Парии в японском обществе

Проблема сегрегации париев в XVI—XVII вв.

Как известно, сословная система эпохи Токугава включала в себя далеко не все население страны. В частности, вне ее рамок были поставлены многие десятки тысяч париев, которых власти считали второстепенным социальным элементом, не достойным особого внимания. Именно поэтому история париев нашла весьма скудное отражение на страницах официальных документов

гой эпохи. Однако и сохранившиеся материалы дают возможность установить главное: практически дискриминируемое меньшинство всегда оставалось неотъемлемой и важной частью всей феодальной структуры организации общества, основные закономерности развития которого сказались на его судьбе, пожалуй, с наибольшей силой и выразительностью. Именно поэтому анализ его истории, важный и научно актуальный и сам по себе, может, как мы думаем, способствовать также и более четкому и точному представлению о социальной и политической сущности режима Токугава в целом. Сегрегация групп париев, конечно же, не была каким-то случайным историческим феноменом, она явилась закономерным результатом жизнедеятельности всего общественного организма. Поэтому понять ее истоки и суть можно только на основе изучения политических, социальных и идейных процессов развития японского общества в целом.

Как и для всех других слоев населения, рассматриваемый нами здесь период истории стал важнейшим и в процессе эволюции групп японских париев, в результате которой явление дискриминации в конце концов было приспособлено к новым условиям централизованного государства Токугава ⁷.

История париев насчитывала уже много сотен лет (см. [44; 45; 46; 47]). В XVI в. у этих презираемых социальных групп, так же как и у других, возникли некоторые новые возможности развития. В это время в связи с упадком и крахом сёгунской династии Асикага значительно ослабла старая система жестких ограничений париев. Хотя сэммин продолжали традиционно изолировать от остального общества, все же они смогли несколько упрочить свои позиции в отдельных, ранее недоступных им отраслях ремесла, в торговле и даже в сельскохозяйственном производстве. Кроме того, в связи с ростом общественной значимости некоторых прежде презираемых видов занятий ряд ранее зависимых профессиональных объединений (например, кузнецов и каменщиков) получил более высокий социальный статус, приблизившись к уровню «простого народа» (хэймин). Пожалуй, впервые в истории в среде сэммин появились группы наиболее предприимчивых людей, которым удалось достичь определенной степени благосостояния и, экономической независимости, что часто вызывало «законное» недовольство со стороны «благородных» и «чистых» японцев [47, с. 169—172].

В своих усилиях, направленных к более надежному подчинению хэймин, даймё никогда не забывали и про дискриминируемое меньшинство. Так, например, когда князья во второй половине XVI в. стали переселять во вновь создаваемые или расширявшиеся города ремесленников и торговцев, они в число переселенцев нередко включали также и представителей презираемых социальных.групп. Но последние обычно селились ими отдельно от остальных,: в особые поселки (их называли бураку или токусю бураку) на окраинах городов или вблизи от них. Таким образом, создание новых общин париев оказалось тесно связанным с процессом развития экономических и политических центров страны того периода.

Как мы уже отмечали, Ъпределенное воздействие на умонастроения буракумин во второй половине XVI в. оказали первые контакты с Западом. Первым их ощутимым результатом было распространение в среде сэммин христианства, в котором париев прежде всего привлекали по-своему понятые идеи равенства людей и неизбежности наказания любого зла [75, с. 441]. Но вместе с тем на их мировосприятие влияло и обычное, «бытовое» знакомство с представителями западной культуры. В результате такого знакомства парии узнали, например, что существующая в Японии система социальных ценностей далеко не абсолютна и не естественна. Так, оказалось, что убой скота, кожевенное производство и употребление в пищу мяса вовсе не делает людей изгоями. Европейцы от этого не становились париями.

В конце XVI в., когда власти приложили много усилий к закреплению сословной разобщенности, группам париев было уделено особое внимание. Продолжался процесс создания их новых поселений, которые вначале могли насчитывать лишь от четырех до 'Десяти домов [54, с. 47]. Поселения сразу же ставились под специальный контроль администрации и для них устанавливались особые функциональные и' правовые нормы и рамки. .

Создавая эти поселки, феодальная знать в первую очередь руководствовалась своими экономическими потребностями, поскольку многие важные нужды самих даймё и их владений могли быть удовлетворены только за счет услуг презираемых социальных групп. Как уже отмечалось, в средневековой Японии практически лишь парии могли заниматься такими крайне необходимыми видами деятельности, как убой скота и дубление кожи, производство различных изделий из кожи и бамбука, обуви, воинских доспехов и некоторых видов оружия, уборка мусора и т. д. Именно поэтому в них всегда нуждались, особенно во время войн, когда резко возрастала потребность в производимом ими военном снаряжении—в щитах, защитной одежде и обуви, луках, стрелах, колчанах, конской сбруе и барабанах.

Но необходимость в бураку определялась не только экономическими соображениями. Сэммин использовались для осуществления и других весьма важных общественных функций. Освобождавшиеся от обычных налогов и отработок, они должны были выполнять многочисленные специфические повинности, крайне тяжелые и унизительные, которые увеличивали их «оскверненность» в глазах остального народа. По предписаниям властей жителям бураку надлежало регулярно выделять из своей среды определенное число людей, которым вменялось в обязанность тайно следить за всеми подозрительными элементами и выявлять недовольных в пределах указанных им сел, городов и владений. Кроме того, париев назначали и для осуществления ареста, конвоирования, охраны и казни преступников, в число которых обычно включались и участники различных антифеодальных выступлений [54, с. 47— 48].

Однако выполнение париями столь важных с точки зрения государства общественных функций вовсе не говорило о каком-то особом доверии к ним со стороны властей. Скорее, даже наоборот. Правители Японии исходили в данном случае исключительно из отрицательной оценки жителей бураку. Во-первых, господствующим кругам казалось несложным и естественным привлекать париев к выполнению этих повинностей потому, что последние уже сотни лет были изолированы от остального населения страны и противопоставлены ему. Поэтому они были уверены, что укоренившееся в сэммин чувство вражды к окружающему миру заставит их ревностно исполнять свои полицейские обязанности. А во-вторых, феодальная знать вовсе и не считала париев, выполнявших эти функции, людьми, а, скорее, лишь одним из технических компонентов совершения правосудия, неизбежным дополнением к топору.

В связи с этим иногда возникала на первый взгляд просто парадоксальная ситуация. В среде знати считали, что совершить казнь ее представителя простой, «обычный» человек не может, ибо это нарушит представление о неоспоримом превосходстве и неприкосновенности дворян. Поэтому наказание представителя знати считалось допустимым совершить или самому провинившемуся (ему обычно предписывалось совершить харакири), или париям, которых феодалы не считали людьми. Однако хэймин, очевидно, оценивали париев иначе: они обычно возмущались, если охранниками к ним или экзекуторами назначали жителей бураку, «этих проклятых эта» [35, с. 121].

В некоторых отчетах европейских миссионеров за первую половину XVII в. имеются упоминания о том, что во время развернувшихся тогда жестоких преследований христиан власти часто привлекали к выполнению палаческих функций париев. Вместе с тем они иногда с похвалой отмечали случаи, когда палачи-парии, тайные христиане, отказывались совершать смертную казнь над своими собратьями по вере. Бывало даже, что они обращались и к жителям соседних бураку с призывом также саботировать выполнение этой повинности. Но эти случаи были все же исключениями. Обычно буракумин послушно и точно выполняли свои карательные функции⁸.

В период Токугава сохранилась еще одна сфера деятельности, в значительной степени «монополизированная» париями. Они были актерами во многих типах простонародных представлений, дававшихся обычно на храмовых и деревенских праздниках, а также занимались гаданием и предсказаниями, что, по существу, было лишь слегка завуалированной формой нищенства сэммин.

Таков был уже сложившийся и традицией четко зафиксированный круг деятельности париев, выход за пределы которого рассматривался как серьезное преступление.

Кроме ограничений в производственной сфере весьма тяжкой для париев была также и строгая регламентация в отношении их местожительства.- В отличие от крестьян они были прикреплены не к земле, а к своим бураку и не имели права самовольно покидать их.

На протяжении значительной части XVII в. большую роль в определении социального места париев (как и других внесослов-ных объединений) в обществе продолжали играть не юридические акты, а традиции, давно сложившиеся нормы и правила. На первый взгляд могло казаться, что власти в своей социальной политике вообще уделяли этой части населения удивительно мало внимания. Это выразилось, в частности, в том, что они четко не определили социальный статус париев: их не только не выделили в особое сословие, но и в отличие от других внесословных групп не приравняли какому-либо иному сословию. Поэтому общие юридические регламентации просто не касались их. Могло создаться впечатление, что их игнорируют, что или проблема сегрегации -стала уже совершенно незначимой, или же само дискриминируемое меньшинство вообще исчезло.

Однако дело обстояло далеко не так. Игнорирование проблемы было лишь кажущимся, оно было своеобразной формой проявлений высокомерного, презрительного отношения к париям. Власти не считали их даже людьми, их объединения не признавались частью «обычного» общества, а поселки — элементом «нормальных» общин. Именно поэтому сэммин были поставлены намного ниже всех остальных сословий. Принцип их игнорирования и унижения, доведенный до полного абсурда, нашел, в частности, воплощение в том, что поселения париев были официально исключены из тех административных единиц, неотъемлемой частью которых они фактически являлись — из «обычных» деревень, городов и феодальных владений в целом. Более того, когда в начале XVII в. правительство Токугава приступило к созданию государственной транспортной системы и для ее обслуживания на определенных участках дорог были организованы новые поселения париев, во всех географических картах, путеводителях и справочниках было запрещено указывать названия, приводить условные обозначения и давать параметры этих поселений. Это крайне искажало топографическую картину многих районов страны и было крайне неудобно не только для путешественников, но и для самих властей. Однако простой здравый смысл в данном случае был принесен в жертву господствующему социальному предрассудку, который считался гораздо более важной общественной ценностью, чем очевидная реальность [71, с. 93].

Такое игнорирование групп париев вовсе не было чем-то нейтральным и безобидным, касающимся лишь сферы идеологии. Оно практически означало, что их поселки при любых обстоятельствах были лишены заботы и помощи, как и права на пользование всем общинным достоянием. Об отношении властей к дискриминируемому меньшинству может служить такой красноречивый штрих. При записях париев в подворовые регистры администрация обычно использовала (как в прошлом для указания числа рабов) счетное слово хики, которое в японском языке применяется для определения поголовья скота. И таким образом, официальные статистические данные звучали крайне оскорбительно для париев, например: «две головы эта», «четыре головы хинин» [93, с. 98].

Следовательно, несмотря на отсутствие тщательно разработанной системы юридических актов, определявших статус париев, их возможности в труде и в быту были достаточно четко определены традициями, и практически никто в стране не сомневался, что дозволено и прилично и что недоступно жителям бураку.

Но с конца XVII в., в условиях неуклонного нарастания трудностей для всей феодальной структуры, власти начали предпринимать все более настойчивые попытки юридическими актами закрепить детальную регламентацию всех сторон жизни париев. Практически эти акты почти не вводили в жизнь общества что-то новое. Они свидетельствовали, скорее, о растущей боязни властей возможных перемен во всей сословной системе.

У властей было вполне достаточно оснований для подобного беспокойства. В реальных условиях жизни париев, в явлении дискриминации в целом, как и в положении всех слоев населения, произошли весьма заметные перемены, которые определялись общими закономерностями развития феодальной структуры.

К концу XVII в. в основном завершился цикл определенной унификации существовавших многие столетия различных объединений сэммин. Постепенно выделились две основные группы париев, что было следствием развития давней традиции размежевания, характерной еще для старых групп париев — каварамоно⁹ и сандзё-но моно¹⁰. Официально эти группы определялись терминами, пожалуй наиболее оскорбительными из всех существовавших ранее: эта (буквально — «много грязи») и хинин (буквально — «нечеловек») [71, с. 91]. Характерно, что между этими объединениями сэммин, по существу входившими в одно сословие, сложились такие же отношения отчуждения, какие существовали между представителями разных сословий. Эта и хинин относились Друг к другу с крайним презрением и высокомерием, что исключало возможность каких-либо нормальных человеческих контактов между ними: проживание в одних населенных пунктах, совместную работу, браки. Практически они составили два подсосло-вия в рамках одного социального объединения.

Противопоставление этих групп, закрепленное к концу века системой юридических актов, в значительной степени определялось постепенно сложившимися различиями в профессиональной, бытовой и правовой сферах.

Эта в основном были связаны с производительным трудом — убоем скота, дублением и выделкой кожи, производством обуви, изделий из кожи и бамбука и т. д. Они не имели права селиться вне своих бураку в чужой социальной среде, и их принадлежность к категории париев была наследственной.

Поселения эта обычно располагались на окраинах уже существовавших городов и деревень. Как уже отмечалось, официально они игнорировались, считались просто пустым местом. На практике это означало исключение бураку из всех предпринимавшихся городом пли деревней работ и мер по благоустройству, а также отстранение париев от обсуждений общих проблем и даже запрещение без особой нужды выходить за пределы своих гетто. Если город или село расширялись, то поселения эта обязательно переносились на новую окраину населенного пункта.

Хинин были лишены возможности заниматься производительным трудом. Среди них преобладали бродячие артисты, гадальщики, тюремщики, а также нищие. Но в отличие от эта они имели право проживать не только в своих поселениях, но и внутри основных населенных пунктов, в чужой для них социальной среде ^и. Кроме того, принадлежность к группе хинин для многих не считалась наследственной: в соответствии с традицией и установленными правилами при условии взятия на поруки и выполнения обряда очищения хинин мог перейти из рядов париев в состав «простого народа». Однако воспользоваться этим правом практически было очень сложно. Ведь, прежде чем выйти из состава хинин, человек должен был твердо знать, что он, освобожденный, будет принят в состав какой-либо крестьянской, ремесленной или торговой пятидворки или общины. Рассчитывать на такую терпимость ему, как правило, было невозможно. Но тем не менее даже это, скорее формальное, право позволяло хинин относиться к эта с высокомерием и держаться от них изолированно [71, с. 96].

К концу XVII в. в Японии сложилась приемлемая для властей система своеобразного самоуправления основных групп париев. Ее организация, в частности, была связана со стремлением властей более строго регламентировать все стороны жизни жителей бураку. И хотя сэммин и получили определенную автономность, ее все же не следует воспринимать как какую-то привилегию. Она, скорее, явилась выражением определенной административной сегрегации, тесно связанной с общей социальной и психологической дискриминацией жителей бураку. Феодальные власти не считали для себя приемлемым по всем вопросам управления вступать в непосредственный контакт с дискриминируемым меньшинством. Поэтому они и шли на то, чтобы свой контроль над париями осуществлять через определенный круг доверенных лиц из числа буракумин, наделенных соответствующими полномочиями.

Основой системы самоуправления париев был институт старост, так называемых этагасира, которых утверждали в качестве глав поселений или нескольких поселений, иногда даже в масштабе района или провинций. Самые энергичные и влиятельные из них постепенно выдвигались на более высокие ступени административной лестницы. Крупнейшим административным руководителем парисв-эта стал некий Даидзаэмон, проживавший в районе Аса куса в Эдо. Личное имя Дандзаэмон превратилось затем в нарицательное и стало обозначать высшее должностное лицо в среде париев. Оно было наследственным ^,2. Дандзаэмон сосредоточил в своих руках довольно большую власть; под его контроль постепенно перешла значительная часть эта многих районов и княжеств страны (Уэно, Симоно, Симоса, Суруга, Каи и др.). Всего в его подчинении к началу XVIII в. оказалось более 8 тыс. семей париев [71, с. 100].

Дандзаэмон обладал довольно широкими административными полномочиями: он производил разверстку и сбор регулярных и экстраординарных поборов, назначал из числа эта людей, ответственных за выполнение различных повинностей: по производству обуви, доспехов, оружия, кожаных изделий для нужд знати, даймё и сёгуна, по уборке определенной территории, по розыску, охране и наказанию преступников и т. д. {71, с. 100]. Кроме того, он осуществлял судебные функции в отношении своих подопечных, определяя любую меру наказания для провинившихся жителей бураку, за исключением смертной казни и высылки на отдаленные острова [71, с. 181]. Но если одной из конфликтующих сторон был представитель «простого народа», то Дандзаэмон, естественно, лишался права на рассмотрение дела. В этом случае оно обязательно разбиралось «обычным» судом, который .традиционно был более суров к париям, что являлось неизбежным следствием сословного подхода к оценке людей и их поступков [71, с. 101].

Усердие, преданность, оперативность и,- главное, полезность Дандзаэмона режиму ценились властями довольно высоко. За свою службу он получал высокое вознаграждение как материального, так и престижного плана. Его ежегодное содержание составляло около 3 тыс. коку ¹³ риса, что соответствовало пайку самурая довольно высокого ранга. Кроме того, он пользовался весьма почетной привилегией: при посещении официальных лиц имел право облачаться в старинную парадную одежду (камиси-мо) и прикреплять к поясу меч, что в условиях сословного общества подчеркивало его особый социальный статус.

Наряду с Дандзаэмоном имелось еще несколько административных глав эта. Но по влиянию и богатству они далеко уступали ему. Так, содержание главы париев Киото (его называли Симомура, и ему были подчинены жители бураку Оми, Ямасиро и Сэтцу) составляло всего 150 коку риса в год. А остальные главы эта (в Осака, Эцудзэн и др.) по объему своей власти и доходу стояли еще ниже [71, с. 101].

Автономная система управления париев имелась не только во владениях сёгуна, но и в отдельных княжествах. Местные главы эта и там получали от своих господ за свою службу небольшие пайки (от 40 до 60 коку риса в год) и право на парадную одежду и меч при официальных визитах [71, с. 102]. Таким образом, по внешним атрибутам их социальный статус соответствовал рангу «обычных» городских и сельских старост.

Наряду с системой самоуправления эта в Японии сложилась еще одна, параллельная, система самоуправления париев — хинин. Наиболее видную роль в ней играл проживавший в Эдо (в районе Асакуса) некто Курума Дзэнсити, имя которого также стало нарицательным в обозначении особой административной должности. В его подчинение была переведена значительная часть хи-ннн. в число которых, в частности, включались нищие, калеки, сироты и другие «лишние» для общества люди. Кроме Курума Дзэнсити во владениях сёгуна и даймё имелось еще несколько глав хинин, которые за свою службу регулярно получали определенное содержание [71, с. 102].

Сферы влияния этих двух систем самоуправления париев, очевидно, не были четко зафиксированы юридически. Об этом могут свидетельствовать многочисленные взаимные жалобы и упреки глав эта и хинин, ожесточенные конфликты между ними по поводу их прав. Известно, что Дандзаэмон неоднократно пытался добиться подчинения себе Курума Дзэнсити [71, с. 102].

Выделив из общей массы париев небольшую бюрократическую верхушку, власти обеспечили более надежное функционирование механизма дискриминации и подчинения десятков тысяч людей. Однако положение этой сравнительно благополучной верхушки в политическом плане было довольно неустойчивым. Их права часто нарушались, а просьбы не выполнялись, чем, собственно, еще раз подчеркивалось приниженное положение париев.

Каких-либо надежных данных общей численности сэммин в XVII в. у нас нет. В специальной литературе обычно отмечается лишь более быстрый, по сравнению с другими слоями населения, их количественный рост (см. главу четвертую). Он объяснялся не только естественным приростом, характерным для всего населения в целом, но и узаконенной практикой перевода в состав сэммин представителей других сословий. Так, ряды париев обильно пополнялись за счет разорявшихся бедняков и изгнанных по разным причинам из своих общин крестьян и ремесленников (правонарушителей, нищих, неизлечимо больных и т. д.). Кроме того, в периоды каких-либо социальных потрясений или стихийных бедствий у многих тысяч разорявшихся и изгнанных из своих общин людей иногда не оставалось никакого иного способа существования, кроме как при помощи перехода в состав буракумии. Нередко и сами власти направляли их туда, чтобы ослабить угрозу выступлений недовольных и обездоленных [65, с. 120—121].

Поселение всех этих людей в бураку предопределяло даже для их отдаленных потомков статус париев и все связанные с этим ограничения и унижения. Дверь, соединявшая область «отверженности» с остальным миром, открывалась по преимуществу только в одну сторону, и человек, попавший за эту дверь, обычно уже не мог вернуться в «обычный» мир.

Не исключено, что таким образом в среде сэммин могло оказаться и какое-то количество представителей знати. Однако этот в обшем-то довольно малозначимый в истории париев факт породил широко распространившееся среди них убеждение, что все сэммин или, во всяком случае, их значительная часть произошли от представителей высшего сословия [75, с. 445—446]. Причины распространения подобной легенды объяснялись социальными понятиями и ценностями сословного общества. Это была своеобразная и доступная париям форма защиты их человеческого достоинства, наиболее действенная и убедительная, как представлялось им тогда.

Таким образом, в среде париев, как и в основных сословиях, в течение XVII в. произошли заметные социальные перемены. С одной стороны, выделилась небольшая группа относительно благополучной сословной верхушки, состоявшей из представителей бюрократии, торговцев, ремесленников-предпринимателей и ростовщиков. А с другой стороны, некоторые парии, лишавшиеся прежних монопольных прав и традиционных средств к существованию, пополняли ряды наемных работников на горных приисках, на строительстве дорог и ирригационных систем, становились батраками и слугами. Однако в целом процесс социальной коррозии затронул лишь верхушку и низы презираемого сословия. Основная же его часть на протяжении всего века оставалась еще сравнительно стабильной и однородной социальной массой.

