Озеро призраков

Гривна старого волхва

1.

Лёха Копылов сидел на широкой скамейке у Белого пруда и рассеяно смотрел на лебедей, важно плавающих у берега. В воде отражались голубое небо, плотные кучевые облака и кроны старых лип. День клонился к вечеру, но было ещё жарко. Лёха отирал лоб рукой, а потом осторожно лез в карман и ощупывал то, из-за чего приехал сюда.

Тот мужик сегодня напугал его. Когда Лёха присмотрел себе иностранца, с фотоаппаратом, в белой рубашечке с погончиками, прошлялся за ним два часа по Лавре, и когда почувствовал, что с ним можно уже потолковать, тот мужик на Красногорской площади, незаметный, по почему-то со странно знакомым лицом, вдруг положил на Лёху глаз. Лёха моментально свернул в сторону и счёл за благо испариться с площади. Дойдя до сквера у Первого Дома Советов, он оглянулся, думая увидеть за собой хвост, но никто его не преследовал. Через Аптекарский переулок он вышел к пруду и только тут, переведя дыхание, сел на свободную скамейку.

Видя, что на него никто не обращает внимания, все заняты своим делом — молодая женщина возила детскую коляску по тротуару вокруг пруда, старушка, сидевшая рядом с ним на скамейке, по виду учительница, увлечённо читала книгу, а трое ребятишек, спустившись с берега, у кромки воды дразнили лебедей, — он вытащил из кармана тяжёлые, словно сплетённые из блестящей проволоки подвески, оканчивающие на концах шариками-жуковинами, похожими на змеиные головки, и несколько секунд, не вынимая из ладони, рассматривал их. Насладившись блеском и филигранной работой, снова спрятал подвески в карман.

«Вот ведь, — усмехнулся он, — хорошая штука, а никуда не пристроишь».

Лёха — тракторист. В этом году завод, на котором он работал, весной послал его в совхоз на помощь сельским механизаторам. Ехать в этот раз ему не особенно хотелось, у него были свои планы на весну. Он знал, что работать на посевной придётся от темна и до темна, а это его не устраивало. Но, размыслив, зная, что работать он будет не задаром, при этом сохранитcя зарплата на заводе, успокоился, а потом и обрадовался.

Тот день он запомнил хорошо. Такие дни вряд ли можно забыть. Пахал он под Короськовом. Было пасмурно, но дождя не было. Лёха увлёкся работой, как всегда увлекался всем, что сулило деньги. Земля после стаявших снегов подсохла, и за трактором волочился шлейф пыли. Пыль забивалась и в кабину, но Лёха не обращал на это никакого внимания, крутя штурвал и внимательно смотря вперёд.

Сделав очередной круг, он выглянул из кабины, увидев сбоку вывороченную из земли короткую доску. Он уже проехал её, не придав деревяшке никакого значения, — сколько разных корней, досок, даже домашней утвари попадается в теперешнее время на поле, — а потом снова посмотрел, уже оглянувшись, потому что она привлекла его внимание. Ему показалось, что на доске была кованая фигурная петля, похожая на те, что раньше ставили на дверях. Она была небольшая, красивой формы. Решив удостовериться, Лёха остановил трактор, вылез из кабины и подбежал к доске. Доска была чудная. Она была окована медными бляшками. позеленевшими от сырости, и петля — он не ошибся— была медная, а дерево было чёрное и не трухлявое.

Ошарив землю глазами, он увидел развороченный плугом небольшой сундучок с высокой трапециевидной крышкой. От него и была оторвана боковая доска, которую Копылов заметил на поле. Он разгрёб вокруг сундучка землю, освободив его, и, откинув крышку, заглянул внутрь. Сверху лежали какие-то тёмные скрученные жёсткие куски то ли толстой бумаги, то ли кожи.

«Похожи на бересту, — размышлял Лёха, разглядывая коричневые обрывки и даже пробуя на зуб. — Конечно, береста», — определил он, отщипнув от куска тонкую плёнку. Берестой были обложены и внутренние стенки сундука.

На его дне он обнаружил несколько предметов: костяную рукоять ножа с остатком лезвия, несколько небольших шариков неправильной формы с отверстиями, широкую миску или чашу, похоже сделанную из камня, в которой лежали горкой свитые друг с другом проволочки, искусно сделанные. Тут же лежала тёмная фигурка медведя, грубо вырезанная из какого-то куска отвердевшей смолы, лёгкая и пахнувшая канифолью, и скульптура женщины с венком на голове из колосьев. В самом низу лежали кусочки серебристого металла, словно наспех нарубленные топором. Лёха сосчитал — их было две дюжины.

Он проглотил слюну. Найденное его обрадовало. Оглянувшись, он посмотрел, нет ли кого поблизости, не подглядывает ли кто, но никого не было.

Выбросив из сундука бересту и ссыпав обратно найденные предметы, он ковырнул носком сапога землю, проверяя, не осталось ли там ещё что, и, взяв сундучок, вернулся к трактору. Сделав полукруг по полю, он остановился. В голову пришла новая мысль. Он выложил содержимое сундука в широкую тряпку, завязал в узел и бросил в кабину, а сундук отнёс в лес, хотел разбить его ногой, но не сумел — он ещё был крепок. Тогда Лёха нашёл канавку, бросил сундук в неё.

Из него выпала скрученная в свиток береста, размерами чуть больше тех, которые он видел прежде. Он хотел её тоже выбросить, но, развернув, увидел на ней довольно чёткие знаки, линии и кружки и положил за рубаху, так как в кармане она не помещалась.

Забросав сундук ветками и хворостом, он вернулся к трактору, на ходу размыслив, что зря, наверное, выбросил другие обрывки бересты с письменами. Может, на них изображены планы зарытых здесь кладов, а он, простофиля, разметал их по полю. Лёха с сильно забившимся сердцем побежал на то место, где нашёл сундук. Он его запомнил и поэтому отыскал быстро. Но ветер унёс лоскуты бересты, и сколько Лёха не бегал по полю, сколько не искал, кроме двух кусков, ничего не нашёл. В душе проклиная свою несообразительность, Копылов вначале огорчился, но потом, вспомнив пословицу, что лучше синица в руке, чем журавль в небе, — то, что он нашёл, было ценнее потерянных кусков бересты — он успокоился.

Норму свою он в тот день не выполнил, потому что работать больше не хотелось, а хотелось быстрее убежать домой и на досуге разглядеть, что же за вещи он нашёл в сундучке. Даже нагоняй от бригадира за плохо выполненную работу, с огрехами, не огорчил его. Он подумал: «Сымай премию. Больно я в ней нуждаюсь». И, переодевшись, поспешил домой.

Дома в сарае он вечером разглядел каждую вещь в отдельности. Из всего найденного ему больше всего нравились витые висюльки. Сделаны они были из металла жёлтого цвета. Потом, почистив их, понял, что они золотые.

Лёха стал размышлять, что же делать с кладом. Что он нашёл клад, в этом не было сомнения. Если сдать его в милицию — утрёшься и ничего не получишь, кроме благодарности через районную газету. Если сдать в финорганы, — получишь четверть стоимости клада. А зачем ему эта четверть, если найденный клад по праву целиком принадлежит ему. Сдавать куда-либо найденные предметы Лёхе не хотелось. А что же тогда делать? Ему не нужно, чтобы эти предметы лежали в сарае мёртвым грузом. Их надо обратить в деньги, продать. А кому? Кто их возьмёт? Побоятся. Да и он не знает, сколько каждая вещичка стоит.

Проволочки, несомненно, были дорогими. Он бросил их на весы, которыми жена взвешивала собранные на грядках овощи и фрукты. Весили они триста граммов. Триста! Каждый грамм он отдаст за пятьдесят рублей. Значит, вся эта вещичка стоит пятнадцать тысяч. Он даже вспотел, когда подсчитал эту сумму.

Полагая, что эти вещи в сарае хранить рискованно, Копылов как-то под вечер ссыпал их в узелок, отнёс в лес и там, в одном ведомом ему месте, зарыл в землю, а сверху набросал валежника.

Не засыпая долго по ночам, думая, как сбыть висюльки, Лёха сообразил, что лучше всего будет продать их иностранцам. Можно, конечно, отнести врачу-дантисту, но он таких не знал, да и возьмёт ли такой золотишко, не обманет ли. Сейчас жуки те ещё. Скажет, что низкой пробы и облапошит — не пойдёшь же пробу узнавать… Уж лучше иностранцам продать… Где их найти, он знал.

Поедет в Загорск. Там иностранных туристов, осматривающих Лавру, полным-полно. Им и продаст.

Как он будет продавать, Лёху пока не интересовало. Главное, что он нашёл рынок сбыта. Остальное продумает на ходу. Все подвески везти было рискованно, поэтому он взял три штучки и взвесил. Они весили около пятидесяти граммов. «Запрошу три тысячи и лады», — подумал Копылов и твёрдо решил, что в следующий выходной поедет в Загорск.

2.

Поехал он из Хотькова, от поликлиники, рядом с которой жил, 55-м автобусом. Почему выбрал автобус, а не электричку, Лёха и сам точно не знал. Железнодорожная платформа «Абрамцево» была от его дома невдалеке, поезда здесь проходили уже не такими переполненными, как, скажем, ближе к Москве, и до Загорска можно было доехать в более комфортабельных условиях, чем на автобусе. Но он предпочёл автобус. После того, как он нашёл клад, ему стало казаться, что на него стали подозрительно смотреть прохожие, пристально оглядывали милиционеры, даже дворняжки, бегающие по улице, стали облаивать его. Поэтому, наверное, он и предпочёл автобус, думая лучше скрыться в его тесноте и многоголосии. Сидя у окошка, можно будет не спеша составить план дальнейших действий — никто не будет мешать. Да и другое привлекало — без горя доберёшься. Прямо целевым назначением до места. А с электрички надо было в Загорске пересесть на автобус.

Так он и сделал. Правда, вначале расстроился. Кондуктора не было, и билеты продавал шофёр. Пассажиров набилось в салон в начале маршрута так много, что без труда нельзя было пробраться вперёд. Поэтому Лёха отдал деньги и стал ждать билета. Но билета не передали. Ругая начальника автоколонны, шофёра и толпящийся в автобусе нерасторопный народ, Лёха пробился к водителю и вытребовал-таки свои билеты, правда, потерял кресло, на которое села какая-то размалёванная молодуха, ни за что не хотевшая покидать Лёхиного места, хотя Лёха смотрел на неё без отрыва несколько минут, пока не заболели глаза.

На станции Хотьково много пассажиров вышло, и Лёха опять занял своё место и стал разрабатывать план дальнейших действий, пощупывая в кармане золотые подвески.

Вышел он на Кооперативной улице. Прошёл мимо ресторана «Золотое кольцо», мимо музея игрушки, спустился вниз, пересёк по мостику Кончуру, вышел к парку, миновал вечный огонь у памятника погибшим воинам, здание РУСа и поднялся мимо Пятницкой и Введенской церквей на Красногорскую площадь, на гору Маковец.

День был погожий. На площади стояло много автобусов — «Икарусов» и «Туристов», было много личных автомашин, припаркованных у бровки зелёного поля. Возле машин и автобусов покуривали шофера, сновало множество людей, слышалась иностранная речь, люди бродили парами и в одиночку, пили, ели, щёлкали фотоаппаратами.

«Иностранцев здесь много, — подумал Лёха, оглядывая пёстро одетую толпу, — только как к ним подобраться». Другого языка, кроме своего родного в пределах восьми классов, он не знал, хотя и был у него аттестат об окончании одиннадцати классов, но он-то понимал, как его получил в вечерней школе — за уши вытащили, потому что кто-то из высокого начальства придумал, чтобы у всех поголовно было среднее образование.

«Может, у них и денег-то наших нету, — размышлял дальше Лёха, — у них доллары, фунты, марки, франки. Конечно, он марки и франки и даже фунты не возьмёт, канителиться ему с ними потом, только доллары. Хотя зачем ему доллары? Что он, в Америку поедет? Ему и здесь хорошо… Ему нужны русские, советские наши рыженькие рублики…»

Эта неожиданная мысль о долларах и прочей инвалюте неприятно поразила Копылова. Вроде бы и план предварительный он составил хороший, а на поверку вышло не так. Какой иностранец, прибывший сюда в качестве туриста, ему три тысячи рублей отвалит? Не каждый такой суммой располагает. Было от чего повесить нос. Он пошире распахнул пиджак и пошёл к входу в Лавру, соображая, что ж ему теперь делать.

У зелёного газона Лёха заметил низкую широкую автомашину. Увидел и красные номерные знаки. Дипломатическая, — отметил он, и ему сразу пришла неожиданная мысль: раз дипломатическая, значит, приехали дипломаты, а раз дипломаты — у них есть советские рубли. Вот кому надо продать, — решил он и обрадовался. Однако машина была пуста. Никто в салоне не сидел и никто к ней не подходил.

Почти час слонялся Копылов около машины с красными номерами, поджидая её пассажиров, не решаясь уходить, в душе проклиная себя, что у него нет никакого запасного варианта, и приходится ему стоять на проклятой жаре и ждать у моря погоды. Он уже решился уйти, как тут к машине подбежала девочка-подросток и остановилась у дверцы.

Лёха навострил глаза. К девочке подошла молодая женщина в свободной полотняной кофте, в светлых, сужающихся к щиколоткам брюках, в затемнённых, закрывающих чуть ли не половину лица, очках. Они о чём-то полопотали по-своему, достали из салона бутылку пепси-колы, выпили на двоих из бумажного стаканчика, и старшая хлопнула дверцей, заперла её на ключ. «Эти возьмут», — подумал Копылов и пошёл за ними.

Он пошёл за ними на почтительном расстоянии, стараясь не упускать из виду. Они вошли через Красные ворота в Лавру, прошли между Успенским собором и Царскими чертогами и возле колокольни подошли к высокому, еще довольно молодому, но чуть седоватому мужчине в светлой рубашке с узкими погончиками, с открытым фотоаппаратом на груди.

— Раз дипломат, значит, говорит по-русски, — определил Лёха. — К нему сейчас и подкачусь.

И он стал ждать момента, чтобы, не возбуждая ничьих подозрений, подойти к человеку с фотоаппаратом. Он следовал за мужчиной по пятам и делал вид, что внимательно рассматривает лепной декор или какой наличник, изображения святых или решётку ограды.

И когда он решил, что этот момент настал, он вдруг почувствовал затылком чей-то взгляд. Лёха обернулся и увидел высокого парня в тенниске, длинноволосого, который, лишь Копылов обернулся, отвёл взгляд и принялся внимательно изучать купол колокольни, задрав голову к небу.

«Следит, — подумал Лёха. — Ну, следи, следи, много не наследишь».

Однако к иностранцу он не стал подходить, решив подождать, и опять стал следовать за ним на значительном расстоянии. Так они кружили по Лавре с час. Тот человек в тенниске неотступно следовал за Лёхой и иностранцем. Лёха нервничал, руки потели, ему хотелось нестерпимо пить, и когда чета с дочкой зашли в Надкладезную часовню, он тоже прошмыгнул туда. Здесь можно было перекинуться с дипломатом двумя-тремя словами, но Лёха так хотел пить, что быстро схватил кружку — это было сильнее желания заговорить с иностранцем, — и с такой жадностью припал к пластмассовому краю, что заслужил неодобрение старика со спутанной бородой, в чёрной одежде, который стоял у входа и сказал Копылову несколько назидательных слов.

И снова пошли петляния по территории монастыря. Вдруг возле трапезной, когда иностранец сходил со ступеней, к нему стремительно подлетел парень в тенниске и стал что-то быстро говорить, жестикулируя руками. Видно, иностранец понял, потому что отколол от рубашки значок и молча протянул парню. Тот взял значок, заулыбался, чуть ли не вдвое согнулся от почтения, а иностранец пошёл дальше, сверкая объективом фотоаппарата.

— Тьфу, чёрт, — выругался Лёха, поняв, что обманулся в своих мыслях, — фарцовщик, значконосец, — обругал он парня, гордо удалявшегося с сияющим лицом к церкви Иоанна Предтечи, — помешал.

Отвлёкшись, Лёха чуть не выпустил из поля зрения чету иностранцев и, отыскав их глазами в толпе, поспешил за ними. Однако близко к ним подойти не удалось: люди обтекали их со всех сторон к тому же на площади они сели в машину, раскрыв дверцы, и сидели там, жуя бутерброды и запивая их чаем или кофе из термоса.

И тут на Лёху положил глаз мужик со странно знакомым лицом. Он внимательно вцепился взглядом в него, словно держал на прицеле.

«Где ж это я его видел? — растерянно размышлял Лёха, притворившись, что разглядывает протекторы колёс. — Что он так уставился? Может, знает о золоте, что лежит у Копылова в кармане?»

Его опять обуяла жажда. Не глядя на того мужика, он смешался с толпой, зашёл за автобус, и, плюнув на иностранцев, пошёл в ближайший буфет, чтобы напиться. Однако там воды не было. Правда, у аптеки он увидел бочку с квасом и сразу опустошил две большие кружки. И только тут в голову вернулись мысли, потерянные при встрече со странным мужиком. Решив, что на сегодня испытаний хватит, он завернул за аптеку и сел на скамейку у Белого пруда. Он устал, болели ноги, здесь же было прохладно, а белые лебеди, грациозно скользившие по воде, сообщали Копылову успокоение и некую умиротворённость.

3.

— Что-то я обманулся, — размышлял Лёха, вытирая лицо платком. — Никакой это не милиционер.

Он вспомнил, почему то лицо было так знакомо. Этого мужика он видел на рынке в магазинчике. То ли грузчик, то ли подсобник какой… Вот лопухнулся. Второй раз за день. И того парня в тенниске испугался… Собирашку значков, любителя иностранных побрякушек…

Досада его вскоре прошла. Окончательно решив, что на сегодня хватит пытать судьбу, он встал со скамейки и направился через площадь вниз, к парку. Шёл к винному магазину, что располагался на проспекте Красной Армии, недалеко от Кооперативной улицы. Настроение у него было не ахти какое хорошее и ему захотелось взять домой бутылку вина.

Очередь у магазина была преогромнейшая, и Лёха застыл в стороне в раздумчивости — стоит ли стоять, тратить время. Да ещё неизвестно — достанется ли. Если без очереди? Да разве пустят! На куски растерзают, и милиция не поможет, — вон какие жлобы стоят, так и ищут, кого бы треснуть по башке.

Тут к нему неожиданно подошёл вразвалку парень, попыхивая сигаретой. Как определил Лёха, парень не парень, мужик не мужик, в тонкой куртке ветровке, в запылившихся брюках. Во рту, в краешке губ не было одного зуба.

— Слушай, кореш, — обратился к нему парень, — третьим будешь? У меня с приятелем не хватает на пузырь белой. Как? Здесь и краснуха есть, но какая-то дрянь. Ей только заборы красить…

На желудке у Копылова было пусто, хотелось есть, и при мысле о выпивке у него нестерпимо засосало под ложечкой и возникло жгучее желание опрокинуть стаканчик.

— Так как? — спросил парень и выжидательно посмотрел на Лёху. — Может, ты сомневаешься? — Он усмехнулся. — Вон у меня приятель стоит, — указал он на старого мужика в клетчатой рубашке с непокрытой головой, с тряпичной сумкой в руке, стоявшего в очереди и уже приближающегося к дверям магазина.

Лёха посмотрел на мужика и спросил,

— Сколько надо? — и ощупал глазами парня: не обманывает ли, сейчас такие жуки-пройдохи пошли, что только в два глаза смотри — как бы не объегорили.

— Трояк гони на бутылку, рубль на закуску, и вся игра.

Лёха отдал три рубля. Парень передал деньги стоявшему в очереди мужику, а сам с Копыловым отправился в продовольственный магазин, на ходу повторяя:

— Вот и порядочек. Сейчас закусончик возьмём.

Когда они взяли нехитрой закуски — три банки кильки в томате да полбуханки хлеба — и вернулись к винному магазину, мужик уже поджидал их. В сумке, отвесив дно, лежала бутылка.

Все трое пошли в парк, уединились у стены, в углу, сев на траву за разросшимися кустами. Наливали в стакан и по очереди пили. Скоро Лёха знал, что парня зовут Валеркой, а мужика Виталиком.

Выпитое разморило Лёху. Тело стало мягким, раскисшим. В голове бродили лёгкие мысли, а язык развязался. Двое его новых приятелей тоже оживились и без устали говорили. Они узнали у него, что он не здешний, а хотьковский, а он узнал, что они родственники — старый из Семхоза, а молодой из Загорска.

— На рынок, наверное, приезжал? — спросил Лёху старый, ковыряя обломком спички в зубах.

— По делу, — ответил Лёха. — Думал одну вещичку продать из благородного металла, да не нашёл покупателя.

— А ну покажь! — встрепенулся молодой. — Покажь, покажь вещичку, не съем!

Лёха достал из кармана подвеску со змеиной головкой и протянул парню. Тот повертел её, потрогал жуковинку и передал старому. Виталик рассматривал подвеску дольше, чем родственник. Закончив осмотр, проговорил:

— Золотая.

Копылов совсем расхрабрился.

— В ней двадцать грамм золота, — соврал он, пряча подвеску в карман. — За две тысячи я бы отдал. Золото старое. Сколько зубов можно из него наделать…

— Сто рублей дашь? — вдруг спросил Валерка.

— За что? — не понял Лёха.

— Если я найду тебе покупателя, и ты её продашь.

Лёха подумал:

— Обдираешь…

— А ты не обдираешь: двадцать грамм толкаешь за две штуки?

— Я — нет.

— Дело хозяйское, — оттопырил губу Валерка и отвернулся, давая понять, что разговор закончен.

Наступило неловкое молчантие.

— Годится, — наконец решился Лёха.

— Тогда пойдём, — проговорил Валерка и поднялся с земли.

— Далеко?

— Ты не дрейфь. Недалеко, за третьей больницей. Там мой знакомый живёт. Он возьмёт.

Копылов подумал, что время ещё не позднее, Валерка вроде не урка какой, и согласился.

Виталик поднялся, стряхнул с колен приставшие травинки, протянул собутыльникам руки:

— Ладно, братцы, мне с вами не по пути. Домой поеду, прощайте!

