьте ему батогов. — Пан повёл глазами в сторону, где обочь крыльца стоял десяток вооруженных кирасиров.

Двое рослых ляхов с палками в руках встали по сторонам столба.

Долговязый шляхтич махнул рукой. Удары батогов посыпались на спину Степану.

После десяти или больше ударов, пан спросил:

— Ну так вспомнил, где есть ход.

— Я не слыхал о таком, — ответил Степан.

— Привяжите столбу вон того, — сказал пан, указав на Платона горшечника.

Тот был ростом ниже Степана, худой, как тростинка. Шляхтич, видимо, подумал, что у такого мозглявого человечка легче выбить признания.

Платону тоже всыпали батогов.

Он ругался во весь голос, когда его били, но тоже сказал, что не знает, где ход.

Отведали батогов ещё трое крестьян, но с тем же результатом, и долговязый прекратил экзекуцию.

— На сегодня хватит, — сказал он. — Завтра будет время.

— Добже. Продержим в темнице, поголодают, сразу языки развяжутся, — сплюнул себе под ноги круглый человечек с усами.

— Запереть в сарае, — распорядился длинный шляхтич, указав на толпу мужиков. — Еды и воды не давать.

Мужиков увели на западную сторону монастыря, где была сооружена небольшая баня, а за нею на широком лугу сенной сарай. Ворота сарая закрыли и подпёрли крепкими осиновыми слегами.

4.

Степан полулежал на колком сене в углу у венцов сарая и молча слушал рассказ Фильки Малого.

— Житьё в лесу — мало сладкого, — говорил тот. — Летом, сам знаешь, каждый кустик ночевать пустит, да и зимой бывало зимовали. А осенью хуже некуда. То дождь, то снег, землянку заливает, грязь, всё мозгнет — нет, не житьё. Одна отрада — пощипать какой польский обоз.

— А что бывало? — спросил Степан.

Филька усмехнулся:

— Бывало? Ещё как. Не кажный день ляхи по дороге ездят, но случается. А мы тут как тут.

— А что в обозах-то?

— Разное. Зелье пороховое, ратные доспехи, оружие, пропитание везут, деньги. Но когда казна, обоз сопровождает много служилых людей, дозор и впереди и сзади. Это не по нашим силам. Мы так — кто отбился, кто заблудился… Всяко с ними в дороге случается: то телегу в канаву завалят, то лошадь оступится…

Фильке скоро наскучило, как он выразился «языком ворочать», и он, положив шапку под щёку, захрапел, уставший от всех передряг. А Степану не спалось. Он ворочался с боку на бок, решая, что придумает завтра польский начальник. Ишь чего выдумал: скажи про тайный подземный лаз. Если и есть такой, на то он и тайный, чтоб смерду не знать.

Он привстал, поворошил рядом сено, чтобы было помягче и лёг на спину.

Ночью сзади сарая что-то поскреблось, словно собака или волк рыли нору. Кто не спал, насторожились.

— Что такое? — всполошился горшечник Платон.

Скребки затихли и раздался приглушённый голос:

— Дядька Степан, а дядька Степан.

— Степан, вроде тебя кличут.

Степан прошёл на голос. Прислонил ухо к нижнему венцу.

— Эй, кто там?!

— Мне дядьку Степана.

Плотнику показалось, что голос ему знаком.

— Я Степан, что надо? — также вполголоса произнёс плотник.

— Это я, Никитка.

— Никитка. Что ты тут делаешь?

— Что делаю. Вас кличу.

— Здесь же стража.

— Эва, стража. Они давно храпят.

— Как храпят?

— А так. Они игуменскую погребушку разорили, вино нашли. Вот этим стражникам по кувшинчику и перепало. Так что спят. Я ворота открою. А вы потихоньку выползайте.

Стараясь не шуршать сильно сеном, разбросанным в сарае, пленённые подошли к воротам.

Никитка, обойдя сарай, отнял от ворот слеги, которыми они были припёрты, и тихонько отодвинул створку в сторону. Мужики один за другим выбрались из сарая и растворились в темноте. Никитка поймал руку Степана, вложил в неё что-то круглое.