Но в отличие от других слоев общества процессы социально-экономической эволюции в среде сэммин происходили, очевидно, несколько замедленнее. Правда, все противоречия этой эволюции воздействовали на положение групп париев с крайней остротой и болезненностью. Любые пороки, неудачи и трудности режима — политическая неустойчивость, неурожаи, стихийные бедствия, финансовые осложнения — наибольшие страдания приносили обычно париям. Это была та цена, которую режим заставлял платить сэммин за все трудности эволюции общества и за свои просчеты. В этом, с точки зрения правящих кругов, заключалась реальная политическая целесообразность существования сегрегации париев. Их поселения оказались довольно надежным резервуаром, поглощавшим какую-то часть полностью неустроенных и недовольных людей, число которых при разных кризисных ситуациях резко увеличивалось. А кроме того, они становились тем объектом, на который всегда можно было легко и просто переключить недовольство любой части общества.

Таким образом, объединения париев использовались в качестве надежного амортизатора многих сложных проблем феодальной системы, особенно в периоды кризисов. Вместе с тем они были своеобразным чутким барометром состояния дел режима Токугава в целом.

Глава третья

ТРУДНОСТИ РЕЖИМА ТОКУГАВА И ПРОБЛЕМА ПАРИЕВ (КОНЕЦ XVII - КОНЕЦ XVIII в )

Жизнь общества в период Токугава практически никогда не совпадала с той искусственной схемой, которую пытались Навязать ему феодальные правители Японии. И чем дальше, тем это становилось ощутимей и очевидней. В различных сферах общества постепенно накапливались мелкие перемены, которые вначале могли казаться малозначимыми и уж, во всяком случае, ничем не угрожавшими режиму. Однако, накапливаясь, они нередко превращались в неожиданные и сложные для властей проблемы, решение которых становилось им явно не под силу. В менявшихся условиях сёгунат действовал разными методами: пытался проявить непреклонность, маневрировал, иногда даже отступал от своих основных политических и социальных принципов, стремясь надежнее приспособиться к новым условиям и сохранить свой контроль над ними. Но результаты их усилий на практике становились все менее эффективными.

Уже к концу XVII в. в работе, казалось бы, тщательно отрегулированного механизма феодальной структуры стали наблюдаться все более опасные сбои. Они свидетельствовали о том, что, по существу, заканчивался еще один цикл развития феодальной Японии, основным содержанием которого было создание и упрочение относительно единого и централизованного государства. Все более отчетливо выявлялось, что выработанные правителями Японии основные принципы их политики не обеспечивают бесперебойного функционирования режима.

Изменение положения в стране в значительной мере определялось развитием в ней элементов «буржуазности»: усилением сословий ремесленников и купцов, социальным расслоением дворянства и крестьянства, зарождением новых форм организации производства и расширением товарно-денежных отношений. В связи с этим методы управления, ранее целесообразные и действенные, к концу XVII в. стали менее эффективными. Все более очевидным становилась необходимость экономических и социальных реформ.

Власти предпринимали попытки укрепить режим при помоши разных ограничений, регламентаций и отдельных реформ. Однако их законодательные акты были сумбурны, часто противоречивы,

а реформы весьма ограниченны и не могли кардинально улучшить положение режима. Углублялся экономический и социальный кризис, захватывая все новые слои населения и сферы общественной жизни. В частности, он сказался и на положении дискриминируемых социальных групп Японии.

Обострение социально-экономических

противоречий

Мы, естественно, не можем определить четкую хронологическую грань, после которой начался новый период развития японского феодализма. Такой грани просто не было. Мы можем лишь отметить некоторые проявившиеся к концу XVII в. новые черты жизни японского общества, которые заметно меняли его сущность.

Внешне все в жизни общества выглядело по-прежнему привычным, надежным и прочным. Казалось, -ничто не может угрожать стабильности режима. Продолжался процесс освоения целинных земель, правда, гораздо более медленными темпами. Все еще увеличивалась численность населения. Наблюдался и определенный расцвет феодальной культуры, охвативший более широкие социальные слои. И все же чувствовалось, что наивысшая точка развития режима Токугава уже пройдена. В недрах феодальной структуры стали проявляться все новые элементы, определявшие ее слабость. Нарастал процесс ломки многих опор натурального хозяйства, на котором базировалась вся феодальная система. В связи с развитием товарно-денежных отношений усиливалась хозяйственная специализация, крепли рыночные связи, расширялось товарное производство. На этой основе происходили и социальные перемены, которые в той или иной степени коснулись всех слоев общества. Они выразились в изменении соотношения сил разных сословий, а также в связанной с этим постепенной трансформацией общественной психологии и старой системы социальных ценностей.

Трудности господствующего сословия, пожалуй, ощутимее всего проявились сначала в финансовой сфере. Собственно, феодальная знать всегда была заинтересована в увеличении своих доходов, но в конце XVII в. и в XVIII в. мирная городская жизнь, появление новых предметов потребления и роскоши, престижные соображения и дух соперничества порождали дополнительные запросы. Разрыв между расходами и относительно стабильными доходами заставил знать пойти на отказ от некоторых своих «незыблемых» принципов, на определенные изменения в своей социальной политике. Стремление любыми способами пополнить быстро пустевшую казну привело к тому, что высшее сословие стало отказываться от соблюдения принципов, «умеренности и благоразумия» во взаимоотношениях с крестьянами — основным источником его доходов. Демонстративная «забота» о деревне постепенно сменялась все более откровенной политикой ее ограбле- ? ния. Психологически такой поворот в отношении к крестьянству для знати был совсем не труден. Ведь она всегда любила не крестьян. а сельское хозяйство, точнее, деревню в качестве неисчерпаемого и безотказного источника удовлетворения всех своих потребностей и прихотей.

Но если переходу от сравнительной умеренности к безотчетному ограблению деревни не помешали психологические барьеры, то почему этому не воспрепятствовало элементарное благоразумие? Ведь не могла же феодальная верхушка не понимать, что, разоряя деревню, она тем самым рубит сук, на котором сидит. И нельзя сказать, что она этого не понимала. О проблесках благоразумия свидетельствовали неоднократные попытки возродить явно деградировавшую деревню, предпринимавшиеся на протяжении всего XVIII в. Однако вместе с тем сиюминутные потребности и прихоти феодалов все чаще заглушали в них голос разума и затемняли долгосрочную перспективу. Знать никогда не хотела чем- . либо поступиться. Жертвовать, по ее представлениям, должны были только крестьяне. Поэтому политика властей в отношении деревни становилась все более беспринципной, безжалостной и, по существу, авантюрной. Знать бездумно надеялась, что деревня бесконечно и безропотно сможет выносить любое увеличение поборов. Суть своих настроений того времени она зафиксировала в афоризме: «Крестьяне, как кунжутное семя, чем больше жмешь, тем больше получаешь».

Однако действительность не раз напоминала знати, что такая политика в деревне в конце концов существенно ослабляла ее социально-экономические позиции, усугубляла кризис режима.

На протяжении XVIII в. изменилось также и отношение господствующего сословия к другим сословиям: ремесленникам и

купцам. Возникшие у властей затруднения во взаимоотношениях с ними в значительной степени также определялись возраставшими усилиями «благородного» сословия пополнить свою казну. Будучи не в состоянии удовлетворить свои запросы только за счет нищавшего крестьянства, феодалы все чаще обращали свои взоры на формирующийся в стране слой богатых людей, нередко даже более богатых, чем они сами¹. Продолжая относиться к этим ремесленникам и купцам с подобающим для «истинных» дворян высокомерием, феодалы все чаще оказывались вынужденными обращаться к ним с просьбами о займах, которые, правда, считали для себя вполне пристойным не всегда возвращать. Вместе с тем, стремясь получить от контроля над тёнин дополнительные материальные выгоды, они расширяли систему продажи лицензий на монополии по производству и продаже в своих владениях определенных видов изделий. Наконец, перемены во взаимоотношениях с тёнин определялись и тем, что часть знати сама проникалась идеями и настроениями этих низших сословий. Высокомерное отвращение к счету денег и к поискам деловых источников их получения все чаще сменялось поклонением золотому

тельцу. Происходил процесс определенного перерождения привилегированного сословия, социальных перемен в его среде.

Собственно, военно-феодальное сословие никогда не было социальным монолитом, строго противопоставленным всем остальным слоям населения. В рамках этой формально единой социальной общности всегда имелись весьма существенные различия, разъединявшие ее не менее резко, чем сословные границы. Входившие в категорию си (воинов-феодалов) даймё, самураи (воины-всадники), асигару (воины-пехотинцы), госи (сельские самураи) и многочисленные ронины между собой почти не общались, браки между их представителями были редкими исключениями. Нижестоящие в этой иерархии при встрече с вышестоящими должны были униженно кланяться и т. д. [66, с. 186]. Разъединенность внутри первого сословия существовала и в других плоскостях: между сёгунами и их окружением, с одной стороны, и придворной императорской знатью — с другой, между дворянами, имевшими свои владения, и воинами, получавшими пайки, и т. д. [32, с. 18].

Предполагалось, что цементирующей первое сословие силой должен был стать принцип безоговорочной верности вышестоящим, освящавший даже такие уродливые формы его проявления, как самоубийство вассала в случае смерти его господина [66, с. 192]. Однако этот принцип никогда не обеспечивал надежного единства: в среде феодалов всегда шла непримиримая борьба за расширение своего влияния и могущества.

Но в XVIII в. внутри первого сословия наметились и новые трещины, которые стали раскалывать его в совершенно невозможных прежде плоскостях: усилилось его разъединение на новой социальной основе. Низшие группы сословия «благородных» стали сближаться с другими, всегда презиравшимися ими слоями общества, в первую очередь с тёнин. Границы между этими сословиями все более заметно размывались, сотни и тысячи разорявшихся представителей знати переходили в ряды ремесленников, купцов и даже крестьян. Ронины, асигару, госи, самураи и даже даймё нередко поступались своей сословной спесью и все чаще занимались «презренной» торговлей, ростовщичеством, ремесленным производством, а иногда и земледелием. Многие из них не считали для себя унизительным родниться с семьями богатых купцов и ремесленников.

Таким образом, «благородные» сами стали нарушать «святой» принцип своей сословной исключительности. Развитие товарно-денежных отношений, обнищание низших категорий дворян частенько заставляло их пренебречь идеями и традициями социального превосходства. Правда, знать пыталась избежать любых потерь и совместить полное сохранение своих привилегий с выгодами предпринимательской деятельности. Но представители низших групп дворян, доведенные до крайней нужды, все чаще шли на отказ от своего сословного статуса. Товаром стало многое из того, что прежде считалось священным: дворяне закладывали и продавали свою парадную одежду, регалии, воинские доспехи, мечи и ' даже право на свой социальный статус [7, т. I, с. 109].

Этот путь вниз по социальной лестнице был для дворян унизительным и мучительным. Поэтому многие из них предпочли для себя возможно более выгодный, зато более престижный путь: самураи довольно широко стали внедряться в сферу интеллектуального труда. Она была для них более привлекательной потому, что представители интеллигенции, как и духовенство, хотя официально и не включались тогда в какое-либо сословие, практически занимали довольно высокую ступень в социальной иерархии. Разорявшиеся дворяне изучали медицину, математику, инженерное дело, становились учителями, писателями, учеными, музыкантами, художниками. И этот путь стал главным в формировании японской интеллигенции.

Политические руководители феодальной Японии в общем понимали, что такая социальная и психологическая трансформация высшего сословия может стать угрозой всему режиму. И все же ; верхушку феодальной знати не слишком беспокоил сам факт разорения многих тысяч мелких дворян, на содержание которых ей приходилось тратить значительную часть своего дохода. Ее в этом процессе более волновало то, что «перерожденцы» и «изменники» практически становились враждебной режиму силой, а это ослабляло социальную базу первого сословия. Только поэтому на протяжении всего XVIII в. сёгунат и крупнейшие князья прилагали огромные усилия в попытках упрочить позиции всего феодального клана. Так, например, во время правления Цунаёси был опубликован ряд указов, призывавших всех дворян к экономии, которая могла бы ослабить их зависимость от тёнин. В одном, из указов с горечью констатировалось, что дворяне могут существовать только благодаря бесконечным займам, получаемым от богатых купцов Эдо, Киото и Осака [7, т. I, с. 67]. Чтобы упрочить экономическое положение даймё, сёгун Ёсимунэ в 1722 г. наполовину сократил обязательный срок их пребывания в столице [7, т. I, с. 66]. Его правительство не раз обращалось с призывом «не продавать свое первородство за чечевичную похлебку»: не торговать своим социальным статусом, мечами, доспехами, регалиями.

В 20—30-х годах XVIII в. феодальные власти ряда владений аннулировали две трети всей задолженности самураев купцам и ростовщикам, возместив из своей казны лишь одну треть ее [7, т. I, с. 67]. Однако все эти попытки восстановить позиции первого сословия не дали желаемых результатов. Закономерный и неотвратимый процесс его деградации продолжался, становясь одним из важнейших проявлений общего кризиса режима Токугава.

Трудности режима определялись эволюцией и другого важнейшего сословия феодального общества — крестьянства. Его реальное. положение и социальная сущность также все более отличались от той схемы, которая внедрялась и была угодна господствующим кругам.

Положение крестьян определялось взаимодействием субъектив-яых и объективных факторов: регламентирующей деятельностью господствующей элиты и социально-экономическими закономерностями развития общества. Какой же была подлинная суть этих факторов?

В конце XVII и в XVIII в. аграрная политика сёгуната отличалась крайней противоречивостью. К началу XVIII в. почти полностью прекратились рост размеров обрабатываемой земли и создание новых налогооблагаемых хозяйств. Таким образом, были исчерпаны возможности экстенсивного увеличения натуральных и денежных поступлений в казну государства и феодалов. Оставался один путь их увеличения — это путь интенсификации ограбления крестьян, который, однако, неизбежно вел к ослаблению экономических потенций сословия земледельцев в целом. Поэтому юридические акты властей в указанное время были, с одной стороны, направлены на то, чтобы как можно больше урвать с крестьян, а с другой — каким-то образом поддержать их позиции, сохранить способности сословия обеспечивать потребности и Прихоти знати. Но с течением времени преобладающими стали тенденции насилия над деревней.

Следует Признать, что режим Токугава вступил на путь резкой интенсификации поборов довольно осторожно. Вначале он еще пытался как-то завуалировать свои подлинные цели, сохранить маску защитника крестьян. Так, воспользовавшись тем, что единицы длины и площади в Японии имели значительные локальные различия, власти под видом их унификации на протяжении 60—80-х годов XVII в. несколько раз сокращали основные единицы длины (кэн) и площади (тан и тё) »[7, т. I, с. 34]. Этот простой прием сразу заметно увеличил размеры крестьянских полей, правда, только на бумаге. Но зато вполне реально он вынудил их отдавать феодалам более значительную часть своего урожая. Вскоре власти совершили еще один, как им казалось, весьма хитрый ход: увеличив число разрядов полей по качеству с трех до пяти, они произвольно повысили категорию значительного числа крестьянских участков, что опять привело к росту бремени податей для многих земледельцев. Эти меры на время действительно обеспечили рост поступлений. Однако они снизили заинтересованность крестьян в ведении своего хозяйства и усилили процесс разорения и социальной деградации низов сословия.

Обеспокоенные нежелательными последствиями своих губительных для деревни актов, власти в начале XVIII в. попытались несколько исправить положение. В 1712 г. во многих городах страны была проведена тотальная проверка статуса их жителей, имевшая целью выявить всех скрывавшихся там беглых крестьян и вернуть их обратно в деревню. При этом беглецов не только не наказывали, но даже иногда предоставляли им денежную помощь, с тем чтобы они могли восстановить свое хозяйство. Сегун Ёсиму-нэ, ставивший целью своей социально-экономической политики усиление деревни и увеличение производства риса (его даже прозвали «рисовый сегун»), пытался привлечь крестьян к дальнейшему освоению целины путем установления для новых земледельческих районов самых низких в стране податей (не свыше десятой части урожая). Однако эта мера не дала желаемых результатов. Она привела лишь к тому, что многие беднейшие крестьяне стали забрасывать свои участки и осваивать целинные земли, стремясь таким образом облегчить для себя бремя поборов.

Не достигла результатов и другая мера «рисового сёгуна». Он отменил прежний принцип строгой фиксированности максимума податей и установил правило ежегодного изменения размеров податей в зависимости от колебаний объема урожая [7, т. I, с. 66]. При этом имелось в виду облегчить положение крестьян в случае неурожая. Практически же эта мера лишь снизила заинтересованность крестьян в росте производительности труда и затормозила развитие сельского хозяйства, в то время как прежний принцип в течение долгого времени в какой-то мере стимулировал заинтересованность крестьян в росте сельскохозяйственного производства.

Власти шли еще по одному пути в своих попытках совместить несовместимое: сохранить численность и дееспособность сословия земледельцев и добиться нового увеличения объема податей. Они рассчитывали, что если удастся заставить крестьян сократить до минимума все их потребности и отказаться от «ненужных и разорительных» привычек, то они вполне смогут вынести растущее бремя поборов. В соответствии с этой общей установкой было издано большое количество регламентирующих предписаний, которые ограничили или запретили крестьянам употребление многих «развращающих их атрибутов роскоши», таких, как сакэ, чай, украшения, а также прием гостей и т. д. (см. Приложение 3, 4).

Издавая подобные указы, власти преследовали цель не только обеспечения экономии, но и выработки нового стиля жизни и поведения крестьян, укрепления сословных рамок. Именно этой цели были посвящены многочисленные указы, которые определяли покрой, расцветку и материал одежды крестьян, формы их прически, что даже внешне должно было отличать их от представителей иных сословий. Многие издаваемые властями указы настойчиво внушали крестьянам мысль о том, что своевременное и полное выполнение повинностей является их главным общественным и нравственным долгом, служению которому должна быть подчинена вся их жизнь и жизнь их близких [7, т. I, с. 35]. Один из указов, изданный в 1704 г., предписывал: «Пока крестьянин не внесет все налоги, ему запрещается использовать для своих нужд рис и соевые бобы» [7, т. I, с. 69—70]. Другой указ того же времени поучал: «До тех пор пока крестьянин не внесет все налоги, он не должен успокаиваться. Он может считаться порядочным человеком только в том случае, если он сам постоянно заботится об этом и если своих детей и внуков выучит выполнять свой основной долг» [7, т. I, с. 40].

Однако и эти меры властей, естественно, не могли обеспечить стабилизацию положения в деревне и рост поступлений в казну феодалов. Это тем более было невозможно, что наряду с мерами по «оздоровлению» деревни сёгунат и князья продолжали вводить все новые постоянные и экстраординарные налоги, часто самые невероятные: на окна и двери в крестьянских домах, на пруды, ореховые деревья и т. д. В результате у земледельца оставалась все меньшая доля плодов его труда. Он часто лишался средств не только на поддержание своего хозяйства, но даже на пропитание. Если еще в конце XVII в. в распоряжении крестьян оставалось в среднем до 60—70% урожая, то во второй половине XVIII в. эта доля сократилась до 40—50%, а в отдельных районах даже до 30% [7, т. I, с. 73].

Однако положение крестьян определялось не столько политикой властей, сколько социально-экономическими закономерностями развития всего японского феодального общества.

С конца XVII в. товарное хозяйство стало распространяться на все более отдаленные от крупнейших городов районы страны, что отразилось на положении всех слоев крестьянского сословия, на положении японской деревни в целом, перед которой возникли новые сложные проблемы.

Приспособление сельского хозяйства к нуждам рынка, начинавшееся обычно с пригородных деревень, требовало его специализации, изменения структуры посевов, целей производства и приводило к значительным социальным переменам в деревне. Феодальная знать своими юридическими актами не только не могла приостановить этот процесс, но, что особенно парадоксально, объективно стимулировала его, все чаще требуя от крестьян выплаты податей деньгами, т. е. по существу толкая их на рынок и прочнее привязывая к нему.

Происходившие в деревне значительные перемены по-разному отражались на различных слоях второго сословия. Какая-то его часть, наиболее ловкая, удачливая и предприимчивая, умело воспользовалась новыми возможностями и добилась значительных материальных выгод. Некоторые из них, аккумулируя в своих руках земельные участки нищавших крестьян, превращались даже в'настоящих помещиков [42, с. 58]. Богатые крестьяне (их общее японское название гоно) становились «по совместительству» торговцами, ростовщиками и предпринимателями. Таким образом, постепенно формировался новый внутрисословный социальный слой, получавший возможность участвовать вместе с феодалами в эксплуатации крестьян. В руки его представителей в виде арендной платы н процентов по кредиту переходила все большая часть той доли урожая, которая оставалась у крестьян после взноса налогов и податей их феодальным господам. В связи с этим внутри второго сословия возникали новые отношения зависимости, т. е. новые социальные отношения. Сословная верхушка становилась мощным и влиятельным конкурентом феодалов в угнетении земледельца.