— Пока, — пожал его руку Валерка. — Тёте Нюсе от меня привет.

Мужик ушёл, а Лёха потопал за Валеркой. Они миновали третью городскую больницу, пересекли улицу, свернули вправо, и Валерка остановился перед глухим забором с двустворчатыми воротами, державшимися на двух столбах с верхней перекладиной. У ворот густо росла крапива, и здоровенные лопухи проковыряли землю и раскинули широкие листья по земле.

Валерка подёргал калитку, как и ворота, покрашенную суриком, она открылась, и они вошли во двор. Во дворе росли яблони, старые, с облупившейся корой, корявые, с ещё не совсем распустившейся листвой. К забору лепились постройкм — клетушки, сараюшки, валялись ржавые бочки, вёдра, тазы. В глубине двора густым басом пролаяла собака, и, загремев цепью, вскочила на сложенные доски, обкрученные, чтобы не разваливались, проволокой.

— Собака привязана, — потянул Лёху за рукав Валерка. — Не бойся!

— В дом не пойду, — проговорил Лёха, будто бы из-за собаки, а сам просто не захотел туда заходить, чего-то испугавшись. — Я здесь побуду. На скамейке посижу, — добавил он, увидев сбоку дорожки небольшую не крашенную скамейку со спинкой.

— Как хошь, — ответил Валерка и пошёл к терраске, небольшой, в две рамы по переду, с осевшим крыльцом, отчего ступеньки приподнялись и между досок зияли щели.

В доме он пробыл недолго. Вскоре вышел с волосатым мужчиной, в майке, с широкой грудью и животом, выпиравшим из-под резинки спортивных брюк.

— Вадим, — протянул руку мужчина, и его близко посаженные голубые глаза под чёрными бровями уставились на Лёху.

Лёха назвал себя.

— Что продаёшь? — спросил Вадим.

Лёха быстро окинул его фигуру взглядом, задержал его на добродушно выпиравшем животе.

— Да вот, — он вытащил из кармана и протянул Вадиму подвеску.

Подвеска заинтересовала Вадима. Он взял её и, опустившись на скамейку, приблизив к глазам, стал поворачивать то одним боком, то другим, разглядывая хитросплетения как бы тонких проволочек.

— Занятная вещица, — проговорил он. — Какая-то висюлька. — Такая не должна быть одна. — Он внимательно посмотрел на Лёху, потом спросил: — Почём продашь?

— За две тыщи, — ответил Копылов и бросил быстрый взгляд на Валерку. Тот кивнул и растянул рот в усмешке, видимо, уже почувствовав хруст сторублёвки в руках.

— Может, она стоит две тыщи, а может, и нет, — проговорил Вадим.

— Так ведь это ж золото, — вступил в разговор Валерка, видя, что может остаться без обещанного навара.

— Не всё золото, что блестит, — резонно заметил Вадим. — Слушай, — обратился он к Лёхе: — Давай за тыщу. За десять сотен возьму. А-а, договоримся?

— Я что — упал? — ответил Лёха. — Такую вещь за тыщу? — и он протянул руку, намереваясь взять подвеску.

— Погоди, — остановил его Вадим. — У тебя только одна такая штуковина?

— А что с того — одна или нет?

— Да ты не кипятись. Не лезь в бутылку. Так одна или ещё есть?

— Ещё есть.

— Тогда беру. Подожди минутку.

Он прошёл в дом, быстро вернулся с деньгами, протянул их Лёхе:

— Считай, тут ровно две тыщи.

Лёха пересчитал пятидесятирублёвые купюры, убрал в карман.

Вадим поиграл подвеской, подбрасывая её на ладони, то ли проверяя вес, то ли наслаждаясь тусклыми переливами жёлтого металла.

— Если у тебя есть другие такие же висюльки, — сказал он, — я их у тебя куплю. Каждую по две тыщи. — Он полез в задний карман брюк и вытащил клочок бумаги. — Вот возьми. Здесь мой рабочий телефон. Когда надумаешь — позвони. Мы договоримся. Я к тебе подъеду или ты ко мне… А может, встретимся на нейтральной почве. Как?

— Годится, — ответил Лёха и взял бумагу.

— Ну, пока, — старый керосинщик, — похлопал Вадим по плечу Валерку, довольный выгодной сделкой. — Заходи ещё.

— Зайду, — пробасил Валерка и подтолкнул Лёху в спину: — Иди, я счас догоню.

Когда Лёха захлопнул за собой калитку, Валерка сказал Вадиму:

— Вот посмотри, у него какая-то хреновина упала. Давай за десятку, — и он протянул Вадиму тёмный кусок бересты. — Здесь что-то нарисовано.

Вадим, ни слова не говоря, развернул бересту, посмотрел на непонятные знаки — то ли буквы, то ли замысловатые рисунки, удивлённо приподнял брови.

— Какая-то китайская грамота, — произнёс он тихо, вынес и дома десятку и отдал Валерке.

— Только одна? — спросил он Валерку, зная, что тот может достать целый ворох таких кусков, и каждый продать по десятке.

— Ещё одна есть, — ответил тот и протянул хозяину дома свёрнутый в трубку коричневый свиток. — Это в подарок, — ухмыльнулся он, думая, что и так дорого продал какой-то замызганный кусок бересты.

— Ладно, ступай, — сказал ему Вадим и закрыл за ним калитку.

Здесь же на улице Лёха рассчитался с Валеркой за удачно совершённую сделку, отдав ему сто рублей, и они расстались. Лёха пошёл по Первой Пролетарской улице вниз к Келарскому пруду и сожалел, что мало запросил за висюльки.

А Вадим, как только ушли гости, прошёл в угловую комнату, выдвинул ящик стола, достал лупу и стал внимательно разглядывать подвеску и старый кусок бересты с неровными, словно обожжёнными краями, с выступающими на поверхности частыми знаками, напоминающими старинные буквы.

4.

Поздним вечером того же дня, Вадим, взяв подвеску, поехал на автобусе на Скобяной посёлок, где жил его давнишний приятель Виктор Степанович, бывший музейный работник, антиквар, хорошо разбирающийся в различных старинных предметах и вещах, уже давно ушедший на пенсию и тихо живущий с женой в двухкомнатной квартире, отдавая свободное время написанию какого-то труда, о котором он подробно никогда никому не рассказхывал.

Уже вечерний сумрак разливался над посёлклом и зажигались фонари, когда дребезжащий и громыхающий автобус остановился у комбината ЖБИ. Вадим спрыгнул с подножки и зашагал по асфальтированной дорожке вдоль шоссе, а потом свернул к домам. Около домов, в редких посадках, сидели мужики, курили рядом горели костры из какого-то старого хлама, выброшенного то ли из подвалов, то ли из сараев.

Мимо зарослей неподстриженного шиповника Вадим подошёл к подъезду пятиэтажного дома и поднялся на третий этаж. Нажал на кнопку звонка. Дверь открыла женщина, худощавая, с волосами, забранными в узел, в переднике. Увидев Вадима, улыбнулась, ответила на его «здравствуйте», пропустила в прихожую, сказала:

— Давно вы у нас не были.

— С год, наверное, всё дела, некогда и забежать… Хозяин-то у себя?

— У себя. Где ж ему ещё быть. Проходите в комнату.

— Кто там, Маня, пришёл? — раздался мужской голос.

— Вадим.

— Пусть проходит ко мне.

Вадим разулся, женщина подала ему тапочки, он сунул в них ноги и прошёл в комнату, дальнюю, небольшую. Его встретил пожилой мужчина в очках, высокого роста с удлинённым аскетического рисунка лицом. Волосы короткие, с густой сединой, были недавно пострижены. Хозяин и гость поздоровались.

Вадим опустился на диван и по привычке обежал глазами комнату. На стенах висели полки с книгами, в основном по искусству, живописи, скульптуре, эстетике. Напротив стола стояли два шкафа, в которых хозяин держал разные стариннные вещи и предметы, на столе лежали книги и несколько брошюр, посередине возвышалась горевшая настольная лампа с широким абажуром.

Виктор Степанович, так звали хозяина, сел напротив Вадима в обшарпанное на подлокотниках кресло, сцепив длинные пальцы на коленях.

— Как жизнь, Вадим? — спросил он.

— Да ничего, нормально.

— Слышал, ты кооператив создаёшь?

— Хотелось бы. Пока не утвердили. И не знаю — утвердят ли.

— А в чём загвоздка?

— Как будто не знаете нашей власти. Волокитят.

Вадим был председателем ещё не существующего на практике кооператива «Стремя». Создать кооператив с этим названием порешила инициативная группа, избравшая Вадима своим вожаком, потому что идея о создании принадлежала ему. Вадим и его сподвижники в количестве пяти человек предлагали создать товаришество туристско- передвижного профиля. Предложенный исполкому план частного предпринимательства состоял в следующем: кооператив обзаводится несколькими конными экипажами, соответственным образом экипируется — хотите под ХУII век, в кафтаны, шапки с отворотами, хотите под век ХУIII, в камзолы, треуголки, и за небольшую плату возит желающих вокруг Троице-Сергиева ансамбля. Вадим даже предлагал взять под своё начало Конный двор. Всё равно пустой стоит. Вот об этом кооперативе и спросил Виктор Степанович.

— Чаю хочешь? — после непродолжительного молчания спросил хозяин.

Вадим отрицательно покачал головой.

— Я ненадолго. Не беспокойтесь. Я одну вещичку показать привёз. Вот посмотрите. — Он вынул из кармана и бросил на стол купленную у Копылова золотую подвеску.

Виктор Степанович включил настольную лампу, потому чо света в комнате было недостаточно, и повертел подвесеку в руках, поднеся близко к глазам. Затем он выдвинул ящик стола и достал лупу. Осмотрев золотое украшение, отложил лупу в сторону, снял очки, и задумчиво погрыз заушник. Вадим во все глаза смотрел на выражение его лица, стараясь прочитать мысли хозяина.

— Занятная вещица, — сказал Виктор Степанович, опять водружая очки на нос. — У тебя только одна такая? — обратился он к Вадиму.

— Пока одна, но продавец сказал, что у него есть подобные.

— Возможно, и есть, возможно, и есть, — задумался Виктор Степанович. — Если моё предположение верно, таких долек должно быть шестнадцать или восемнадцать. Думаю, что это часть гривны ХI-ХII веков, подобные этой хранятся в некоторых наших музеях. Кто тебе это принёс?

— Да один парень.

— Ты не спросил, откуда эта вещь у него?

— Если бы даже спросил, он что — дурак рассказывать. Может, он её откуда-то спёр.

— Вот-вот. Вам бы только купить вещичку, не разбираясь в её ценности и не удосуживая себя вопросом: что она, откуда появилась.

— А что такое гривна? — охрипшим голосом спросил Вадим, и чуточку зарделся — ему как-то неловко стало перед хозяином за свою неосведомлённость по части украшения.

— Гривна? Это металлический обруч, носившийся на шее. Известна, начиная с бронзового века. Носили её древние мидяне и персы. У римлян служила наградой за боевые отличия. Входила в наряд знатных мужчин и женщин. Известна и на Руси вплоть до шестнадцатого века.

— Вы говорите, что гривна — металлический обруч. А эту, что — распилили или разрубили?

— Да, и притом очень искусно, не повредив выпуклого рисунка на лицевой стороне, который повторяется, как орнамент. Но сделали это не в наши дни, а очень и очень давно.

— Вот ведь как! А я и не заметил.

— Немудрено… Ты хоть знаешь адрес того парня.

— Да нет. Я не спросил. Дал ему свой телефон на всякий случай… Спросил — есть ли у него ещё такие висюльки, он ответил, что есть. Думаю, позвонит. А дорогая это вещь? — Вадим выжидательно посмотрел на Виктора Степановича.

— Дорогая, говоришь! Да ей цены нет. Во-первых, она из чистого золота, во-вторых, старинной, не старинной, древнейшей работы, это тоже ценность имеет, — он улыбнулся и взглянул на Вадима, — среди любителей искусства, а не торгашей, конечно.

— Всё, Виктор Степанович, норовите кольнуть, — миролюбиво произнёс Вадим. Ему не хотелось спорить. Его приятно радоаало, что он приобрёл ценную вещь. Надо только будет найти того Лёху и купить у него остальные подвески, пока он не разнюхал, что это такое и какую имеет цену. — Ладно, — продолжил он, — если эта гривна у кого-то в целости — она будет у меня.

— Я в этом не сомневаюсь, — ответил Виктор Степанович, возвращая подвеску назад. — Только учти, она может быть ворованной. Не погори с этим делом. Вещь уникальная, не каждый музей такой располагает.

— Спасибо за совет, за рекомендации, — сказал Вадим и встал, собираясь уходить. — Да, — вдруг воскликнул он, — забыл почти. Вот это посмотрите, наподобие бересты что-то…

С этими словами он вынул из кармана пиджака и протянул хозяину тёмный скрученный лоскут. Тот развернул его, подошёл к лампе, поправил абажур, чтобы больше света падало на кусок бересты. Долго смотрел на него, ничего не говоря, но Вадим видел, как напряглась его шея, а лицо выразило внутреннюю радость.

— Ну что? — не выдержал молчания Вадим. — Может, это план какой?

— Никакой это не план. Тебе везде сокровища видятся. Помешались все на деньгах… Это кусок бересты с письменами. Какой-то текст на ней. Бересту надо реставрировать. Тогда можно будет прочитать, что на ней написано.

— Ну, это уж по вашей части. Реставрируйте, читайте, — ответил Вадим и стал прощаться.

Когда он вышел от Виктора Степановича, на улице было сумрачно. Тучи обложили небо, и оно было тяжёлым и тёмным. На автобусной остановке никого не было, и Вадим, подумав, что, возможно, автобусов не будет, пошёл пешком, напрямик, через станцию. Он шёл и думал, что зря не расспросил парня, где тот живёт и работает, а теперь жди, когда он позвонит, да и позвонит ли? Найдёт себе другого покупателя — пощедрее, и дело, которое задумал Вадим, улыбнётся.

А Виктор Степанович, проводив гостя, заинтересованный куском бересты больше, чем куском гривны, решил сразу её отреставрировать, чтобы прочитпать, что было на ней написано.

5.

В лето 6788 со дня сотворения мира удельный Московский князь Даниил Александрович, сын Александра Невского, достигший того возраста, когда можно уже принимать самостоятельные решения, пожелал сделать смотр своим владениям. К тому же его духовник архиерей Иероним настраивал его на это, говоря, что князю надо знать свою отчину. Князь был молод и во всём привык слушаться своего наставника и духовного отца. Да к тому же ему самому хотелось посмотреть земли, доставшиеся ему в княжество от старшего брата Дмитрия, великого князя Суздальского. Не чинят ли воеводы его и наместники урону княжеской казне, все ли подати собирают и не набивают ли велико себе мошну…

Из Москвы он выехал рано утром с отроками и дядьками, воинами и малым обозом, намереваясь прокормить себя и сопутствующих на месте боярскими хлебами. Поехал с ним и Иероним. Путь лежал на северо-восток ближе к отцовской отчине — земле Переяславской, на которой княжил его племянник Иван. К владениям племянника примыкала земля радонежская с селом Радонежским, куда и собрался Даниил.

Князь был бодр, лёгок на ногу и во всём старался не медлить. Поэтому он рассчитывал быстрым ходом с одной остановкой на обед к вечеру попасть в Радонежское, но Бог не дал ему возможности выполнить это намерение. Недавно прошли проливные дожди, реки набухли от воды, и на Яузе был смыт обветшавший мост. Холопы из ближайших деревенек, согнанные тутошним боярином, пытались наладить новый: вгоняли каменными бабами в дно реки дубовые сваи, тесали брёвна, крепили скобами и коваными гвоздями устои и продольные балки. Холопов было мало, и дела продвигались медленно.

— Чьи будете? — спросил их князь, остановив коня и созерцая согбенные в поклоне спины.

— Боярина Ртеньева, — ответил за всех русобородый с голубыми глазами высокий плотник, отделившийся от других товарищей и подошедший к князю. Волосы его вокруг головы были схвачены, чтобы не мешали работать, кожаным ремешком.

— Знаком мне ваш боярин: не богат, но умом смышлён. — Даниил оглядел мост, подсыпанную у берегов землю, накат круглых бревён: — Вы и к вечеру с делом не управитесь…

— Знамо, не управимся, княже…

— Откуда тебе известно, кто я?

С поклоном плотник ответил:

— Боярин часто посылает на Москву… Не раз видал я…

Даниил не дал ему договорить и спросил:

— Скажи мне, молодец, а есть ли здесь в округе брод?

Плотник князю понравился — статный, плечистый, воин бы из него отменный получился…

— Как не быть, княже. Вниз по реке, с версту отсюда. Вон по той дороге, по бережку… — Холоп указал рукой вдаль.

— Поворачивая коней, — приказал князь челяди.

Холопы, возводившие мост, низко на прощанье кланялись князю.

Брод нашли, но пришлось делать крюк, потом ехать по бездорожью, два воза перевернулись, княжеский конь поранил ногу. Даниил осерчал на возниц и прочих слуг своих, на своего коня и остальную дорогу ехал хмурый и неразговорчивый, не радуясь ни весёлому щебетанию птиц, ни пряному запаху омытого дождями летнего леса, ни красным ягодам земляники, высовывавшимся из-под листьев обочь дороги.

Только поздним вечером княжеский поезд прибыл к деревянным воротам села Радонежского. Князя ждали. Ударили в колокол. Князь огляделся. Место было холмистое. К реке часть земли была распахана, ниже расстилались прибрежные луга, дальше возвышался нетронутый лес. Стояла приземистая церковка с колоколенкой, там и сям не по улице, а вразброд возвышались избушки простого люда, боярские хоромы поражали своим нарядным видом: кружевами карнизов, причелин, замысловатых коньков, витых балясин на крутых крыльцах…

Боярская челядь распрягла лошадей, завели телеги во двор хором, а навстречу Даниилу вышел к воротам с непокрытоцй головой сорокалетний боярин Никифор Рысь, ведавший делами окрестной волости. Он низко поклонился и помог князю спешиться.

— Будь здрав, княже! — приветствовал он Даниила. — Не труден ли был путь?

— Труден, боярин: конь мой повредил ногу, слетело колесо у телеги, возки опрокинулись…

— Я прикажу холопам починить сломанное…

— Добро, — ответил князь, разминая затёкшие ноги.

— Милости просим! — Никифор широким взмахом руки пригласил Даниила в хоромы.

В боярской горнице собирали обильный ужин. Князь парился в бане, отмывая дорожную пыль, двое его слуг, один слева, другой справо мягко охаживали его, растянувшегося на полке, вениками. Берёзовый дух от веников, мягко обволакивал низкую баньку. Освежённый, с розовым блестящим лицом, в чистой одежде, князь занял своё место за пиршественным столом. При виде богато накрытого стола он повеселел, а когда подали мёду, и совсем отошёл.

— Надолго ли, княже, к нам пожаловали? — почтительно спросил боярин Никифор.

— Долго не намерен быть, — ответил князь, пригубляя янтарный медовый напиток. — Тебя в разор не введу, — засмеялся он.

— Смотр волости завтра будешь делать или сначала отдохнёшь день-два? — снова спросил боярин.

— Завтра, завтра, — ответил Даниил Александрович, зевая. — Бог даст, завтра. Как, людишки не обнищали? — спросил он боярина после недолгого молчания. — Подати исправно собираешь?

— Тихо. Разорения татарского нету — пашут, жнут. Людишки справные. Народ крепок, но дик. Иной в лесу избу срубит, старается уйти от оброка.

— Может, кто из твоих слуг самоуправство чинит?

— Нет, батюшка. Всех держу в кулаке. — Никифор сжал волосатые пальцы. — Никому соблазну к самовольству не даю.

— Добро, коли так.

— Слыхали мы, боярин, — исподлобья взглянув на Никифораа, в разговор вступил Иероним, — что рядом с градом идолище поганое у тебя тут на холме. Скоморохов и гусельников привечаешь. Холопы жертвы деревянным богам приносят… как? — и его чёрные густые брови с проседью поднялись, а глаза воззрились на боярина.

— Идолище есть, — ответил боярин. — Я запрещал приносить жертвы, но всё едино бегают холопы в зелёную рощу.

— Волхованием кто занимается?

— Рщига, знахарь.

Князь поднял глаза на боярина.

— В летах волхв? — спросил он, внимательно разглядывая резьбу на деревянном ковше.

— В зрелом возрасте.

— Семья?

— Жена и годовалый сын.

— Такой малый?

— Он у него четвёртый. Старший сын сгинул на охоте — медведь задрал, одна дочь родилась мёртвой, а ещё одна в младенчестве наколола палец рыбьей костью — Бог прибрал и её.

— Откуда доподлинно всё знаешь? — спросил князь.

— Люди всё ведают, а я не гнушаюсь холопьего языка слушать.

— Бог наказал язычника, — проронил Иероним, осеняя себя крестным знамением. — И ещё накажет.

Князь посмотрел на него, но ничего не сказал. Полузакрыв глаза, он размышлял.

Иероним встал из-за стола и сказал, обращаясь к Даниилу Александровичу:

— Князь, казнить надо волхва, капище срыть, Даждьбога в реку спустить… Срам вере христовой. Никак Покров монастырь на Хоткове горе не утвердится, а тут ещё игрища поганые устраивают, пляски бесовские, берёзки завивают, и всё под носом боярина, твоего наместника.

Никифоор помрачнел — не ожидал он такой отповеди от Иеронима. Рука нервно теребила серебряную бляшку на рубахе. Он неприязненно посмотрел на небольшого, в чёрной рясе Иеронима. Черноризец не нравился ему. Особенно были неприятны острые сверлящие глаза княжеского духовника.

Князь после выпитого, после обильной пищи и дальней дороги, нашатавшись в седле, после бани ослаб, и думать ему не хотелось. Хотелось понежиться на мягкой постели, отрешиться на время от забот, а уж завтра с приходом ясного утра поразмыслить на свежую голову.

— Завтра будем решать, — сказал он, прерывая беседу. — Веди, боярин, в опочивалюню. Благие дела утром начинаются.

Князя увели два холопа с боярином. Слуги начали прибирать со стола остатки пиршества.