— Пожуй, дядька Степан.

— Что это?

— Репа. Как ляхи нагрянули, я побывал в сестринских огородах, нарвал репы. А что — ляхи вс равно пограбят…

— Спаси тебя Бог. С утра во рту маковой росинки не было.

Из темноты показалась фигура человека. Степан резко развернулся и сжал кулаки, готовый защитить себя и Никиту.

— Не пужайтесь, — сказал голос. — Это я Малой.

Степан шумно выдохнул:

— А я уж приготовился… думал ляхи подходят. Ты теперь куда? — спросил он Малого.

— Куда? Обратно в лес. Ляхи завтра опять всех на площадь выволокут, будут опять допытываться, где ход в Троицу.

— Да нет никакого хода, — сказал Степан. — Если бы был, доподлинно бы знали.

— На то он и тайный, чтоб не знать.

— Ход есть, — сказал замолчавший Никита. — Я сам видал.

— Ты — видал? — спросил Малой.

— Видал. Я по нему несколько раз ходил.

— Зачем? — спросил Степан, почёсывая подбородок. О ходе баяли многие, но никто его не видел, а вот Никитка…

— Корысть одна — любопытство.

— И куда он ведёт — в Троицу.

— До Троицы не знаю. Там погреба разные старые. То туда идут, то — туда. А выходит он в Комякинский овраг.

— И всё?

— Может, и дальше ведёт, но я не знаю.

— Ляхи хотят по нему до Троицы добраться, — сказал Малой. — Войти незаметно в обитель, а так силы нет у них взять её. Осаду чинят, а бестолку.

— А Фролка стало быть лазутчик их?

— Казну посулили, он и рад служить….

Подошли к Паже за Водяными воротами. Остановились. В монастыре было спокойно. С востока горели смоляные факелы — там на лужайке были привязаны польские кони. Кто-то покрикивал тихо, а что нельзя было понять.

Малой отвел Степана и Никитку ближе к Паже. Здесь она мелела, и её струи, перекатываясь по камням, журчали. Мужики о чём-то долго совещались. Потом разошлись в разные стороны: Малой пошёл на юго-запад, а Степан с Никитой в Бобыльскую слободу.

5.

Фролка привёл Никиту к пану полковнику Яну Пшемульскому — долговязому человеку с больным желудком, который вчера выступал на ступеньках игуменской кельи. Он занял игуменские покои, а настоятельницу попросил покинуть это тёплое здание и отправиться к кому-нибудь из сестёр.

Молоденький казачок из украинских крепостных пана, открыв дверцу, подкладывал в топившуюся изразцовую печку новую порцию дров. Полковник сидел в кресле у стола с инкрустациями и попивал тёмное красное вино из серебряного кубка. В помещении было тепло, и он наслаждался этим теплом, согревая себя ещё изнутри. На широкой лавке был разостлан персидский ковер, поверх которого лежала одежда полковника — с позументами кунтуш, шапка, отороченная лисьями хвостами и сабля с осыпанной драгоценностями рукояткой.

Ординарец открыл низкую дверь и спросил пана, примет ли он Фролку Кривого.

— Что ему надо? — спросил полковник и поморщился, то ли от боли, то ли от известия о просящем аудиенции лазутчике.

— Говорит, что по важному делу. С ним какой-то мальчишка, видать, из местных.

Пшемульский с минуту раздумывал, глядя как густое вино отсвечивает на стенках кубка.

— Пусть войдёт, — сделал движение головой пан полковник, и рука с большим перстнем на безымянном пальце потянулась к кубку.

Вошёл Фролка. В нём не сразу можно было признать нищего, несколько лет отиравшегося в монастыре. Лицо было умыто, волосы расчёсаны и помазаны маслом, из-под овчиного кафтана виднелась домотканная рубаха. Он хотел подойти ближе, но пан полковник осадил его мановением руки — как лазутчик не был помыт и одет в новые одежды — от него на расстояние нескольких шагов разило нечистоплотным духом. Пан полковник даже поморщил нос.