Положение же основной части сословия, в той или иной степени не сумевшей приспособиться к новым условиям, на протяжении XVIII в. все более ухудшалось. Средние его слои (а это понятие не оставалось неизменным — стандарты средних слоев постепенно снижались) лишь с возраставшим напряжением сохраняли свои хозяйства и социальный статус. А в среде низших категорий земледельцев, составлявших основную массу сословия, усиливался процесс экономической и социальной деградации. Тысячи крестьян фактически лишались прав на свои небольшие участки земли, которые они вынуждены были закладывать или продавать ростовщикам, торговцам или помещикам. Лишенные земли, они оставались крестьянами лишь номинально, превращаясь в лучшем случае в арендаторов, а часто — в наемных работников или же просто нищих. Это вело к ослаблению сословия, к уменьшению числа налогооблагаемых крестьян.

Знать и феодальные власти Японии, не довольные появлением самозваного компаньона по угнетению деревни и ее «декрестья-низацией», предпринимали отчаянные попытки направить процесс социальной эволюции деревни в нужном им направлении. Они издавали многочисленные законы, преследовавшие цель ограничить рост влияния деревенской верхушки и поддержать разорявшиеся крестьянские хозяйства. Так, например, в 1721 г. был издан указ о восстановлении прав крестьян на всю заложенную землю [35, с. 82]. Подобные указы неоднократно издавались и впоследствии. Большинство указов XVIII в. об аннулировании денежной задолженности предполагало отмену и крестьянских долгов. В голодные годы (но только если неурожаи не становились общенациональным бедствием) наиболее пострадавшим деревням власти нередко выдавали из государственных средств (чаще всего в виде кредита) денежные субсидии и рис [7, т. I, с. 78]. Но такая помощь практически лишь ухудшала положение бедняков, которые должны были не только возмещать ссуды, но и уплачивать огромные проценты по ним. Выбираясь из одной ямы, они обычно попадали в другую, еще более глубокую.

Юридические запреты и регламентации властей, их демагогическая поддержка крестьян мало что меняли в деревне. Положение в ней становилось все более сложным и запутанным. Одни проблемы порождали другие: экономические, социальные и даже психологические. Они накладывались друг на друга, превращаясь во все более тугой клубок противоречий. Власти все менее понимали, что им следует делать, чтобы попытаться распутать его. Бакуфу явно не могло решить задачу сохранения экономических и фискальных потенций крестьянства.

Положение основной массы крестьян усугублялось стихийными бедствиями: наводнениями, землетрясениями, эпидемиями, извержениями вулканов, цунами, неурожаями. Так, в 1703 г. произошло мощное землетрясение, вслед за которым во многих районах распространились эпидемии чумы и оспы. В 1732 г. ряд областей страны пострадал от наводнений и налетов саранчи. Всего за 20 лет XVIII в. (1715—1735) от голода пострадало 2,6 млн. человек, а от налетов саранчи ~ около 960 тыс. (см. [34, с. 71; 7, т. I, с. 66]). Особенно тяжелой в этом отношении оказалась для

Японии в^тоР^ая половина века. В 1771 г. на прибрежные районы страны обрушился невиданной силы ураган. В 1773 г. вспыхнула эпидемия чумы, в 1774 г.—имел место неурожай, а в 1782 г. произошло разрушительное извержение вулканов.

, Следствием стихийных бедствий, как правило, был голод, уносивший жизни сотен тысяч людей. За столетие, с 1690 по 1790 г.,

страну 13 раз охватывал голод, превращавшийся в общенацио

нальную трагедию [40, с. 182—183; 101, с. 129].

Но особенно надолго в памяти народа остались страшные голодные 80-е годы XVIII в. Они начались с неурожая 1780 г., когда сбор продуктов во многих районах страны едва достиг 50% обычного [101, с. 128]. В 1782 г. вновь был неурожай (сбор продуктов составил 60% среднего уровня). В следующем, 1783 г. во многих районах страны опять наблюдался недород. Голод 1787 г. по своим масштабам и последствиям, пожалуй, превзошел все, что было прежде. В этом году во многих районах страны люди питались только травой, корнями и корой деревьев. Люди умирали массами. Трупы некому было хоронить. Были отмечены многочисленные случаи людоедства (см. Приложение 10).

Конечно же, стихийные бедствия не были каким-то новым явлением для Японии, они происходили в стране и раньше. Но в XVIII в. их воздействие буквально на все слои общества оказалось воистину исключительным. И не потому, что они происходили чаще и были более разрушительными, чем обычно. Хотя и такое утверждение нам кажется справедливым. Исключительно трагические масштабы их последствий, скорее, были обусловлены все более ощутимыми экономическими и социальными пороками режима и растущей несостоятельностью его политики. Именно в годы общенациональных бедствий они становились особенно очевидными. Тогда отчетливо выяснялось, до какого опасно низкого уровня были низведены условия жизни основной массы японцев, в первую очередь крестьян, и как сравнительно легко в случае каких-либо непредвиденных потрясений миллионы людей оказывались ниже этого уровня.

Страшные бедствия, потрясавшие страну, использовались отдельными группами населения для своего обогащения. Помещики, предприниматели, купцы и ростовщики увеличивали свои земельные наделы, а также материальные и денежные накопления. Процесс социального расслоения, в первую очередь крестьянства, в эти годы усиливался.

Основная масса второго сословия, положение которой становилось все более тяжким, оказывала растущее сопротивление властям и знати. Это сопротивление принимало самые разные формы.

Не будучи в состоянии полностью парализовать недовольство крестьян, власти еще в начале эпохи Токугава попытались внедрить какие-то приемлемые, легальные формы его проявления. Через свои указы и предписания они прежде всего распространили идею о том, что правители страны обладают такими неотъемлемыми качествами, как ум, терпимость и справедливость, и

свидетельством их черной неблагодарности. К тому же ведь еще указом 1642 г. им разрешили, но в строго установленном порядке, через низшие инстанции, подавать петиции властям. Правда, жаловаться можно было только на деревенских старост.

Но даже разрешив формально подачу петиций, власти тем не менее всегда с огромным неудовольствием относились к любым попыткам крестьян воспользоваться этим своим «законным» правом. Даже в том случае, когда некоторые просьбы земледельцев ими удовлетворялись, все организаторы подачи петиций обычно преследовались как преступники и жестоко наказывались. Таким образом, практически и эта форма выражения своих претензий была для крестьян рискованным и опасным предприятием. И несмотря на это, крестьяне прибегали к ней довольно часто (см. [35]). Но не только к ней. В XVIII в. сопротивление крестьян все чаще принимало форму тайного бегства в города и отдаленные районы страны.

С течением времени сопротивление крестьян переходило от таких сравнительно мягких действий, как подача петиций и бегство из деревень, к более активным. Участились случаи нападения на дома предпринимателей, ростовщиков и помещиков, на государственные административные здания и склады и даже на крепости — цитадели феодалов и феодализма. Все чаще вспыхивали широкие крестьянские восстания. Постепенно менялись и требования крестьянского движения: от сравнительно робких просьб об уменьшении налогов и других повинностей в XVII в. до требований изменения деревенских порядков в целом и перераспределения доходов в XVIII в. [66, с. 204].

Любая форма сопротивления крестьян имела свои специфические трудности. Что касается бегства с насиженных мест, то в первую очередь уходили те несостоятельные крестьяне (не сумевшие выплатить свои долги и налоги), которые исключались из своей пятидворки и общины и лишались земли, передаваемой в пользование более дееспособных хозяев i[35, с. 70]. Но иногда на бегство решались и оказавшиеся в особенно тяжелом положении члены общин и пятидворок. Они обычно уходили тайно, поскольку не выплаченную ими часть долгов должны были компенсировать остальные члены их пятидворок. Но в любом случае уход из деревни был крайним шагом для крестьян. Только резко ухудшившиеся условия существования заставляли их все чаще идти на него. Хотя бегство было сравнительно пассивной формой сопротивления произволу и грабежу, однако и оно очень болезненно воспринималось феодалами, недовольными уменьшением числа податных крестьян, запустением деревни.

Серьезную озабоченность властей вызывало и все более ши-

рокое распространение в деревне практики абортов и обычая убивать новорожденных в тех крестьянских семьях, в которых уже имелось два-три ребенка².

Как уже отмечалось, на протяжении всего XVIII в. администрация сёгунов предпринимала неоднократные попытки вернуть бежавших крестьян в свои деревни, даже оказывала им иногда материальную поддержку. Она запрещала аборты и убийство новорожденных (см. [7, т. I, с. 100]). Но, не устраняя подлинных причин этих явлений, власти, естественно, были бессильны в борьбе с ними.

Однако самые чувствительные удары режиму Токугава наносили все более частые бунты и широкие крестьянские выступления, особенно упорные в конце века. Приведем несколько примеров.

В 1738 г. около трех тысяч восставших в Тадзима крестьян ворвались в резиденцию своего господина и потребовали от него уменьшить размеры податей [7, т. I, с. 86, 88].

В 1739 г. во владениях Тайра несколько отрядов восставших по 500—1000 человек каждый совершили ряд нападений на правительственные учреждения, склады и тюрьмы, освобождая из них заключенных участников предыдущих восстаний. Лишь с большим трудом они были рассеяны самурайской дружиной, посланной на их усмирение [101, с. 135—136].

В 1747 г. восстали крестьяне 33 деревень в районах Дэва. В 1754—1755 гг. широкое и мощное сопротивление своим господам оказали земледельцы о-ва Кюсю: в выступлениях участвовало более 200 тыс. человек [34, с. 77—78].

В 1758 г. крестьяне ряда районов страны послали своих ходоков с петицией в столицу, что тогда считалось крайне серьезным нарушением традиционных правил политической игры, которые запрещали жителям деревни обращаться непосредственно к высокому начальству. Ходоков, не выслушав, бросили в тюрьму. Однако на сей раз крестьяне проявили большую настойчивость и послали новых ходоков, петицию которых в конце концов власти оказались вынужденными принять. Администрация пошла даже на некоторые уступки, правда, предварительно обезглавив всех организаторов этого демарша [101, с. 136].

В мощном восстании в районах Мусаси в 1764 г. участвовало более 200 тыс. человек. Для его подавления властям пришлось использовать крупные самурайские соединения [101, с. 138].

В 1764—1765 гг. произошло новое мощное восстание в районах Канто, во время которого даже возникла реальная угроза нападения крестьян на столицу. Его удалось подавить только при помощи войск [34, с. 77—78]. Все тюрьмы Эдо тогда оказались настолько переполненными, что арестованных пришлось перевозить в места заключения других городов страны.

После 1769 г., когда власти полностью запретили подачу петиций, выступления крестьян стали по преимуществу носить характер бунтов и восстаний. В конце века ежегодно происходило

уже от 14 до 30 разнообразных актов сопротивления произволу феодальной знати. Отпор деревни явно нарастал [34, с. 80].

Для выступлений японских крестьян обычно были характерны некоторые особенности. В частности, в отличие от восстаний в иных странах они реже были импульсивными, неожиданными и неподготовленными. Это определялось, в частности, тем, что жители японской деревни не были полностью разобщены. Они имели свои простейшие ячейки в виде пятидворок и сельских общин, которые могли служить в качестве базы для организации сопротивления. Вместе с тем большое значение имело и то, что на протяжении долгой истории крестьянской борьбы в стране сложились и свои традиционные методы подготовки и осуществления отпора, которые власти безуспешно пытались пресечь и вытравить из общественной жизни.

Все акты сопротивления, как правило, готовила какая-либо инициативная группа, которая, договорившись в принципе о выступлении, тайно оповещала о нем всех крестьян района предполагаемого восстания. Обычно в качестве предупреждения о нем по деревням проводили красную корову. Это означало, что в данный день все крестьяне должны были собраться в условленное место. Связанные круговой порукой, обычно собирались все, включая сомневающихся и робких, ибо отступника восставшие могли безжалостно покарать: сжечь дом и имущество и даже убить его.

На тайном собрании вначале решались все организационные вопросы выступления, обсуждались его цели и требования. Затем принимали решение о возможной форме отпора: подача петиции, отказ от внесения податей, нападение на обидчиков и т. д.

Важным и трудным был вопрос о номинальном руководителе выступления. Если не вызывались добровольцы, то его выбирали (иногда по жребию). Дело в том, что власти всегда, даже в случае мирного разрешения конфликта, настаивали на предании организаторов выступлений мучительной смерти. Тем самым, как считали правители страны, восстанавливался попранный восставшими престиж власти. Ибо, решаясь на сопротивление и протесты, подданные тем самым нагло нарушали монополию властей на абсолютное знание того, в чем заключаются подлинные нужды народа. Поэтому выборы номинального вожака выступления были, по существу, вынесением ему смертного приговора. Оказавшийся в этой роли человек (часто староста) обычно до начала выступления официально разводился с женой, отказывался от своих детей, пытаясь тем самым спасти им жизнь.

Кроме того, на том же тайном собрании крестьяне намечали меры по заготовке продовольствия и оружия, создавали фонд помощи пострадавшим (в первую очередь семьям казненных) и назначали день восстания (см. Приложение 11).

Бесспорно, эта схема выдерживалась далеко не всегда. Однако не вызывает сомнений, что в восстаниях XVIII в. она довольно часто являлась их организационной основой.

Власти, со своей стороны, всеми мерами пытались предупредить любые акты сопротивления. С этой целью они засылали в деревни своих шпионов, вербовали в среде крестьян предателей и доносчиков, которые впоследствии провозглашались наиболее добропорядочными и почетными людьми, достойными уважения и подражания. Их щедро награждали. Иногда даже предоставляли почетное право на фамилию и на владение двумя мечами.

Дальнейшей активизации борьбы крестьян мешало и то обстоятельство, что большинство из них верило в доброту и справедливость сёгуна и князей и выступало главным образом против отдельных «злых» чиновников, «жадных» помещиков, ростовщиков и купцов. Поэтому субъективно их движение еще не было антифеодальным. Однако объективно оно играло все же положительную роль в жизни общества, стимулируя его поступательную социальную эволюцию. Причем это определение справедливо не только в отношении тщательно подготовленных и имевших четкую цель восстаний, но даже и для импульсивных и разрушительных всплесков негодования крестьян: ведь и они обычно имели своей целью пресечение наиболее нетерпимых форм феодального гнета и произвола.

Ослабление основ режима Токугава в XVIII в. выразилось не только в появлении элементов расслоения двух главных сословий феодального общества (дворянства и крестьянства) и в обострении открытой борьбы между ними, но также и в несомненном усилении влияния и значения предпринимательских кругов. Таким образом, для этого века был характерен не только процесс деградации некоторых старых форм хозяйственной и социальной организации общества, но и созидательные по своей сути перемены, стимулированные в основном низшими сословиями.

Черты определенной парадоксальности во взаимоотношениях правителей Японии с сословиями тёнин (выразившиеся в попытках одновременно принизить их позиции и заслужить их доверие и расположение) были неизбежным следствием известной алогичности и непоследовательности самой феодальной системы организации общества. И если в XVIII в. социальная политика знати в деревне выглядела все более жестокой, то по отношению к тёнин она иногда неожиданно стала приобретать несвойственные ей ранее черты гибкости и даже терпимости.

Однако это утверждение требует некоторых существенно важных пояснений. Прежде всего, основная масса ремесленников и купцов на протяжении всей эпохи Токугава была совершенно бесправной частью населения, положение которой никогда не было надежно гарантировано. А тезис об улучшении жизни и об укреплении социальных позиций может быть отнесен только к сравнительно небольшой сословной верхушке.

Развитие товарно-денежных отношений и хозяйственная специализация оказывали на общество гораздо большее преобразующее воздействие, чем воля знати. Мы уже отмечали, что, хотя владетельные князья рассчитывали использовать создаваемые ими призамковые города лишь как опорные пункты их господства обеспечивающие консервацию существующей феодальной структуры, именно в городах, в том числе и в призамковых, впервые проявились все новые черты и особенности эпохи, которые постепенно превращали их в источники подрыва всего социально-экономического положения в стране. В XVIII в. усилился процесс специализации отдельных городов на производстве определенных видов изделий — шелковых, хлопчатобумажных, металлических и т. д. В связи с этим росла их экономическая взаимозависимость. Вместе с тем в них закладывались основы новых социальных отношений, формировались элементы новой культуры, идей и психологий, что стимулировало потребности в преобразовании всего общества.

Значительную роль в деловой активности страны продолжали играть фудасаси и какэя, которые в 1724 г. объединились в особую ассоциацию. Это дало им возможность повысить процент по кредиту до 20—25%, что свидетельствовало об укреплении их позиций, ибо они тем самым нарушили установленный властями предел в 15%.

Однако наряду с ними стало расти число ремесленников и купцов, стремившихся к большей хозяйственной автономии. Их объединения, как уже отмечалось, назывались кабу накама. Это был новый тип предпринимателей, пожалуй, более динамичных и инициативных, и новая форма организации производства ремесленных изделий и торговли ими, ставшая ведущей во второй половине XVIII в. Представители кабу накама давали определенному кругу работников-надомников (обычно из числа бедняков-кре-стьян и горожан) заказы на изготовление каких-либо изделий, снабжали их сырьем, а затем скупали готовую продукцию и продавали ее в тех районах, в которых они имели право торговать в соответствии с покупаемым ими у феодалов правом на деловую активность. Таким образом, по существу, они создавали простейший тип мануфактурного производства, в связи с чем возникала и новая форма социальных отношений как внутри сословий, так и между представителями разных сословий. Формировался новый отряд угнетателей, в зависимость от которого попадало значительное число нищавших крестьян и горожан. Организация экономической и социальной жизни Японии все более усложнялась.

Если в XVII в., в основном во второй его половине, в Японии было создано 33 государственные, клановые и полусамостоятель-ные купеческие мануфактуры, то в XVIII в. их возникло уже около 90 [34, с. 61].

Верхушка тёнин постепенно расширяла свое влияние в самых разных сферах хозяйственной жизни страны — в финансах, кредите. транспорте, горном деле и в операциях с землей. Шаг за шагом она укрепляла свои позиции в деловом мире, и феодальная знать вынуждена была мириться с этим.

В связи с усилением тёнин возникали элементы нового в культуре и психологии общества. Это нашло свое выражение, в частности, в том, что в литературе, поэзии и театре появился новый

герой: деятельный, находчивый, умный и напористый купец или ! ремесленник, который обычно выглядел намного привлекательнее

i его неизменно попадавшего впросак оппонента — ленивого и глу-

• пого господина, представителя высшего сословия. Во многих про-

I изведениях воспевались черты, которые прежде не рассматрива-

' лись как достоинства: бережливость, трудолюбие, деловая чест

ность и энергия, профессиональная подготовленность. Конечно апо-| логеты усиливавшегося социального слоя явно приукрашивали

, его. Новый герой в действительности нередко весьма отличался

! от своего литературного и театрального образца. Но все же ис

кусство прокладывало путь новому, намечая возможные перспек-! тивы перемен в обществе. В то же время оно отражало менявшие-

! ся настроения, идеи и оценки. Все это не могло не стать само-

| стоятельной и значительной преобразующей силой общества.

! Социально-экономическая эволюция тёнин существенно изменяла мировосприятие и поведение представителей и других слоев I населения. Так и в среде дворян и крестьян усилилось стремление

' к предпринимательской деятельности. Изменения в системе со-

I циальных оценок и идей позволили многим из них легче приспо

собиться к нуждам рынка, заняться торговлей, ремеслом и ростовщичеством. Причем если прежде общинная организация монокультурного земледелия обычно сковывала любую инициативу и самостоятельность, то в условиях развития товарно-денежных отношений крестьяне все чаще могли проявлять такие качества, как предприимчивость, индивидуализм и стремление к независимости от общины и господ. Наиболее удачливые и напористые из них даже и формально переходили в состав тёнин, не придавая, очевидно, слишком большого значения официальной идее о якобы неоспоримом социальном превосходстве земледельцев над тёнин.

Наметившийся процесс определенного социального и психологического перерождения феодального общества весьма ощутимо задел и господствующее сословие, хотя оно, казалось бы, в силу своих принципов должно было с наибольшей непримиримостью относиться к тёнин и их идеям. И это было, пожалуй, наиболее ярким показателем духа времени. Все чаще разорявшиеся представители низших групп первого сословия переходили в состав «ничтожных» тёнин, не испытывая при этом особых сомнений, хотя в глазах «истинных» самураев они и выглядели социальными предателями. Это нм психологически было не особенно трудно, потому что даже в среде крупных феодалов уже появились вполне «современные» люди, которые, сохраняя свои «благородные» мечи, обзаводились также и «презренными» бухгалтерскими счетами. Усилиями именно этих знатных господ и были созданы крупнейшие предприятия того времени (в том числе и мануфактуры) в сфере кредита, производства ремесленных изделий и торговли.

Социальное расслоение первого и других сословий отражалось в усилении непоследовательности политики правящих кругов. Так. в *10—20-х годах XVIII в. правительство предприняло новые попытки упрочить позиции знати. В своих указах оно призвало са-

мурлсв проявлять бережливость, освободило их от всех старых долгов и заклинало свято беречь свой социальный статус. В то же время власти резко усилили меры контроля над деревней и вновь увеличили размеры податей. Однако весьма быстро правители страны, напуганные размахом сопротивления крестьян и масштабами обнищания деревни, оказались вынужденными осуществить меры, направленные на какое-то укрепление положения земледельцев. В частности, в 1721 г. был издан закон об аннулировании прав ростовщиков на заложенную крестьянами землю. Но вскоре в социальной политике сёгуната наметился новый зигзаг. В 30-х годах власти значительно ослабили меры наказания за продажу земельных участков. В течение третьей четверти XVIII в. они оказывали содействие в создании предпринимательских монополий, в том числе и в деревне, поощряли домашнее ремесленное производство [98, с. 114—116] . Но уже в конце века сёгунат опять оказался вынужденным помогать разорявшейся деревне: повсеместно были снижены подати с крестьян. Вновь осуществлялись разнообразные меры по ограничению влияния тёнин. В частности, их заставили делать регулярные «добровольные» взносы в государственную казну, что должно было в какой-то мере компенсировать снижение налоговых поступлений от крестьян.