Иероним подошёл к небольшому оконцу, забранному слюдой. Толкнул раму. Пахнул свежий вечерний воздух. Над Радонежским опускались сумерки. В небе зажигались звёзды. Издалека доносился лай собак. Где-то совсем рядом промычала корова, и снова наступила тишина.

— Бесы, бесы мутят народ, — чуть слышно проговорил Иероним. — Господи, вложи в голову князю благие мысли — разрушить этот вертеп идольский.

Давно мечтал Иероним под корень извести остатки веры древней, приютившейся под боком Радонежа. Да всё недосуг, другие заботы лежали на плечах духовника. Но вот князь вступил в пору совершеннолетия, и теперь у Иеронима есть сила, которая поколеблет язычество, таким пышным цветом распустившееся в здешних местах.

Он отошёл от окна, приоткрыл дверь в сени и кого-то позвал. На зов явился ражий детина в длинной рубахе, подпоясанной красным шнурком. Это был преданный слуга Иеронима, спасённый им в своё время от кнута за лихие дела, а теперь верой и правдой служивший избавителю. Жил он в Москве рядом с покоями Иеронима, помогал слугам вести хозяйство, исполнял другие поручения княжеского духовника, о которых никому не дано было ведать. Иероним подозвал его к себе. Тот наклонил голову, и наставник сказал ему несколько слов на ухо.

— Исполню, отче, — ответил детина и перекрестился.

— Возьми в подмогу двух конюхов, — сказал Иероним. — Легче будет справиться.

В полусумраке сеней мелькнула тень. Иероним повёл бровью. Детина выбежал в сени и быстро вернулся.

— Никого нет.

— Померещилось, — проговорил Иероним. — Иди, исполняй, только погоди, когда все улягутся.

6.

В сумерках в избушку к Рщиге осторожно постучали. Рщигпа взял суковатую палку и вышел на ступени. Его изба стояла на краю Радонежского, совсем рядом с Пажей. Залаяли собаки, их целую свору держал кузнец Щелкуша, чья дымная кузня была на другом берегу реки в зарослях кудрявых лип.

— Батюшка, — услышал Рщига знакомый голос Светеня — холопа боярского, — не казни, что так поздно прибёг, вели слово молвить.

— Пошто тревожишь? — сурово спросил Рщига. Он не любил, когда к нему прибегали по пустякам и отвлекали от дела или отдыха.

— Беда пришла. Князь Даниил приехал…

— Слыхал… Что за беда?

— Княжеский поп Иероним наговаривает князю, чтобы Даждьбога в реку спустить, рощу вырубить, а тебя предать лютой казни. Велено тебя, батюшка, завтра разыскать, привести к князю и не сносить тебе головы за твои врачевания и за ворожбу, и жертвы на холме нашем святом… А час назад подслушал я, как Иероним слуге своему давал наказ порешить тебя этой ночью. Вот и прибёг…

Рщига сдвинул брови. Светень не лгал. У волхва было много друзей в холопах, которые были его соглядатаями, глазами и ушами. «Ну вот, — подумал он, — пришла и моя пора. И отсюда надо уносить ноги».

Казалось, жили они в местах диких, дорога из Москвы в Переяславль, связывавшая две столицы удельных княжеств, проходила в стороне, до других городов русских не было вообще никаких дорог. И здесь религия предков была ещё не низвержена христианством. И люди ходили в дубовую рощу и поклонялись Даждьбогу и приносили ему жертвы, и Рщига был тем человеком, чьи заклинания были поняты богу славян. Но, видно, и сюда добралась рука хитрых попов, которые не хотят поклоняться богам славянским, а приучают народ креститься, молиться деревянным размалёванным доскам, принять веру греческую, чужеземную.

Рщига прнял решение быстро.

— Ступай к себе, — сказал он холопу. — Хватятся, что нет тебя — сполох будет. А меня не найдут. Пройдёт время — весть подам. Князь год сидеть здесь не будет — всё возвернётся на места свои.

Светень убежал, серея в темноте посконной рубахой, а Рщига, пригнув голову под притолокой, прошёл в избу, разбудил жену Беляну и велел ей собираться. Она заплакала, запричитала, но стала наскоро, не зажигая лучины, собирать в дорогу сына Судислава. А Рщига как был босой, взял широкй нож и открыл дверь сеней.

— Ты куда? — бросилась к нему Беляна.

— В рощу. Скоро вернусь. Будь готова.

По узкой трпопинке, оглядываясь, Рщига зашагадл на холм, поросший дубами, который был в окрестном лесу. Было темно. Луна ещё не родилась, и небо было серым. Подойдя к деревянному истукану на утоптанной площадке, изображавшему Даждьбога, Рщига опустился на колени и стал ножом рыть землю. Скоро он достал из тайника небольшой сундучок из дубовых крепких досок, окованных листовой медью с шляпками-бляшками, открыл его и пошарил руками, проверяя содержимое. Всё было на месте, в том числе и дорогая гривна — золотой обруч, одеваемый на шею, подаренная князем Святославом Игоревичем, воителем Древней Руси, пращуру Рщигову. Князь был не христианин, не в пример матери своей Ввликой Ольге, и веру предков своих уважал зело. Многие волхвы ходили с ним в походы и в затишьях от битв молились в болгарских лесах своим славянским богам.

Владимир Красное Солнышко, приняв веру христианскую, загнал всех киевлян в Днепр, крестил Русь, но вера предков ещё долго жила в народе. При Ярославе Мудром многия и многия церкви были построены на обширных пространствах русского государства, оттеснив язычество из центров княжеств на глухие окраины. Прадед Рщиги пришёл сюда в северные земли страны русской, думая в здешних глухих местах найти пристанище от гонений, но, видно, и здесь старой дедовой вере приходит конец. И здесь на местах священных рощ стали строить храмы.

Рщига забросал выкопанную яму землёй и утоптал её. Вернувшись в избу, сунул на дно сундука фигурку женщины _ житной бабы, чтобы покровительствовала она ему, всегда чтоб родилось на полях, и колос чтоб был полным и закрома тоже. Положил фигурку медведя — покровителя рода Рщигова, серебрянные рубли Владимира Красное Солнышко. Сунул туда жертвенный нож, которым он на требище пускал кровь жертвам, приносящимся в дар Даждьбогу. Бросил сверху нитку крупного речного жемчуга…

Верёвкой перевяал тёплую одежду. Жена хотела взять и часть домашней утвари, но Рщига воспротивился:

— Тяжело. Далеко не уйдём. Если будут искать — найдут.

Однако после некоторых раздумий, взял два горшка и глиняную миску.

— Бери сына. Пошли, — сказал Беляне.

Судислав сладко спал. Ему было около двух лет. Последний сын Рщиги, его надежда и опора в старости, продолжатель его рода, который должен нести в будущее всё то, чем обладал волхв Рщига.

Не закрывая дверей, босые Рщига и Беляна с Судиславом вышли из избы. Рщига перебросил через плечо связанные ремнём сундучок и одежду, и они зашагали вдоль Пажи, а потом у зарослей ольхи свернули в лес. У кузнеца Щелкуши нехотя протявкала одна из собак, ей никто не откликнулся, и она замолкла.

Беглецы добрались до Вори, перешли её вброд и пошли правым берегом вверх по течению..

Вдруг Рщига насторожился. Тронул за рукав Беляну:

— Постой! — И прижал палец к губам.

— Что там? — шёпотом спросила Беляна, останавливаясь. Голос её был испуганным.

— Не знаю, — тихо ответил Рщига. — Может, показалось…

Беляна была третьей женой Рщиги. Двое прежних умерли, как и дети от них. Хоть и моложе она его на 19 лет и прожила с ним три года, но в мужа была влюблена. И он любил её. И от этой любви родился сын Судислав, в котором оба души не чаяли. И вот теперь приходится бежать от родного очага, от дома, собранного по крохам, неимовнерным трудом, невесть куда.

— Что? Показалось? — опять спросила она мужа, крепче прижимая к себе Судислава.

Рщига не ответил. Он обернулся назад, к Радонежскому, и прислушался. Было тихо. Река не шумела, скрытая полосой клубящегося тумана. Волхв опустился на траву, приложил ухо к тропе. Земля отчётливо передала глухой звук. То был топот лошадиных копыт.

— Скачут, — проговорил Рщига, вставая. — За нами скачут. До леса добежать не успеем. Они близко. Брось лишнее здесь, — обратился он к жене. — Возьми сына и вот этот ларец. Беги на Чистые родники… Снедь возьми ещё. Остальное брось! Жди меня три дня. Если не вернусь… знаешь, что делать?

Беляна запричитала, заплакала.

— Не реви, — утешил её Рщига, прижав голову к груди и погладив по волосам. — Спаси Судислава. Если не приду, закопай ларец и уходи…

— Как же я без тебя?

— Обо мне другой сказ. Если это холопы князя, пока ты уходишь, я их отвлеку. Вдвоём нам не сдобровать. Иди лесной тропой по-над берегом. Быстрее, быстрее! — торопил он жену.

Хотя посланные в погоню в такой темноте и тумане ехали шагом, с каждым мгновением топот приближался.

Беляна перебросила через плечо перевязанные платком ларец и узел со снедью, крепче прижала к груди сына и торопливо пошла по едва заметной росистой стёжке, и через несколько шагов исчезла в тумане.

Рщига постоял немного, раздумывая, где бы спрятаться, и пошёл навстречу приближавшимся преследователям. Свернул с тропинки и, держась руктй за низко свисающие ветки, ступил на корневище изогнутой ольхи, склонившейся над водой.

Вскоре из тумана показались всадники. Лошадей не было видно, поверх тумана торчали лишь головы верховых. Рщига определил, что это должны быть холопы московского князя. Их было двое.

— Где их искать? — говорил одн другогму. — Они ушли давно. В таком тумане разве сыщешь? Только сам заблудишься. Куда мы, Божко, в такой туман поедем? Может, воротимся?

Тот, которого звали Божко, ответил:

— Ты что — спятил? Иероним с нас семь шкур спустит, если мы вернёмся с пустыми руками. Такого кнута задаст — кожу на спине не соберёшь…

— Да мы ж слуги не поповские, а княжеские.

— Князь молодой, у него, знаешь, Иероним заправляет.

Второй вздохнул:

— Что правда, то правда. От него любой казни можно ждать. Тс-с. Послушай, за нами ещё едут.

— Тогда вперёд. Только не спеши. И лошадей побьёшь, и сам шишек нахватаешь. Луг кончается. Впереди лес.

— Поехали…

В этот момент Рщига приложил руки к губам и заухал филином.

— Чур, меня, — пробормотал Божко, — нечистая сила. — И перекрестился.

Лошади навострили уши. Всадники остановились.

— Это филин, Божко, — сказал ему напарник. — Чего пугаешься?

— Может, и филин, а всё равно страшно… Может, леший заводит?..

— Может, и леший, — согласился напарник, который был храбрее своего друга, а возможно, виду не подавал, что трусит. — В таком тумане только колдунам да упырям своё дело вершить.

Рщига опять приложил руку к губам, и над реклой раздался жуткий хохот. Лошади вспряли уши и встали как вскопанные.

— Едем обратно, — тронул повод Божко. — Слышь-ко, что творится.

В этот момент Рщига хотел поймать опущенную им ветку, поскользнулся на корневище и свалился в воду.

— Что это, Божко? Ты слышал?

— Что-то в воду бухнуло. Водяной играет…

— Водяной страшнее лешего. Чур, меня…

— Подъедем, посмотрим.

— Боязно.

— Слышь, подмога скачет. Не дадут в обиду.

Они подъехали к берегу, озираясь и придерживая лошадей.

Берег был не крутой, а спускаюийся полого к воде, без кустов, росли редко несколько ольх. Туман стоял довольно высоко над водой, и холопы увидели на мелководье человека.

— Колдун, — прошептал Божко.

— А может, водяной?

— Какой водяной? Ты его сроду видел?

— Не-е.

— А говоришь «водяной».

— А-а…

Напарник не дал ему договорить.

— Я поеду вперёд, не дам ему выбраться на берег, а ты заступи дорогу сзади. — И Божко погнал лошадь в реку наперерез Рщиге.

Подъехали ещё шестеро верховых, снаряжённые Иеронимом, были среди них и отроки из дружины князя. Рщиге ничего не оставалось, как выйти из воды и сдаться на милость или произвол власть предержащих. Да он и не хотел сопротивлятья, главным для него было то, чтобы Беляна ушла как можно дальше от Радонежского, и её бы не сумели схватить. Ему связали спереди руки длинной верёвкой, другой конец привязали к седлу одного из верховых и повели обратно в село.

— А где же баба? — спохватился кто-то из холопов. — С ним баба должна быть…

— Насчёт бабы ничего не было сказано, — ответил Божко. — Отче сказывал, чтоб мы привели к нему волхва. Вот мы и ведём.

— Где ж теперь её сыщешь? — подал голос кто-то из верховых.

Никому не было охоты искать Рщигову жену ночью в тумане, и поэтому никто не стал возражать против возвращения восвояси. Все дружно поехали в обратный путь. В середине конвоя, привязанный к лошади верёвкой, брёл Рщига, босой, в мокрой одежде. Ездоки весело гоготали, говоря о том, что завтра уж наверняка их отблагодарят за поимку волхва.

— Это не князева прихоть, — сказал кто-то. — Он бы отблагодарил. А поп ничего не даст. Перекрестит, сунет под нос ручку для целования и скажет: «Бог пошлёт!»

— Белу ручку — это он подсунет, — засмеялся ещё кто-то.

— Грек он и есть грек.

— Да какой же он грек. Просто обучался науке у них в монастыре, а сам он из наших.

— Много ты знаешь.

— Слыхал.

— А что же лицом чёрен?

Никто не ответил на этот вопрос, потому что уже подъезжали к Радонежскому.

— Куда его? — спросил Божко, который держал верёвку с привязанным волхвом.

— Отче приказал запереть его до утра в амбаре да постеречь, чтоб не убёг.

Рщигу привели на его же двор. В его глубине по-над кручей возвышался выплывавший из тумана амбар, срубленный из смолистых бревён, крытый соломой. Толкнули на кованых петлях дверь, ввели туда Рщигу и заперли, не удосужив развязать. Дверь припёрли снаружи дубовым засовом.

— Никуда не подевается, — сказал Божко, проверяя не открывается ли дверь. — Закрыто крепко.

Однако двух холопов, как ни полагались на прочность засова, всё же оставили у амбара караулить. Сами поскакали на конюшню раззнуздать лошадей и дать им отдых.

Скоро в округе затихло, а туман ещё больше сгустился. Казалось, он сверху вбуравливается в землю и, натолкнувшись на препятствие, расстекается по сторонам, поглощая в своём бело-синеватом молоке и деревья, и кусты, и избы. Он затекал во все щели, углы, заполонил всё пространство и от него некуда было деться.

В амбаре, куда заперли Рщигу, стояла кромешная темнота. Наверху, под стрехой, в бревне было прорублено маленькое оконце, но и через него ничего не сочилось, кроме испарений тумана. Рщига сел на тёсаный пол и первым делом попытался развязать связанные руки. Но они были связаны крепко. Как он не дёргал узел, ничего не выходило. Он только натёр запястья. Тогда пустил в ход зубы.

«Хорошо, что не стали искать Беляну, — думал он. — Хотя вряд ли они сумели бы её настичь в таком густом тумане. Пришёл бы этот туман часом раньше, ни за что княжеские холопы не сумели бы полониьть его. Да, если бы он сам не захотел по воле обстоятельств отдать себя в руки холопов, они бы его не нашли. В таком тумане искть человека, что в стоге сена иголку. А теперь ему надо выбраться из этой западни…»

Снаружи заскрипели низкие ступени — две доски, положенные на плоские камни, — это пришла стража. Они долго зевали за дверью, тихо переговаривались. Сначала Рщига думал, что это радонежцы, потом понял, что обманулся — это были челядины князя.

Скоро Рщига сумел растянуть узел и попытался развязать его. Узел не поддавался, но после нескольких попыток одна петля ослабла, и волхв сумел снять её с кисти. Несколько минут Рщига тёр запястья, чтобы восстановить нормальное кровообращение, а сам думал о слабых местах своего амбара — в каком месте можно выбраться на волю.

Амбар был у него, как водится, без потолка, но обрешётка из слег была плотной, покрытая снаружи соломой в несколько слоёв. Всё было сделано без единого гвоздя, но настолько крепко вдолблено или поставлено в распор, что и мысли не приходило бежать через крышу… Хотя… Рщига знал, что в правом углу амбар протекал, он хотел его к осени поправить — заменить стропило, которое подгнило. Можно было попытаться нижний конец стропила вытолкнуть из паза-гнезда, как полагал Рщига, трухлявого, и тогда, раздвинув две-три слеги обрешётки, выбраться на свободу.

В амбаре у него стоял пустой ларь, в котором он держал то зерно, то муку. Рщига нашёл его впотьмах и, стараясь не производить шума, — сторожа не спали: доносился их разговор — поставил в угол. Осторожно встал на него и просунул руку в солому. Так и есть — конец подстропильного бревна, в которое упиралось стропило, подгнил и теперь шип стропилины можно было сдвинуть в сторону. Рщига поднатужился, но стропило не сдвинулось. «Ага, — подумал Рщига, — значит, держат пеньки сучьев, на которых лежат слеги обрешётки». Он стал приподнимать конец бревна, хотя это давалось с большим трудом, двигать в стороны, раскачивать. При одном раскачивании, слишком ретиво нажал, и стропило скрипнуло.

Сторожа стряхнули дрёму:

— Слышь, Гаврило, вроде скрипнуло? — спросил один голос.

— Где? — сквозь сон ответил другой.

— Там, в амбаре.

— Может, мостовник скрипнул…

— Бог знает. Пойти посмотреть.

— Сходи, а я здесь посторожу..

Рщига услыша шаги, крадущиеся около стен амбара. Сторож обошёл его кругом и вернулся на место.

— Показаллось, — сказал он своему товарищу, устраиваясь рядом на ступеньке. — Никого нет.

— Я те говорил, мостовник. Ходит, наверно, колдун.

Сторожа утихомирились, и Рщига продолжил свою работу. Ему удалось вытолкнуть конец стропила из паза и раздвинуть слеги, на которые была настлана солома. Он потеребил трухлявую солому и вскоре в лицо пахнуло речной сыростью и туманом. Путь к свободе был открыт. Рщига высугнул в отверстие голову. В двух шагах ничего не было видно — такой густой был туман. Караульщики храпели на ступеньках. Их нечего было опасаться.

Рщига выбрался на крышу и по неровно срубленному углу амбара осторожно, стараясь не шуметь, спустился на землю. Уже подойдя к реке, пожалел, что не поймал одну из лошадей, пасущихся на лугу, но возвращаться не стал. Радонежское спало, купаясь в летнем тумане, и не знало, что в это время волхв Рщига шёл лесной тропой к Чистым ключам на встречу с Беляной.

7.

Вадиму не пришлось искать Лёху. Днём Копылов спм позвонил ему на работу, и они договорились, что он привезёт Вадиму к вечеру ещё пять подвесок.

К этой встрече Вадим решил подготовиться. Он отпросился с работы, разыскал Валерку, дал ему денег и велел купить на них водки, вина и хорошей закуски.

— Что отмечать будем? — осведомился Валерка, засовывая деньги в карман и глотая слюни от предвкушения веселья.

— Обмоем покупку. Сегодня твой дружок придёт, принесёт ещё золотишка.

— Ясно, — ответил воодушевлённо Валерка, заржал и направился в магазин.

В голове у Вадима созрел, как ему казалось, хороший план. Теперь надо было претворить его в действительность. Никаких новых сил для осуществления своей задумки он решил не привлекать, полагая, что с задачей они справятся вдвоём с Валеркой.

Часов в пять Валерка принёс Вадиму целую сумку разной снеди и несколько бутылок вина и водки.

— Разоряешься, — посмеялся Валерка, облизывая губы в предвкушении пиршества.

— Рубль потерял — два нашёл, — ответил Вадим, не раскрывая карт, для чего он так расщедрился, хотя по образу своему был прижимист. — Иди на Кооперативную, встреть там Лёху и приведи его сюда, — обратился он в Валерке.

— Не извольте беспокоиться, — приложил руку к голове Валерка. — Будет сделано.

«Ради стакана пойдёт куда угодно», — подумал Вадим о своём дружке, но ничего не сказал.

Валерка исполнил и это приказание и через час привёл Копылова.

— Один бы ни за что не нашёл вас, — сказал Лёха, отдуваясь от быстрой ходьбы и пожимая руку Вадиму. — В прошлый раз не запомнил как следует ваше местожительство.

Валерка подумал: «Бухой был, вот и не запомнил».

Вадим провёл Леху на терраску. Они сели на выцветший диван, несколько минут поговорили о чём-то незначащем, потом Вадим принёс деньги.

— Туь десять тысяч, — сказал он, кладя деньги на покрытый клеёнкой стол, и уставился на Лёху.

Тот вынул из кармана завёрнутые в обрывок газеты пять подвесок. Вадим достал свою, приобретённую в прошлый раз, и сравнил новые с нею. Они были похожи как две капли воды. Он их сразу унёс в комнату, а Копылов тем временем свернул деньги и положил в нагрудный карман пиджака, не забыв пришпилить булавкой.

Вернулся Вадим, сел на диван.

— Надо бы обмыть это дело, — сказал Валерка, обращаясь к Лёхе. — Как-то вы это не по-современному, не по-теперешнему.

— Я что, — ответил Копылов. — Я всегда… Давайте сбросимся. Только ещё в магазин надо слетать. Когда?

— Давай десятку, — немного помедлив, сказал Вадим. — У меня есть кое-какие припасы… Давай, Валерка, обслужи гостя.

Вадим был радостный и возбуждённый. Широкое лицо лоснилось от жары и расплывалось в добродушной улыбке.

Вадерка поставил на стол водку, несколько бутылок пива, стаканы и стал носить закуску.

Глядя на стол, так обильно и неожиданно заставленный разными закусками, Лёха проголотил слюну и отдал десять рублей Вадиму.