— Что тебе? Говори! Да скорей.

Фролка низко поклонился и, откашлявшись, спросил:

— Дозволь слово молвить, пан полковник?

— Я тебе разрешил.

Фролка потоптался на кривых ногах.

— Тут со мной малец из Бобыльской слободы, Никиткой зовут. Так он говорит, что знает про подземный ход монастырский.

Пан полковник вскинул бровь. Рука, державшая кубок, дрогнула.

— Откуда он знает?

— Мальчишка!? Он все закоулки здесь облазил.

— Может врёт?

— Не должен. Какая ему корысть врать. Чтоб батогов получить? Я с ним уже побывал в подземелье. Проверял.

— И что же?

— Есть там ход, с полверсты мы прошли. Дальше духу не хватило…

Пшемульский взглягнул на серое лицо Фролки, которое тот побрил по примеру польских господ, оставив усы и куцую бородёнку на подбородке.

— Солдат надо бы отрядить… посмотреть. — Фролка подобострастно взглянул на пана.

— Без тебя знаю. — Полковник достал надушенный платок, поднёс к лицу, чтобы отбить неприятный запах, шедший от бывшего нищего.

— Доставь его сюда.

— Он в сенях. Я его привел с собой. Дозвольте?

Пан полковник небрежно кивнул, приказывая привести мальчишку.

Фролка открыл дверь в сени и крикнул:

— Где ты там? Иди к пану полковнику.

В комнату вошёл Никитка, встал у порога, снял шапку с головы, внимательно глядя на восседающего за столом длинного чужестранца.

— Так ты говоришь, что знаешь, где здесь подземный ход? — спросил как можно мягче полковник, разглядывая паренька.

— Знаю.

— А куда он ведёт, знаешь?

— Под стены Троицы.

Полковник усмехнулся.

— Ты ходил туда?

— Под стены Троицы? Нет.

— А почему так уверен?

— Люди говорили.

— Он длинный?

— Я не дошёл до конца.

— Проведёшь моих солдат по нему?

— Отчего не провести.

— А почему ты вызвался помочь нам? — глаза пана полковника упёрлись в лицо Никиты.

— Я не задаром. Вы должны меня наградить.

Пшемульский улыбнулся тонкогубым ртом, показывая большие широкие зубы:

— Я тебя награжу, если ты не обманешь. Ежели обманешь — посажу на кол.

— Я не обману, — ответил Никита, глядя прямо в глаза полковнику.

— Убирайтесь, — брезгливо махнул рукой пан полковник. — Провоняли тут…

Оставшись один, Пшемульский подумал, что малец, возможно, говорит неправду, но это ничего не значит. Если есть какой-то подземный ход, как подтвержает Фролка, он должен куда-то вести. Вот это и надо проверить. Собрать отряд и проверить.

Полковник внезапно почувствовал, как телу стало тепло — вино подействовало, и он опять потянулся к кубку.

6.

Малой при тусклом свете свечи, вставленной в широкую бадью, рассыпал остатки зелья у крайнего бочонка, вытащил затычку и вставил туда смоляную паклю.

— Теперь кажись, всё, — сказал он, смахивая со лба капли пота.

— Как же это вы у ляхов зелье уволокли? — спросил напарника Степан, указывая на бочонок с порохом.

— Как, как? Уволокли за милую душу. Не надо им рты разевать. Бог подмогнул. Обоз ехал через Воздвиженскую топь, там болотину большущую Талица заливает. Застряли ляхи. Телегу с поклажей оставили, сами побежали за подкреплением. Ну мы телегу-то и уволокли…

Степан поднял бадью со свечой, стоявшей на полу:

— Пошли отсюда, а то неровен час, спадёт искра от свечи…

— Не спадёт, — уверил его Малой. — Она ж в бадье… Ты шибко не качай её, чтоб не выпала ненароком. Мы устроили всё, как задумали. Будет ляхам знатное угощение…

— Не отсыреет зелье? — спросил Степан более сведующего в военном деле товарища. — Сыро в погребах…

— За час ничего не сдеется. А там подпалим и…

— Справится ли Никитка с поручением? — вздохнул Степан. — Не знаем, как получится, сумеет ли удрать…

— Не рви душу, Степан. Бог не позволит ляхам одержать верх. Посуди сам — Троица сколько времён держится, а не возьмут её супостаты… Бог не даёт…

Малой оборвал речь, прислушался — ему показалось, что кто-то звякнул железом.