Такая непоследовательность и противоречивость социальной политики сёгуната свидетельствовала о его неспособности контролировать развитие общественных процессов и определять долгосрочные и эффективные меры укрепления режима. Это нашло отражение и в усилении идейных противоречий, которые были связаны в основном с поисками оптимального способа укрепления феодальной структуры и приемлемого пути реорганизации ее. В частности, это выразилось в методах осуществления политики изоляции Японии от внешнего мира.

Эта политика всегда имела определенную социальную подоплеку, поскольку в первую очередь преследовала цель сохранения существующих социальных отношений, жесткой сословной системы. С ее помощью власти надеялись уберечь японский народ от вредного идейного воздействия Запада, которое могло породить опасный дух критиканства и сомнения в абсолютной целесообразности и неоспоримой разумности существующей формы правления. Но если прежде политика изоляции в идейной сфере была обращена главным образом против христианства, то в XVIII в. и особенно в XIX в. основным объектом преследования стали новые политические и социальные учения прогрессивных мыслителей Запада. Уже в начале XVIII в. квота захода судов западных стран в японские порты была вновь снижена — до трех парусников в год. Уменьшен был лимит и для Китая — до 30 джонок в год [42, с. 75].

Но даже при самых строгих ограничениях изоляция страны никогда не была полной. Ее абсолютность — это, скорее, представление, которое может сложиться из знакомства с соответствующими официальными документами. Практически же кроме разрешенных всегда имели место и тайные заходы в Японию иностранных кораблей, в частности русских [66, с. 181—182]. Таким образом, всегда сохранялись реальные возможности поддерживать контакты с Западом не только в деловой, материальной, но и в духовной сферах. Причем к последней власти проявляли даже какую-то особую, на первый взгляд, необъяснимую, заинтересованность. Так, в 1720 г. вскоре после резкого сокращения квоты иностранных судов, имевших право на заход в японские порты, власти неожиданно разрешили ввоз и перевод на японский язык любой литературы, за исключением книг идеологического содержания—религиозных и политических. Тем самым они надеялись использовать зарубежный технический опыт для укрепления своей экономической базы, а также удовлетворить духовные запросы узкого круга привилегированных интеллектуалов. В результате реализации этого указа в стране образовалась небольшая, но весьма авторитетная группа специалистов-голландоведов (рангакуся)³. Благодаря ее усилиям образованные японцы получили возможность знакомиться с достижениями европейской науки и техники в области медицины, астрономии, судостроения, военного производства, металлургии, и т. д. [95, с. 102]. Полученные таким образом знания все чаще использовались и на практике.

Но сёгунат интересовали не только специальные знания и технический опыт. Власти всегда стремились быть также в курсе развития социальной и политической мысли за рубежом. Поэтому для себя и для узкого круга особенно доверенных лиц правители страны в прочном заборе духовной изоляции всегда оставляли достаточно широкую щель, чтобы иметь возможность следить за своими соседями, за всем внешним миром. Для этих лиц постоянно осуществлялись переводы материалов политического и социального содержания. Причем это делалось вовсе не из праздного любопытства, а для того, чтобы лучше знать возможную идеологическую угрозу, идущую с Запада. Для всего же остального населения страны эти сведения всегда считались секретными.

С тем чтобы надежней уберечь народ от любого постороннего идейного воздействия, в стране тщательно поддерживался дух национализма, призванный заставить людей ценить пусть явно неразумные и несправедливые, но «свои» традиции и нормы жизни. Таким путем воздвигался дополнительный духовный барьер в проведении политики изоляции.

Однако все эти меры не могли предотвратить процесса духовной эволюции общества, развития элементов кризиса режима Токугава. В недрах традиционной конфуцианской идеологии постепенно получили известное распространение и неортодоксальные представления, выражавшие умонастроения критически настроенной части населения, выступавшей против «святых» устоев правления сёгуната. Эти новые представления и идеи, весьма отличавшиеся от предлагавшихся сверху образцов, рассматривались властями как крамольные. Однако в целом суждения о возможных и допустимых переменах в обществе были еще крайне смут-

ны н неопределенны. В лучшем случае они учитывали и выражали интересы и настроения довольно узкого круга знати и деловых кругов. Настроения же и потребности широких народных масс, крестьян, горожан и париев, еще не нашли в них никакого отражения. И все же распространение подобных суждений свидетельствовало об элементах организации тех социальных кругов, которые начали склоняться к идее необходимости определенных политических перемен в стране (подробнее об идейной эволюции в эпоху Токугава см. раздел четвертый главы четвертой).

Таким образом, в XVIII в. в недрах феодальной структуры происходили серьезные перемены. Однако внешне они еще не были слишком заметны. Во всяком случае, они не производили впечатления чего-то устрашающего для нее. Власть сёгуна и феодальной знати оставалась безусловной, и ее никто всерьез не оспаривал. Сложная машина административного управления и строгого полицейского надзора продолжала функционировать достаточно надежно и эффективно. Хотя сила народного недовольства нарастала, режиму Токугава благодаря политике изоляции и системе взаимной ответственности и доносов все еще удавалось избегать каких-то особенно грозных социальных потрясений.

Тем не менее происходившие за этим фасадом относительного благополучия процессы, особенно усиление тёнин и разложение сословий дворян и крестьян, сужали базу режима и расшатывали его устои. По существу, режим Токугава представлял и защищал интересы все более узкого круга высшей аристократии.

Наиболее чувствительный удар режиму наносило неуклонное ослабление крестьянства. Сёгунат все менее был способен решать основную для себя социальную задачу — сохранять экономические и материальные потенции второго сословия. Только за 80-е годы XVIII в. число выбывших из состава налогооблагаемых крестьян (умерших от голода и эпидемий или бежавших в города и отдаленные районы страны) достигло почти 2,5 млн. [19, с. 75], или почти 10% всего населения страны.

В этих условиях все менее убедительным выглядел главный тезис сёгуната в борьбе с недовольными режимом, что все беды Японии порождаются якобы лишь отдельными недостойными, необъяснимо зловредными людьми или группами. Все более очевидными становились пороки самой системы, которые и были подлинными источниками бед и недовольства в стране. К концу XVIII в. Япония вступила в завершающий период эволюции режима, логичным результатом которой явился переворот Мэйдзи 1868 г.

Проблема париев

Как мы уже отмечали, сословная структура общества, которой сёгунат придавал столь важное значение, была далеко не всеохватывающей. В ее орбиту по разным причинам не вошли многие социальные группы: придворная знать (кугз), духовенство, насчитывавшее более 900 тыс. человек, представители интеллигентного труда, а также парии, точное число которых в период Токугава установить невозможно (об их примерной численности см. в главе четвертой). Однако это не означало, что кто-либо в Японии мог усомниться в определении их подлинного места в системе социальной иерархии общества. Ибо положение всех этих внесословных групп традиционно было вполне точно определено. Придворная знать и духовенство были равны или близки сословию дворян. Интеллигенция находилась на уровне высших (дворян) и средних (тёнин) слоев общества. И только парии всегда ставились намного ниже всех существующих сословий.

Хотя группы париев официально и не составили отдельного сословия, практически они обладали всеми его особенностями, были наделены всеми его чертами, чему, кстати, объективно содействовали и сами власти, не раз на протяжении XVIII в. обращавшиеся к париям с регламентирующими предписаниями сословного характера. По существу, их группы были поставлены в исключительное положение совершенно особой, специфической социальной общности, обладавшей тем не менее всеми чертами сословия.

Их положение в XVIII в. также не оставалось стабильным. Общие закономерности развития феодальной Японии вели к существенным переменам и в их среде. Ряд японских исследователей придает настолько важное значение данному периоду (особенно второй половине XVIII в.) в эволюции явления дискриминации, что, по существу, только с этого времени и выводит историю бураку и даже проблемы сегрегации в целом (см. [65, с. 121]).

По нашему мнению, такой подход к вопросу искусственно отрывает проблему бураку от весьма древнего явления дискриминации париев, игнорирует всю предшествующую многовековую историю этого феномена (о чем мы кратко говорили в предыдущей главе) и явно переоценивает формирующую роль юридической, регламентирующей деятельности правителей Токугава. Ведь она осуществлялась не на пустом месте. Ома в основном лишь фиксировала и закрепляла законодательными актами то, что уже давно существовало. Справедливо в данном случае скорее то, что в XVIII в. дискриминация париев, кстати, как и угнетение других слоев населения, резко усилилась, и практически именно в это время эта и хинин были официально закреплены в положении особого, презираемого и бесправного сословия.

В XVII в., пока режим Токугава не испытывал чрезмерных трудностей в социальной сфере, у него не было особой нужды во введении официальных норм дискриминации, ему вполне достаточно было традиционных. Кроме того, в период междоусобных войн и укрепления позиций дома Токугава правители страны и даймё, создавая новые поселения сэммин, преследовали главным образом экономические цели, что также уменьшало необходимость в официальном закреплении сегрегации сэммин.

Однако к XVIII в. характер отношения властей и знати к париям стал определяться в основном уже не экономическими, а идейными и политическими соображениями [54, с. 50]. Экономическая значимость бураку для знати несколько снизилась в связи с наметившимся в эти годы общим хозяйственным застоем в стране. Но в то же время вследствие неуклонного нарастания труд, постен во всех сферах общественной жизни власти стали уделять все больше внимания попыткам укрепить сословную систему — главную основу режима Токугава. В этих условиях наличие в стране групп париев приобрело для режима по преимуществу политическое значение. Свою крайнюю нетерпимость к сэммин, закрепленную особыми юридическими актами, и их строжайшую изоляцию от остального народа правители страны стремились сделать логической основой и оправданием всей своей социальной политики, образцом для регламентации положения остальных сословий.

Собственно, социальное отчуждение было характерно для взаимоотношений всех слоев населения страны: крестьяне презирали ремесло и ремесленников, а последние с высокомерием относились к купцам н торговле. Но все они с особой нетерпимостью относились к сэммин [76, с. 86], ниже которых в обществе уже никого не было. На этой основе и создавался тот психологический климат, который делал возможной и эффективной политику жестокого подавления и ограничений остальных слоев населения. В этом-то и заключалось особое идейное и политическое значение сегрегации париев в XVIII в.

В связи с этим возникает один существенный вопрос: почему же оказалось возможным столь резкое и неуклонное ужесточение официальной политики именно в отношении париев? Ведь в своих взаимоотношениях с другими слоями населения власти все же иногда проявляли н определенную терпимость и гибкость.

Дело тут, очевидно, в том, что дискриминируемое меньшинство в целом никогда не играло в экономической жизни страны такой важной роли, как крестьяне и тёнин. Традиционно и юридически доступная для них сфера деятельности, хотя сама по себе и весьма необходимая и важная, все же не была столь же решающей, как земледелие и производство основных изделий ремесла. Кроме того, и в пополнении феодальной казны парии не имели такого значения. как земледельцы, купцы п ремесленники. И наконец, ужесточение политики сегрегации не в последнюю очередь порождалось также н широко распространенными предрассудками, которым господствующие круги были заражены, пожалуй, в наибольшей степени.

Регламентирующая положение париев активность властей стала особенно заметной с конца XVII в., когда усилились ограничения и всех других слоев населения. Прежде всего, власти попытались более четко зафиксировать рамки дискриминации: точно очертить круг доступных занятий, определить допустимую по фасонам и расцветке одежду, приемлемую манеру 'поведения. Тем

самым они хотели еще раз наглядно подчеркнуть незыблемость и логическую обоснованность всяческих сословных барьеров.

После 1671 г. при регулярных переписях населения париев, как правило, стали заносить в особые списки, что отражало и подчеркивало их отъединенность от остального общества [7, т. I, с. 41—43]. В 1699 г. власти княжества Ава предписали эта носить одежду, сшитую из материи более грубой и менее качественной, чем одежда представителей других сословий [78, с. 51]. Вскоре такие же предписания были сделаны париям и других владений и городов, в частности Хиросима. В 1712 г. специальным указом сёгунат определил районы страны, селиться в которых париям было категорически запрещено.

Крайнее возмущение властей вызывали участившиеся случаи бегства париев из своих поселений. Такое бегство стало своеобразным способом борьбы с усиливавшейся дискриминацией, правда, борьбы, пока еще совершенно не организованной, индивидуальной и пассивной по своей сути, но достаточно недвусмысленной. Власти всегда рассматривали попытки париев скрыть свое происхождение как весьма тяжкое преступление, направленное против «святых» основ государства. Поэтому было проведено широкое обследование населения с целью выявления скрывающихся эта и хинин для возвращения их в свои поселки [7, т. I, с. 80]. Уже в первые десятилетия XVIII в. «охота на париев» (этагари) проводилась неоднократно, в первую очередь в крупнейших городах Японии (в Эдо, Киото и др.), причем ее осуществляли с нараставшей жестокостью. Особенно широко она проводилась в 1740 и 1795 гг. [71, с. 140—141].

В XVIII в. многое в париях, оказывается, вызывало возмущение властей. В 1738 г. правительственный указ с раздражением констатировал, что сэммин «опять стали вести себя крайне нагло и бесцеремонно, вызывая тем самым вполне естественное возмущение всех благородных японцев». В связи с этим париев предупредили о недопустимости впредь «любого безобразия с их стороны». Подобные предупреждения с их пор стали обычными и довольно регулярными.

Особенно беспокоили власти попытки париев внедриться в сельское хозяйство и «наглое» стремление добиться в связи с этим повышения своего социального статуса. Это также воспринималось как покушение на «святая святых» общества — его сословное деление. Сёгунат даже попытался пресечь эту тенденцию при помощи официального запрета париям владеть землей. В конце века был принят указ, в соответствии с которым у многих земле-дельцев-сэммин были конфискованы их уже давно обрабатываемые поля [71, с. 133].

Но и другие стороны жизни и быта париев становились предметом все более жестокой регламентации. В 1742 ". правители Такада ввели на территории своего владения крайне унизительный для жителей бураку порядок: за пределами своих поселений (особенно в городах) сэммин могли появляться только со спе-

У

I

I

цнальным муниципальным значком на груди [71, с. 132]. Опубликованный в 1764 г. указ бакуфу определил не только особенности покроя и расцветки одежды париев, но и обязательные для них типы причесок [7, т. I, с. 113—114]. В 1773 г. париев столицы предупредили о недопустимости одеваться не по статусу богато и красиво. Указ 1778 г. в очередной раз с гневом констатировал «ухудшение нравов эта и хинин, которые стали позволять себе безобразные выходки в отношении крестьян и горожан» (см. Приложение 8).

Ряд указов ограничил права и возможности париев передвигаться по стране, навещать своих близких, совершать паломничество, появляться в неурочное время в «обычных» населенных пунктах. Все они звучали крайне высокомерно и оскорбительно для жителей бураку. Так, один из указов, изданный в конце XVIII в., гласил: «Эта категорически запрещается появляться в городе от захода и до восхода солнца. Попав в город, они не должны допускать никакой наглости в отношении к прохожим» [78, с. 53].

Просто поразительно, с какой назойливостью во многих указах звучал этот тезис о «недопустимой наглости эта и хинин». Этому может быть по крайней мере два объяснения. Прежде всего, власти, очевидно, стремились таким образом осуществлять сословное воспитание, исключавшее какие-либо контакты «высших» с «низшими». Тем самым, по существу, обосновывалась и необходимость безропотной покорности крестьян и горожан по отношению к знати: каждый должен был знать свое «законное» место. Но вместе с тем указанный тезис мог свидетельствовать и о том, что дискриминируемое меньшинство никогда не мирилось с унизительными ограничениями и сопротивлялось их осуществлению всеми способами.

Психологическое отчуждение париев осуществлялось самыми разными средствами и способами. Например, официальной системой оценок различных профессий. Так, плотники из числа сэммин в отличие от «обычных» представителей этой специальности назывались «ёгорэ дайку» (грязные плотники) и их использовали лишь на строительстве «недостойных» объектов — тюрем, публичных домов, при оборудовании мест казни [7, т. I, с. 90]. Отчуждению сэммин способствовал и закон сёгуна Цунаёси, предписавший строгую охрану животных, закон, непосредственно не направленный против париев, однако практически усиливший всеобщую неприязнь к ним и к их занятиям.

К концу XVIII в. увеличилось число приказов, вводивших в качестве обязательных дополнительные знаки внешних отличий париев от хэймин. Так, например, в 1766 г. уже упоминавшиеся правители Такада, а в 1779 г. власти Набэока предписали им ношение отличительных воротничков светло-желтого цвета [75, с. 464]. Париям запретили даже в непогоду пользоваться зонтиками, широкополыми шляпами и гэта.

Для усиления социальной изоляции париев власти стимулировали также и их религиозную сегрегацию. Были запрещены сме-

шанные религиозные общины, и париям пришлось создавать свои храмы, которые обычно были более примитивными и нищими, что еще раз подчеркивало приниженность и сегрегацию сэммин. Кроме того, был издан ряд указов о переводе всех жителей бураку в секту синею⁴. Собственно, приобщение париев к этой секте началось давно. Существует предание, что еще ее основатель монах Синран выступал с проповедями даже среди презираемых слуг храма Гион [86, с. 88—89]. Причем среди них он нашел якобы наиболее преданных своих адептов. Однако это вовсе не означало, что к XVIII в. все жители бураку стали его последователями. Поэтому указы о запрете для париев религиозного многообразия вызвали в их среде недовольство и отпор.

Пожалуй, наиболее выразительным актом социальной и психологической изоляции париев явился закон, предписавший им в качестве обязательных для них отличительных знаков иметь пришитый к одежде на груди кусок неотделанной шкуры мехом наружу размером около 17X17 см, а ночью носить специальные фонарики или колокольчики [78, с. 53]. Кроме того, в целях усиления полицейского надзора жителей бураку обязали за пределами своих поселений носить на одежде бирки с названиями своих населенных пунктов [65, с. 122].

Вполне логичным результатом такой сегрегации явилось юридическое закрепление старого принципа разной ценности человеческой жизни хэймин и париев (его истоки следует искать в правовых воззрениях времен существования рабства). Так, если за убийство крестьянина житель бураку неизбежно подвергался смертной казни, то представитель хэймин за то же преступление, совершенное против сэммин, мог быть присужден лишь к уплате денежного штрафа [7, т. I, с. 114].

Таким образом, в отличие от крестьян и горожан, в отношении которых феодальные власти на протяжении XVIII в. применяли в основном меры экономического нажима (меры по их сословной изоляции, в целом столь же строгие и многообразные, как и для сэммин, играли все же явно второстепенную роль), в отношении париев главные усилия властей были направлены именно на их более жестокую и унизительную сегрегацию, т. е. основное внимание уделялось идейному и психологическому аспектам сословного разграничения.

Эти усилия не пропали даром. Они стимулировали в народе дух вражды, нетерпимости и предубежденности к жителям бураку. Бациллы недоверия и презрения к ним бесконечно множились, и синдром сегрегации, расширяясь, приобретал все новые, часто совершенно неожиданные формы. Так, например, жители бураку были лишены права вне своих поселений передвигаться по общим дорогам, чтобы своим видом не оскорблять «нормальных» людей. При встрече с «обычными» японцами они не смели смотреть им в глаза, что считалось вызовом и грубостью, они должны были униженно кланяться и падать ниц [78, с. 53]. Они не имели права входить в дома «'благородных» людей. В случае же крайней нуж-

ды парии могли доложить о своем деле только от порога и обязательно стоя на коленях.

Психологическое отчуждение сэммин достигло такого уровня, что перевод «обычного» японца в виде наказания в состав эта или хинин, как правило, воспринимался им как более страшная кара, чем смертная казнь. Тем более что она касалась не только его одного, а всех его потомков, даже самых отдаленных [65, с. 118— ¹19].

Весьма показательным для характеристики отношения хэймин к париям может быть такой пример. В 1786 г. во владениях Фукуяма произошло широкое крестьянское восстание, для подавления которого власти решили привлечь и жителей трех бураку. Крестьяне хорошо знали, что функции сэммин в этих случаях заключаются не только в поддержке карательных отрядов, но и в том, чтобы после подавления восстания провести его осужденных вожаков по городу на позор и устрашение, татуировать и пытать их [93, с. 102]. Ненавидевшие сэммин и зараженные предрассудками крестьяне, узнав об отправке париев на их усмирение, заявили (вполне в духе официальных указов): «Проклятые эта

опять наглеют. За это следует их всех перебить, а трупы скормить собакам!» Отдельные группы восставших предприняли попытку напасть на поселения париев, учинить там погром и сжечь их [78, с. 55]. И наряду с этим известны случаи, когда для усмирения восставших жителей бураку власти с успехом использовали хэймин —горожан и крестьян, которые с готовностью громили поселения париев и совершали многочисленные акты насилия [65, с. 124].