Часа через два в террасе было накурено, хоть топор вешай. Лёха, охмелевший и окосевший, мусолил в зубах изжёванный фильтр сигареты и, морщась от дыма, попадавшего в глаза, возбуждённо рассказывал:

— Ну, я ящик этот и прибрал. Думаю, что ему на поле валяться. Раскрыл его, а там эти… Они, видать, на какой-то проволоке держались, она соржавела, а золотишко осталось. Я подумал, что сдавать государству — не много ведь, своя рубашка ближе к телу… Ведь как бывает: находит человек вещь, и она становится его. Так и у меня: потерял человек сто лет назад вещь, а я нашёл, что я его разыскивать буду, чтобы вернуть? Фига два. Я взял себе.

— Ты всё правильно сделал, — произнёс Вадим и как бы между прочим поинтересовался: — И больше в этом ящике ничего не было?

— Ничего, — не моргнув глазом, ответил Лёха. — Какая-то кожура от бересты.

— А куда же ящичек дел? — спросил Вадим.

— Выбросил. В лесу выбросил. Зачем он мне. Он поломанный сундучок-то этот был.

Когда стало смеркаться, Лёха засобирался домой.

— Пойду, а то дороги не найду. Отяжелел я.

— В твои-то годы так говорить…

— Годы не годы. Изрядно выпил.

— Валерка тебя проводит до вокзала, — сказал Вадим и посмотрел на приятеля.

— Что за вопрос, — ответил тот. — Конечно, провожу. Мне по пути.

— Держи кость морского краба, — сказал Вадим, вцепившись пятёрней в руку Копылова. — До свиданьица. Так что остальное тоже приноси — договоримся. Цену я тебе даю сходную, дороже никому не продашь.

— Бусделано, — заплетающимся языком ответил Лёха и, пошатываясь, побрёл за Валеркой.

Им пришлось долго ждать электрички, и Валерка соблазнил Лёху чуть-чуть пригубить из взятой со стола у Вадима бутылки. Отвернувшись к краю платформы, они из горлышка осушили её, бросили в урну и закурили.

Подошла электричка. Валерка посадил Лёху в головной вагон и ушёл. Лёха сначала озирался по сторонам, пялил глаза в окна, стараясь разглядеть что-то в серой асфальтовой темноте, потом перевёл взгляд на входную дверь и успокоился. Машинисты включили моторы. Скамейки, пол, стёкла мелко задребезжали. Вспыхнули под потолком лампы. Леха огляделся. Вагон был почти пуст, не считая мужчины в кожаной куртке, сидевшего у окна и что-то искавшего в «дипломате», и трёх девушек и парня, сидевших невдалеке от входа и очень весело и беззаботно смеявшихся. Больше никого из пассажиров не было.

Лёха пощупал деньги в кармане пиджака, прижал их рукой, чтобы ощутить их пружинящую толстость, и привалился головой к косячку окна. Ему стало спокойно. Вагон монотонно гудел, чуть вхдрагивал, как во сне, ровно лился свет с потолка. Лёха закрыл глаза, безмятежный, счастливый тем, что всё так хорошо ему удаётся в последнее время.

Он так и заснул с улыбкой на лице. Ему снился он, что он гуляет в цветущем, душистом лугу, звонком от пения птиц, жужжащих шмелей и пчёл, жизнерадостном от порхания разноцветных бабочек. И он набрёл на поляну всю жёлтую и блистающую от цветов. Он вгляделся, и оказалось, что цветы были золотые, лепестки были серебряные и в каждой чашечке торчал пестик, ну прямо, как подвеска с жуковиной — змеиной головкой. Лёха протянул руку, чтобы доторонуться до цветка, но тут из змеиной головки показалось жало и больно тяпнуло его в палец. Лёха закричал, не от боли — больше от страха и проснулся.

Вагон покачивало, он погромыхивал, за окном горели огоньки, много огоньков. Лёха оторопело смотрел на них, не понимая, где едет. Но тут машинист объявил: «Станция Мытищи. Следующая остановка станция Лосиноостровская». Сон сразу слетел с Копылова. Он бросился в тамбур. Через минуту электричка остановилась. Прошипел сжатый воздух, и двери раскрылись. Лёха выскочил на перрон. Было прохладно. Он запахнул пиджак и почувствовал что-то неладное. Дотронулся до кармана и не ощутил прежней толстости. Карман был пуст. Опустошённый Лёха сел на скамейку и достал сигареты. Во рту было скверно, было скверно и на душе.

8.

Виктор Степанович два или три дня возился с берестой, уйдя с головой в расшифровку таинственных знаков, написанных на ней. На вопросы жены отвечал невпопад, был сосредоточен и хмур. Маня знала, что так было всегда, когда муж был поглощён работой, и у него не всё ладилось. Поэтому она не придавала такому поведению супруга серьёзного значения.

Когда Виктор Степанович расшифровал знаки, содержание написанного поразило его. Он снял очки и потёр лоб руками. Потом задумчиво сидел, кусая кончик заушника, придвигал к себе бересту, удивлённо рассматривал неровные, будто обугленные края, старославянские буквы, титлы, кое-где полустёртые, и ещё больше удивлялся.

«Почему только два листка? — думал он. — Должны быть ещё, по крайней мере не меньше десятка. Это середина, какая-то глава из более или менее заполненного дневника, ведущегося нерегулярно, от случая к случаю… Величайшая находка, великое открытие! Притом это не Новгород, не его берестяные грамоты, а судя по событиям — это московское княжество в начальном периоде своего становления, Северо-Восточная Русь, правопреемница Руси Киевской. Это запись человека, пращуры которого, выходцы и Киева, ушли или в дружине князя, или гонимые местной знатью в вольные места на сверпо-восток, в дремучие леса, в болота, обретая свободу и физическую, и духовную… Что там говорить о гривне, которой цены нет? Золотое украшение времён Киевской Руси, вещь, принадлежавшая князю-воителю Святославу Игоревичу и отданная им за мужество, проявленное на ратном поле в битве при Доростоле на Болгарской землое, русичу Гориславу. Если бы таких берестяных страниц было бы с десяток?! Какой свет могли бы они пролить на отрезок времени, начиная с княгини Ольги и кончая, несомненно, Дмитрием Донским, а возможно и Иваном III. Частная жизнь той эпохи, дневник волхвов, ворожба и заклинания — это ж изумительно!.. Здесь и обычаи, и нравы, и фенологические наблюдения, предания, передававшиеся из рода в род, из поколения в поколение — и всё это у кого-то под спудом! Кто их хранит, кто их нашёл и где?»

Вошедшая в комнату Маня, чтобы пригласить супруна к ужину, внимательно посмотрела на Виктора Степановича, спросила:

— Что ты такой тихий? Удалось прочитать? — Она присела на стул напротив мужа.

Виктор Степанович с жаром принялся ей рассказывать о находке, о содержании грамоты…

— Откуда они у тебя? — спросила жена, выслушав рассказ Виктора Степановича.

— Вадим принёс. Помнишь, приходил такой раздобревший кооператорщик.

— Как не помнить! Он и раньше у тебя был несколько раз.

— Бывал, бывал, — задумчиво проговорил Виктор Степанович и горестно воскликнул: — Ещё бы листов пять-десять! Это ж научное открытие! Ведь они должны быть! И у кого-то валяются где-нибудь в сарае или в гараже. Это не должно пропасть! Надо спешить, пока не сожгли, не выбросили, не растеряли…

— Не расстраивайся, — успокаивающе сказала Маня. — Эти же нашлись! Найдутся и другие. Спроси у этого Вадима. Наверняка он не все тебе отдал.

— Ты права, — задумчиво проговорил Виктор Степанович, положил очки на стол и проследовал за женой на кухню.

За ужином Виктор Степанович размышлял про себя, рассеянно проглатывая пищу. Надо бы найти Вадима, полагал он, и узнать, кто тот невежа, которому в руки попали столь ценные реликвии старого времени. Затем сходить к тому человеку, записать его рассказ, узнать место, где нашёл бересту.

«Черти полосатые, — ругался он про себя. — Коммерсанты, купчики, разбойники с большой дороги, ради наживы, алчности своей ненасытной готовы распродать, что угодно, кому угодно, как вас земля держит! Но почему так получается, что эту гривну, бересту нашёл не он, который знает, какую материальную и историческую ценность они представляют, а находит другой, которому дороже блестки золота, а не старый манускрипт, берестяная грамота, первоисточник знаний о жизни русского народа конца ХII, начала ХIY веков».

Виктор Степанович надеялся у Вадима получить адрес продавца гривны, а у того узнать — сохранились ли ещё куски бересты с письменами. Вот было бы здорово, если бы сохранились! Где контора «лошадиного» кооператива, или офис, как сейчас стали называть представительство, Виктор Степанович, естественно, не знал. Не знал он и номера домашнего телефона Вадима, если тот имелся, и поэтому он решил сходить нему домой и обо всём расспросить в личной беседе. Чтобы наверняка застать Вадима дома, надо идти или рано утром или вечером. Виктор Степанович выбрал первый вариант, полагая, что утро вечера мудренее.

В тот день он встал раньше обычного. Накануне сказал жене, что пойдёт к Вадиму выяснить кое-что о берестяном письме, а посему пусть она о нём не беспокоится и к завтраку не ждёт. Умывшись и побрившись, выпив стакан крепкого чаю, стараясь не шуметь, чтобы не разбудить спавшую Маню, Виктор Степанович закрыл дверь квартиры и вышел на улицу.

Было по-утреннему свежо. Солнце уже поднялось над горизонтом и в его ещё не жарких лучах переливались разноцветными огнями капли росы на траве газонов. Было тихо, улицы были пустынными. Только у соседнего дома он заметил дворничиху бабку Веру, которая, проворно орудуя метлой, подметала мусор у подъезда.

В какой-то квартире на втором этаже распахнули окно, и Виктор Степанович услышал сигналы точного времени и голос диктора, который сказал, что московское время семь часов… Автобусы уже ходили, хотя с редкими в столь ранний час и неразговорчивыми пассажирами. На остановке пришлось немного подождать.

Сев в автобус, шедший из Афанасова, Виктор Степанович доехал до Кооперативной улицы и вышел. Здесь было многолюдней. Пассажиры, высыпавшиеся, как горох, из салона, спешили в основном на вокзал, стремясь успеть на электрички. Виктор Степанович перешёл на другую сторону улицы и стал спускаться вниз по тротуару. Перейдя по мостку Кончуру, свернул влево и зашагал вдоль ограды парка, бывшего Пафнутьева сада монастыря.

Где жил Вадим, он знал. Был у него несколько лет назад. Вадим собирал старинную утварь, иконы, книги и поэтому два или три раза приглашал служителя музея к себе домой, чтобы тот помог определить значимость и ценность той или иной приобретённой вещи. Но это было давно. А теперь, идя вдоль пыльной улицы, старался вспомнить дом, в котором когда-то побывал.

Кое-какие ориентиры он не забыл: колонку почти напротив дома и высокий тополь, старый, с облупившейся корой. Колонка стояла на месте, но тополя не было. «Спилили или сам сгнил», — подумал Виктор Степанович, всматриваясь в калитку и в видневшийся поверх разросшихся яблонь фронтон дома.

— Кажется, здесь, — сказал он сам себе и взялся за кольцо калитки. Она подалась лёгкому нажиму, скрипнула и открылась. Занялась густым лаем собака. Виктор Степанович шёл по узкой дорожке, мощёной мелким гравием и битым кирпичом, по сторонам которой росли невысокие кусты малины вперемежку с георгинами, и думал, что он верно определил дом. На лай собаки вышел мужчина, открыв двустворчатую, давно не знавшую краски, дверь террасы. Он был в майке, в спортивных брюках, с полотенцем в руках.

— А-а, историк, — фамильярно и чуть свысока произнёс он и долго тряс руку Виктора Степановича. — Привет! Никак хорошие вести? — продолжал он после рукопожатия, испытующе глядя в глаза гостя. — Раз ни свет, ни заря пожаловал, значит, есть с чем приходить. Или я не прав?

— Хорошие или не хорошие, это как смотреть, — ответил Виктор Степанович, бросая взгляд по сторонам, ища место, где бы присесть, и не найдя, после непродолжительной паузы спросил: — Уделишь мне пару минут?… — и стушевался под пристальным взглядом хозяина дома. — Это наше дело пенсионерское — не надо спешить на работу, а тебе время…

— Хороший гость дороже всего, — перебил его Вадим. Он заулыбался, взял старика под руку и повёл в террасу. — Вот здесь на стульчике и посидим. Садись, и я присяду.

Виктор Стпанович сел на стул, огляделся по сторонам.

— А жена, дочь спят? — вполголоса спросил он, прислушиваясь к тишине дома.

— Эва! Я разве тебе не говорил? А наверно, и не говорил. Я развёлся года два назад. Жена нашла другого — золотого, дочка с ней осталась, а я вот один кантуюсь. — И он захохотал, показывая в уголке толстых губ блеснувшие золотые коронки.

— Я не слышал, что ты теперь холостой. Не знаю — сочувствовать тебе или сожалеть.

— Сочувствия и жалости не надо. Всё хорошо. Баба с возу — кобыле легче. — И он снова хохотнул и резко закрыл рот, давая понять, что ждёт теперь новостей от гостя.

Виктор Степанович понял.

— Я долго не задержу тебя, — опять извиняюще проговорил он. С Вадимом историк чувствовал себя всегда неловко. Внутренняя энергия, напористые нагловатые глаза, голос и вся ухватка знакомого как-то принижали Виктора Степановича. Рядом с ним он ощущал себя не в своей тарелке. — Вот, — продолжал он, водружая на нос очки и бережно доставая из кармана пиджака тёмно-коричневый кусок бересты, — сия грамота…

— Разобрал, что написано? — голос Вадима, как показалось Виктору Степановичу, дрогнул, хотя лицо продолжало оставаться спокойным.

— Разобрал, однако, здесь о кладах ничего не сказано, — с чуть заметной издёвкой произнёс историк, глядя на Вадима, но тот не понял скрытой иронии.

— Говори, говори! Я слушаю.

— Сама по себе эта береста — клад, которому цены нет. Клад не для вас, коммерсантов, а для нас, кабинетных червей, историков, лингвистов.

— Так что же ты… узнал?

— Я думаю, что твой приятель, или как его назвать — нашёл горшок или ещё какой-либо сосуд, или что-то другое, где вместе с золотыми или серебряными предметами находились свитки бересты…

— Так ты думаешь, что, кроме той безделушки, что я тебе показывал, там были и другие вещи?

— Несомненно, хотя со сто процентной уверенностью это нельзя утверждать. — Виктор Степанович поймал себя на мысли, увидев жадный огонёк, разгоревшийся в глазах Вадима, что собеседник неприятен ему. Вот ведь встречался раньше, а не замечал этого. А сегодня как бы заглянул в глубину его души и познал её, и ужаснулся. — Видишь ли, — продолжал он, — гривны встречаются в захоронениях, в курганах, оставленных нашими предками. В основном они представляют из себя обруч, одеваемый на шею. Эта же гривна несколько особая: она или порублена на куски, или состояла из семи, я полагаю, сочленений. Число семь в славянских верованиях…

— А короче? — прервал его Вадим.

— Короче?.. Ты показал мне одну часть, должны быть ещё по крайней мере, шесть, — ответил Виктор Степанович, догадываясь, что хочет услышать кооператор. — Но для меня не это главное. Бог с ними, с золотыми вещами, ценность этой находки в другом — в кусках бересты. Это дневник не одного поколения русичей, живших в ХI — ХII веках, и краткие заметки о времени княгини Ольги и князя Святослава, видимо, передававшиеся из поколения в поколение. Уникальная вещь! Но у меня только два куска, а где остальные?

— Может, на них и написано, где клад? — спросил Вадим, следуя своим мыслям.

— Не знаю, всё может быть, — подыграл ему Виктор Степанович в надежде, что из-за этого Вадим из кожи вон вылезет, но постарается ему помочь в поисках берестяных грамот. — Дай мне адрес твоего приятеля, хочу узнать — сохранил ли он другие куски.

Вадим приподнял брови.

— В том-то и дело, что я не знаю его адреса. Не знаю, где он живёт. Это залётный гастролёр. Нечаянно подвернулся, чтобы сбыть вещичку, и пропал. Где ж его искать!

— Откуда хоть он?

— Бог его знает. Я не спрашивал адреса. Мне один мой корешок притащил — по пьянке они познакомились. Тот сказал, что хочет сбыть одну вещичку золотую, показал её, а Валерка, мой приятель, ко мне его привёл. А ты знаешь моё пристрастие к таким штуковинам. Я купил. И совсем недорого.

— Ты правду говоришь? — упавшим голосом спросил Виктор Степанович.

— Зачем мне врать? Будь они у меня, эти куски бересты, неужели я бы тебе их не отдал. Эти же, что у тебя, кто принес?

— Эти берестяные грамоты для науки важная находка. В Новгороде таких берестяных свитков и то не находили. Такие богатые страницы нашей истории могли бы прочитать!..

— Повторяю тебе, — прижал руку к груди Вадим, — я сказал тебе всю правду. Зачем мне туфту гнать! Я тебя давно знаю, ты меня никогда не подводил, что обещал, всегда делал. Никакого резону у меня тебя обманывать нет. Могу пообещать: если тот гастролёр появится вновь, порасспрашиваю его и сообшу тебе. Эта береста у него из кармана выпала, я её подобрал, когда он ушёл. Если бы он при давал ей значение, он бы вернулся…

— В том-то и дело, что никто, кроме специалистов, этой бересте значения не придаст. Жаль, очень жаль, — вздохнул Виктор Степанович. — Я так надеялся, что у тебя узнаю адрес того человека. Мимо таких вещей нельзя проходить. История нам этого никогда не простит. Знать, что у кого-то имеются исторические ценности и не предпринять мер? В крайнем случае, можно через газету объявить: «Кто нашёл берестяные грамоты, просьба откликнуться!»

— Так тебе он и откликнется, держи карман шире! — усмехнулся Вадим. — Может, вместе с грамотами у него пуд золота лежит. Побоится он придти.

— С милицией можно разыскать, — не унимался Виктор Степанович, красный от волнения. — Такое дело упускать нельзя. Он же вор. Украл достояние государства.

— Так уж и государства. Ты не горячись, — Вадим проникся сочувствием к старику. — Подожди недельку. Я кое-какие меры могу предпринять Может, и разыщем того парня с берестой. Лады?

— Спасибо. — Лицо Виктора Степановича просветлело. — Я тебе этого век не забуду.

— Ну, какие благодарности. Свои люди…

— А грамотку ты мне не оставишь? — несколько унижительным тоном спросил Виктор Степанович и просяще взглянул на коопратора.

— Грамотку? Эту бересту? Оставлю. Она мне ни к чему.

— Ещё раз благодарю, Вадим. И… поищи того парня, Я тебя очень прошу. — Он схватил руки Вадима в порыве благодарности.

— Обещаю, — самодовольно ответил Вадим. — Ты не волнуйся. Через недельку — другую я к тебе зайду, надеюсь, с хорошими новостями.

«Пройдоха, — ворчал на обратном пути Виктор Степанович, вспомнив свой униженный тон в разговоре. — Знает, наверное, того парня, а крутит».

Оставшись один, Вадим, озабоченный, подошёл к окну, глядя в спину удалявшегося Виктора Степановича. Его посещение спутало все карты, которые в мыслях раскидал Вадим. Старику хватит ума пойти в милицию и оттуда начать поиски бересты. А такое в планы Вадима не входило, тем более, что старик подтвердил его мысль о том, что у Копылова должен быть значительный клад, а не только одна гривна.

9.

Вечером того же дня Вадим ждал Валерку. Он лежал на диване, на спине, закинув ногу на ногу, и крутил между пальцев золотую безделушку со змеиной головкой. На столе стоял приёмник, из динамика которого в комнату врывались слова старинного романса:

Ямщик, не гони лошадей,

Мне некуда больше спешить…

Валерка ему был нужен для дела, которое он задумал. Он не знал никого, при первых мыслях об этом, кому такое дело можно было поручить, кроме Валерки. Хотя на Валерку, как говорят, надёжа — лёжа, алкоголик, трусоват. На подхвате он хорош, а самочстоятельное дело, притом такое, поручить ему было бы опрометчиво. Не подвёл бы!

Размышляя об этом дальше, Вадим радостно вскрикнул, ударив себя рукой по лбу, — он вспомнил ещё одну фигуру, которая наверняка подошла бы для задуманного им мероприятия

Залаяла собака. «Наверное, он», — подумал Вадим о Валерке, встал с дивана, положил безделушку в ящик серванта и пошёл открпывать дверь.

Вошёл Валерка, как всегда с независимым напускным видом. И одежда тоже говорила о независимом положении её владельца: обшарпанные джинсы с заплатами из чёрного хрома на коленях в виде винней, футболка с лихой надписью от плеча к бедру наискось: «Я не наркоман» и вельветовая кепочка с погнутым козырьком. Лицо потное, глаза увлажнённые и слегка красноватые, что дало повод Вадиму недовольно вместо приветствия спросить:

— Сколько пропустил?

- Попрошу без вопросов, — попытался отшутиться Валерка, но, уловив недовольный взгляд хозяина, поспешно ответил: — Всего-то стакан бормотухи.

— Оно и видать — со стакана так разморило. Сколько раз тебе говорил — не ходи ко мне пьяным!

— Да я так, антигрустинчику чуть пригубил, — пытаясь оправдаться, смиренно ответил Валерка.

— Деньги в кармане корячатся, — недовольно проворчал Вадим, — вот и пригубляешь. Сначала дела, а потом выпивон, понял?

Валерка, чтобы не навлекать пущего гнева подельника, счёл за благо промолчать. Он сконфуженно сел на табурет и положил руки на колени, сосредоточенно поглядыая в окно.

— Новости есть? — после недолгого молчания спросил Вадим.

Голос его остыл, и грузное тело, казалось, обмякло.

— Пока никаких. Целую неделю в Хотькове околачивался, но Лёху не нашёл. Не знаю, где и спрашивать…

— Он что — сквозь землю провалился?

— Хрен его знает, может, и провалился. Как искать-то? В Хотькове тысяч тридцать, если не больше жителей, фамилию не знаем, где работает — тоже не знаем. Ничего не знаем, — Валерка незаметно вздохнул. — Да придёт он ещё, — уверенно сказал он, — Никуда не денется! Вот увидишь, придёт продавать новую висюльку.