— Обманулся, — проговорил он, поворачиваясь к Степану. — Кажись, уже рассвело. Скоро ждать гостей.

— Они сейчас лопают от пуза, а у нас с вечера во рту маковой росинки не было, — вздохнул Степан.

У него от голода подвело живот.

— Потерпи. Ещё наедимся и напьёмся…

Филька поправил свечу в бадье и остановился в нерешительности — они пробирались узким коридором.

— Ты иди, Степан, в дальний угол, — вдруг проговорил Малой. — Если чо — поможешь Никитке.

— А ты?

— Я один справлюсь. Что уж не запалю зелье?

— Смотри.

— А чо смотреть. Как ляхи окажутся у вас под боком, так проухай раза три филином. Я буду знать, что пора.

— Быть по твоему, — ответил Степан. — А пока прощай, не знаю свидимся ли?

— Свидимся, — рассмеялся Малой. — Если не на этом, то на том свете обязательно.

Степан запалил от свечи Малого маленький восковой огарок и пошёл по широкому сводчатому коридору в дальний конец кладовых. По бокам в земляных нишах стояли кади, когда-то полные огурцов или капусты, а сейчас пустых, но не выветриваемый запах квашений ещё витал в спёртом воздухе.

Когда огонёк Степановой свечи потонул во мраке, Филька отошёл в сторону и спрятался в потайном углу, за широкими досками, в тесной каморе, где были сложены склизлые булыжники, берёзовые кружки, не выброшенные в мусор, полусгнившие клёпки от кадок, накрыл бадью со свечой остатком найденной широкой доски и стал ждать появления ляхов, ведомых Никиткой к подземному ходу.

7.

Когда Никита сообщил пану полковнику о том, что Покровский и Троицкий монастыри на самом деле сообщаются друг с другом подземным ходом, радости Пшемульского не было предела, но он скрыл её от посторонних. Расспросив ещё раз паренька досконально о подземелье и не уличив того во вранье, пан решил проверить слова русского оборвыша, послав в подземелье на разведку тридцать лучших волонтёров, а в проводники им дав этого самого парня. А до тех пор, пока он не соберёт желающих попытать счастья под землёй, он распорядился запереть Никитку в кладовку матушки игуменьи. Поэтому Малой со Степаном больше с мальчишкой не встретились и не знали, как будут развиваться действия, и всё предприняли на свой страх и риск.

Как они и предполагали, утром пан полковник вышел на крыльцо игуменской кельи, перед которым собралось до полусотни гайдуков добровольцев, которым предстояло обследовать подземелье. Каждый был вооружён мушкетом и саблей, за плечами болтались торбы со снедью, у коих были факелы — короткие палки с накрученной на концы просмолённой паклей.

Полковник морщил лицо — ночью у него разболелся желудок. Вызванный срочно в покои лекарь дал каких-то порошков, заставил выпить противного зелья. Сначала боль притупилась, утихла, а к утру опять дала о себе знать. Полковник выпил порошков, набросил на плечи кунтуш, и вышел на крыльцо.

К нему подлетел вёрткий небольшого роста, весь в веснушках, молодящийся офицер, на которого Пшемульский возложил обязанности командира отряда. Тот когда-то командовал эскадроном польской конницы, но его гусары были перебиты, сам командир не просыхал от пьянства, никакие увещевания и взывания к шляхетской совести не помогали, и пан Пшемульский, знавший накоротке офицера Войцеха, как сына своего старого друга, а возможно, и дальнего родственника, приблизил его к себе в качестве своего рода адъютанта. Будучи всегда на глазах, молодой человек не решался ослушаться старого полковника, он всегда был при командире, и на пагубную привычку не стало времени. Правда, по вечерам, когда был свободен от службы, нет-нет он прикладывался к узкому горлышку фляжки с мальвазией или белым крепким вином, которое изготовлял его слуга из украинских крепостных.