В XVIII в. продолжался ранее начавшийся процесс объединения многочисленных мелких групп париев (в частности, кавата, банта, хатия и др.) в два главных образования сэммин — эта и хинин. Мы уже отмечали, что, хотя оба они входили в один социальный слой, в их реальном положении и в некоторых особенностях восприятия этих двух групп остальным населением страны существовали большие различия. Эти различия в рассматриваемое время приобрели несколько новый оттенок.

Эта по-прежнему, в соответствии с синтоистскими и буддийскими догмами, считались «оскверненными» своими занятиями, связанными с грязью смерти и крови. Однако практически в XVIII в. идея «осквернения» уже давно переросла в гораздо более широкое социально-идеологическое явление. Действительно, ведь в это время «оскверненными» считались все парии, даже те, которые никогда не были связаны с какими-либо предосудительными занятиями. Даже дети, которые вообще никогда еще не работали, уже при рождении считались «оскверненными». Следовательно, одно представление об «осквернении» не могло быть идейной основой сегрегации париев. Практически дело тут, скорее, заключалось в том, что идеология феодальной Японии в целом исходила из неоспоримого для властей принципа естественной неодинаковости людей. Предполагалось, что любой человек рождается с какой-то

своей особой сословной субстанцией, точно так же, как, например, тигр с когтями или олень с копытами. И эта сословная субстанция (которая включает в себя строго определенный набор черт характера, наклонностей, способностей к отдельным занятиям) якобы обязательно передается по наследству и ничем не может быть изменена. Для сословной субстанции эта считались неотъемлемыми не только низменные черты характера, склонность к малопривлекательным занятиям, но и обязательный элемент «оскверненности», передаваемый по наследству.

Хинин в социально-психологическом плане в значительной мере отличались от эта. Для «обычных» японцев они в общем не были носителями «оскверненности». Прежде всего потому, что они вообще редко занимались производительным трудом. Многие из них, по распространенному мнению, не имели и какой-то особой сословной субстанции. Их, скорее, считали временно наказанными понижением статуса. Очевидно, поэтому им в отличие от эта и разрешали проживать среди «обычных» японцев, а определенные категории хинин по истечении установленного срока имели даже право и возможность вообще выйти из состава париев. И несмотря на это, представители хинин, исключенные из производственной сферы, в соответствии с нормами конфуцианства считались социально низкими людьми, такими же, как и эта. Кроме того, они были чуждыми для всех остальных элементами и в психологическом плане. Для «обычных» японцев в них было много таинственного и устрашающего: они могли толковать сны, предсказывать судьбу, были связаны, очевидно, с какими-то сверхъестественными силами и совершенно не походили на «нормальных» людей.

Таким образом, эта и хинин отделялись от остальных японцев все более высокой стеной психологического отчуждения. И зараженные предрассудками японцы уже не могли себе представить, что парии способны на такие же поступки и чувства, как они сами ⁵.

Усиление дискриминации париев в XVIII в. не было случайным и произвольным явлением, злобной прихотью каких-то отдельных представителей господствующих кругов, хотя политических лидеров со столь крайними взглядами в феодальной Японии всегда было достаточно, о чем, в частности, свидетельствуют тон и содержание большинства официальных указов, регламентировавших условия жизни сэммин. Ужесточение сегрегации было, скорее, логичным и необходимым элементом всей социальной политики режима, и оно осуществлялось в рамках и в духе этой политики. Ибо, по существу, дискриминация и презрение к париям являлись органической и важной частью всего психологического комплекса феодального общества, жестко разделенного на разноценные сословия.

И все же практически положение париев (как и положение Других групп населения) никогда не совпадало с той схемой, которая создавалась правительственными кругами. С течением времени это становилось все более очевидным. А перемены в их по-

ложении, так же как и в положении других слоев населения, в ^! первую очередь определялись общими закономерностями развития страны.

К концу XVII в. уже в основном завершился процесс локального перераспределения значительной части сэммин, осуществлен-ный крупнейшими феодалами. В XVIII в. преобладающим стал процесс роста населения уже существующих бураку⁶. Характерно, что он шел в условиях разложения основных сословий (крестьян и дворян), стабилизации и даже уменьшения численности всего населения. Практически он в какой-то мере был следствием этих условий. Таким образом, на протяжении XVIII в. происходило несомненное увеличение численности лишь тёнин (двух низших сословий) и париев. Тут даже просматривалась определен- ¹ ная закономерность: чем ниже в социальной иерархии находилась группа, тем быстрее она росла. Но этот рост тёнин и сэммин определялся совершенно различными, можно сказать, противоположными тенденциями. Усиление и рост числа ремесленников и купцов были следствием и показателем социально-экономического Прогресса, возникновения новых, более передовых форм предпринимательской деятельности, роста деловой активности. Расширение же численных рамок дискриминируемого меньшинства являлось в основном результатом обострения противоречий общества.

Как мы уже отмечали, в условиях нарастания трудностей режима наличие групп париев оказалось для властей весьма удобным средством смягчения некоторых социальных проблем, в частности растущей преступности. Так, поселения париев (в первую очередь хинин) являлись местом, куда направлялись для отбытия наказания различные нарушители законности и порядка. В состав хинин переводились воры, бандиты (кстати, бандитами тогда часто называли и участников восстаний), лица, исключенные из своих общин, бродяги, а также не имевшие в момент проверки статуса поручителей за их достойное поведение и происхождение [71, с. 119]. В категорию хинин по просьбе родителей, родственников или соседей могли перевести людей недостойного поведения: хулиганов, пьяниц, тех, кто не почитал старших, девушек, бежавших из публичных домов, и т. д. [71, с. 117]. По особому указу сёгуна Есимунэ в состав париев переводили также и тех, кто пытался покончить жизнь самоубийством [86, с. 21].

Роль поселений париев в качестве своего рода амортизаторов любых социальных потрясений особенно возрастала в годы стихийных бедствий и голода, сопровождавшихся разорением огромного количества крестьян и горожан. В эти годы власти часто принудительно переводили в состав сэммин людей, лишившихся средств к существованию. Нередким было и добровольное поселение в бураку бездомных, бродяг, разорившихся хэймин, которые шли на этот крайний шаг, когда только он мог сохранить им жизнь, дать какие-то средства к существованию [71, с. 119];

О масштабах роста числа париев в годы стихийных бедствий можно судить, например, по таким данным. Во время голода в

начале века только в Киото появилось более 700 новых хинин.

В голодном 1714 г. в крупнейших городах страны было зафиксировано в качестве остро нуждавшихся 35 тыс. старых и более 7 тыс. новых хинин. В 1732 г., когда западные районы Японии пострадали от нашествия саранчи, свыше 6 тыс. человек, спасаясь от голода, бежали на восток, главным образом в Осака, где многие из них перешли в состав хинин. Но особенно много новых париев появилось во время страшных 80-х годов XVIII в. [71, с. 122—123].

Однако рост числа париев в условиях стабилизации общей численности населения объясняется не только социально-политическими причинами. Известную роль в этом отношении, несомненно, играли и другие обстоятельства, в частности обычай более ранних браков в среде париев, употребление ими в пищу мяса, а также игнорирование весьма распространенного жестокого обычая ма-бики (прореживания — убийства «лишних» в семье новорожденных детей)⁷.

Правда, рост численности париев не был постоянным: были и значительные спады. Многие обстоятельства неизбежно вели к снижению общего количества сэммин. Так, в периоды голода и стихийных бедствий смертность в поселениях париев обычно была наивысшей. Для многих, в первую очередь для стариков и одиноких, смерть тогда становилась самым желанным и легким способом избавиться от мучений. Кроме того, в это время усиливался и отток из бураку. Но в целом все же преобладала тенденция к росту численности париев. Группы париев были тем социальным капканом, попасть в который было сравнительно легко, а выбраться — почти невозможно.

Пополнение бураку извне порождало в среде париев новые социальные противоречия, усложняло структуру их групп. Так, например, в среде хинин в связи с этим возникло деление на официально зарегистрированных хинин и бездомных хинин, не признанных властями. В свою очередь, первые из них распадались на три, мало связанные между собой группы: наследственные хинин; отбывающие наказание; экономически и социально деградировавшие представители других сословий [71, с. 121]. Примерно такое же деление имело место и в среде эта.

Практически такое деление не было лишь пустой формальностью, оно отражало наличие значительного антагонизма между старыми и новыми жителями бураку, в первую очередь в производственной сфере. Наследственные жители бураку, особенно те из них, которые добились каких-либо монопольных прав на определенные «виды деятельности, крайне нетерпимо относились даже к угрозе конкуренции со стороны новых поселенцев. Этот антагонизм порождал между ними такую вражду, которая исключала возможность каких-либо контактов, в частности браков. Возникали новые перегородки, имевшие свойства и прочность сословных барьеров. Таким образом, закономерности развития и принципы феодальной структуры действовали во всех ее компонентах.

11 возникновение новых противоречий в среде париев было вполне логичным результатом попыток властей переложить часть своих трудностей на их плечи.

Положение осложнялось тем, что в XVIII в. кроме эта и хинин сохранялось еще значительное количество мелких групп париев, различавшихся между собой по своим занятиям, а также и по сложной гамме оттенков отношения к ним. Одни из них занимали промежуточное положение между эта и хинин, а другие — между париями и хэймин.

Нечеткость межгрупповых границ приводила к тому, что сфера влияния глав сэммин — Дандзаэмона и Курума Дзэнситиникогда не была строго определенной и между ними нередко возникали споры за право распоряжаться теми или иными промежуточными группами. В их подчинении 'находились парии — представители самых различных профессий, причем многие из них временно: лица, занимавшиеся убоем скота, мясники, зеркальщики, парикмахеры, банщики, каменщики, штукатуры, маляры, кожевники, сторожа, палачи, лодочники, литейщики, гончары, красильщики, кремато-ры, транспортные рабочие, вышивальщики, ремесленники, производившие изделия из бамбука. Чрезвычайно широким был диапазон артистической деятельности париев: среди них имелись чтецы сутр, жонглеры, заклинатели змей, артисты кёгэн⁸, дэнгаку⁹, саругаку¹⁰, кабуки¹¹, дзёрури¹², сирабёси¹³, акробаты, кукольники, чтецы военных историй, исполнители баллад, имитаторы [71, с. 112]. Распри между главами эта и хинин чаще всего касались их прав на контроль именно над цеховыми объединениями артистов. Они имели место, в частности, в 1708, 1716, 1718 и 1722 гг. [61, с. 124—125]. В этих условиях жители некоторых бураку обращались к властям с просьбой о включении их в подчинение к Дандзаэмону, надеясь таким образом получить право на обработку павшего скота и улучшить свое положение [54, с. 60]. А отдельные профессиональные объединения, в первую очередь артистические, вообще с течением времени смогли выйти из подчинения главам сэммин и перейти в состав тёнин.

Профессионально-социальное многообразие групп париев нашло свое отражение в существовании различных локальных названий сэммин: тани-но моно (жители долин), яма-но моно (жители гор), кавата (кожевники), кавара-но моно (жители кавара, приречных долин), хонэтарадзу (малокостные), каваппо (водяные), канбо (бродяги), онбо (крематоры), тясэн (венчики для чая), ецу (четыре, четвероногие) и т. д. [71, с. ИЗ—214]. Правда, нередко разные названия давались и одинаковым по своей социальной и профессиональной сути объединениям. И все же наряду с сохранением некоторых мелких групп париев в их среде продолжался процесс унификации, поддерживаемый властями.

Несмотря на политику сёгуната, стремившегося более четко обособить дискриминируемое меньшинство от остального населения страны, для положения париев были характерны перемены, происходившие и в других сословиях. Эти перемены определялись

общими закономерностями развития всего феодального общества. Особым здесь было лишь то, что формы их проявления носили, как правило, специфический, а иногда даже несколько парадоксальный характер. Так, например, в условиях общего упадка сельскохозяйственного производства, разорения и бегства значительной части крестьян из деревни шел процесс приобщения жителей ■бураку к обработке земли, к виду деятельности, который в феодальной Японии всегда считался наиболее почетным.

Однако при более внимательном рассмотрении этого процесса он оказывается не столь уж неожиданным и парадоксальным. Ведь именно в условиях упадка деревни и ослабления второго сословия парии и могли получить какую-то возможность внедриться в сферу сельскохозяйственного производства. Когда ведение хозяйства для сотен тысяч крестьян становилось непосильным бременем, многие из них нередко сами отказывались от своей привилегии заниматься земледелием. А некоторые даже настаивали на привлечении париев к обработке земли, надеясь тем самым облегчить свою судьбу налогоплательщиков ([74, с. 104]. В то же время и феодалы, заинтересованные в любом пополнении числа налогооблагаемых крестьян, стали проявлять большую терпимость к внедрению париев в сельское хозяйство.

Приобщение париев к сельскохозяйственному производству шло разными путями. Так, например, с середины XVII в. на окраинах многих больших сел с одобрения властей стали создаваться поселения сэммин. Жители этих бураку, как предполагала феодальная администрация, должны были заниматься необходимой ей и местному населению деятельностью: охраной общинных участков,

надзором за порядком и спокойствием в деревнях, обработкой павшего скота, кремацией трупов, транспортировкой грузов и т. п. Однако парии этим не ограничивались. В условиях интенсивного освоения целины парии спорадически ухитрялись заняться и обработкой земли. А в XVIII в., когда наметился общий упадок деревни, стали появляться даже и самостоятельные сельскохозяйственные бураку. Чаще всего они возникали путем отделения наиболее предприимчивых семей от бураку «обычных» сел. Но были и случаи, когда обработкой земли начинали заниматься и жители «особых» кварталов городов. Количественный рост сельских бураку происходил, очевидно, довольно быстрыми темпами. Так, только в районе Харима (близ Киото) за сравнительно короткий период на рубеже XVII—XVIII вв. их число выросло с 28 до 40 [7, т. I, с. 44, 46J.

Те жители бураку, которые начинали заниматься обработкой земли, по-видимому, шли на это из-за безвыходного положения. Ведь в сельском хозяйстве они могли добиться для себя лишь таких условий, которые заведомо были хуже, чем у остальных крестьян. Они получали в аренду только те участки земли, от которых отказывались «обычные» земледельцы, т. е. худшие по качеству и расположению. Но это вовсе не приводило к снижению арендной платы. Наоборот, она часто была для них выше, чем у

«обычных» крестьян-арендаторов. Кроме того, сельскохозяйственные бураку, как правило, полностью подчинялись «основным» деревням, их старостам и общинам. Поэтому, арендуя землю, парии тем не менее не получали права на участие в решении общинных дел, на пользование общинными лугами и лесами. Не уди-вительно, что положение большинства земледельцев-буракумин было крайне тяжелым. Например, их доход в среднем составлял лишь десятую часть дохода земледельцев-хэймин.

Известно, что даже «обычные» крестьяне, находившиеся в лучшем положении, чем сэммин, часто не выдерживали и уходили из родных деревень в поисках лучшей доли. А парии-земледельцы, как правило, никуда не уходили. Ибо уйти им было гораздо труднее, а найти что-либо лучшее невозможно.

Подобно другим сословиям, парии постепенно втягивались также и в товарно-денежные отношения. Эго стимулировало создание новых условий жизни и производства, новых социальных отношений среди париев.

Наиболее заметно этот процесс происходил в несельскохозяйственных бураку, в которых всегда важное место занимало кожевенное дело. Ранее, в период сэнгоку (междоусобных войн), когда сэммин трудились в основном ради удовлетворения военных потребностей знати и получали за это определенные пайки, их положение было сравнительно устойчивым [60, с. 33]. Но в XVII— XVIII вв., в условиях мира и развития товарно-денежных отношений, производство в целом все более ориентировалось на рынок. Жители бураку лишились значительной части своих пайков и вместо военных доспехов вынуждены были производить в основном предметы бытового обихода для широкого круга потребителей. Положение основной массы париев постепенно ухудшалось. Лишь небольшая часть их, наиболее предприимчивых, сумела использовать с выгодой для себя изменившееся положение.

Легче всего смогла приспособиться к новым условиям, приобщиться к предпринимательству бюрократическая верхушка сэммин, извлекавшая из своего особого положения немалые выгоды и накопившая значительные средства. Так, например, Дандзаэмон, доход которого был весьма велик (он складывался из довольно значительного содержания от сёгуната и регулярных поступлений от налогов и различных лицензий на монополии), сосредоточил в своих руках большие денежные суммы и другие ценности [86, с. 28—29]. Частично эти средства использовались для организации мастерских по производству кожаных изделий, в которых трудились десятки жителей бураку, а также для строительства подсобных помещений и складов. Из числа подобных бюрократов-сэммин в первую очередь и формировался новый социальный слой «своих» угнетателей.

Более конкретное представление о динамике и характере происходивших в бураку социально-экономических перемен может дать рассмотрение положения в деревне Ватанабэ — крупнейшем поселении париев, расположенном близ г. Осака.

в начале XVIII в. несколько семей Ватанабэ мура (деревни Ватанабэ) получили от властей лицензии на право монопольной обработки шкур, доставлявшихся в бураку из ряда районов Западной Японии. А к концу века высококачественные кожевенные изделия местных мастеров уже 'находили сбыт в крупнейших городах страны (в Эдо, Осака и др.), и Ватанабэ мура стала одним из крупнейших центров кожевенного производства в стране. Этому способствовал и значительный рост цен на изделия из кожи, происходивший в условиях изоляции страны и прекращения ввоза шкур и кожи из-за рубежа. Благоприятным обстоятельством явилось и резкое увеличение потребностей в кожаных изделиях среди населения. Все это и стимулировало увеличение объема кожевенного производства и выделение торгово-предпринимательской верхушки сэммин Ватанабэ мура (как и некоторых других бураку).

Во второй половине XVIII в. в это поселение ежегодно свозили уже более 100 тыс. различных шкур [71, с. 141—143]. Разбогатевшие на деловых операциях с ними семьи Ватанабэ мура обзавелись своими мастерскими, просторными домами. В их распоряжении появились значительные суммы денег, они стали нанимать слуг и работников. Уже не довольствуясь кожевенным производством, они все чаще прибегали и к другим видам деятельности: торговле и ростовщичеству. Иногда они предоставляли займы даже представителям «благородных» сословий, которые при необходимости готовы были поступиться своим социальным высокомерием и не обращать слишком серьезного внимания на «оскверненность» получаемых таким образом денег [71, с. 141— 143]. К концу века в Ватанабэ мура сложилась группа перекупщиков готовых изделий (тонъя), на которых работало более 400 ремесленников-надомников [71, с. 143]. Все это мало чем отличалось от процесса усиления предпринимательской верхушки в «обычных» городах и селах Японии.

Но наряду с этим в Ватанабэ мура, как и везде, происходил и другой процесс — крайнего обнищания основной массы жителей деревни, возникновения новых форм зависимости. К концу века в этом бураку проживало более 4 тыс. человек. Состоятельными и относительно благополучными были только несколько десятков из них и составлявших вышеупомянутые семьи. Более 400 жителей работали на новых своих хозяев и имели какой-то доход. Прочие жители этой деревни добывали жалкие средства к существованию тем, что ночами тайком охотились в селах и городах на бродячих кошек и собак и изготовляли из их шкур различные мелкие изделия на продажу [75, с. 462] или же просто нищенствовали.

Процесс роста имущественного неравенства и социального расслоения происходил и в сельских бураку. Правда, гораздо медленнее и в еще более трудных условиях, что объяснялось как общими, так и специфическими факторами. Прежде всего, тем, что в целом процесс социального расслоения был в значительной мере порождением города, городской товарной экономики, и поэ-

тому деревню он охватывал с заметным опозданием. Кроме того, j

условия реализации этого процесса в земледельческих бураку были особенно неблагоприятными. Например, как мог житель бураку добиться какого-то благополучия, если там нищета и социально-политические трудности казались особенно непреодоли- <

мыми? Ведь земледольцы-буракумин не только обрабатывали лини, худшие участки земли и не имели права пользоваться общинными угодьями, но, по существу, им запрещалось заниматься и такими, довольно обычными в других деревнях, дополнительными, считавшимися престижными, видами производства, как прядение. ткачество и шелководство, которые стали уже в основном товарными отраслями. А их традиционные занятия, которыми они вынуждены были продолжать заниматься, чтобы удовлетворить свои минимальные потребности, приносили меньший доход. Кроме того, они не имели и относительно надежных источников обеспечения скота кормами, не могли запасать дрова и лекарственные травы. Поэтому их урожаи и денежные доходы были неиз- /

меримо ниже, чем у крестьяи-хэймин [7, т. I, с. 121—122].

Большинство земледельцев-буракумин, арендуя землю, тем не менее не становилось крестьянами не только по статусу, но и по образу жизни: преобладающее значение для них по-прежнему имел несельскохозяйственный труд. Они нанимались возить дрова, рыть канавы и колодцы, вить веревки, транспортировать грузы, а чаще всего —обрабатывать павший скот [7, т. I, с. 53].

Не удивительно, что деревин париев были по преимуществу поселениями бедняков, и стать чем-либо иным они вряд ли могли.