— Долго ждать придётся. Ты его спугнул. Зачем нужно было деньги у него вытаскивать? Всё твои идеи дурацкие. И я тоже, старый дурак, пошёл на поводу у тебя — разрешил обчистить парня.

— Да он бухой был, в сиську пьяный. Наверняка не помнит ничего. Я его хорошо накачал бормотухой.

— Накача-а-ал, — передразнил Вадим. — Он теперь осторожничать начнёт. Может, нас будет подозревать. У него после грабежа мысли не в ту сторону побегут.

Валерка снова вздохнул. Теперь не стесняясь, громко. Вадим в упор посмотрел на него. От такого пристального взгляда у того холодок пробежал по спине и ему подумалось, что Вадим может его ударить. И он невольно втянул голову в плечи.

— Твоего Лёху ещё один челосек ищет, — произнёс Вадим, продолжая в упор смотреть на Валерку.

— Ну и что из того? — не понял Валерка.

— А то, что он может спутать нам все карты.

— Это как?

— А очень просто. Я тебе говорил, что у меня есть один знакомый, историк, бывший работник музея-заповедника, на пенсии он. Так вот, к нему я ту безделушку относил. Он сказал, что вещь стоящая и место ей в музее…

— Гм, — хмыкнул Валерка, — так уж и в музее?

— Да, в музее. Я ему тогда и бересту отдал, которая у Лёхи из кармана выпала, чтобы он, значит, посмотрел, что на ней нарисовано. Я считал, что на ней план какой-то набросан. А сегодня утром он ко мне и заявился. Понимаешь, сам пришёл. Это случай из ряда вон выходящий. Никогда такого не было, чтоб без приглашения приходил… Давай, говорит, того человка, чья береста. У него, говорит, должны быть ещё такие берестяные куски. Под суд, говорит, его надо отдавать — такие исторические вещи скрывает. Милиция по нему плачет. Я и подумал, а вдруг старик в милицию пойдёт! Что тогда? Милиция начнёт копаться. Выйдет на меня, узнает, что я купил эту висюльку… Старик такой, он и в милицию пойдёт, как пить дать, пойдёт. Уж очень принципиальный.

— И что надо? — Валерка уже догадался «что надо», но полагал, что это он должен услышать из уст шефа.

Вадим поднял на него глаза. В них горел знакомый Валерке огонёк.

— Упредить его надо. Я говорю, старик пойдёт в милицию, нас вытащат на свет божий… А потом, посуди сам, наверняка, как ты говорил, этот Лёха не всё нам показал, значит, у него этого самого золота ещё навалом. Зачем нам это упускать. Если старик расскажет — улыбнётся нам всё, что мы задумали. Понял, фрайер?!

— Я на мокруху не пойду, — сразу растерял остатки опьянения Валерка, и руки его, лежавшие на коленях, стали подрагивать.

— А тебя никто не принуждает, — тихо проговорил Вадим. — Что я тебя заставляю финку в ход пускать? Есть и другие способы чисто всё это сделать…

— Не-е. Чужую жизнь на свою душу брать не буду. Я не по этому профилю. Гробануть кого могу, это мне два пальца, а прикастрюлить…

— Не буду… Прикастрюлить, — передразнил дружка Вадим. — А есть ли у тебя душа-то? Ты давно её пропил. Заложил её и перезаложил…

— Не хочу тянуть срок. — Валерка даже выпрямился на табурете, произнося эти слова. — Парить нары…

— Уже сдрейфил, — рассмеялся Вадим. — Чудак! Несчастный случай и кранты старику. Я тебя не уговариваю, а просто советуюсь. Но если нужно будет, — станешь делать. Понял? — голос кооператора зазвенел: — Я ведь могу вспомнить кое-что из твоих дел, что прошли мимо органов дознания. Они могут нечаянно и всплыть, если приложить руку. Бросить тебя в торбу для меня раз плюнуть.

Он посмотрел на Валерку. У того лицо из красного стало серым. — «Сопля. Руки трясутся… не от вина — от страха. Зря я ему сказал…»

— Ты вот что… Я это так. На понт тебя брал. А ты в пузырь полез, сразу не разобравшись.

— Так ты к стенке припёр.

— Тебе тоже выгодно старика убрать. И у тебя рыльце в пуху… А для этого дела есть другие люди, у которых нервы покрепче. Не слюнтяи, как ты. Пойдём в гараж, заведём машину и сгоняем Яшку-сблочника поищем. А то в штаны наделаешь.

Вадим довольный, что разрешил мучавший его вопрос, громко рассмеялся, хлопнув пухлой рукой приятеля по плечу.

Вадим, как был в спортивном костюме и импортных кроссовках, так и сел за руль видавших виды “Жигулей”. Валерка пристроился рядом на переднем сиденье и съязвил, ещё тая обиду на патрона:

— Столько дененг заколачиваешь, а ездишь на развалюхе, будто новую тачку не можешь купить!

— Можно купить для понта иномарку, — ответил Вадим, — шикарнейшую, прешикарнейшую, можно гараж сделать с автоматическими воротами, можно… — Он замолчал, выруливая на дорогу, казалось, даже не обиделся на ехидные слова своего младшего сотоварища. А когда выехали на асфальт, усмехнувшись, продолжал: — Это только такие, как ты фрайера, как появятся лишние деньги, стараются показать себя — смотрите, какой я гусь, каков миллионер, — покупают автомашину. Да не отечественную, а иномарку. А если уж “Волгу” то последней модели, для престижу, значит… А того в толк не возьмут, что любому мало-мальски с глазами обывателю сразу видно — откуда у этого балбеса деньги появились? У нас, ведь, на кровные, трудовые многого не купишь. Значит, деньги неправые. А сказать, что тёща в долг дала — надо богатую тёщу иметь, а такие на дороге не валяются. Таких, может быть, на тысячу всего одна, может, одна на десять тысяч. Так что живи по средствам, как любой другой советский человек, а не высовывайся до поры, до времени, а когда время придёт, тогда и шикуй. Сколько на этом деле валилось и теперь ещё валится мелкого жулья, хотя и слабина вышла, — не перечесть. Поэтому я пока и езжу на этой развалюхе. Усёк, охламон!?

Вадим усмехнуся, довольный произнесённой речью, посигналил ехавшей впереди автомашине, чтобы водитель уступил дорогу. И, выехав на проспект, покатил к вокзалу. Валерка больше не проронил ни слова, бесцельно глядя на мелькавшие за стеклом дома.

У железнодорожного вокзала Вадим приткнулся вблизи «шайбы» — в недалёком прошлом пристанище любителей пива, — вышел из машины и пошёл к кафе “Дорожное”, где по обыкновению можно было застать Яшку-сблочника, пропивавшего «заработанные» деньги. За ним поплёлся Валерка.

У оштукатуренной, покрашенной, но уже полинявшей от дождей стены здания, курили трое мужиков, по виду работяг, громко разговаривали, пересыпая речь отборным матом, громко смеялись и сплёвывали на замусоренный асфальт. Одного из них, Вадим узнал.

— Привет, кореш, — поздоровался он с ним.

— А-а, кооператорам зелёный свет, — растянул губы в улыбке «кореш» и услужливо повёл рукой в сторону двери, как бы приглашая заходить, и осведомился: — Как работает частное предприятие?

— В стадии становления, — отозвался Вадим и спросил: — Ты случайно Яшку не видел?

— Чашкина?

— Его.

— Видел.

— Давно?

— Десять минут назад.

— Где?

— Где? На его коронном месте. В кафе сидит. Угощает своих корешков. И нам налил.

— Видать, подработал?

— Притом с большим наваром. Ступай в кафе, найдёшь Яшку-чашку.

Поднявшись по выщербленным ступенькам кафе, Вадим толкнул когда-то стеклянную, а теперь заделанную листами жести, дверь, отчего она задребезжала, и вошёл в зал. Посетителей было немного. В кафе вином не торговали, но смотрели сквозь пальцы на тех, кто приносил с собой и из-под стола распивал принесённое, видимо, были рады и тому, что такой посетитель брал на закуску как минимум полпорции пельменей. В основном в этом кафе подкрепляли свои силы приезжие, хотя и местные заглядывали, в основном, кто работал рядом. Ассортимент блюд был небогат, но утолить голод было можно.

За угловым столиком в тени занавески Вадим увидел Яшку, лениво развалившегося на стуле. Сбоку от него сидел мужчина в клетчатой рубашке, с наброшенным на плечи пиджаком. На столике стояли тарелки с недоеденным овощным салатом и бутылка минеральной воды. У ног Яшки лежала дерматиновая сумка, из которой высовывалось горлышко бутылки с алюминиевой пробкой. Персонал кафе знал Яшку как облупленного. Он не скрывал, за чем сюда приходит и это ему сходило с рук.

Был он невысоким, но крепким угрюмым мужчиной лет пятидесяти семи, с широким лицом, на котором блестели плутоватые глаза. На левой щеке был шрам в виде полумесяца. В недалёкие годы он работал на железной дороге — укладывал шпалы и вбивал костыли, — повредил себе ногу и стал инвалидом. Пенсия была небольшой, и он подрабатывал случайными заработками. Говорили, что в молодости за убийство тянул срок в колонии, но сам он об этом никому никогда не рассказывал, хотя по тому, как он пересыпал свою речь блатными словечками, можно было подумать, что он эту лексику в местах отдалённых слушал не один год. В определённом кругу его знали как сблочника, то есть человека, промышлявшего кражей вещей у пьяных.

Яшка сидел так, что видел всех входящих в кафе. Поэтому он сразу заметил Вадима, которго знал этак лет десять. Познакомились они на яме — месте хранения краденных вещей — у Валета, который каким-то образом был связан с Вадимом, отмотавшим свой срок в своё время за участие в подпольном развитии производства товаров ширпотреба. Заметил Яшка Вадима, но вида не подал. Вадим направился к его столику, взял металлический стул и присел, ни слова не говоря, напротив Чашкина. Яшка протянул руку Вадиму и улыбнулся, отчего беловатый шрам на щеке полез к уху.

— Сколько лет, сколько зим, — сказал он, окидывая взглядом Вадима, — Привет, формазон. Рад видеть, А ты, Валерка, чего стоишь? Присоединяйся! Я тебе бормотушечки налью. Не завязвал, поди, я думаю? — Он потрепал Вадимова холуя по плечу, когда тот сел на стул рядом.

Валерка ничего не ответил, продолжая делать насупленное лицо.

— Я отваливаю, — поднялся со своего места Яшкин сосед, видя, что в этой компании, которая решительно обложила Чашкина, он лишний, и стал натягивать пиджак на широкие плечи.

— Давай, Слон, — ответил Яшка. — Увидимся.

Слон ушёл. Вадим проводил его взглядом.

— Твой знакомый? — спросил он Чашкина. — Я у Валета его не видел.

— Скокарь молодой…

— Шикуешь? — усмехнувшись, спросил Вадим, глядя на тарелки с помидорами и ломтиками огурцов, щедро политыми сметаной, видно, по особому заказу. Спросил он это с заметной иронией.

— Где уж нам до шику, — скривил рот Яшка. — Хотя, впрочем, чегоэто я! — Он изрядно выпил и язык у него чесался. — На днях валежника одного шпотырнул. Добычлив был день. — Он сказал «добычлив», сделав ударение на первом слоге. — Интеллигент командировочный натрескался и прилёг вздремнуть в теньке в уголке заборчика… Взял я у него «дипломат», кольцо, пиджак, штаны стянул… Теперь на несколько дней хватит…

— Значит, не завязал ещё?

— Да это так, между делом, — махнул рукой Яшка.

— Кольцо-то кому залимонил — Валету?

— Кому ж как не ему. Ты краденное не берёшь.

Вадим ничего не ответил, барабаня пальцами по пластмассе столешницы.

Яшка сообразил быстро.

— Тащи стакан, краснухи налью, — подмигнул он Валерке и толкнул его ногой под столом. — Как, пахан разрешает?

У Валерки пересохло во рту, и он не стал себя упрашивать, тем более, что и «пахан» промолчал, выскочил из-за стола, чуть не опрокинув стул, и пошёл к стойке.

— По делу или так? — спросил Чашкин Вадима.

— По делу.

— Я так и понял. Ни с того, ни с чего и чирий не вскочит. Большое дело-то?

— Тебе хватит.

— Смотря, чтоделать.

— Мешает мне тут один…

— Ну-у.

— Ну-ну! Ты что — соображать перестал?

— Сообразил. Прикастрюлить нужно?

— Усёк наконец. — Вадим впился глазами в лицо Яшки.

— Кто он?

— Не дрейфь, жалеть, кроме жены, будет некому.

— Может, и баба не пожалеет, — проговорил Яшка, вспомнив, как ушла от него жена, когда он получил срок.

— Это не наша проблема, — сказал Вадим. — Так как?

— Со шмурами не связываюсь,

— Я знаю, что ты не возьмёшься.

— Я нет. Я никогда за мокруху не брался.

— Тогда подскажи. Я за этим и пришёл,,

— Подсказть можно. Однако дорого обойдётся тебе.

— Я не жмот.

— Напарник в курсе?

— Так, по мелочи. Хотел ему поручить, но кишка у него тонка.

— Правильно сделал. Заложит, если прижмут. Гастролёр лучше.

— Есть на примете? — Вадим бросил быстрый взгляд на Чашкина.

— Найду. Но сразу договоримся. Мне за посредничество пять кусков.

— Сбавь! Такую цену заломил…

— Да я что дурак крутить поганку за сто целковых! Ты ж куражный мужик. Что для тебя отвалить пять кусков! А потом, я попался на крюк. Очень башли нужны.

— Уговорил. — Вадим незаметно для Чашкина вздохнул. В другом случае он бы поторговаался, но здесь не стоит — Яшка может совсем отказаться, однако всё же с некоторой долей сожаления, что Чашкин заломил слишком высокую цену за посредничество, сказал:

— За что обдираешь? Бомжа найдёшь какого…

— Ни в коем разе. Большого доку. — Яшка плутовато посмотрел на собеседника.

Вернулся Валерка со стаканом. Яшка достал бутылку из сумки, налил красного портвейна.

— Ты трезвенник, тебе не наливаю, — взглянул он на Вадима.

— Правильно делаешь. Я за рулём.

Яшка и Валерка выпили. Валерка достал из кармана замусоленную карамель, оторвал слипшийся фантик, конфетку положил в рот.

— Богатый человек, — рассмеялся Яшка. — Ландирки с собой таскаешь, угощаешь бабцов? — Он проглотил ломтик огурца чуть ли не целиком, для порядку лишь хрястнув по нему раза три зубами.

— Так, когда свяжемся? — Вадим нарочно зевнул, прикрыв рот рукой. — Мне без оттяжки нужно…

— Завтра смотаюсь, договорюсь… Валерка, будь другом, сходи в ларёк, купи сигарет хороших, здесь одни термоядерные… — Яшка протянул Валерке десять рублей. — Не зря же я тебе стакан налил, а? — Он оглушительно захохотал, чем привлёк внимание посетителей кафе.

Валерка поиграл желваками, засопел, поняв, что от него хотят отделаться на несколько минут, чтобы поговорить с глазу на глаз, но ничего не сказал. Молча взяв деньги. пошёл к выходу.

— Сколько это будет стоить? — спросил Вадим, продолжая прерванный разговор.

— Свою цену я назвал, а его не знаю. Приведу. договоритесь. — Он ткнул вилку в мясистый помидор.

— После завтра можешь привести?

Яшка ответил не сразу. Он ещё зацепил на вилку салата и только, как прожевал, ответил:

— Давай через два дня. Я ж не знаю, какие у него обстоятельства. Может, он уже слинял куда. В любом случае я тебя буду через два дня ждать здесь, на этом месте, с ним или без него. А ты готовь алтушки.

— Лады, — ответил Вадим и потянулся довольный, что дело почти улажено.

— Я твоего отослал нарочно, — сказал Яшка. — Думаю, нечего ему много знать. А то закозлит если чего…

— Правильно сделал… Так он ничего, но… Сдуру хотел я ему это дело подкинуть.

— Не будь лапшой. Он самая настоящая шестёрка, на большее не способен. А мой амбал — верняк. Сделает в наилучшем виде — только плати.

Вернулся Валерка. Бросил на стол две пачки «Примы» и сдачу.

— Лучше не было, — грубо сказал он.

— Спасибо, друг, — снисходительно ответил Яшка, — Век не забуду.

— Ну, мы пошли, — вставая из-за стола, произнёс Вадим, — Остальное решим после.

— До встречи! — поднял руку ладонью вперёд Яшка. — Я тоже пойду. Размагнитился и хорошо.

В машине Вадим сказал Валерке:

— Всё, о чём я тебе сегодня говорил, и о встрече с Яшкой забудь! Понял? — Он упёр взгляд в Валерку.

— Понял, шеф. Будь спок, — ответил Валерка и облегчённо вздохнул: кажись, пронесло. Он будет выполнять разные поручения бугра, но только не такие, о которых они сегодня говорили.

10.

Через два дня Вадим пришёл на условленное место. В кафе ни Яшки, ни его приятеля не было. Он посмотрел на часы — всё тик в тик, как подобает деловым людям. А Яшка опаздывал. Вадиму не хотелось здесь долго светиться, мозолить людям глаза, но что было делать? Он сел за угловой столик и для приличия, чтобы не выделяться из числа посетителей, взял бутылку лимонада местной кондитерской фабрики и тарелку гуляша с вермишелью, вилку и стакан. Делал это медленно, стараясь потянуть время.

Только сейчас он сообразил, что более худшего места, чем это кафе, для совершения сделки подобрать трудно. Хотя народу и много, все мелькают, мельтешат, снуют, но всё равно тебя видят. Надо было собраться в тайном месте, где, чтоб никого. Впрочем, почему люди не могут случайно встретиться за столиком в кафе? «Моя мнительность» — решил Вадим и перестал об этом думать.

Погода стояла пасмурная, накрапывал дождь. Стёкла в кафе запотели, и ему не было видно, что происходит на улице. Но зато он не спускад глаз с входной двери.

Валерку на этот раз он с собой не взял. И два дня назад он тоже сглупил, поехав с ним к Яшке. Хорошо, тот поумнее оказался, два раза отсылал его с глаз подальше, и разговор получился без свидетелей. Подельник подельником, а всю истину ему знать нечего. Меньше знаешь — крепче спишь, вспомнил он расхожую фразу. Лишний свидетель — враг, мина замедленного действия. Всегда он осторожничал, а здесь лопухнулся.

Так размышляя, он просидел с четверь часа и уже подумывал — не смотаться ли ему отсюда, а то слишком подозрительно сидеть с остатками гуляша и никак их не осилить. В очередной раз задребезжала входная дверь, впуская новых посетителей. Вадим облегчённо вздохнул: вошёл Яшка с высоким мужчиной в парусиновой штормовке с наброшенным на голову капюшоном. Лицо было трудно разглядеть под ним, виден был только рот и подбородок. Болоньевая куртка Яшки и штормовка его приятеля были мокрыми — на улице шёл сильный дождь.

— Давно сидишь? — вместо приветствия спросил Яшка и, не дожидаясь ответа, шепнул приятелю: — Это тот, кто нам нужен. Тётя Дуся, — обратился он к протиравшей столы женщине, — принеси три стаканчика и чего-нибудь зажрать.

Тётя Дуся протёрла стол и, ни слова не говоря, принесла чисто вымытые стаканы и на подносе три порции горячих сосисок с капустным гарниром, овощной салат и хлеб.

«А в меню нет сосисок, — подумал Вадим. — Вот тебе и Яшка-сблочник — везде блат заимел».

Он не знал, что тётя Дуся была племянницей его матери.

— Сейчас перекусим и за дело, — ворковал Яшка, доставая из нагрудного кармана бутылку водки.

Вадим рассматривал Яшкиного приятеля. Тот откинул капюшон и молча брал с подноса тарелки и расставлял их на липком столе. Был он худощав, лысоват, на лице заметно выпирали скулы. Лет ему было не меньше сорока пяти. Вадим обратил внимание на длинные руки, костлявые, но сильные, с широкой пятёрнёй. Эти руки знали тяжёлую работу. «Вообще-то, — отметил Вадим, — вполне заурядное, ничем не запоминающееся лицо. — Тем лучше, — сказал он сам себе. — Таких сотни мелькают на улице».

Яшка сорвал с горлышка бутылки пробку, налил стаканы до половины, поднял свой.

— Со встречей, — провозгласил он и, не дожидаясь остальных, одним махом вылил водку в широко открытый рот.

— Во, стерва, — подумал Вадим. Одни ухватки чего стоят». Он был без машины и решил поддержать компанию. Поэтому, поморщившись, выпил, шумно выдохнул и подцепил на вилку ломтик огурца.

— Не привык к нашей отечественной, — усмехнулся Яшка, поглядев на Вадима. — Наверное, коньяки пьёшь?

— Бывает, — ответил Вадим.

Несколько минут все трое, уткнувшись в тарелки, усердно закусывали. Очистив тарелку с сосисками, Яшка ладонью вытер сальные губы, поковырял обломком спички в зубпах и, придвинувшись к Вадиму, тихо произнёс:

— Теперь к делу. Корешка моего, — он кивнул на человека в штормовке, — кликают Шплинтом. Маленькая есть такая загогулинка в болте, но очень важная. Он выполняет разные мелкие поручения по заказу. Дело своё делает и ложится на дно. Твою задачу он понял. За неё берётся. Нерешённый вопрос — бабки.

За всё время пребывания в кафе Шплинт не признёс ни слова. Сначала он молча пил, потом молча закусывал. Теперь молча переводил взгляд с одного соседа на другого.

— Так сколько? — вполголоса спросил Вадим, бращаясь к Шплинту.

Но тот молчал, будто воды в рот набрал.

— Он что у тебя — немой? — обернулся кооператор к Яшке.

— Нет, с языком. А цена повсеместная, в наших кругах известная, — нараспев проговорил Яшка. — Гони двадцать кусков и точка.