— Люди готовы? — спросил Пшемульский. Верхняя губа вздернулась от боли, обнажив крупные лошадиные зубы.

— Так точно! — отрапортовал Войцех, красный от быстрого бега.

Полковник посмотрел на его красное лицо, бровь поползла кверху, но потом заняла прежнее место.

— Тогда выступайте, — провозгласил полковник. Опять тело пронзила колющая боль, и ему захотелось побыстрее вернуться к тёплой печи и побыть одному наедине со своими приступами. — Где парубок?

— Под присмотром казаков.

— Добже. Пусть вам матка бозка дарует удачу.

Он запахнул кунтуш и вернулся в келью.

Войцех соскочил со ступенек и развернул свою группу на сто восемьдесят градусов. Два казака привели Никитку.

— Веди нас, — сказал ему Войцех. — А вы, — обратился он к казакам, — смотрите за ним, чтоб не убежал.

— От нас не убежит, — ответил длинный казак в шёлковых шароварах, с красным поясом, перехватывающем узкую талию, с чёрными молодыми усами над губой, обнажённой саблей подталкивая Никитку вперёд.

Никитка повел их на западную сторону монастыря, где стояли бревенчатые амбары и клети для зерна. Войцех замыкал колонну, ежеминутно косясь на долговязого старика, семенящего рядом — своего слугу с тёплой накидкой в руках и торбой через плечо, в которую старик положил лопатку ягнёнка, каравай хлеба и штоф доброй горилки, без которой молодой пан не мог прожить и дня, прикладываясь втихомолку к стеклянному горлышку бутылки.

Подойдя к воротам, которые были сделаны перед входом у подножия холма, на котором располагалась обитель, Никитка остановился и сказал, что надо войти в них.

Казаки распахнули ворота, а Войцех приказал зажечь факелы.

— Веди! — коротко бросил он пареньку и тронул рукоять шпаги.

Никита оборотился к Покровскому собору, вздымавшему свою маковку с крестом саженях в двухстах от потайных ворот, перекрестился и ступил в прохладную темень. Чуть впереди него с факелом шёл поляк и по бокам двое, затем Войцех, а замыкали всю эту процессию около тридцати гайдуков тоже с факелами.

Пол в подземелье был естественный, никакого настила не было, стены и подпиравшие потолок балки и столбы были вытесаны из дубовых бревён, осклизлых и покрытых плесенью. Валялись изломанные, полусгнившие бадьи без дужек, коромысла, прямые и дугообразные, большие кади, почерневшие, пропитанные старым рассолом, — от подземелья веяло застоявшемся запахом старого, несвежего.

Никита провёл супостатов через узкую дверь, и они очутились в другом помещении, низком и небольшом, почему-то заваленным старыми лавками и конской гнилой сбруею.

— Какая вонь, — поморщился пан Войцех и брезгливо посторонился, чтобы не задеть плечом свисавшую с потолка позеленевшую, в паутине оброть.

Пройдя некоторое время длинным зигзагообразным коридором, они миновали квадратную кладовку, ряд помещений, и отряд упёрся в стену.

— Куда ты нас завёл, пёсья кровь, — выругался пан Войцех, видя, что дальше хода нет.

Никита указал рукой сбоку от себя:

— Вон творило, за ним ход.

Войцех вытер рукой вспотевший лоб, облегчённо вздохнул: ему подумалось, что они идут уже долго и мальчишка водит их по кругу.

Солдаты подошли к дубовым доскам, схваченным двумя перекладинами с кованными полосами, потянули за кольцо. Творило еле приподняли. За ним стояла густая темнота.

— Лезте кто-нибудь вперёд, — приказал пан Войцех. — Возьмите и мальчишку, чтобы не убежал.

В этот момент где-то в глубине подземелья неожиданно ухнул филин, да так раскатисто, что солдаты вжали головы в плечи, потом второй раз, и третий.