И все же в XVIII в. даже в них стали появляться отдельные хозяева, поднимавшиеся выше обычного уровня бедности. Благодаря огромным усилиям и различным ухищрениям они становились владельцами участков земли сравнительно хорошего качества [7, т. I, с. 31—32]. В некоторых бураку уже имелись отдельные относительно крепкие хозяева, владевшие не 1—2 танами земли, как большинство сельских сэммин, а участками в 1—2 тё, что было на уровне среднего «обычного» крестьянина [71, с. 147]. Феодалы обязывали их вносить и обычные для всех земледельцев подати, что постепенно освобождало их от «низких» повинностей сэммин и сближало по реальному положению и статусу с представителями второго сословия. Эти буракумин получали возмож- ! иость не только прибегать к найму работников для обработки : своих полей, но иногда и сдавать мелкие участки в аренду своим «собратьям» по сословию. Кроме того, как и другие богатевшие предприниматели, они с охотой приобщались к торговле и ростовщичеству. Все это объективно способствовало сближению «оскверненных» и «чистых» земледельцев, торговцев и ремесленников.

Таким образом, несмотря на специфичность своего проявления, общие закономерности развития феодального общества были достаточно действенными как в городских, так и в сельских поселениях эта.

Несколько иным не только по форме, но и по своей сути было положение хинин. Казалось, общие закономерности развития не были властны над ними. По преимуществу не связанные с производственной деятельностью, они в значительной степени оказались выключенными из процесса эволюции, который переживало все феодальное общество. В их среде не наблюдалось в это время какого-то значительного имущественного накопления, не происходило создания новых форм общественной зависимости, социального расслоения. Однако это вовсе не означало, что в их среде вообще не происходили какие-либо изменения.

В основном входившие в состав хинин нищие, предсказатели судьбы и артисты, как правило, жили не в отдельных бураку, а среди «обычного» населения, чаще всего в жалких лачугах площадью до 4 кв. м с потолком, но без крыши [86, с. 27]. Хинин имели право носить только хлопчатобумажную одежду [86, с. 27]. Все они существовали главным образом за счет скудного содержания из государственной или княжеской казны, которое им полагалось за выполнявшиеся ими в качестве повинностей функции шпиона, тюремщика и палача, а также различных традиционных пожертвований [86, с. 27]. Последние могли быть разовыми или регулярными. В Японии были ситуации, при которых считалось обязательным давать милостыню: например, при рождении ребенка, при наследовании имущества, в день новоселья, начала строительства, в период сбора урожая, под Новый год, в некоторые праздники. Эта традиция являлась своеобразным видом страхования жизни бродяг и нищих. Оплата за гадания и выступления артистов также, по существу, была формой подаяния. Получение милостыни в разных ее формах являлось главным правом хинин и важным источником их существования. Но с ухудшением общего экономического положения страны этот источник все более скудел. Выплата пайков из казны также становилась все менее регулярной. В связи с этим даже их нищенский уровень существования все более снижался.

Особое место среди всех групп хинин занимали бродячие артисты. В XVIII в. отдельные их группы, добившись привилегии выступать на сценах разных театров, в том числе и перед богатой и знатной публикой, смогли выйти из состава сэммин [54, с. 57]. Такое повышение их статуса в значительной мере было связано с усилением позиций тёнин (горожан), с общим развитием городской культуры. Для этих групп хинин артистическая деятельность из временного и побочного занятия превращалась в основную профессию, а сами бывшие парии становились устойчивой и важной частью творческого клана токугавской Японии. На основе их народных представлений формировались многие элементы таких классических японских театральных жанров, как кабуки, дзёрури и театр кукол (кугуцу) [61, с. ИЗ].

Следовательно, несмотря на специфичность положения хинин, и для их групп все же была характерна определенная социальная эволюция, осуществлявшаяся, правда, в весьма своеобразной

Таким образом, в XVIII в. особенности положения париев, как и всех слоев населения, складывались в основном под воздействием двух противоречивых сил: социальной политики властей, направленной на всемерное укрепление сословной системы, и з_а.’ кономерностей реальной эволюции общества, постепенно разрушавшей навязываемую сверху схему. А равнодействующая этих сил и выражала подлинную ситуацию в каждый данный момент. Причем все более очевидными становились возраставшая действенность социально-экономических перемен и ограниченная эффективность усилий властей.

Явление дискриминации париев, даже с точки зрения правящих кругов, оставалось важной и неотъемлемой частью общественной жизни страны. При этом его значимость (в условиях нарастания кризиса режима и обострения всех его социальных проблем) явно увеличивалась, а содержание в различных областях жизни общества —экономической, культурной, политической и социально-психологической— в известной мере менялось. И практически столкновение интересов знати и «простого народа», с одной стороны, и париев —с другой, все сильнее ощущалось в каждой из этих сфер.

В экономической сфере сэммин исполняли все более широкий круг работ, многие из которых выходили далеко за пределы предписываемых им сверху «оскверняющих» повинностей. Наибольшим их достижением в этом плане стало внедрение в сельскохозяйственное производство.

В культурной сфере их усилиями развивались не только разные типы и жанры народных представлений, но и закладывались основы классического национального искусства, в первую очередь театрального. Параллельно с этим осуществлялся переход отдельных групп артистов-хинин в состав хэймин.

Свои явные неудачи и просчеты в осуществлении сословной политики власти пытались как-то компенсировать усилением социально-психологической сегрегации париев. Так, в частности, они стали более широко привлекать сэммин к выполнению политических по своей сути функций: участию в подавлении народных восстаний¹⁴, осуществлению охраны и наказания преступников, выполнению обязанностей шпионов, доносчиков и провокаторов. Усиливая сегрегацию, власти надеялись создать в стране такой психологический климат, который как-то оправдал бы ухудшение положения всех слоев населения.

Политика ужесточения сословной разъединенности и дискриминации жителей бураку воздействовала на все общество, в том числе и на положение внутри сословия париев. Она порождала в нем уродливую и жалкую по своей сути разобщенность и взаимную вражду. В связи с этим представители сэммин практически не ощущали и не осознавали своего социального единства и были резко противопоставлены друг другу. Одни предрассудки и мерь* сегрегации порождали новые, себе подобные.

Однако парии, поставленные в положение наиболее униженной и презираемой части населения страны, никогда не оставались лишь объектом любых актов насилия и произвола со стороны феодальной знати. Даже само ужесточение политики дискриминации в какой-то мере вызывалось и усилением сопротивления париев властям (см. [59, с. 71—72]). Несмотря на жестокую изоляцию от всего остального населения страны и поэтому крайне тяжелые условия борьбы, парии не раз отказывались от исполнения унизительной роли послушного орудия в руках правящих кругов. Их отпор властям и знати носил не только пассивный характер бегства от своих хозяев. Он все чаще принимал характер активного протеста. Об этом, в частности, свидетельствуют и беспрерывные жалобы властей на то, что «нравы жителей бураку в последнее время испортились».

В связи с определенной социально-экономической эволюцией групп париев в XVIII в. заметно изменились и стали значительно многообразней причины и цели их борьбы. Они выступали уже не только против каких-то отдельных актов унижения и произвола. Иногда они решались и на сопротивление ростовщикам и перекупщикам из числа сэммин и хэймин, от эксплуатации которых все ощутимее страдали. А земледельцев-буракумин, кроме того, волновали и проблемы аренды, налогов на землю, использования общинных угодий и т. д.

Следовательно, у эта и хинин кроме своих сословных интересов возникали цели, сходные с задачами бедняков-горожан и крестьян. Именно это обстоятельство создавало какую-то основу для попыток преодоления глубокой пропасти отчуждения, предпринимавшихся представителями разных сословий. Усиливавшаяся экономическая и социальная общность отдельных групп разных сословий иногда оказывалась сильнее политики разъединения и обеспечивала возможность совместных выступлений париев и хэймин против их общих врагов —знати, ростовщиков, перекупщиков, помещиков. Правда, такие выступления были еще крайне редкими событиями [65, с. 124].

Таким образом, явление сегрегации париев в XVIII в. все менее совпадало с приемлемой для знати и навязываемой сверху схемой не только в экономической и культурной, но и в политической и социально-психологической сферах. И признаки неспособности режима добиться последовательного осуществления принципов своей сословной политики даже в отношении дискриминируемого меньшинства, пожалуй, с наибольшей очевидностью свидетельствовали о нарастании его общего кризиса.

Глава четвертая

КРЛХ РЕЖИМА ТОКУГАВА И ПРОБЛЕМА СЕГРЕГАЦИИ (КОНЕЦ XVIII в. — 60-е ГОДЫ XIX в.)

В первой половине XIX в. кризис режима Токугава неуклонно нарастал. Суть кризиса выражалась в болезненном процессе перерождения феодальной структуры общества. В это время пути экономического развития Японии определялись уже не столько в замках и дворцах феодальной знати, сколько на формирующемся общенациональном рынке. В условиях развития товарно-денежных отношений независимо от воли властей возникали новые формы производства и общественных отношений. Последние воздействовали на образ жизни и мышления всех групп населения, в том числе и первого сословия. Наряду с представителями этого сословия, живущими только старыми идеями и нормами дворянской морали, появились и такие феодалы, для которых предпринимательская деятельность и доход стали главной целью и жизненной ценностью. Многие дворяне, разорившись, были вынуждены заниматься физическим или интеллектуальным трудом. Росли ряды ронинов, озлобленных, растерянных и мало ориентирующихся в менявшемся мире. В среде первого сословия нарастал неконтролируемый процесс социального размежевания, который был одним из весьма ярких показателей кризиса режима. Процесс социального разложения наметился и в недрах остальных сословий.

Сёгунату становилось все труднее придерживаться своей внешнеполитической стратегии. Терпела крах политика строгой изоляции страны, которую правители Японии проводили более двух столетий. В условиях, когда капитализм завоевывал все новые позиции в мире (в первую очередь в Европе и Америке), когда под его воздействием постепенно складывался мировой рынок, когда в самой Японии усиливались элементы буржуазности, сёгу-нат был все менее способен держать двери в страну плотно закрытыми. Уже в 40-х годах XIX в. он был вынужден начать отход от своей политики изоляции, что, несомненно, ускорило распад всей структуры режима.

Кризис режима проявился также и во все более широко распространявшемся понимании его несостоятельности и необходимости значительных перемен. Высказывались различные суждения о возможных путях дальнейшего развития общества. По существу, уже в это время закладывались некоторые идейные основы будущей структуры Мэйдзи.

Таким образом, глубокий кризис режима выявился во всех основных областях общественной жизни — в экономической, социальной, политической и идейной. Выражаясь образно, можно сказать, что, несмотря на отчаянные попытки правителей страны задержаться у какого-нибудь островка реформ, убыстрявшееся течение кризиса неудержимо несло режим Токугава к обрыву, т. е. к политическим событиям 1867—1868 гг. Свержение сёгуната явилось своего рода итогом «эволюции» режима. Практически оно сделало возможным уничтожение многих уже давно изживших себя элементов феодальной структуры и вывело страну из состояния затянувшегося кризиса.

О социальных и политических предпосылках

переворота Мэйдзи

События, связанные с восстановлением власти императора в 1868 г., не свелись к простой «смене вывески на старом предприятии», как это иногда утверждают некоторые современные японские историки (см. [52, с. 4—14]). Ставшие возможными в результате этого переворота преобразования оказали огромное революционизирующее воздействие на все японское общество. Но их предпосылки закладывались еще в эпоху Токугава, в основном в конце ее.

После страшных 80-х годов XVIII в. феодальная Япония так и не смогла по-настоящему оправиться. Не помогли и предпринятые правящими кругами в конце 80-х — начале 90-х годов новые попытки путем частичных реформ стабилизировать положение в стране и укрепить позиции всей феодальной структуры. Осуществленные тогда под руководством высокопоставленного государственного сановника Мацудайра Саданобу меры в первую очередь были направлены на укрепление положения основных сословий — военно-феодального и крестьянства. Своих целей власти пытались добиться за счет ограничения влияния тёнин и городов, за счет экономии и борьбы с роскошью. Однако практически эти меры имели, скорее, отрицательные для сёгуната и знати последствия. Так, например, очередное аннулирование задолженности дворян ростовщикам вызвало в среде предпринимателей естественное нежелание предоставлять феодалам займы без абсолютно надежных гарантий. Более того, вскоре после издания своих указов, направленных против тёнин, сам Мацудайра Саданобу оказался вынужденным идти на поклон к ненавистным купцам: бедность государственной казны заставила его прибегнуть к ростовщическому кредиту, к средству, отказаться от которого власти были уже пс в состоянии [98, с. 119].

Совершенно неэффективными оказались и меры по ограничению и регламентированию потребления предметов роскоши знатью и предпринимателями: богатые люди всегда имели возможность их игнорировать или обходить. Вместо запрещенного типа рос-

кошной одежды они использовали другой. Вместо одного вида сладостей употребляли иной или же просто изменяли название старого.

Более действенными были запреты для средних и низших слоев крестьян и горожан. Мы имеем в виду не меры по ограничению роскоши: ее у основной массы народа просто не было, а меры по ограничению в удовлетворении самых насущных нужд (в еде, одежде, жилье, развлечениях и т. д.). Они, по мысли реформаторов, должны были высвободить дополнительные средства для развития хозяйства и увеличения поборов с народа. Однако и эти акты властей практически стимулировали лишь обнищание и разорение земледельцев и ремесленников и, следовательно, сокращение поступлений в казну феодалов.

Таким образом, по существу, реформы Мацудайра Саданобу потерпели полный провал. И это надолго отбило у властей охоту к попыткам что-то менять в обществе. Тем более что ничего иного, кроме какого-то варианта старых реформ, они предложить не могли.

На первый взгляд создавалось впечатление, что японское общество на протяжении ряда десятилетий XIX в. находилось в состоянии хронического застоя и лишилось всякой способности к развитию. Например, размеры пахотных земель и получаемого с них урожая оставались почти неизменными — 3 мли. тё обрабатываемой земли и 30 млн. коку урожая зерновых в год (исключая голодные годы) [16, с. 97]. Стабильной оставалась и численность населения: за 120 лет — с 1726 до 1846 г. оно выросло всего на 0,5 млн. человек (с 26,5 млн. до 27 млн.) [19, с. 69—70].

Однако в действительности за фасадом неизменчивостп и застоя в самых разных сферах жизни общества нарастал процесс важных качественных перемен. Развитие товарно-денежных отношений, подрывавшее основы натурального хозяйства, вело к ослаблению и распаду пятидворок, деревенской общины и цехов— основных организационных форм, на которых базировался режим Токугава. Вместо старых патриархально-феодальных отношений продолжали формироваться новые, вытекавшие из принципов выгоды и прибыльности. Источником социальных разграничений становились не только знатность и традиционная кастовость, но и размеры богатства и деловая предприимчивость.

На базе складывавшегося общенационального рынка усиливалось стремление создать подлинно единое централизованное государство, в рамках которого власть отдельных князей была бы значительно урезана. Таким образом, в экономике, социальных отношениях и психологии росли и укреплялись элементы буржуазности.

К началу XIX в. в Японии преобладали два типа организации торгово-предпринимательской деятельности. Одним из них были все еще весьма влиятельные цеховые объединения, так называемые кабу пакама, которые полностью контролировались феодалами. Эти цехи уплачивали последним значительные суммы за ли-

цензии на определенную монополию и регулярно вносили им промысловый налог.

Однако многие пороки цеховой системы стали уже настолько очевидными, что их вынуждены были признать даже феодальные власти. Кабу накама стали источником различных злоупотреблений и коррупции. Получила широкое распространение практика подкупов и взяток за лицензии на монополию, за право вступления в цех. Наряду с тем система кабу накама ограничивала экономическую инициативу и возможности не входивших в цехи крестьян и ремесленников. А это наносило ущерб хозяйственным потенциям всего общества, вызывало недовольство и протесты в народе. Власти должны были учесть эти обстоятельства и даже попытались изменить положение: в 40-х годах они отменили эту систему. Однако протесты феодальной знати заставили их вскоре вновь восстановить ее.

Вторым типом организации производственной деятельности была централизованная мануфактура. Этот тип производства был более эффективным и прибыльным и в отличие от кабу накама имел неизменную тенденцию к росту. За 60 лет, с 1794 до 1853 г., в Японии возникла 181 новая мануфактура, гораздо больше, чем за предшествующие два столетия [34, с. 113].

С середины 50-х годов XIX в. в стране стали создаваться даже капиталистические предприятия фабрично-заводского типа, на которых работали не только отбывавшие трудовую повинность крестьяне, но и наемные работники. Возникновение таких предприятий способствовало появлению новых промышленных и торговых центров, главным образом в южных и центральных районах страны. Таким образом, социальные отношения приобретали еще более сложный характер. В 'недрах старой социально-экономической системы в Японии складывалась первичная буржуазная

днако ее развитию мешал целый ряд весьма существенных обстоятельств: узость внутреннего рынка, недостаток торгового капитала и свободной рабочей силы, сохранение старой цеховой системы, а также политика изоляции страны [98, с. 173]. По количеству предприятий нового типа Япония в середине XIX в. еще очень сильно отставала we только от капиталистических государств Запада, ио и от России. Так, например, в Японии насчитывалось всего 309 мануфактур, а в России уже более 10 тыс. [16, с. 96]. Все это определяло крайнюю слабость зарождавшейся японской буржуазии. Буржуазные круги, весьма неоднородные по своему общественному статусу, по своим идеям и устремлениям, еще не смогли стать самостоятельной социальной и политической силой, превратиться в серьезную угрозу для феодальной структуры общества. И все же именно они объективно содействовали объединению различных оппозиционных течений, их воздействие на политическое положение в стране постепенно росло. Особенно в условиях усилившегося в XIX в. экономического и идейного наступления капиталистического Запада на Японию.

Какие же социальные силы были заинтересованы в осуществлении определенной реорганизации существующей структуры?

В определенной степени в этом была заинтересована верхушка первого сословия или, во всяком случае, часть ее. Мы уже отмечали, что элементы буржуазности проникли тогда уже во все слои общества, в том числе и в сословие дворян. В XIX в. даже некоторые даймё занимались разнообразной предпринимательской деятельностью. Так, например, феодалы Сацума наладили у себя i производство воска, гончарных изделий, железа, бумаги, фарфора, лака, шелка, фаянса [32, с. 41—42]. Накопление в руках подобных феодалов-предпринимателей огромных капиталов, бесспорно, тормозило развитие самостоятельного класса буржуа, но не буржуазных отношений. Ведь они сами объективно способствовали их развитию. Но, допуская возможности каких-то преобразований общества, они обычно имели в виду создание в стране таких условий, которые обеспечили бы им выгоды и как феодалам и как буржуа. Подобная социальная двойственность наложила 1

что к середине века в его распоряжении находилось уже примерно 20—30% всей пахотной земли [16, с. 99]. Естественно, что его представители также стремились к определенному изменению существующей структуры общества, к таким преобразованиям, которые узаконили бы возможности их более свободного раз-вития.

Все более активной политической силой становилась основная масса крестьянства. Для нее процесс социального расслоения со-

словия выражался в основном в значительном усилении их гнета, в резком ухудшении их положения. Наряду с «привычной» зависимостью от феодального владетеля крестьяне все больше попадали в кабалу к помещику, кулаку, деревенскому предпринимателю, ростовщику. Каждому из них крестьянин был что-либо должен —или арендную плату, или проценты по кредиту, или обязанность отработать какое-то время и т. д. Таким образом, положение большинства крестьян становилось все менее устойчивым., особенно в периоды стихийных бедствий и голода. Все это вело к сокращению числа налогооблагаемых крестьян и уменьшению поступлений в государственную казну, что весьма ослабляло позиции режима. Разорявшееся и недовольное крестьянство выступало за стабилизацию своего положения, за проведение таких преобразований, которые дали бы ему возможность сохранить права на владение землей и сократили бы тяжесть поборов.

Усилению политической активности крестьянства способствовали стихийные бедствия, усугублявшие его тяжелое положение. Неурожаи, голодные годы в целом были довольно обычным явлением в феодальной Японии. По существу, у каждого поколения японцев в период позднего феодализма был свой большой голод, как у большинства европейцев — своя война. И в первой трети XIX в. в Японии было немало голодных годов. Однако голод, свирепствовавший в течение нескольких лет в 30-х годах XIX в., по своим масштабам и печальным последствиям может быть приравнен лишь к голоду 80-х годов XVIII в. И он имел, несомненно, совершенно исключительные социальные и политические последствия для страны в целом.

Тяжкие невзгоды этого периода начались в 1833 г., когда в большинстве районов страны сложились просто катастрофические условия для урожая. Поздние весенние и ранние осенние заморозки, наводнения, тайфуны и разрушительные ливни следовали с какой-то фатальной неотвратимостью. В результате собранный Урожай составил в разных владениях от 30 до 70% обычного урожая. Голод и запустение охватили многие области страны [32, с. 24]. Последующие два года не принесли облегчения: в ряде районов урожай опять оказался намного ниже минимально удовлетворительного. И в довершение бед в 1836 г. был повсеместно собран крайне низкий урожай — всего лишь 40% от обычного [7, т. I, с. 145]. Этот год оказался подлинной катастрофой для японского народа, в первую очередь для средних и низших слоев крестьян и горожан. Вместе с тем голодные 30-е годы способствовали и весьма быстрому обогащению наиболее оборотистых и беспринципных дельцов. Они стимулировали быстрое социальное размежевание внутри сословий и содействовали распространению в стране новых политических течений.

Следствием всего этого было увеличение в XIX в., особенно с 30-х годов, числа различных выступлений в городе и деревне. Они становились более мощными, возникали новые формы борьбы.