А ты что — адвокат? — сузил глаза Вадим. — Что за него говоришь, раз он с языком? — Негодование тошнотворным комом поднималось из глубины вадимовой души. Какая-то шушера будет перед ним ломаться, как тульский пряник. Молчаливый Шплинт был ему не по душе. Он не любил молчпаливых. Такие любую пакость могут сотворить. Хоть бы слово сказал. Сидит, как кукла. А потом подумал: «А что это я взвинчиваю себя. Это же падаль, отребье. Я что с ним торговаться буду!?»

— Двадцать, так двадцать, — хмуро ответил он. — Но деньги потом, после всего

— Так задаток давай, — проговорил Яшка.\

— Обойдётся без задатков. — Вадим стал обретать уверенность, которая так некстати покинула его. Чего с этими фрайерами церемонится. — Дело сделаете, плачу полностью.

— А мне за посредничество сейчас, — выдавил сквозь зубы Яшка. — Я своё дело сделал — свёл вас.

Тут впервые за всю беседу Шплинт нарушил молчание. Он разлил всем остатки водки. Обхватив длинными пальцами стакан, прорычал грубым пропитым голосом:

— Аванс не нужен. Так всё сделаю. — Голос был негромким, но чувствовалась в нём внутренняя уверенность и некий, как уловил Вадим, оттенок пренебрежения. — Но, если потом кто курвиться будет, — он сделал паузу и исподлобья посмотрел на Вадима, — на дне моря сыщу.

Он махом опрокинул стакан в рот и стукнул дном об стол.

— Ты что — рехнулся? — ответил Яшка. — Ты за кого нас принимаешь, — за бесогонов, болтунов?

— Заткнись, Яшка! — Шплинт смерил его презрительным взглядом и обратился к Вадиму: — Покажешь мне… своего… остальное — моя забота. В пятницу встречаемся здесь же сразу после десяти утра. Деньги принесёшь сам. — Шплинт сдвинул брови к переносице: — Без разных посредников.

— Ну, что ты, корешок! — обиделся Яшка, поняв, о чём подумал Шплинт. — У нас такого в жизни не было, чтоб…

— Это я так, на всякий случай, — ответил Шплинт.

— В пятницу, так в пятницу, — сказал Вадим. — Чем быстрее, тем лучше.

— Тебя Вадимом зовут? — обратился к нему Шплинт.

— Да, а что?

— Слетай за бутылкой! Обмоем это дело.

Вадим встал со стула, но Яшка его вновь усадил.

— Не надо ходить, сиди! Тётя Дуся, — позвал он уборщицу.

Та мигом подошла.

— Давай деньги, — протянул Яшка руку к Вадиму.\

Тот протянул десятку.

— Возьми, — втиснул Яшка красную бумажку в руку уборщицы. — Припасы у тебя, надеюсь, есть, — он подмигнул ей. — Неси давай, сдачи не надо. Только сама знаешь — поаккуратнее.

В конце этого дня Вадим издали показал Шплинту Виктора Степановича, когда тот выносил мусорное ведро, чтобы высыпать в машину.

11.

Утром князь Даниил встал рано. Из серебряного рукомоя ополоснул лицо, вытерся расшитым полотенцем, надел лёгкую рубаху и вышел на волю.

Над Радонежским поднималось горячее летнее солнце. От пруда, вырытого недалеко от боярских хором, тянуло утренней прохладой, запахом ряски и ещё чем-то болотным. Трава стояла налитая, тугая и зелёная, ждавшая недальнего своего часа, когда ляжет под косу, а потом запах свежевысушенного сена будет долго гулять по округе и будоражить селян сладким благоуханием. А пока луга вдоль Пажи звенели. Этот звук, происходивший от движения крыльев множества насекомых, говорил, что лето в самом разгаре, самая пора благодати для души человеческой.

— После лёгкого завтрака — князь не любил утром обременять желудок лишним — Даниил Александрович потребовал привести к нему волхва.

Находившийся рядом Иероним ответил:

- Утёк волхв. Разворошил на амбаре солому и утёк.

— Удрал! — вспылил князь. — Кто его предупредил?

Иероним молчал. Боясь навлечь на себя гнев князя, он не сказал ему о том, что ночью волхв был пойман и посажен в амбар. Он прикусил губу, когда проговорился, что убежал волхв из амбара, однако князь этого не заметил.

— Кто его предупредил? — продолжал горячиться князь.

— Это он, пёс, — сказал Иероним, указывая на боярина Никифора, молча стоявшего у порога, — распустил язычников. Это он своим слабоволием не позволяет укрепиться вере христовой в Радонежском.

Никифор продолжал неподвижно стоять, теребя кисти на поясе рубахи, что говорило о его волнении, хотя лицо было спокойным

— Твой отец, княже, — обратился он к Даниилу, — Александр Ярославич, был твёрд в решениях своих и мудр. Не помыслив здраво, он никогда не поспешал.

— Правду говоришь, боярин. Батюшка не делал опрометчивых шагов. — И, обращаясь к Иерониму, князь насмешливо сказал: — А ведь не гоже в гостях хулить хозяина, а?

Иероним отвернулся к окну и ничего не ответил. Видно было из-за спины, как вздрагивала его борода.

— Седлайте коней! — вскочил с лавки Даниил Александрович. — Едем на требише.

— Я тоже, — сказал Иероним, оборачиваясь. — Едем на поганое. Божницу идолопоклонников надо сравнять с землёй, развеять, сжечь!

Иероним был зол на волхвов. Воспитанный в духе слепого повиновения христианской вере, он не терпел инакомыслия. Всё, что было против христовой веры, должно было быть уничтожено, потому что не имело права на существование. Князь же, хоть и молод был, но разумен и понимал, что крутыми мерами веру предков не истребишь, а народ озлобишь, да и надо ли князю кровью истреблять старинные обычаи, когда естьдругие пути.

— Веди нас, Никифор, в рощу! — вскричал князь и сел в седло.

Приехали на жрище. Оно представляло из себя круглый холм, поросший дубами. Вершина оканчивалась поляной, на которой была кумирня — на утрамбованной, очищенной от травы площадке, стояли деревянные боги, с усами, покрашенными красной краской. Площадка была обведена канавкой. В центре стоял жертвенный стол. Было тихо, лишь дубы шелестели жёсткими листьями. Князю показалось, что они шептали: «Вы зачем пришли? Зачем пришли?!»

Он несколько секунд молча сидел в седле, уронив поводья. А Иероним кипятился, бегая по поляне, задрав рясу:

— Поганище разметать, болванов низвергнуть и послать по реке, как было при князе Володимере…

Князь объехал капище, а потом стегнул коня.

— Поехали!

— А идолище? — спросил Иероним, в недоумении подняв глаза на князя.

Князь ему ничего не ответил, а боярину Никифору сказал:

— Собирай народ на площадь. Всех собирай — и старых, и малых.

— Выполню, как сказано, княже, — ответил боярин и во весь ход поскакал к Радонежскому.

Ударили в колокол. Его тягучий звон прокатился над окрестностями. Из полуземлянок, изб повыскакивали люди.

— Пошто трезвонят, али что случилось?

— Князь приехал, что-то решать миром надобно.

Народ радонежский собирался на торговую площадь. Стояли на жаре, не расходясь, ожидая князя, перебрасываясь короткими словечками. Были и подростки, которым надоедало стоять как вкопанным, и они возились, тузили друг друга кулаками. На них шикали взрослые, останавливали. В глазах некоторых было ожидание неминуемой беды или несчастья. Мужики постарше держались степенно, пряча тайные ожидания в душе. С утра по селу разнеслась печальная весть — Рщигу поймали и хотели судить за его волхования и веру, но он сбежал.

На высокое крыльцо вышел князь в белой длинной рубахе с красной вышитой каймой по подолу, по рукавам и вороту. На поясе висел небольшой нож в серебряных с чернью ножнах. На каблучках мягких сафьяновых сапожек были набиты подковки и при ходьбе цокали.

Оглядев собравшихся, Даниил Александрович повёл такую речь:

— Ведомо мне, что вы, холопы мои, в церковь божию не ходите, а норовите ходить в дубравы, где предаётесь разным пакостям и грхопадению. Справляете разные богопротивные требы, поклоняетесь истуканам, кровью жертвенных животных мажете своему идолу губы, дабы насытить его.

Народ, сняв шапки, молчал. Довольный речью, Иероним теребил на груди рясу, продолжая внимательно слушать князя.

— Где Рщига — холоп мой!? Где он — попирающий веру христову, отвращающий вас от истинного Бога? Ушёл в лес от суда моего?! Я вас казнить не буду, но вы выполните волю мою, — Даниил Александрович примолк, обвёл глазами безмолвствующий люд радонежский. — Я приказвываю вам дорогу, что ведёт из Москвы в Переяславль провести через Радонежское, и должна она пройти через ваше идолище. А пока я остаюсь здесь, в Радонеже. И от каждого дыма вы будете носить оброк мне и слугам моим: молоко, мясо, птицу, яйца, рыбу, мёд, зелень и прочая и прочая. И будете носить столько дён, сколько будете строить дорогу и столько дён я буду стоять у вас на постое.

— Батюшка, помилуй! — бросился ему в ноги старшина Заречной слободы. — Скоро урожай снимать. Сил у нас нет на дорогу.

— Бог даст вам силы, — ответствовал князь. — И ума прибавит. Срывайте холм, мостите дорогу! Вот моя вам воля!

— Княже, — наклонившись к его уху, молвил Никифор, — народ крепко верит в своего Даждьбога. Не посмеет он свергнуть его. Для него проще навлечь княжескую немилость своим ослушанеием, чем изрубитьв щепы своего идола.

— А ты поступи, как пращур наш великий князь Киевский Владимир, когда крестил Русь, — с лёгкой улыбкой сказал Даниил. — И ослушания не будет, и воля моя выполнена будет. Прикажи отрокам своим зацепить за шею деревянного бога верёвкою и низвергнуть наземь, да пусть лошади проволокут его в пыли по всему Радонежскому. Посмотрим, будут ли метать Перун со Сварогом свои молнии на сделавших сие дело.

Никифор поклонился пошёл выполнять волю князя.

Народ, ропща, начал расходиться. Никифор собрал полтора десятка холопов, отроков из своей малой дружины и повелел низвергнуть идола и протащить его по Радонежу. Одновременно приказал рубить дубы.

— Остальное жители сделают, — провозгласил он.

— Молод ты, князь, а мудрости великой, как отец твой Александр Ярославич, — сказал Даниилу Иероним, когда они вернулись в хоромы боярина. — И живота никого не лишаешь, и людей не разоряешь, а дело своё делаешь. Отпусти меня на Хотков погост, в церквицу Покрова Богородицы, посмотрю, как там живут.

— Езжай, отче, — ответствовал князь. — С Богом!

Через две недели мощёная осиновыми мостовинами дорога, спрямлённая усилиями радонежцев, пролегла через село. Где был холм, там стало широкое место и теперь по нему, вдавливая пыль, катились колёса телег и глухо били мостовины кованые копыта лошадей.

Как только работа была закончена, князь с ценными подарками и оброком уехал в Москву, а Радонежское продолжало жить своей жизнью. На другой поляне дальше к лесу, точно по волшебству, вырос ещё один Даждьбог, и опять многие жители стали приносить ему жертвы и почитать его, как почитали ранее.

Никифор Рысь долго сожалел, что так случилось. Ведь не мешал Даждьбог справлять оброк и другие работы и повинности, но теперь он потерял и хорошего кузнеца в лице Рщиги и врачевателя.

12.

Виктора Степановича похоронили по православным законам, правда, в церкви не отпевали, а служили панихиду дома и хоронили на старом городском кладбище, где покоились близкие его родственники. Тело его нашли ранним утром в Кончуре и было дано определение этому происшествию как несчастный случай. После девяти дней, когда Маня справила поминки, пригласив многочисленную родню, однажды в первой половине дня к ней в квартиру позвонили. Она заглянула в глазок и на площадке увидела рослого милиционера. Приоткрыла дверь и вопросительно посмотрела на звонившего.

— К вам можно? — вежливо спросил милиционер, выжидательно поглядев на Маню.

— Проходите, — нерешительно проговорила она, пропуская гостя в коридор.

— Оперуполномоченный старший лейтенант Проклов, — отрекомендовался он, раскрывая удостоверение. — Я по поводу смерти вашего мужа… здесь некоторые обстоятельства всплыли, — он закашлялся, заметив, что скаламбурил. — В общем мне надо выяснить несколько моментов… задать вам несколько вопросов, — уточнил он.

— Проходите, пожалуйста, — Маня проводила Проклова в комнату, отодвинула от стола стул, приглашая его присесть.

Старший лейтенант снял фуражку, положил её на стол в сторонку, пригладил волосы и окинул взглядом комнату. Обстановка в ней ничем не выделялась от сотен других, где жили со средним достатком люди: ковёр на стене, диван, стол, телевизор, сервант, шкаф. Никаких излишеств, если не считать в соседней комнате больших полок с множеством книг.

Маня села напротив, отодвинувшись от стола. Лицо ее было серым, глаза запали, и вся она казалась поникшей, как куст георгин, которому поутру в листья ударил мороз.

— Вы знаете, — начал старший лейтенант, — открылись новые обстоятельства в деле погибшего, и нам представляется, что это не несчастный случай, как полагали раньше, а убийство.

— Убийство? — вздрогнув, переспросила Маня.

— Да, да. На шее были обнаружены следы удавки. Эксперты полагают, что прежде чем утопить вашего мужа, его задушили.

Слеёы покатились из глаз Мани. Она вытерла их платком.

— Поэтому, — продолжал старший лейтенант, — надо выяснить, может, кому-то было выгодно убрать Виктора Степановича, может, он кому-то мешал, какими-то своими действиями предопределил случившееся.

— Да что вы! — воскликнула Маня. — Кому мы нужны! Мы жили по-стариковски тихо, никому не мешали. Он был у меня чудаковатый. Всю жизнь проработал в музее и на пенсию ушел — работу не оставил, я в том смысле, что он и дома продолжал заниматься изысканиями в области истории и краеведения. Печатал свои статьи в газетах. Гостей мы редко принимали. К нему захаживали или старики, его друзья, или те, кому нужна была помощь, консультация по вопросам истории, кто-то, может, обнаружил старую рукопись, фотографию, монету, икону… Но это раньше, а в последний год никто, можно сказать, и не заходил.

— А с музеем он поддерживал связь?

— Я бы не сказала. В музей, когда он… умер, я сообщила, но из начальства никто на похороны не пришёл. Были две сотрудницы-пенсионерки, с кем он когда-то работал. Много времени прошло, как он ушёл на пенсию, больше пятнадцати лет, его уже никто из молодых не знает…

— Из его вещей ничего не пропало? Ведь он собирал старинные вещи, монеты? Когда он ушёл из дома, в тот день… он ничего с собой не брал?

— Всё на месте, я смотрела. И тогда с собою он ничего не брал. Он ведь в магазин пошёл. Деньги, что на молоко я ему тогда дала, при нём были, все до копейки, в кармане пиджака лежали… — она снова вытерла набежавшие слёзы.

— Скажите, обыкновенно он в какой магазин за молоком ходил?

— Да в свой, тут не далеко, у нас нет специализированного, молоко продают в обыкновенном продуктовом магазине.

— Он самый близкий к вам?

— Да, ближе всех и удобнее до него добираться.

— Что же он тогда в центр города ходил?

— Молоко не всегда бывает, может, в тот день не было, он и поехал на Клементьевку или в центр.

— Я проверял. Судя по накладным, в тот день молоко в ваш магазин завозили. Утром оно было. И в то время, когда ваш муж уходил, оно имелось в продаже. Кончилось под вечер. А скажите, не мог он сразу поехать в центр за молоком?

— Зачем, если рядом есть. Он не молодой бегать по городу. Денег лишних у него не было. Другого чего я ему брать не наказывала.

— Он не скрывал от вас ничего?

— А чего ему скрывать! Вся его жизнь — это дом, да его увлечения…

— Может, он на встречу с кем поехал?

— Не знаю. Он всегда говорил, если куда уходил, говорил на какое время уходит, когда придёт. Он был принципиальным человеком, и если обещал, то выполнял обещанное.

— Может, пьяная ссора?

— Да что вы! Он не пил.

— В желудке не обнаружено спиртного…

— Он был миролюбивым человеком, от скандалов старался уходить… И он всегда обо всём мне рассказывал. За неделю до смерти он ходил к одному человеку, так он меня, как обычно, предупредил, и пришёл вовремя.

— А что за человек, к которому он ходил?

— Я его плохо знаю. Зовут его Вадим, сейчас он как бы председателем кооператива работает… Раза три он был у нас за последние три-четыре года. Он занимается сбором различных предметов старины, Виктор Степанович консультировал его по отдельным вопросам. Заходил он к нам дней десять назад…

— Зачем он приходил?

— Тоже за консультацией. Вот, — Маня поднялась со стула, прошла в другую комнату и вернулась с двумя свёрнутыми в трубку жёлто-коричневыми с неровными краями свитками, — Вот… эти куски принёс он и попросил прочитать, что здесь написано.

Проклов внимательно рассматривал будто обугленные свитки. Видно, они были отреставрированы, потому что на их поверхности явственно проступали хитросплетённые буквы.

— И прочитал Виктор Степанович?

— Прочитал и очень расстроился.

— Чем же?

— Переживал очень. Это вроде старинного, очень древнего дневника, как он мне рассказывал, ХIII–XIY век, очень много интересных сведений о жизни того времени. Муж говорил, что эти куски по находящейся на них информации ценнее Новгородских берестяных грамот. А переживал оттого, что недостаёт других кусков, и он не знает: то ли их не было, то ли они прпопали, когда их нашли. Вот он и пошёл к Вадиму узнать — не может ли тот раздобыть недостающие кусочки.

— И что ему тот ответил?

— Сказал, что он их где-то нашёл, что они ему не нужны и пусть Виктор Степанович оставит их у себя, и что других у него нет.

— А не могли эти куски бересты послужить причиной смерти вашего мужа?

— Да что вы!.. Хотя не знаю… — после непродолжительного молчания, подумав, сказала Маня, — Муж сердился, что такие вот уникальные находки попадают в руки тех, кто не разбирается в их ценности. Переживал, что не может найти того человека, кому они принадлежали, чтобы узнать место находки… Может, думал, такие куски ещё имеются…

— Вы можете назвать мне адрес этого Вадима кооператора? — спросил Проклов.

— Я не знаю, и муж-то знал плохо, а я совсем не знаю. Виктор Степанеович говорил, что Вадим живёт в своём доме где-то за третьей горбольницей, в том районе, а точнее я не могу ответить.

— А вы не можете отдать мне эту бересту? — спросил Проклов, вертя в руках тёмные куски. — На время и под расписку, конечно,

— Это очень ценная находка, — неуверенно сказала Маня. — Я даже и не знаю…

— А что написано на них, вы знаете?

— Со слов мужа мне известно, что здесь записи, характеризующие уклад тогдашней жизни, обычаи, нравы… Поэтому Виктор Степанович и расстроился, узнав, что больше нет таких кусочков.

— Насколько я понял, здесь какие-то отрывочные сведения?

— По-видимому, так. Это, наверное, середина. Во всяком случае, ни конец, ни начало.

— Интересная находка, — проговорил Проклов. — Так вы мне не ответили — отдаёте вы мне эти кусочки?

— Пожалуй. Они мне не нужны. Только… если хозяин, то есть Вадим, попросит их вернуть?

— Скажете, что они в млиции. Вот номер моего телефона. — Проклов начеркал цифры в блокноте и вырвал страничку. — Возьмите! Если что прояснится, мы вам сообщим, а если вы что-нибудь вспомните, звоните мне. До свидания, — попрощался он, беря со стола фуражку.

Маня проводила его до порога квартиры, посмотрела в открытую дверь, как он спустился по лестнице, и защёлкнула замок.

«Что мы имеем? — размышлял старший лейтенант, идя к машине, которая ждала его в переулке. — Не особенно густо. Можно сказать, совсем ничего. Береста — это интересно, но не из-за неё же убили старика? Конечно, эту версию тоже надо проверить. Возможно, жена убитого всего и не знает. Ну, приходил кооператор, разговаривал с Виктором Степановичем, однако не присутствовала при разговаоре, а муж всего мог ей и не говорить… Он помогал этому Вадиму в деле реставрации и определении ценности тех или иных историеских предметов. Видимо, этот кооператор — коллекционер. Значит, он знаком с барыгами, а это уже о чём-то говорит. Надо с ним встретиться, ещё поговорить со старушками, которые работали вместе с Виктором Степановичем».

13.

После того, как в поезде у него украли деньги, Лёху не покидало чувство беспокойства. Ему казалось, что кража не была случайной — кто-то за ним следил. А кто мог его выслеживать? О том, что он нашёл сундук, не знала даже жена. Знали, или догадывались о его багатстве только те, кому он продал золотые вещички — Вадим и Валерка. Вадим, правда, произвёл на него впечатление человека вполне серьёзного, делягу, но не вертихвоста. Однако, чем чёрт не шутит, когда Бог спит. Валерка — малый вороватый, разудалый. На него положиться нельзя. Если вместе спать будешь ложиться — спрячь ценное под голову. Стащит и будет божиться, что не он. А не пойманный не вор.

Чем больше он думал о своей пропаже, тем сложнее и запутаннее казалась его история, и чувство обеспокоенности, а подчас и страха, не проходило. Сознание того, что у него находится неслыханное богатство, возвышало его в глазах своих, но чувство того, что он не может им распорядиться, как ему хочется, чтобы жить в довольстве, обескураживало. И теперь он не может спать ночами, обуреваемый мыслями о том, что его клад могут похитить. По вечерам он даже не стал мастерить в своём сарайчике, купленном по случаю у знакомого, в котором был вырыт погреб и хранились разные соленья и варенье с картошкой.

Однажды он запоздал после работы. Его и ещё двоих напарников мастер попросил задержаться, чтобы отремонтировать срочно барахливший двигатель бульдозера — предстояло выезжать по важному делу — пообещав за это расплатиться пол-литром спирта, кроме денег за сверхурочные. Все трое обрадовались такому обстоятельству. Двигатель починили и на радостях, что пьют на халяву, здесь же на заводе, в раздевалке, два раза пропустили по сто пятьдесят под скромный закусон в виде заветренной корки чёрного хлеба, малосольного огурца и небольшого кусочка жёлтого солёного-пересолёного сала — остатков от обеда.