«Откуда взяться в подземелье филину — лесному разбойнику», — подумалось пану Войцеху, но мысль оборвалась от сильного взрыва позади отряда. Крепившие потолок доски треснули, некоторые надломились и упали, больно ударив по головам гайдуков, посыпались куски земли, мелкий камень.

— Сучий потрох, — выругался пан Войцех. — Что происходит?!

Пользуясь замешательством, Никита шмыгнул в сторону, где за большой рогожей скрывался узкий лаз. Его раскопали мужики, чтобы Никитке легче было утечь от ляхов.

Громыхнул ещё взрыв, но уже впереди.

— Где этот сопляк, — громко крикнул пан Войцех. — Дайте мне его сюда!

— Утёк, пан добрый, — сказал ему старик из украинских крепостных, сопровождавший Войцеха в его странствиях.

— Куда утёк? — чуть ли не простонал пан Войцех, озираясь по сторонам и видя перепуганные лица окруживших его членов отряда в отблесках смоляных факелов.

Он однако быстро справился с волнением и отдал приказ троим гайдукам пройти обратной дорогой и разузнать, что там случилось. Три шляхтича ушли, светя себе факелами. Однако минут через пять пришли обратно.

— Там обвал, пан, — сказали они, вытирая повлажневшие лица. — Дороги назад нету — землёй завалило.

— Нету назад — пошли вперёд, — приказал пан Войцех и первым ступил в темноту.

Опять прозвучал взрыв, совсем рядом, земля дрогнула и потолок обвалился, сверху посыпались брёвна и камни.

— О, собачья кровь, — простонал пан Войцех. — Мы в ловушке. Нас обманул этот оборвыш. Надо…

Его слова заглушил грохот обвалившегося свода. Факелы погасли, послышались стоны раненых. Огонёк одного факела ещё горел над грудой развалин, но потом он погас.

Последней пана Войцеха мыслью была: «Где же это старик с фляжкой? Так сохнет в горле».

8.

Степан, спотыкаясь, натыкаясь на разбросанные предметы, светя себе огарком свечи, шёл к тому месту, где Никитка должен был убежать от ляхов в узкий лаз. Он должен был попасться Степану навстеречу. Было тихо. Нигде ни шороха, ни крика, ни движения. Никита ему не встретился. Плотник постарался идти быстрее, насколько это позволял лаз. Через несколько минут он, по его понятию, добрался до оговорённого места.

— Никита, — позвал он и сам удивился своему голосу. Он был чужим — осипший и нетвёрдый.

Никто ему не откликнулся. Он окликнул ещё раз. Опять без ответа.

«Может, он вышел не к тому месту?» Степан посветил свечой, высоко подняв руку. Потом осмотрел стены. Он был на том самом месте, как они и договаривались.

Но Никиты нигде не было. Неужели он не смог убежать? Мрачные мысли тревожили душу плотника. Ему что-то послышалось. Это был слабый стон. Он подошёл к тому месту, откуда раздавались стенания, и увидел, что от взрыва обрушилась часть свода. Стон раздавался из-под комьев земли. Степан поставил свечу в стороне и стал разгребать руками землю. Скоро показались согнутые в кулак пальцы. Сердце Степана радостно ёкнуло — это была мальчишечья рука. Он быстрее принялся откидывать землю и скоро раскопал мальчишку. Никита был без сознания, но дышал. Степан перекрестился.

Прижав тело мальчика одной рукой к себе, взяв в другую огарок, он поплёлся к выходу. Несколько раз отдыхал. При одном таком отдыхе, его нашёл Малой.

В неярком свете на замызганном лице Фильки блеснули белые зубы:

— Жив парень. Слава Богу! Дали мы ляхам. Ну Степан, надо переждать до темноты. Ляхи сейчас сердитые — человек тридцать мы угробили. А Никита отдышится.

— Его землей засыпало.

Малой расстегнул зипунишко на груди Никиты, приложил ухо к груди:

— Отдышится. Малец крепкий, ему жить да жить.

2003 г.