И хотя в народном движении все еще не было достаточной орга-

низованностн и целенаправленности, оно явилось, пожалуй, наиболее действенной силой, способствовавшей трансформации общества.

Всего за период Токугава произошло более 1500 крупных крестьянских выступлений. Но хронологически они распределялись крайне неравномерно: чем ближе к концу эпохи, тем их становилось больше. Почти половина из них произошла за два столетия— с 1603 до 1802 г., а около половины лишь за 67 лет XIX в. (с 1802 до 1868 г.) [16, с. 106—107]. Конкретные причины этих выступлений были самыми разными: например, непомерные оброки и налоги, чрезмерность трудовых повинностей, должностные злоупотребления чиновников. Однако чем ближе к концу эпохи, тем все чаще крестьяне в своих требованиях выходили далеко за пределы своих традиционных мотивов, добиваясь, в частности, также и уравнительного, более справедливого землепользования, подлинной, а не предписанной сверху выборности должностных лиц и даже (с 60-х годов XIX в.) отмены феодальных прав господ. Это новое, более радикальное направление народного движения получило даже специальное название: Е наоси (Восстания за исправление жизни) [16, с. 109—110].

В отличие от преимущественно общесословных восстаний крестьян в XVII—XVIII вв. выступления жителей деревни в XIX в. все чаще принимали классовый характер. Нередко это были уже самостоятельные акты сопротивления разных социальных слоев сословия с разными требованиями: крестьян-собственников, арендаторов, батраков. Именно поэтому, очевидно, их руководителями обычно становились уже не представители общинной верхушки, как прежде, а разорявшиеся крестьяне-собственники, арендаторы, батраки, а иногда и нищие самураи, настроенные резко враждебно в отношении режима Токугава.

Весьма характерным в этом отношении явился бунт крестьян более 60 деревень района Какогава, вызванный ростом цен на рис во время голода. В нем участвовали в основном крестьяне-бедняки и арендаторы, в том числе и жители бураку. Восставшие совершали нападения на дома деревенских старост, ростовщиков и перекупщиков риса. Но даже в такой исключительной ситуации они не допустили ни одного случая самоуправства, разбоя и грабежа. Правда, эта черта высокой дисциплинированности, сознательности и нравственности в значительной степени была характерна для всего народного движения в Японии в целом.

В ряду всех многочисленных и различных по своим целям и методам народных выступлений XIX в. совершенно особое место занимает восстание под руководством Осио Хэйхатиро, которое произошло в 1837 г. в Осака. В нем весьма отчетливо проявился сам дух нового времени. Оно явилось убедительным свидетельством значимости происшедших в стране социальных и политических перемен, нарастания демократических, радикальных настроений у какой-то части японского дворянства и интеллигенции, ее решимости добиваться реформирования общества.

Осио Хэйхатиро (1794—1837) был, несомненно, выдающейся личностью в долгой истории японского народного, демократического движения. Мы знаем о нем немного. Однако и на основе сохранившихся отрывочных биографических сведений вырисовывается человек благородный, независимый, с высокими нравственными принципами, сумевший преодолеть сословную ограниченность и проявить довольно широкие взгляды.

Осио Хэйхатиро родился в семье мелкого самурая на о-ве Сикоку. После смерти родителей был усыновлен полицейским чиновником из Осака. Таким образом, по рождению и воспитанию он был дворянином, представителем социальной среды, крайне развращенной властью, вседозволенностью и чувством собственного неоспоримого превосходства. И несмотря на это, занимая ответственные должности в полицейском и юридическом ведомствах г. Осака, он проявил такие качества, как честность и бескорыстие, которые были тогда весьма редкими в среде чиновничества¹. Стремясь пресечь произвол и взяточничество, он не раз выступал против ростовщиков, купцов и даже представителей своего клана—высокопоставленных чиновников и феодалов. Вполне естественно, что такой человек оказался совершенно инородным элементом в составе действующего аппарата управления, ив 1829 г. его под благовидным предлогом отстранили от должности. Однако это не обескуражило его. Во время голода 1831 г. он раздал нуждавшимся все свои личные средства и обратился к властям и купечеству с призывом помочь голодающим. Однако его призыв остался без ответа. Тогда он предложил раздать деньги и рис, которые предназначались для проведения пышной свадьбы дочери сёгуна. К этому власти отнеслись с крайним возмущением.

Постепенно Осио Хэйхатиро пришел к выводу о необходимости перемен во всей структуре государства. Правда, четких представлений о том, в чем конкретно они должны выразиться, у него не было. Но с осени 1836 г. с помощью своих учеников и появившихся у него сторонников он все же приступил к подготовке вооруженного всесословного восстания против сёгуната. Он рассчитывал при поддержке всех угнетенных слоев населения — крестьян, горожан и даже париев — захватить власть в Осака, а потом, когда его примеру, как он ожидал, последуют жители и других районов страны, действовать уже в более широких масштабах.

Он разослал в городские кварталы и окрестные деревни своих людей с прокламациями, в которых, в частности, говорилось: «Мы намерены сурово покарать чиновников, беззастенчиво издевающихся над народом, а также и богатых горожан, спесивых и высокомерных» [7, т. I, с. 177]. Тайно готовилось оружие, в том числе и огнестрельное. Так, ремесленники Осака изготовили для

него четыре орудия.

Однако его планы широкого восстания провалились. Среди людей, пользовавшихся особым доверием Осио Хэйхатиро, нашелся предатель, который предупредил власти о готовившемся выступ-

лении. И единственное, что заговорщикам удалось в спешке осу-ществить, это организовать отряд из 300 вооруженных человек и совершить несколько нападений на дома богачей в Осака. Шед. шие им на помощь отряды крестьян не успели вовремя войти в город, поскольку действия восставших довольно быстро были парализованы властями. Сведения о подготовке восстания крайне напугали власти. Поэтому они пошли на коварный маневр: для того чтобы умиротворить население города и отвратить его от восстания, они приказали бесплатно раздавать с государственных складов рис всем нуждавшимся и желающим. Видя полный провал своих планов, Осио Хэйхатиро скрылся из города, как полагают, в бураку Ватанабэ, где вскоре покончил жизнь самоубийством.

В целом подготовка этого восстания была еще примитивной, а идеология его руководителей далеко не революционной. В своих социальных и политических устремлениях они были еще крайне робкими и непоследовательными. Самое большее, на что они рассчитывали, сводилось лишь к некоторому совершенствованию феодальной структуры. И все же высокой оценки заслуживает не только их безусловная личная честность, смелость и бескорыстие, но и то, что этим, хотя и безрезультатным, выступлением они практически подняли всю общественную жизнь в стране на более высокую ступень.

* Новые методы организации и цели этого восстания, высокие

моральные качества и новые идеи его руководителей произвели большое и неизгладимое впечатление на передовую часть общества. Еще до подавления восстания из отдаленного района страны сторонники Осио Хэйхатиро писали ему: «Из трех столиц через все провинции далеко распространилась слава о Вас... Вся Япония чувствует Ваше влияние» [34, с. 106]. А вскоре после подавления восстания во владениях Этиго (в районе Кавадзаки) под руководством ученого и философа Ямада Бан произошло выступление около 800 вооруженных людей, назвавших себя «учениками Осио X.» [34, с. 105].

И наконец, это восстание сыграло совершенно особую роль в истории освободительного движения жителей бураку, заставив многие политические группы страны признать его неотъемлемым и важным компонентом всей общественной жизни страны (подробнее об этом см. раздел третий данной главы).

Таким образом, восстание под руководством Осио Хэйхатиро явилось знаменательной вехой, в известном смысле поворотным пунктом на пути развития народного и всего оппозиционного движения в предмэйдзийскую эпоху.

Правители Японии, столкнувшись с целым комплексом новых и трудных проблем, остро ощущали их потенциальную угрозу для себя. Это ставило их перед необходимостью действовать, изыскивать какие-то новые меры для укрепления своих позиций и решения все усложнявшихся хозяйственных и социальных задач. В конце 30—40-х годах XIX в. эта необходимость в какой-то реоргани-

j

зации структуры общества воспринималась ими уже как неизбежная.

После фактического провала реформ 80-х годов XVIII в. правящие круги в значительной степени примирились с растущими противоречиями, что, по существу, явилось своеобразным признанием бессилия в борьбе с ними, В условиях установившейся весьма хрупкой стабильности конца XVIII — начала XIX в. знать смогла позволить себе роскошь закрыть на время глаза на все существующие трудности. В политических кругах бакуфу распространилось весьма опасное иллюзорное представление о том, что все проблемы и пороки режима являются обычным, неизбежным и даже естественным элементом жизни общества. С ним, мол, в конце концов можно жить, раз уже прожили многие десятки лет.

Хотя государственный и княжеские бюджеты в это время обычно сводились с большим дефицитом, роскошь сёгунского двора и знати достигла невиданного ранее уровня. Но это ни в коем случае не могло служить показателем расцвета феодальной Японии, как иногда утверждали некоторые летописцы и исследователи той эпохи. Оно, скорее, напоминало «пир во время чумы» и свидетельствовало лишь о растущем безрассудстве феодальной знати и властей, проявлявших таким образом не только непомерную алчность и амбиции, но и полную неспособность правильно оценить реальную обстановку и свое истинное положение.

Однако когда в 30-х годах XIX в. положение в стране вновь резко ухудшилось и источники пополнения казны безнадежно оскудели, правящие круги, наконец, поняли, что дальше бездействовать нельзя, ибо теперь речь шла уже не об отдельных трудностях, которые могли восприниматься как неизбежные, а об основных устоях всего режима. Только в 30-х — начале 40-х годов XIX в. в стране произошло 359 различных выступлений против властей и знати с требованиями улучшить условия жизни [7, т. I, с. 150], причем наиболее устрашающе на знать подействовало восстание под руководством Осио Хэйхатиро.

Согласившись с идеей реформ, власти предприняли новую попытку укрепить свои позиции. Сначала они стали искать средства для умиротворения народа и создания условий для увеличения поборов в своем старом привычном арсенале приемов. Все более назойливыми и детальными становились законы о строгой экономии. Они касались все новых сторон жизни, регламентируя возможности путешествовать, церемонии свадеб и похорон. Были введены, например, строгие различия в одежде между крестьянами с доходом свыше 10 коку и менее состоятельными землепашцами [7, т. I, с. 147—148]. Опять предпринимались попытки усилить роль пятидворок в выполнении налоговых обязательств и в поддержании общественного спокойствия. Внутри них вводилась система двойной и тройной перекрестной ответственности каждого их члена.

Однако эти меры не приносили желаемых результатов. Необходимы были более решительные акции.

Такой акцией стали реформы 40-х годов, по существу, последняя попытка режима восстановить свои подорванные позиции политическими средствами. Творцом этих реформ считается один из крупнейших деятелей сёгуната того периода — Мидзуно Тадакуни (1793—1851). В 1841 г. он обратился к новому сёгуну со своими предложениями возможных преобразований и, получив его санкцию, приступил к их реализации. Основная цель, которую он ставил перед собой, заключалась в усилении позиций сёгуната и привилегированной знати за счет ограничения влияния торговопредпринимательских кругов и наиболее мощных оппозиционно настроенных даймё. Кроме того, он стремился укрепить деревню в качестве социальной и экономической базы феодального режима, а также упрочить сословную систему в целом. В соответствии с этими целями в стране и был осуществлен большой комплекс самых разнообразных мер.

Прежде всего, повсеместно стали разыскивать и возвращать в свои деревни беглых крестьян. Для того чтобы увеличить поступления в государственную казну, Мидзуно Тадакуни вновь запретил всяческую роскошь, проведение пышных празднеств, урезал расходы всех сословий.

Он попытался также навести хотя бы относительный порядок в системе сёгунского правления. Так, он приказал сместить наиболее коррумпированных чиновников и наказать посредников-взя-точников. В 1843 г. вся территория в радиусе 40 км вокруг Эдо и 20 км вокруг Осака была включена во владения сёгуна. Бывшие ее владельцы получили за нее компенсацию в виде денег и земель в других районах страны [7, т. I, с. 146]. Но даже эти ограниченные административные меры вызвали недовольство и протесты со стороны знати.

Более решительным и настойчивым проявил себя Мидзуно Тадакуни в отношении к торгово-предпринимательским кругам. Прежде всего, он отменил уже в значительной степени опороченную систему замкнутых цехов кабу накама, не посчитавшись с тем, что эта мера задела также интересы той части феодальной знати, которая извлекала из нее значительные выгоды. Кроме того, он намного снизил и частично даже вообще отменил задолженность знати ростовщикам.

И все же эти реформы почти ничего не дали режиму. Господствующие круги вовсе не собирались чем-либо поступиться ради укрепления экономических и социальных позиций других сословий, которые воспринимались ими не более как объект подчинения и источник удовлетворения своих потребностей. Но при таком подходе к усложнявшимся проблемам страны преодолеть все более нараставший кризис было невозможно. И это полностью выявилось в процессе проведения реформ 40-х годов. Так, упорное сопротивление бюрократического аппарата, опиравшегося на моШ-ную поддержку феодальной знати, часто заставляло власти отказываться от попыток сместить слишком скомпрометировавши* себя чиновников [66, с. 222]. Снижение задолженности ростовши-

кам опять привело к свертыванию деловой активности, что вынудило власти вновь вернуться к системе определенных гарантий возмещения кредитов. А вскоре после издания новых указов, уже в 1851 г., под давлением протестов со стороны предпринимателей н части феодалов сёгунат восстановил и старую систему цехов кабу накама. Крайне неэффективной оказались также и меры по восстановлению налогооблагаемых крестьянских хозяйств.

На протяжении своей долгой истории сегунат Токугава три раза оказывался в особо трудном положении: в начале XVIII в., когда впервые отчетливо выявились новые для него трудности и его органические пороки, в конце XVIII в.—в период жесточайших экономических и социальных потрясений, и, наконец, в 30— 40-х годах XIX в. в связи с нарастанием сложного комплекса проблем в разных сферах жизни общества. Каждый раз сёгунат пытался реагировать на обострение кризиса серией реформ. Но с каждым разом они становились все менее действенными. А последний кризис оказался для режима вообще роковым.

В середине XIX в. слабости и признаки несостоятельности режима стали очевидными многим. Особенно это проявилось, когда он «унизился» до консультаций с даймё по вопросам своей политики, стал всячески заигрывать с политической оппозицией в лице императора и его двора и отказался от некоторых традиционных принципов своего правления. Так, например, когда в 30—40-х годах ряд владетельных князей обратился к правительству с просьбой о пересмотре порядка налогообложения, сёгунат (небывалый случай в его истории), боясь осложнений, удовлетворил ее [101, с. 226].

В прошлом причины краха реформ Токугава объясняли по-разному. В частности, некомпетентностью их инициаторов и исполнителей. Действительно, на протяжении долгого времени, особенно к концу эпохи, в услужении у сёгуната было очень мало подлинно талантливых, честных и бескорыстных политических исполнителей. И такие реформаторы, как Мацудайра Саданобу, Мидзуно Тадакуин и некоторые другие, оказались явно менее значительными политическими деятелями, чем, например, Ода Нобунага, Тоётоми Хидэёси или Токугава Иэясу. Но это не потому, что после смерти последних в Японии не стало равных им по способностям государственных деятелей. Дело тут, скорее, заключается в том, что для выполнения разных целей история чаще всего подбирает более или менее соответствующих этим целям исполнителей. Так, в период утверждения нового, решения каких-то позитивных задач, которые совпадают с потребностями эпохи, в руководство обществом может выдвинуться круг по-настоящему талантливых политических деятелей, как это было, например, в период становления режима или во время преобразований Мэйдзн. Когда же цели правящей элиты сводились в основном к попыткам не допустить развития нового, задержать закономерную эволюцию общества, к руководству, как правило, приходили довольно ограниченные, догматически мыслящие люди.

Но независимо от способностей правителей старая феодальная система с ее основными внутри- и внешнеполитическими принципами уже, по существу, изжила себя, и ее крах был только вопросом времени.

После провала реформ 40*х годов сёгунат Токугава уже и не пытался наступать, действовать при помощи диктата, не стремился преобразовать действительность в соответствии со своими старыми социальными и политическими идеалами. Выражаясь несколько специфическим языком, он ушел в глухую защиту, заботясь в первую очередь о том, чтобы не пропустить еще один удар, который мог стать решающим. Именно этим была характерна последняя четверть века существования сёгуната, которую можно выделить в отдельный период его эволюции.

Крах режима Токугава

С 40-х годов XIX в. ослабление основных политических, социальных и идейных устоев режима Токугава шло в нараставшем темпе. Одним из грозных симптомов надвигающегося конца стало резкое ослабление государственного единства, которое в прошлом было достигнуто и поддерживалось сёгунатом с огромным напряжением. Собственно, централизация Японии Токугава всегда была довольно относительной, поскольку многие князья-тодзама неизменно сохраняли значительную долю своей автономии. Однако в 40—50-х годах некоторые наиболее мощные даймё* в первую очередь юго-западных областей, почувствовав ослабление бакуфу, стали все решительней и настойчивей добиваться права на самостоятельность, на полную независимость от сёгуната.

Основной причиной этих сепаратистских устремлений явилась все более усиливавшаяся в XIX в. неравномерность экономического и социального развития разных областей страны. Юго-Запад и некоторые центральные районы Японии развивались более быстрыми темпами. Именно там в середине века были созданы первые промышленные предприятия нового типа. На них уже использовалась и наемная рабочая сила, которая обеспечивалась чаще всего лишь минимумом продовольствия и одежды. Такими предприятиями, созданными с помощью иностранных специалистов, были, в частности, первые в Японии отражательные плавильные печи, построенные в 1850 г. в Сацума, а в 1855 г. в Мито, артиллерийский завод в Сацума, строительство которого завершилось в 1854 г., построенный в 1857 г. там же чугунолитейный завод и т. д. [32, с. 84—85]. Кроме того, в этих владениях были введены в строй и некоторые предприятия легкой промышленности. Инициаторами этой деловой активности были не только купцы, но и представители военно-феодального сословия, установившие в это время уже постоянные контакты с Западом и стремившиеся с его помощью укрепить свое экономическое и политическое влияние.

В то же время господствующие круги Юго-Запада понимали, что они не смогут решать свои новые проблемы без соответствующих перемен в масштабах всей страны. Ибо сёгунат не допустил бы никаких сепаратных социальных и политических преобразований, тем более независимости отдельных княжеств. В этих условиях противоборство бакуфу и более передовых княжеств становилось неизбежным. Стремление формирующейся оппозиции добиться желаемых изменений воплотилось в движении под лозунгом восстановления законной власти императора. Однако оппозицией двигала не неожиданно проснувшаяся горячая любовь к императору. За оппозиционными сёгунату князьями стояли вполне конкретные социальные слои с вполне конкретными целями, надеявшиеся с установлением власти императора добиться необходимых им перемен во всем обществе.

Угроза режиму Токугава в 40—50-х годах исходила не только из оппозиционного лагеря Юго-Запада, но и из-за рубежа. Политика изоляции страны, по существу, потерпела полный крах, что в значительной мере ослабляло позиции сёгуната и стимулировало движение за политические и социальные преобразования в стране.

Уже с начала XIX в. сёгунату становилось все труднее держать страну в состоянии полной изоляции от внешнего мира.

С нараставшей настойчивостью в двери Японии стучали даже весьма отдаленные государства. Особо активно действовали в этом отношении США, Англия, Франция и Голландия, страны, буржуазия которых проявляла все большую заинтересованность в формировании мирового рынка, а также Россия.

Первыми представителями капитализма обычно становились товары фабрично-заводского производства, а также его идеи и социальные ценности. Нередко они навязывались силой оружия путем «дипломатии канонерок». Перечисленные выше державы начали своеобразную осаду дальневосточной «крепости» — току-гавской Японии, торговля с которой, казалось, сулила им огромные барыши.

Первые серьезные попытки установить торговые контакты с Японией предприняли Англия и Россия, но они были резко пресечены сёгунатом. В ответ на «наглые происки Запада» правительство Токугава приняло в 1825 г. очередной строгий указ, категорически подтвердивший незыблемость принципа изоляции страны. Проводя в начале 40-х годов свои реформы, Мидзуно Та-дакуни вновь подчеркнул «естественную» невозможность для Японии каких-либо контактов с Западом. Противников политики изоляции страны (в основном в среде интеллигенции) он обвинил в антипатриотизме и раболепии перед «недостойным» Западом flOl, с. 231].

Однако подтвержденная в 20—40-х годах «вечная незыблемость принципов изоляции» оказалась не столь уж длительной. Настойчивость Запада и заинтересованность предпринимательских кругов Японии в контактах с ним привели к тому, что уже в

1842 г. режим пошел на некоторое смягчение своих ограничений, а в 1846 г. даже признал право княжества Сацума на широкую торговлю с зарубежными странами [101, с. 278]. После посещения в 1846 г. Японии американской эскадрой под командованием коммодора Биддла, передавшего властям личное послание президента » США, в японские воды одно за другим стали заходить суда США, Англии, Франции, Голландии [101, с. 279]. Казалось, что слабевшая стена изоляции вот-вот рухнет. Но сёгунат все еще упорно сопротивлялся нажиму. И только в 1854 г., под угрозой применения оружия со стороны американской эскадры коммодора Перри, правители Японии вынужденно согласились, наконец, на открытие ряда портов страны для американских судов. Через приоткрытые Америкой двери в страну быстро проникли и другие страны — Англия, Россия, Голландия, Франция. Таким образом, старая политика изоляции потерпела полный крах.