Выпитое не разобрало Лёху. Он был втянут в это почти ежедневное питиё спирта, водки или красного вина, и шёл к проходной в состоянии раскованности и лёгкого веселья. Миновав проходную, он остановился у развилки в нерешительности: то ли идти пешком через весь город, то ли дождаться автобуса.

«Буду ждать автобус», — решил он и хотел уже идти к остановке, как неожиданно рядом притормозила машина. Открылась дверца, и мужской голос спросил:

— Приятель, как проехать на Горжевицкую?

Ещё бы Лёхе не знать эту улицу! Он рядом жил. Он нагнулся, чтобы ответить, но не успел сказать и слова. Протянутые из салона крепкие руки схватили его за шею под затылком и потянули в машину. Кто-то сильный, сзади, подхватив под ляжки, втолкнул в «Жигули». Крепкая рука больно сдавила ему горло, и грубый голос сказал:

— Будешь вертухаться, чичи протараню, — и перед глазами мелькнуло лезвие ножа.

Сел малый, толкавший Лёху снаружи, и машина тронулась.

Лёха оторопело застыл на заднем сиденье, сдавленный двумя здоровенными парнями. Сидевший справа был с квадратным красным лицом, на котором поблескивали небольшие глаза. Нос, курносый и маленький, никак не гармонировал с обличьем парня. Широкий пиджак не скрывал сильных мышц. «Шкаф», — сразу окрестил его Лёха. На сидевшим с левой стороны была чёрная хромовая куртка с кармашками на молниях. Вёл машину рыжеватый парень с папиросой в уголке губ, одетый в джинсовую курточку. Лица его Копылов не видел, видел только квадратный стриженный затылок. Рядом с водителем посапывал низкорослый худосочный парень, не раскрывавший всю дорогу рта. «Шкаф» убрал ноги и прижал Лёху к другому соседу. Машина доехала до кинотеатра и свернула направо.

— Мужики, вы что — одурели!? — спросил вдруг Лёха, начиная понимать, что это не розыгрыш, как он подумал сначала, а самое что ни на есть реальное событие. — Куда вы меня везёте? Что я вам сделал? Ну-ка, выпустите из машины! — Хмель разом покинул Лёхину голову.

— А покатаем, а потом сам скажешь, куда отвезти. — Это сказал «шкаф» и оглушительно захохотал.

— «Кто это шутки решил с ним шутить, — подумал Лёха. — Счас я им покажу!»

Он локтями сильно ударил своих соседей в живот и протянул руку, чтобы открыть дверцу, но оглушительный удар в лицо отбросил его назад. Это «шкаф» приложил свою десницу к Лёхиной физиономии.

— Тебе же сказано — не дёргайся, — проговорил он. — Надень на него браслеты, — сказал он напарнику и придавил локти Лёхи к коленям. Щёлкнули наручники, и Копылов окончательно понял, что с ним не шутят. Кровь отхлынула от головы, и он стал думать, что с ним случилось. Однако раздумья его были недолгими.

Парень в кожаной куртке повернул голову, и Лёха увидел его лицо — молодое, чисто выбритое, рыжеватые волосы редкие, но жёсткие, пострижены «бобриком». От него несло одеколоном. Он жевал резинку, перекатывая её во рту. Перестав жевать, он обратился к Лёхе, чётко выговаривая каждое слово:

— Нам нужно твоё золотишко, которое ты приобрёл незаконным путём…

«Вот он что! О чём думалось, то исполнилось», — пронеслось в головен у Дёхи. Но внутренний голос сказал: «Не поддавайся! Может, это провокация».

— Вы что — очумели! Никакого золотишка у меня нету, — выпалил Лёха, а сердце неровно забилось — вот, оказывается, что им нужно, — золото. Но кто они — милиция, бандиты, рэкетиры? Однако, хрен редьки не слаще. Что от тех он скрывал свою находку, что от этих.

— Хватит притворяться, — снова заговорил парень в кожанке. — Мы знаем, что у тебя есть золото.

— Разведка доложила точно, — ухмыльнулся «шкаф» и положил пудовую руку Лёхе на плечо.

— Да что вы, мужики! — Лёха решил пустить слезу. Он уже оправился от испуга, и мозг заработал слаженно и чётко. Сила была на их стороне и надо было выкручиваться, потянуть время, может, они на понт берут, бывает же такое, слышали звон… — Такого же работягу, простого советского человека принимаете за Бог весть кого… Откуда у меня золото? У меня даже золотого кольца нету. Вот посмотрите! — он поднял вверх закованные руки.

— Кольца нет, а золото есть, — сказал парень в кожанке и двинул рукой Копылова по затылку.

— Что мне побожиться?

— Божиться не надо.

— Так что я его рожу вам?

— Достанешь и отдашь.

— Где же я вам его достану — сопру что ли?

— Где спрятал, там и возьмёшь.

— А где я спрятал?

— Если бы знали, не спрашивали бы.

— Делайте со мной, что хотите, — ничего у меня нет…

— Разрешаешь? — сплюнул «шкаф» и подтянул к локтю рукав своего костюма, показывая Копылову серьёзность своих намерений.

— Погоди, Сыч, — остановил его парень в кожанке. — Не в машине же. Он нам и так скажет, правда, мужик?

— Ничего у меня нет, — снова подтвердил Лёха.

— Есть, сучонок, — Сыч ударил его кулаком под печень. — Притворяешься, падла!

Лёха охнул и прижал скованные руки к животу.

«Кто мог навести на меня? — подумал он. — Кто? Кто знал? Никто, кроме Валерки и Вадима. Неужто они? — Эта мысль, как кипятком, ошпарила Лёху.

— Мы же знаем всё, — снова начал разговор парень в кожанке. Говорил он тихо и вкрадчиво, успевая между словами раза два или три пожевать резинку. — Знаем, что искал иностранца, чтобы продать золото, потом продал кооператору. Так что остатки мы у тебя конфискуем.

— Достояние народа принадлежит народу, — оглушительно заржал Сыч.

«Во, чёрт, похоже милиция, — тоскливо подумал Лёха. — Вадима, наверно, подловили, он во всём и признался… признался! А откуда он мог знать, что у Лёхи ещё есть такие висюльки?» Копылов теперь не мог точно и вспомнить, говорил он Вадиму или Валерке, что у него ещё есть золотые предметы. По пьянке мог и сказать.

Чтобы проверить, кто эти люди, Лёха решил схитрить.

— Везите в отделение, там буду говорить, — сказал он.

Всё встало на свои места очень быстро, в ту же секунду.

— А мы не легавые, — усмехнулся парень в кожанке, — Ты нас за мусоров принял? Ошибся, парень. Мы экспроприаторы. Отбираем добро у тех, кто его нажил нечестным путём. Понял?

Лёха понял, что попал в руки бандитов, но так ни за то ни про что отдавать свой клад в их руки не хотел. Но что делать? Ведь так просто не выкрутишься…

Стало темнеть. Лёха поглядывал на дорогу и знал, куда его везут. Они выехали из города, миновали заводской пионерский лагерь, деревни Уголки и Тешилово, пустынные в этот час, о том, что в них живут люди, говорили лишь огоньки, мерцающие в некоторых домах. Остановились в лесу. Здесь было темнее. Деревья сужались к обочине, теснили дорогу, и, казалось, что она петляла по ущелью.

— Вылезай! — грубо толкнул Лёху в плечо Сыч.

— Куда это? — машинально спросил Копылов.

— Сейчас узнаешь.

Они отвели Лёху за кювет.

— Так скажешь, где у тебя золото? — спросил парень в кожанке.

— Нету у меня никакого золота.

— Больно будет, если не скажешь.

— Мне нечего говорить.

— Хватит буксовать, лапшу на уши вешать, — повысил голос парень. — Заставь его, — обратился он к Сычу.

— Это мы могём, — ответил тот и сокрушительным ударом в челюсть, словно только и ждал этого момента, свалил Копылова с ног.

Его подняли, и Сыч со всего маха ударил Лёху в живот, а когда тот согнулся, ударом в подбородок отшвырнул, как куль, метра на три в сторону. Лёха даже не стонал. Он скорчился от боли. В глазах поплыло.

— Так скажешь? — вновь спросил парень.

— Не знаю… нет у меня. — Он закашлялся. Из разбитой губы потекла кровь.

Носком ботинка Сыч несколько раз ударил жертву по рёбрам, по печени. Лёха заскулил.

— Говорить будешь?

— Нету… — прохрипел Копылов, сплёвывая слюну и кровь.

В глазах его вертелось, кружилось, плыли ослепительно белые круги, потом всё померкло. Он потерял сознание.

— Неужели окочурился? — спросил подельников вышедший из машины водитель.

— Оживёт, он мужик ещё крепкий.

— Ты, Сыч, полегче бы…

— Я так… вполсилы.

— Крепко держался, — почесал затылок парень в куртке. — Может, это не тот?

— Думаешь, не того взяли? — спросил Сыч.

— Да.

— Этот. Его Валерка опознал.

— Тогда упрямый.

— Кому охота своё отдавать. Вот и гонит тюльку…

— Что дальше? — спросил шофёр, глядя на распростёртое тело Копылова. — Так и будем любоваться этим трупом?

— У меня идея, — сказал Сыч. — Бросай его в машину и поехали.

— Куда? — не понял шофёр.

— В «шанхай». Там спокойно его обработаем.

Его дружки быстро согласились. Лёху осмотрели, осветив фонариком, нет ли следов крови, не дай Бог испачкает чехлы, запихнули на заднее сиденье, и машина поехала в обратный путь.

14.

Очнулся Копылов на грязном полу. Сначала не понял, что с ним — болел затылок, саднило лицо, занемела правая рука. Потом сознание начало проясняться. Он вспомнил, что с ним произошло сегодня. А может, вчера? Сколько времени он здесь пролежал? Час, два, сутки? Он приподнялся, Где он находится? Лежал он на пыльном полу, сбитом из досок, судя по всему в небольшом помещении, напоминающем скорее гараж, чем сарай. На стене горела пыльная тусклая лампочка, освещая металлический верстак с тисками и сложенным в кучу инструментом. Здесь же, на разостланной газете стояли три стакана и две пустые бутылки из-под водки, лежали объедки закуски. Над верстаком была полка, на которой стояли две паяльные лампы, рядом на гвозде висела ножовка по металлу. У противоположной стены на полу были сложены обрезки досок, старые лысые скаты и погнутое крыло от УАЗа. Пахло бензином, маслом и устоявшейся сыростью. Ворота и дверь гаража были закрыты. Копылов попытался приподняться и подвёл закованные руки к глазам — попытался узнать, который час. Но стекло у часов было разбито. Одной стрелки не было. Руки были в синяках и кровоподтёках. Он заслонял лицо, когда его били, и на кистях остались следы побоев.

Снаружи лязгнуло железо. Повернулся ключ в замке. Дверь отпирали. Лёха опять лёг на пол. В голове была одна мысль, от которой холодела душа — опять будут бить?

Вошли двое — Сыч и парень в кожанке. Остальные остались на улице.

— А мы думали ты окочурился, — сказал Сыч, подойдя к Копылову и касаясь его подбородка носком ботинка. Под глазом Копылова был синяк, в уголках губ запеклась кровь, рубашка разорвана. Он тяжело дышал

Сыч опустился на корточки.

— Пришёл, значит, в себя? Ну, как — мозги прояснило?

Лёха отвернулся от Сыча. Ему была противна и раздобревшая на дармовых харчах физиономия человека с маленьким носом-поливальничком, и его пустые глаза, и хрипловатый голос. О, как его ненавидел Лёха! Он представлял опять на своём лице или рёбрах кулак этого издевателя, и жаркий ком подкатил к горлу, а сердце начало учащённо биться.

«Если будут бить, — думал он, скажу, всё скажу, чёрт с ним, с кладом! Жизнь дороже всех этих золотых побрякушек. Придя к такому заключению, он успокоился. — Лишь бы не били».

— Что надо? — посмотрев Сычу прямо в его бесцветные глаза, спросил Лёха.

— О, это уже другой разговор, — осклабился Сыч, поднимаясь с корточек. — Птичка подала голос. Холщ, иди сюда! — крикнул он стоявшему снаружи человеку. — Подсобишь мне.

Вшёл вчерашний шофёр и встал у порога.

— Что надо? — снова спросил Лёха.

— Где золото?

— Отпустите, когда скажу?

— Он ещё торгуется, — пробормотал Сыч, но в голосе не было, как прежде, угрозы.

— Отпустим не когда скажешь, а когда отдашь, — назидательно сказал парень в кожанке, продолжая, как и вчера, жевать резинку.

— Можно ли вам верить? — усмехнулся Лёха. — Отдашь, а потом вы прирежете.

— Только вера спасёт тебя, — нараспев произнёс Сыч.

— Я принесу, скажите куда.

— Принесёшь! Видали фрайера, а? Может, ты нас заложишь. Нет, мужик, деньги на бочку, и всё — хоккей. Понял?

Что оставалось Лёхе? Отдать клад. Приведёт он их на место, пусть берут Две висюльки у него дома под половицей. Их он не отдаст. А остальное пусть забирают.

— Золото у меня в лесу, — сказал Лёха. — Я покажу.

— Далеко это — в лесу? — осведомился Холщ.

— Да нет, за Хотьковом.

— Скоро будет рассветать. Так что тянуть не будем. Веди нас, — обратился парень в кожанке к Копылову. — Но если обманешь или какую игру затеешь, пеняй на себя. Он быстро, — парень указал на Сыча, — тебе мозги вышибет, понял?

— Чего мне играть, — выдавил из себя Лёха. — Вас, обормотов, вон сколько!

— Ты полегче с обормотами, — повысил голос парень в кожанке, — а то быстро пиндюлей схлопочешь.

Бить они его не стали, видимо, довольные, что развязали ему язык и простившие его грубость.

Его вывели из гаража, подталкивая сзади. Вдохнув свежего воздуха, Лёха огляделся. Место напоминало свалку или трущобу. Друг к другу лепились сараи и сарайчики, как Бог пошлёт на душу, — разной высоты, из подручного материала, кто что сумел достать. Были здесь добротные гаражи и овощехранилища, сложенные из кирпича, были ветхие сараюшки из обгорелых досок и кусков жести. «Глухое место для разбоев», — отметил Лёха, начавший трезво мыслитиь. Напротив гаража, из которого его вывели, стоял сарай с голубятней, почти полусгнивший, а чуть вдали виднелась ржавая металлическая труба, повидимому, остаток старой котельной.

Бандиты, не расковывая, повели Лёху к машине.

— Куда ехать? — спросил шофёр.

— А где мы?

— Не твоё собачье дело, — обрезал Сыч. — Тебя спрашивают — отвечай!

— В Хотьково.

— В Хотьково, Холщ. — сказал парень в кожанке. — Завяжи ему глаза, — обратился он к Сычу, показывая на Копылова. — А то вон, как пялится.

Сыч, ни слова не говоря, обмотал какой-то грязной, пропахшей бензином тряпкой, голову Лёхи, оставив свободным только рот, и втолкнул в «Жигули».

Расплёскивая лужи, машина стала выезжать из «трущоб», как окрестил это место Копылов.

«Хоть бы кто остановил, — тоскливо думал Лёха. — Кто бы остановил».

Но ни прохожих, ни милиции не было.

— Что-то во рту пересохло, — сказал Сыч и достал из кармашка сиденья начатую бутылку. — Кто будет? — спросил он подельников.

Никто ему не ответил.

— А я хочу. Мой организм не может долго пребывать в сухом состоянии…. Может, хлебнёшь? — обратился он к Лёхе и, словно испугавшись произнесённых слов, тотчас сам ответил: — Ишь, губы раскатал! Тратить на тебя огненную воду?

«Нужен ты мне со своей огненной водой, — отпарировал про себя Лёха. — Сыч патлатый».

Сыч из горлышка выпил водки, вытер губы, рыгнул, положил бутылку на место и достал из кармана яблоко.

Небо стало заметно светлеть на востоке. Машина выехала на шоссе. Лёха стал считать повороты, но быстро сбился со счёта и бросил это занятие.

Сыча разморило. Он стал мурлыкать какую-то мелодию, а потом хрипло запел:

Большая страна Кита-ай,

Китайцы кругом хи-ля-яют.

Пьют они крепкий ча-ай,

Стильные песни лаба-ают.

Труля-ляля, ля, ля,

Тралиля ля ля ли…

— Замолчи ты, Сыч! — вяло сказал парень в кожанке. — Ни голоса, ни слуха…

— Как скажешь, Зуб, — ответил Сыч и замолчал.

Ехали, наверное, с полчаса. Потом машина остановилась. Сыч снял повязку с головы Копылова. За окнами совсем рассвело. «Жигули» стояли у обочины под железнодорожным мостом в Хотькове… Слева на крутом берегу желтел отреставрированный купол Никольского собора, справа — в низине и выше по берегу Пажи — зеленели картофельные делянки, в промежутках которых росла густая трава. Дорога уходила вперёд к Ярославскому шоссе. Была она пустынна.

— Так, куда теперь ехать? — обернулся парень в кожанке, как теперь установил Лёха, носивший кличку «Зуб».

— К Ярославскому шоссе, — ответил Копылов.

«Хоть бы какое ГАИ их засветило, — горестно думал он. — Сразу бы всё рассказал постовому».

Но никто их не «засвечивал». Проехали мимо бывшего монастыря, миновали Абрамцевское художественно-промышленное училище, и город остался позади.

Машина мчалась к Ярославке. За Репиховом Лёха попросил притормозить.

— Сворачивать будем, — сказал он. — Вон у того леска, направо.

Шофёр притормозил и свернул на просёлок. С правой стороны зеленело картофельное поле, слева земля понижалась в овраг, за которым виднелось не сжатое поле и лес.

— Дальше пойдём пешком, — заявил Лёха, когда они остановились.

— Далеко идти? — осведомился Зуб.

— Минут двадцать.

— Он у тебя зарыт или висит?

— Зарыт.

— Сыч, возьми лопату! Холщ, останешься здесь, в машине, — распоряжался Зуб. — Если этот хмырь не наврал, через час, самое большое, вернёмся.

— Если наврал…

— Чего мне врать…

— Я тебя не спрашиваю. В общем, Холщ, жди до упора.

Сыч достал из багажника лопату с коротким черенком и был готов сопровождать Копылова.

— Иди вперёд, — толкнул он Лёху. — Попробуешь бежать, получишь вот это. — Он достал из кармана пистолет.

— Развяжите хоть руки, — взмолился Лёха.

— Сними с него баранки, — распорядился Зуб. — Не убежит.

Неразговорчивый худосочный малец с угреватым лицом достал ключик, отомкнул наручники. Лёха потёр одну руку об другую. Идти стало свободнее. Солнце поднималось над горизонтом на безоблачном голубом небе, освещая гребень леса за полем, само поле, золотистое от вызревшей пшеницы. Тишина. Молчали птицы, лишь вороны дремотно каркали, сидя на полусгнивших деревьях, растущих у оврага. Ночью выпала роса, трава была не скошена, и ботинки и брюки у путников скоро стали мокрыми.

Они вышли из оврага, пересекли поле и свернули опять в лес. Справа за полем начинался другой овраг с пологими берегами, поросшими кустами бузины и черёмухи.

— Далеко ты закопал своё золото, — сказал Лёхе Зуб.

Он весело скалился, настроение было приподнятое, хотя по осунувшимся, заросшим лицам, можно было понять, что рэкетиры ночью не сомкнули глаз, к тому же сказывались немалые возлияния, к которым они прибегали в гараже, пока Лёха был без сознания. Копылов только сейчас понял, почему парня в кожанке прозвали Зубом. Во рту при разговоре сумрачно посвечивала металлическая коронка.

Лес был смешанный. Росли высокие ели, а между ними кое-где попадались осины и берёзы. Где большие деревья отступали, там место заполняли кусты орешника и ольха. Лес был запущенный, много стволов было повалено и приходилось или обходить их, или подлезаиь под них. Копылов шёл уверенно, видно было, что он точно знал место сокрытия своего клада.

Пересекли полянку, сплошь заросшую в низине осокой, и Лёха остановился у молодого дуба.

— Здесь по корнями, — глухо сказал он.

Ему хотелось, как можно скорее попасть домой, ему было наплевать и на клад, и на богатство, которое он сулил, хотелось одного — скорее свалить это наваждение и стать прежним Лёхой, без груза, давящего на плечи, изматывающего душу. Поэтому он расставался со своим богатством с сожалением, но без особой печали.

— Копай! — протянул ему лопату Сыч.

Лёха без слов взял лопату, которую ему протянул Сыч, отгрёб в сторону кучу валежника, поддел квадратный пласт земли, замаскированный опавшими листьями дуба. Под ним лежал свёрток, перехваченный крест-накрест шпагатом.

— Ловко уконтропупел, — произнёс Сыч, выхватывая свёрток у Копылова. — Разве догадаешься, что здесь зарыто золото.

Все трое бросились развязывать свёрток. Развернув чёрную плёнку, стали разглядывать содержимое.

— И это всё? — спросил Зуб.

— Всё, — ответил Лёха и отвернулся.

— Я бы не сказал, что это величайшая находка, — провозгласил Зуб. — Стоило из-за этого трое суток слоняться за этим гражданином, не спать да жечь бензин.

— Тебе-то что, Зуб, — ответил ему Сыч. — Аванс получили, теперь остальное получим. А что в мешке, тебя это мало должно волновать.

— Вообще-то так. Я к слову. Думал, что найдём неимоверные богатства, а здесь так… Ладно, хватит базарить, пора сматываться.

Он опять перевязал шпагатом свёрток, взял его под мышку, и они тронулись в обратный путь, идя гуськом, держа Копылова в середине цепочки.

Когда вышли из леса, увидели, что им навстречу, по полю, идёт большое стадо коров.

— О, сколько мяса! — проронил Сыч. — Какой шашлык идёт.

Коровы медленно, прихватывая кое-где траву, заполняли поле.

— Сыч, а где лопата? — вдруг спохватился Зуб.

— Лопата? Ах, ты… налево! Там осталась. Этот, — он ткнул Лёху, — ковырял ей…

— Забери её. Какой дурак вещдок в кустах оставляет.

Ругаясь на чём свет стоит, Сыч повернул обратно и скрылся в лесу.

Остальные остановились, пропуская стадо. Коровы, мыча, приближались, косясь фиолетовыми глазами на невесть откуда взявшихся пришельцев. Сзади шёл пастух с длинным кнутом.

И тут Лёха, собрав последние силы, когда до коров остававалось не более трёх метров, откуда и прыть взялась, рванулся в центр стада. Передние коровы шарахнулись в стороны, он, петляя между ними, помчался к оврагу. Всё это произошло так быстро, что бандиты не успели опомниться. А когда опомнились и бросились в погоню, путь им преградила мычащая и ревущая чёрно-пёстрая масса. Одна корова нагнула голову и уставилась на Зуба. Он замешкался и остановился, не зная, куда деваться. Остановился и молчаливый бандит. Когда они пришли в себя, Копылов как в воду канул.

А Лёха промчался, не чуя ног, через спасительное стадо к овражку. Вот он — зелёный овраг! Он быстро нырнул в кусты и побежал к ферме, стоявшей на его берегу. Минут через десять оглянулся никого! Не слышно было погони, не слышно коров, лишь сердце его бешено билось и вылетало из груди.

Сначала он решил было спрятаться на ферме, а, подойдя к ней и убедившись, что погони нет, резко свернул в сторону и пошёл, маскируясь в низинах и выемках, оглядываясь, в сторону деревни.

— Тут же пойду в милицию, — решил он. — Если этих мордоворотов не взять, они пришьют его. Чёрт с ним, с этим кладом! Хорошо, что остался жив. О, Боже, как же хорошо на воле! Пусть не будет этих проклятых денег, жизнь… жизнь хороша сама по себе, если знаешь, какой ценой она досталась.

Миновав Репихово, через полчаса, лесом, он пробрался на платформу 55 км, посидел в кустах, ежеминутно озираясь, и, когда подошла электричка из Москвы, быстро вскочил в вагон. Домой он решил не ходить. Кто знает, может, бандиты вычислили его адрес и теперь поджидают там. Нет, он пойдёт к приятелю, у того есть телефон, он позвонит в милицию и всё расскажет. Он попросит прислать за ним машину, а так опасно ходить.

С такими мыслями он вышел на платформе Абрамцево, и гаражами, мимо стадиона пошёл к приятелю, благо тот жил недалеко от железной дороги на улице Горжевицкой, носящей такое название в честь города-побратима Горжевице в Чехословакии.

Дверь ему открыл сам приятель. Он собирался на работу: был побрит, умыт, причёсан, от него разило одеколоном.

— Что с тобой? — спросил приятель. — На тебе лица нет!

Он удивлённо смотрел на бледного, с кровоподтёком под глазом Лёху, в мятой рубашке, запачканной высохшей кровью, с приствшими к рукавам колючим репейником.

— Дай позвонить, — вместо ответа сказал Лёха. Ноги его подкосились, и он сел на пол прямо в коридоре.

15.

Беседа со старушками пенсионерками ничего нового Проклову не дала. Не принёс нового и разговор с Вадимом. Добродушный на вид кооператор с выпирающим из-под брючного ремня животом, подтвердил слова Мани. Да, он коллекционирует старые предметы, имеющие художественную и историческую ценность. Старший лейтенант может зайти к нему и познакомиться с его коллекцией. В ней много удивительного. Виктор Степанович помогал ему несколько раз в определении достоверности и ценности предметов. Где он приобретает вещт? В магазинах, с рук. Раньше такими вещами торговали, а теперь и подавно. Да, он отдал историку бересту, потому что она ему не нужна. Как она к нему попала? Да очень просто. Один пьянчужка на вокзале или около Лавры (он достоверно теперь и не помнит — это случайно было) продавал старую церковную книгу. Шрифт тогда поразил Вадима, ему показалось, что она была рукописной. Он купил её, а алкаш впридачу всучил ему ещё три куска бересты, за деньги, конечно. Книга, по его мнению, ценности не представляла, а вот береста… Бересту, конечно, он принёс Виктору Степановичу. Когда тот прочитал написанное на ней, он пришёл к Вадиму и поинтересовался — нет ли у него ещё таких кусочков и где можно найти продавца.

— А кто вам сказал, что книга не представляет ценности? — спросил тогда Проклов.

— Да всё он, Виктор Степанович.

— Вы отнесли ему книгу вместе с берестой?

— Книгу раньше, а бересту недавно. Я сначала забыл о ней, затерял, а когда вновь обнаружил — решил отнести к Виктору Степановичу.

— А через неделю после этого Виктор Степанович погибает, — произнёс Проклов и внимательно посмотрел на кооператора.

Того не смутил откровенный взгляд старшего лейтенанта.

— Да, — ответил он, — нелепый случай. Так взять и утонуть. Жаль, жаль старика. Большого ума был человек и специалист отменный по старине, первостатейный, царство ему небесное. Теперь не к кому и обратиться, — подытожил кооператор.

Всё в показаниях кооператора сходилось с рассказом жены Виктора Степановича.

Уходя из кабинета, Вадим задержался возле двери и поинтересовался не назойливо, в то же время дав почувствовать Проклову некое восхищение работой органов:

— И вы так досконально расследуете каждый несчастный случай?

— Это наша обязанность, — ответил старший лейтенант.

— Понимаю, понимаю, — сказал кооператор и с поклоном вышел в коридор.

«Непрост этот Вадим, — подумал Проклов, закрывая за гостем неплотно прикрытую дверь. — Жук, что надо».

В словах кооператора было всё логично, всё продумано до мельчайших деталей, а возможно, всё так и происходило, как он рассказывал? Однако Проклова не покидало сомнение, что Вадим что-то недоговаривает.

На всякий случай он выяснил всё, что касалось биографии Вадима. Оказалось, что тот, будучи начальником мясного цеха одного из предприятий Воронежского облпотребсоюза, в недалёком прошлом наладил выпуск подпольной колбасы, за что поплатился четырьмя годами тюрьмы. Выйдя на свободу, переехал в Подмосковье, потом купил в Загорске на Кировке старый дом.

«Во всяком случае не грабитель, — размышлял Проклов после прочтения досье Вадима. — Пострадал за бизнес, который сейчас становится почётной трудовой деятельностью. Купил — продал».

16.

Проклову позвонил его приятель Сергей Борисов из Хотьковского отделения милиции.

— Слушай? — спросил он. — Ты ещё не закончил дело об этом несчастном случае со стариком, который утонул или его утопили в Келарском пруду?

— В Кончуре, — поправил его Проклов.

— Да, да, в Кончуре…

— Нет ещё. Концов не найду.

— А мне здесь тоже одно дельце подвалило. Мужик наш хотьковский клад недалеко от Радонежа нашёл. Кое-что начал продавать. Нити в Загорск ведут. Дело с барыгами связано, с коллекционерами…У тебя тоже один коллекционер проходит. Приезжай, познакомлю с показаниями. Может, что выудишь…

Проклов так и сделал. Долго не раздумывая, сел на электричку (машина в отделе была в разъезде), доехал до Хотькова и на попутной добрался до милиции.

Прочитав показания Копылова и найдя там имя Вадима, он даже не удивился, как будто этого ждал. Предчувствие, что не чист кооператор, не обмануло его. Оказывается, никакой не пьянчужка продал ему кусок бересты, а потерял её Копылов. Зачем Вадим врёт? Он не мог запамятовать этот случай, тем более, что это произошло совсем недавно. Здесь было что-то не так!

— Организуй мне встречу с Копыловым, — попросил он Борисова. — Мне кажется, что клад и убийство Виктора Степановича связаны между собой, складываются в одно дело.

— Нет проблем, — ответил Борисов. — Копылов придёт через полчаса, — Он посмотрел на часы, — Да, через полчаса. Я его вызвал.

Копылов пришёл в назначенное время. Был он трезв и держался спокойно. Он повторил Проклову показания, что снял с него Борисов.

— Значит, ты продал Вадиму эту золотую вещичку и на радостях вы отметили? — спросил он Лёху.

— Да, так оно и было. Валерка предложил обмыть это дело.

— А потом ты поехал с деньгами домой, на платформе тебя подпоил Валерка и дальше ты ничего не помнишь?

Копылов кивнул головой. Пальцы его, лежавшие на коленях, теребили промасленную ткань спецовки. Он приехал с работы не переодеваясь, благо завод располагался недалеко.

— Не помню, — сказал он.

— Совсем ничего?

— Как сел в электричку, так сразу и вырубился.

— Кто тебя поил, те и вытащили деньги, — резюмировал Борисов.

— А ты сам не думал, кто мог вытащить деньги? — посмотрел на него Проклов.

— Была мысль, что кооператорщик с дружком, но мне Вадим показался мужиком серьёзным.

Проклов кашлянул. «Такой пройдоха умеет расположить к себе людей», — подумал он, вспомнив сладкое лицо Вадима.

— И ты больше не встречался ни с Вадимом, ни с его дружком Валеркой?

— Нет, я затаился. Я всегда дрожал от страха, думая, что за мной следят.

— Ты не ошибался. Следили, раз выследили и затолкали в машину. Они на тебя не один день потратили, ища адрес или место работы… А номеров «Жигулей», в которые тебя посадили, ты не заметил?

— Они были заляпаны грязью. Вечером я ничего не заметил, не до того было, а утром, когда приехали к месту, где я зарыл клад, и когда я решился во что бы то ни стало бежать и сообщить обо всём в милицию, я специально посмотрел на номера, но они были густо замазаны.

— Совсем ничего не разобрал?

— Очень густая была грязь..

— А никаких дефектов не обнаружил — ну, что-то подкрашено, разбито, погнуто, ещё что?

— Да эти «Жигули», девятка, совсем новые, даже под пылью, под грязью видать, что машина блестит.

— Вот и ещё одна деталь — «почти новые». Ты, Сергей, в ГАИ сообщил? — спросил Проклов приятеля.

— Сообщил. Ищут. Но это дело, я думаю, безнадёжное: мало ли у кого новых зелёных «Жигулей».

— А вдруг повезёт. Не надо ни от чего отказываться. Это рутинная работа, но она многое может дать. — И снова Проклов обратился к Копылову: — А в салоне ничего особенного не заметил? Любители, да и подчас профессионалы свои машины, автобусы любят украшать разными куклами, собаками, висячими талисманами, наклейками. Сейчас мода пошла на иконки…

— Ничего такого не заметил, Вот только доллар был приклеен в салоне над лобовым стеклом.

— Сколько ты разного запомнил, — одобрительно отозвался Проклов. — А говоришь: «нет», «нет». Эти детали могут помочь найти и машину, и её хозяина. Подумай, может ещё чего вспомнишь?

— У Вадима есть собственные «Жигули»? — спросил Борисов Проклова.

— Есть. Но старые, латанные-перелатанные. Я ещё это проверю. Конечно, он не дурак отдавать свои «Жигули» для такого дела. Он или взял ребят с машиной, или они из его щайки.

Проклов постучал пальцами по столу.

— А ты не проверил, — обратился он к Борисову, — раньше не угоняли зелёные «Жигули»?

— Проверял. Такие «Жигули» в розыске не числятся.

— Значит, они принадлежат кому-то из шайки Вадима.

— Ты как думаешь, убийство историка, их дело?

— Не знаю. Знаю одно: Вадим в этом замешан. Почему он не сказал, что взял бересту у Копылова, а придумал историю каким-то пьяницей бомжом?

— Не хотел наводить на Копылова?

— Правильно, потому что это было не в его интересах. Он тогда уже думал выудить у Копылова весь его золотой запас. Поэтому он не сказал о Копылове и Виктору Степановичу.

— Может, говорил?

— Не думаю. Старик бы его сразу нашёл. Он очень переживал, что такие ценные исторические реликвии могут исчезнуть, пропасть. Он бы поднял на ноги всю милицию, исполкомы и горкомы. Мне вот что на ум пришло…По-видимому, Виктор Степанович, когда Вадим отказался ему сообщить адрес или координаты Копылова, разгорячился и в сердцах сказал кооператору, что сообщит, куда следует, чтобы разыскать хозяина бересты.

— Однако вёл он себя спокойно. Он даже не пожаловался жене, не рассказал ей о разговоре с Вадимом.

— А кооператор его успокоил и чтобы старик не мешался под ногами, решил убить его.

— Логично. Но это надо ещё доказать.

— Кончно, надо, — вздохнул Проклов. — Однако доказательств у нас мало. Можно сказать, совсем нет. Судя по всему, Вадим — крупная фигура, а может, за ним стоит кто-то. Нам надо найти Сыча и прочих рекетиров и тогда всё встанет на свои места. Главное, не спугнуть Вадима и его банду. Они сейчас, очевидно, затаятся: побег важного свидетеля их очень обеспокоил. Большую оплеуху получат они от хозяина…Конечно, если это нанятые гастролёры, наше дело усложняется, копать долго придётся.

— За это деньги получаешь, — усмехнулся Борисов.

— Скажи-ка, Копылов, — обратился к Лёхе Проклов, — у тебя, как я убедился, глаз зоркий, намётанный на детали…Тебя где держали — в сарае, в гараже?

— В гараже.

— Ты говорил, что вывезли тебя на рассвете?

— Да, уже рассветало.

— Ты не можешь вспомнить то место поподробнее, какие-то детали: что за гараж, какие ворота, из какого кирпича выложен, номер бокса?..

— Это был не гаражный кооператив, а какая-то трущоба.

— Почему так думаешь?

— Гаражи шли вперемешку с сараями, погребами. Кругом лопух и крапива.

— Земля чем была устлана — асфальтом, гравием?

— Какой асфальт! Канавы, песком присыпанные.

— А ещё что помнишь?

— Ничего, — Копылов пожал плечами. — Ворота обыкновенные, железом обитые, крашенные суриком, замок висячий…

— Не много. И дорогу не помнишь?

— Мне же глаза завязали, а развязали только в Хотькове.

— В каком месте?

— Под железнодорожным мостом. За кругом, где машины поворачивают.

— Всё продумали, — качнул головой Проклов. — Не узнаешь, откуда ехали. А сколько времени вы добирались до моста?

— Точно не скажу. У меня часы разбились. С полчаса, наверное.

— Ясно. Это уже интереснее.

— Вспомнил! — вдруг подпрыгнул на стуле Копылов. — Вспомнил! За гаражом я видел трубу… металлическую, с растяжками. Ржавая такая труба. На ней ещё скобы приклёпаны, чтобы на верхотуру лазить.

— Ну вот, поиск сузился, — удовлетворённо проговорил Проклов. — Будем искать трущобу с ржавой трубой… Жди! Мы тебя вызовем, если что-то приблизительное найдём.

— Можно идти? — встал со стула Копылов.

— Иди. Только будь осторожен. Рэкетиры могут охотиться за тобой.

— Я у приятеля ночую… Вобщем, принял меры предосторожности.

Дней через шесть его опять вызвали в милицию.

— Поедем твою «трущобу» искать, — сказал ему Борисов. — Мы прочесали все гаражи в районе, официальные и неофициальные, так сказать, стихийные. Нашли один самодеятельный за Загорском, и у заброшенной старой котельной. По всем приметам, что ты нам привёл, похож на твой.

Лёха ничего в ответ не сказал, но в душе порадовался: «Дай Бог, чтобы так и было. Получат по заслугам бандиты». Он до сих пор не мог без содрогания вспоминать ту ужасную ночь.

Они сели в «Жигули» и поехали в Загорск. На Нижнёвке, так по старому называли улицу имени Героя Советского Союза Митькина, где располагалась городская милиция, их ждал Проклов. Стёкла в машине были затенённые, но старший лейтенант, сев в салон, предупредил Копылова:

— Без надобности не высовывайся.

Как понял Копылов, «Жигули» были частными.

Минут через двадцать, подпрыгивая на ухабистой дороге, минуя огороды, они вьехали в «трущобы» — унылое дикое место, с там и сям, не по плану, а как попало, налепленными гаражами и сараюшками, сплошь заросшее лопухом и крапивой выше человеческого роста.

— Трубы не видно, — пробормотал Копылов. Сердце его учащённо забилось.

— Сейчас подъедем и к трубе, — отозвался Проклов.

Петляя между нагромождениями сараюшек, они вскоре подъехали к двухэтажной котельной с выбитыми стёклами окон, с выломанными дверями, кое-где забитыми листами ржавого железа. Рядом торчала труба со снесённым верхом. Место было пустынное — ни человека, ни автомашины.

— Похожа? — спросил Проклов, указывая на трубу.

— Похожа, — чуть слышно отозвался Копылов.

Но сколько они не кружили по «трущобе», Копылов не узнавал гаража, в котором провёл ночь. Он уже отчаялся найти место своего злополучного ночного пребывания, но тут уловил взглядом одному ему знакомые ориентиры, и воскликнул:

— Нашёл! Вон та голубятня! Напротив неё — гараж.

Копылов даже привстал на сиденье и взялся за ручку, чтобы открыть стекло.

— Спокойно, — сказал ему Проклов. — Без эмоций. Коля, обратился он к водителю, — подъезжай вон к тому гаражу…

— Понял, — чуть слышно проговорил шофёр, и машина подкатила к боксу, на воротах которого виднелось серое пятно от смытого номера.

— Замок висит… — прошептал Копылов, — Этот гараж…Точно этот.

— Не ошибся?

— Нет, точно он.

Из сарайчика, расположенного чуть поодаль, вышел мужчина в бейсболке, в тенниске, в замасленных на коленях брюках, стоя в дверях, рассматривал машину.

Проклов опустил стекло дверцы.

— Слушай, начальник, где тут гараж Самойлова? — назвал он первую пришедшую на ум фамилию.

— Не знаю такого, — пожал тот плечами, подозрительно оглядывая приезжих.

— Он мне объяснял, да я запутался… То ли здесь, то ли дальше где…

— Нет у нас таких, — пробурчал мужчина и скрылся в сарае, закрыв за собой дверь.

— Не будем светиться, — сказал Проклов, приказывая шофёру разворачиваться. — И то хорошо, — обернулся он к Копылову, — что нашли твоё место. Всё остальное — дело техники. — Он широко улыбнулся. — Если, что прояснится, вызовем, — добавил он.

17.

Рщига отсиделся в лесах, хвойных и дремучих, на Воре, дождался, покуда князь со своей свитой не уедет в Москву. Но в Радонеж больше не вернулся. Капище было срыто, кумиры низвержены, рядом укреплялся монастырь Покрова Пресвятой Богородицы на Хоткове. В лесу, на поляне, он расчистил место для нового требища, сам вытесал Даждьбога, а недалеко от поляны срубил себе избушку и жил на приношения окрестных жителей, живущих старой дедовской верой, да на те припасы, которые добывал в лесу, богатым и мёдом, и зверем, и птицей. В Воре ловил рыбу. Судислав, сын, рос на глазах. Многое, что знал Рщига, он передал своему наследнику: научил его знахарству, гаданиям по помёту птиц, по злакам, по крику совы, вою волка. Ещё научил врачевать — затворять кровь, заговаривать болезни, вправлять кости и многому другому. И жил в лесу шестнадцать лет.

Умирая, позвал Судислава и сказал ему:

— Сын Судислав, дни мои на исходе. Оставляю тебе заветы дедов наших… Будешь ими пользоваться — будешь жить безбедно. Вера наша уйдёт, я не требую, чтобы твои дети исповедывали её. Единый Бог оказался сильнее множества наших… Ещё тебе я завещаю гривну. Ценнее её ничего нет у меня. Это память. Очень давно, в незапамятные времена твой пращур Горислав умыкнул любимицу княгини Ольги девицу Светозару, дочь важного вельможи Макуши. Крепко осерчала княгиня, следовавшая христианским законам во всём. Повелела изловить умышленника и наказать его. Но Горислав ушёл с её сыном Святославом в Болгарию, там проявил себя как храбрый воин в битвах, за что Свтослав пожаловал ему гривну, снятую со своей шеи…

Когда княжил Святослав, никто не преследовал веру предков. При Владимире Красное Солнышко жить стало тяжелее, а при сыне его Ярославе и того тяжче. Внук Горислава Кудряв ушёл в Суздальскую землю, в места дикие… Береги гривну — она должна принести счастье. В самые лихие годины я её не заложил, не обменял и не продал. И тебе то ж советую. Пока она с тобой, никакие горести не возьмут тебя. Закопай её в заветном месте, а через двунадесять лет схорони в другом, и так, чтобы было всегда, и сынам своим завещай её, а если сына не будет — оставь её, пусть она умрёт вместе с мужским корнем нашего рода, пусть погребёт её земля на тысячу лет.

Я обучил тебя грамоте, Судислав, и каждый год ты пиши на бересте, что с тобой приключилося за это время и как ты жил. Дети твои будут знать дни твои и думы и сократят познание мира окрест себя. А тот, кому не пошлёт в роде твоём сына, то тогда пусть он сломит лезвие ножа Даждьбога, выкинет его в реку на заре, а рукоять сохранит вместе с гривной и забудет место то.

— Сделаю, батюшка, как ты молвил, — склонил голову к ложу отца Судислав.

— Возвращайся в Радонеж с матушкой. Живите там. Тебе надо жениться. Мир вам и чтобы земля родила.

Преставился старец волхв в конце августа на рассвете. Похоронил его Судислав на поляне под старым дубом. То место не одну сотню лет так и звалось — Рщигова поляна. После смерти отца поклонился Судислав земле, реке и лесу на заре и вместе с матушкой вернулся в Радонеж, не забыв схоронить в тайном месте вещи, оставшиеся от отца.

18.

Через месяц Копылов опознал двоих из четверых рэкетиров, терзавших его в гараже. Двое, Зуб и Холщ, были в бегах. Рэкетиры признались, что «постращать» Копылова их нанял Вадим. Вадима Копылов увидел из окна кабинета следователя: тот шёл в наручниках к машине в сопровождении двух милиционеров. Шёл независимо, и, казалось, идёт не в тюрьму, а на прогулку. Уже после Копылов узнал, что за недостаточностью улик его отпустили.

Лёха продолжал работать на заводе и всё происшедшее вспоминалось ему, как сон, кошмарный, но проходящий, как, впрочем, и всё в нашей жизни.

1988 г.