Сёгунат пошел на отмену изоляции с большой неохотой и с мучительными сомнениями, сознавая, что ему придется теперь многое менять в общественной структуре. .Правда, он надеялся сохранить контроль над меняющимися условиями и приспособиться к ним. Лидеры режима поняли, наконец, что впредь они смогут достойно противостоять нажиму оппозиции и Запада, лишь опираясь на современные технические знания и современную армию, т. е. на все то, что составляло подлинную силу Запада. Именно поэтому они предприняли первые серьезные попытки выйти из ставшего весьма опасным состояния хронической отсталости. Так, в 50—60-х годах по предписанию сёгунского правительства в Японии, на территории, находившейся под его контролем, было построено несколько крупных предприятий западного образца: в 1853 г. отражательная печь, в 1855—1862 гг.— чугунолитейный завод, а в 1865 г.— металлургический завод. В то же время был '

создан и ряд новых предприятий легкой промышленности [32, с. 84-85],

В своих попытках быстрее модернизировать общество сёгунат осуществил и ряд других мер. В частности, он разрешил более широкий перевод иностранных книг и создание специальных учебных заведений нового типа. Он проявил растущую терпимость и даже заинтересованность к расширению внешней торговли со странами Запада: с 1859 до 1867 г. ее объем увеличился почти в 16 раз [16, с. 100].

Однако практически контакты с Западом не только не укрепили позиции режима, но, скорее, ослабили их, создав множество новых проблем, усилили его неустойчивость. Так, например, они нанесли чувствительный удар по интересам самых разных слоев населения. Ввоз сравнительно дешевых фабрично-заводских изделий разрушал старую систему экономики, сложившиеся торговые связи, способствовал разорению многих тысяч людей — ремесленников, торговцев-крестьян и даже париев-кожевников. Терпели крах десятки цеховых объединений. А вместо них создавалось слишком мало предприятий нового типа, которые могли бы обес-

лечить разорявшихся людей работой, а страну — изделиями отечественного производства. Несколько десятков сравнительно небольших предприятий, производивших оружие, суда, металлические изделия, и 111 предприятий легкой промышленности, сооруженных в Японии в 50—60-х годах XIX в., не могли обеспечить решение ни экономических, ни социальных проблем режима [34, с. 140].

Особо сложной проблемой режима, вызванной установлением контактов с Западом, стало распространение в Японии идей гуманизма и необходимости буржуазных и демократических преобразований, что содействовало усилению критических настроений и взглядов, радикализации общества.

И наконец, более реальной стала опасность вмешательства Запада во внутренние распри и укрепления его политического влияния, главным образом за счет сёгуната.

Таким образом, в связи с усилением сепаратистских устремлений, формированием антисёгунской коалиции и крахом политики изоляции положение режима быстро ухудшалось. Постепенно переставали действовать многие важнейшие компоненты феодальной структуры, такие, например, как цеховые объединения кабу накама, деревенские общины и пятидворки, что еще более подрывало возможности ее нормального функционирования.

Несмотря на разрешение в 50-х годах восстановить систему кабу накама, в условиях создания новых современных предприятий и быстрого развития внешней торговли она практически так и не смогла возродиться. В деревне резко уменьшилось регламентирующее значение общин и особенно пятидворок (в 1868 г., уже при новом правлении, они были официально отменены). Их упадок был неизбежен в условиях социального расслоения второго сословия, усиления влияния помещиков и кулаков, расцвета частного предпринимательства и духа индивидуализма.

Атрофия кабу накама, общин и пятидворок оказала двоякое воздействие на положение крестьян и горожан. С одной стороны, она, несомненно, способствовала раскрепощению людей, стимулировала их предприимчивость и инициативу. Но, с другой стороны, на первых порах она поставила значительную часть трудящихся в весьма затруднительное положение, создавая для них множество новых и трудных проблем. Дело в том, что кабу накама, общины и пятидворки были весьма сложным и во многом противоречивым явлением в жизни феодального общества, что исключало возможность их однозначного определения. Поясним это на примере пятидворок.

Бесспорно, важнейшая цель, которую преследовали феодальные власти Токугава, укрепляя систему пятидворок, заключалась в том, чтобы добиться полной нивелировки индивидуальностей и приспособления всех представителей подчиненных сословий к выполнению их основного назначения — быть законопослушными подданными. Для господствующих слоев пятидворки были крайне полезным инструментом социального умиротворения — своеобраз-

ним гарантом выполнения всех повинностей и безоговорочного подчинения народа.

По вместе с тем эта система в условиях феодального общества имела и некоторое положительное значение для миллионов японцев. Ведь пятидворки (как и общины кабу накама) обеспечивали своим членам хотя бы минимальные гарантии взаимопомощи. своего рода страховки в случае стихийных бедствий, голода, болезни, смерти кормильца и т. д. Кстати, феодальные власти обычно с охотой подчеркивали именно эти аспекты системы пяти-дворок, стремясь внушить народу мысль, что она в первую очередь нужна и выгодна самим крестьянам и горожанам. Так, например, в действовавшем более двух веков (с 1664 до 1868 г.) специальном уложении о гонингуми (пятидворках) говорилось, что их члены должны «относиться друг к другу по-родственному, поощрять браки, опекунство, всяческую помощь, а также отвечать за каждого и следить за всеми» [22, с. 117]. Таким образом, пяти-дворка (как и цех и община) на протяжении веков являлась привычной и в некоторых отношениях полезной формой организации жизни крестьян и горожан. Ее ликвидация на какое-то время сделала положение миллионов людей гораздо менее устойчивым, содействуя процессу пролетаризации широких народных масс.

В условиях неуклонного ослабления всех основ режима Токугава происходило резкое нарастание борьбы народных масс. В 50-х и особенно в 60-х годах XIX в. количество актов сопротивления властям и знати превысило число народных выступлений даже в голодные 30-е годы. Всего за 1844—1867 гг. в Японии произошло 174 довольно крупных выступления крестьян и горожан [22, с. 131]. Рост народного движения вызывался в первую очередь стремлением низов обеспечить хотя бы минимальные гарантии своих интересов в этом быстро менявшемся мире.

В то же время происходило усиление всего оппозиционного движения, расширялась сфера поисков приемлемых способов и путей выхода из состояния кризиса. В связи с этим в 50—60-х годах страна и общество оказались расколотыми на два основных враждующих лагеря: антисёгунский и проправительственный. Причем спор между ними шел не только по вопросу о власти и о методах укрепления государственной структуры, но и в какой-то мере и по социальным проблемам.

Центром антисёгунской оппозиции стали усилившиеся княжества юго-запада страны. Однако и среди них не было единства. Между правителями и политическими деятелями этих княжеств (Тёсю, Сацума, Тоса и Хидзэн) существовали значительные разногласия по вопросу о наиболее эффективном способе оздоровления общества. По существу, в стране возникло несколько политических центров, стремившихся навязать остальным свою волю, свое представление о возможных путях дальнейшего развития Японии. Однако в их планах было и много общего. В частности, все они выступали за развитие современного промышленного производства, особенно военной промышленности [66, с. 248, 256].

Противоречия, которые довольно долго мешали южным оппозиционным княжествам объединиться, определялись не только некоторыми идейными разногласиями, но и эгоистическим стремлением каждого из них добиться ведущей роли в борьбе за преобразования в стране. Однако постепенно они все же сблизились на весьма широкой идейной базе восстановления власти императора. В конкретных условиях того времени эта идея оказалась наиболее приемлемой основой их сплочения. Она позволила княжествам и разным социальным кругам, поддержавшим оппозицию (представителям знати, разорявшегося дворянства, тёнин, крестьян и париям), вкладывать в нее свое содержание, свои представления о необходимых переменах в обществе, которые, как они надеялись, станут возможными в связи со сменой власти.

Перед лицом формирования оппозиционного лагеря не бездействовал и сёгунат. Он активно готовился к неизбежной борьбе, пытаясь создать надежную техническую базу для сопротивления действиям оппозиции. Осуществлялось широкое строительство военных предприятий, арсеналов, верфей. Были спущены на воду первые современные военные суда, одно из которых правительство даже направило в первое для японского флота путешествие в Европу. Создавались пехотные и военно-морские училища для подготовки офицеров новой армии. Предпринимались и другие меры модернизации общества.

Однако при внешней схожести образа действий двух лагерей — правительственного и антисёгунского — политические цели их заметно отличались друг от друга. Сёгунат поддерживали наиболее консервативные силы, которые в основном ориентировались на прошлое, черпая там свои представления о перспективах дальнейшего развития Японии. Противники же сёгуната, хотя и не единые в вопросе о путях возможной эволюции страны, все же исходили из необходимости какого-то учета происшедших в мире и в самой Японии перемен, допускали возможность определенных политических и социальных преобразований в стране.

Противоречия между двумя лагерями вылились, наконец, в открытое столкновение. Причем несколько неожиданно по вопросу об изоляции страны. Неожиданно потому, что не он определял политическое противоборство этих сил. Однако именно он оказался тогда одним из наиболее острых и актуальных, вызывающим особый накал страстей. Поэтому когда в 50-х годах сёгунат вынужденно открыл ряд портов для внешних сношений, его противники сразу же воспользовались этим и обвинили бакуфу в предательстве национальных интересов. Это обвинение выглядело в какой-то степени демагогическим, поскольку сами оппозиционеры из южных княжеств еще в 40-х годах настояли на смягчении изоляционистских ограничений. Следовательно, по существу, противники режима выступили не против контактов с Западом вообще, а лишь против стремления сёгуната сохранить за собой монопольное право на решение любых вопросов о связях с внешним миром. Правда, в какой-то мере они, очевидно, и действительно опасались, что политика открытых дверей может привести к политическому закабалению Японии, к ослаблению их власти.

Однако противоречия в этой сфере длились не слишком долго и завершились, как и начались, весьма неожиданно. Противники режима выбрали довольно неудачную для себя и даже опасную для всей страны форму демонстрации своих патриотических чувств и дискредитации сёгуната. Возможно, они просто слишком плохо ориентировались в соотношении сил разных стран, в международных делах в целом. Но как бы там ни было, они неожиданно решились на обстрел европейской военной эскадры, курсировавшей в японских прибрежных водах. Однако жестокий ответный артиллерийский удар со стороны этой эскадры подействовал на южных князей отрезвляюще, и они быстро согласились с необходимостью и целесообразностью широких контактов с Западом, которые устанавливал тогда сёгунат.

После этого вражда противостоящих лагерей переросла в откровенную борьбу за обладание политической властью. Лидеры обоих лагерей пытались завоевать доверие более широких слоев населения, поскольку понимали, что реально рассчитывать на победу они могут только при условии поддержки их со стороны разных сословий и социальных групп.

Оппозиционные княжества Юга проявили в этих попытках все же большую склонность к социальным компромиссам, нежели их противники. Их политические лидеры смогли в какой-то мере отойти от одного из основных принципов режима — полного отстранения низших сословий от участия в решении любых общественных проблем. При этом они в чем-то даже нарушили принцип сословности. Так, осенью 1864 г. в княжестве Тоса из представителей всех сословий была создана вооруженная народная милиция. А в 1865 г. во владениях Асикага был сформирован корпус крестьянского ополчения [33, с. 252—253].

Но дальше всех по этому пути пошли либерально настроенные политические деятели княжества Тёсю, пришедшие там к власти в 1863 г. В 1865 г. они приступили к формированию военных соединений принципиально нового типа, так называемых кихэйтай (отрядов внезапного действия). В них допускались представители всех слоев населения: ронины, крестьяне, горожане и даже парии. Инициаторами создания кихэйтай были выдающиеся политические деятели предмэйдзийской Японии голландоведы Омура Масудзиро (1824—1869) и Такасуги Синсаку (1839—1867). Эти люди проявили достаточно политической мудрости и зрелости в понимании того, что основой силы новой армии могут стать только какие-то социальные преобразования. Только они, по их мнению, могли привести к подлинному оздоровлению общества, к преодолению кризисной ситуации. И хотя эти деятели и не предполагали какой-то коренной ломки общественной структуры, их подход к задачам страны все же показался многим слишком смелым и вызвал сопротивление со стороны знати [33, с. 260—261].

Омура Масудзиро и Такасуги Синсаку понимали, что вошедшие в состав кихэйтай представители низших сословий в массе своей вовсе не собираются рисковать своей жизнью только ради «любимого» императора. Искренний энтузиазм в воине за монархию могла дать им только надежда на удовлетворение при новом режиме каких-то их нужд. Поэтому политические лидеры Теею пообещали крестьянам, горожанам и даже париям решить в будущем отдельные, наиболее болезненные и важные для них проблемы: освободить земледельцев от крепостной зависимости, гарантировать предпринимательскую деятельность, отменить сегрегацию. Несомненно, это были пока всего лишь обещания. Но и они были весьма примечательным явлением эпохи.

Значение формирования кихэйтай вышло далеко за рамки самого княжества Тёсю. Прежде всего потому, что этот шаг свидетельствовал о наступлении принципиально нового этапа политической борьбы, когда стали вырисовываться социальные устремления противников бакуфу. А также потому, что пример Тёсю поддержали представители и других княжеств, вошедших в состав антисёгунской коалиции.

Но при оценке степени демократичности и социальной значимости кихэйтай необходимо учесть по крайней мере два обстоятельства. Во-первых, создание войск нового типа было вынужденным актом лидеров Тёсю, преследовавших свои собственные политические цели. Очень точно это обстоятельство охарактеризовал канадский ученый Г. Норман. Он считал создание кихэйтай своеобразной формой ограничения крестьянских восстаний и средством направить их в русло борьбы против режима Токугава, т. е., по существу, это было, по его определению, контролируемое сверху крестьянское восстание, сориентированное против бакуфу [32, с. 259]. Во-вторых, возглавили эти войска представители феодальной знати, основная цель которых сводилась к захвату политической власти в стране.

Однако наряду с этими субъективными моментами при оценке кихэйтай мы должны иметь в виду и некоторые объективные факторы. Реально эти подразделения в известной мере все же стали и революционными войсками, прежде всего потому, что практически они использовались не только для политических, но в какой-то степени и для социальных преобразований. А кроме того, значительная часть руководителей антисёгунского блока, а следовательно, и новой армии из княжеств Сацума, Хидзэн, Тоса и Тёсю лишь номинально входила в состав феодального дворянства. По существу же, т. е. по своим занятиям, идеям, настроениям и интересам, они уже давно были, скорее, буржуа, даже если они в этом и не признавались самим себе. Поэтому и цели, которые они ставили в борьбе за восстановление власти императора, уже не могли ограничиться только политическими мотивами.

В целом движение за свержение сёгуната развивалось в определенной степени стихийно. Цели возможных в будущем преобразований четко нигде не были зафиксированы. Однако в 60-х годах в нем уже достаточно определенно звучали следующие основные идеи: сотрудничество с Западом, модернизация армии и промышленности, отмена некоторых сословных ограничений, какие-то гарантии предпринимательской деятельности, подлинная централизация страны на базе передачи всех владений императору [66, с. 262]. А подобные преобразования, по существу, могли способствовать лишь буржуазному развитию страны. Следовательно, объективно это движение было направлено на буржуазную трансформацию общества.

После прихода к власти в Тёсю представителей более радикального крыла это княжество превратилось, по существу, в инородное, враждебное режиму образование. Его поддержали и другие княжества. Так, с 1864—1865 гг. Тёсю и Сацума стали совместно проводить независимую от бакуфу политику, не считаясь с общенациональными предписаниями и законами. Политическое положение в стране становилось все более угрожающим.

Сёгунат был не в состоянии предотвратить неконтролируемую •эволюцию отдельных частей Японии. Он довольно долго не решался на какие-либо карательные меры, надеясь, что процесс нарастания враждебности к нему не распространится на другие районы страны. Правители Токугава какое-то время пытались маневрировать, рассчитывая тем самым нейтрализовать действия оппозиции. Так, в 1862 г. сёгун демонстративно навестил императора и в течение трех месяцев гостил в его резиденции [19, с. 87]. Однако этот жест не привел к умиротворению. Власти Токугава поняли, что войны не избежать, и после создания на Юго-Западе войск кихэйтай начали усиленно к ней готовиться. Наконец, в 1865 г. сёгун двинул стотысячную армию на Юг.

Усилившиеся внутренние распри и вспыхнувшая в конце концов гражданская война, как и следовало ожидать, были использованы западными державами для попыток укрепления своих позиций в Японии. Правда, вначале они лишь присматривались к противоборствующим блокам, чтобы надежнее определить, на какую сторону им выгоднее встать. Наконец, Франция выбрала бакуфу, а Англия — их противников. Они снабжали своих подопечных оружием, военным снаряжением и советниками, надеясь в благодарность в будущем получить от победителя какие-либо политические и экономические преимущества. При этом они, естественно, не собирались стимулировать какие-либо прогрессивные преобразования в стране.

В первых же сражениях в 1866 г. стотысячное дворянское ополчение, возглавляемое военачальниками бакуфу Ии и Сакаки-бара, было разбито войсками нового типа — кихэйтай. Это событие имело большое военно-политическое значение. Однако неизмеримо более важным был его общественный резонанс: оно оказало огромное психологическое воздействие, изменило многие веками складывавшиеся «бесспорные» сословные представления. Впервые самураи были биты в открытом бою армией, в значительной степени состоявшей из простолюдинов. И что самое обидное для дворян —в рядах этой армии имелось несколько отрядов париев. Представители низов убедительно доказали, насколько несостоятельны некоторые важнейшие идейные принципы сословного деления. Вдруг выяснилось, что способность воевать не является врожденной привилегией знати. Крестьяне, горожане и даже парии неожиданно проявили те качества, которые всегда считались монополией дворян: храбрость и стойкость в бою, способность к самопожертвованию. И это не могло не содействовать распространению представлений о целесообразности и логичности отмены сословного деления общества. Не исключено, что отдельные попытки сёгунских властей реорганизовать свою армию на более широкой социальной основе были предприняты, в частности, и под впечатлением этого поражения их войск в 1866 г.

Важнейшей силой, которая содействовала ниспровержению режима Токугава, были крестьяне, горожане и парии. Их выступления в это время происходили в основном на территории, контролируемой бакуфу. В связи с этим сёгунат был вынужден держать в районах особой активности народных масс значительную часть своих войск, что весьма ощутимо сказывалось на военных операциях против сил оппозиционного блока. Так, например, во владениях Этиго около 60 тыс. восставших крестьян блокировали пути движения войск князя Сибата, вынудив их перейти на сторону антисёгунской коалиции [32, с. 262]. Крупные восстания произошли в 1866 г. также и в главных опорных пунктах режима: в Эдо и Осака [41, с. 124—125].

О необычайно широком размахе крестьянского движения в этот период говорят, например, такие данные: в некоторых из 17 крупных выступлений, имевших место в 1868 г., участвовало по 200— 250 тыс. человек.

С осени 1867 г. по всей стране прокатилась волна весьма своеобразных народных выступлений, известных под названием «Э, дзя най ка?»². Они продолжались до весны 1868 г., т. е. до полной капитуляции сёгуната.

В период позднего феодализма такого рода выступления, имевшие довольно яркую эмоциональную окраску, традиционно происходили в Японии раз в несколько десятилетий. Они распределялись по времени так, что, по существу, на долю каждого поколения выпадала возможность пережить особые чувства, испытываемые участниками такого восстания. Возможно, этому существует даже какое-то психологическое обоснование, связанное с эмоциональным состоянием человека в условиях жестокого угнетения. Дело в том, что во время этих выступлений люди, освободившись от обычного чувства приниженности, иногда доводили себя до состояния экстаза. Мужчины и женщины, молодые и старые, собравшись большими группами, плясали и пели традиционную песню с рефреном «Э, дзя най ка?».

Но на этот раз подобные выступления имели и свои особенности. Во-первых, они начались в связи с распространившимся слухом о том, что в Нагоя произошло чудо — знамение больших перемен в стране. Во-вторых, восставшие не только пели, но и нападали на дома богачей, ростовщиков, склады и делили имущество и продовольствие между собой.

Таким образом, в 1866—1868 гг. наступление на режим приняло широкие масштабы. В это движение оказались вовлеченными не только представители дворянской оппозиции из числа кугэ (императорской дворянской аристократии) и южных феодалов, стремившихся вначале в основном лишь к захвату политической власти. Активное участие в нем приняли также и широкие массы горожан, крестьян и парии, выдвигавшие требования определенных социальных преобразований. Насколько сильным оказалось социальное потрясение этого периода, может показать тот факт, что даже проблема париев впервые стала предметом официального рассмотрения. Борьба вышла далеко за рамки конфликта внутри верхушки общества.

В стране сложилась ситуация, сущность которой выражает •известное определение: «Низы уже не хотели, а верхи не могли жить по-старому» [4, с. 218], т. е. революционная ситуация.

К переменам стремились все слои общества. Однако наиболее действенными оказались экономические, политические и социальные идеи лишь определенной части предпринимательских кругов и ориентирующейся на них части феодальной верхушки. Именно они и определили характер того медленного, мучительного, но неуклонного поворота в общественных отношениях и в политике, который начался во время и после свержения в 1868 г. режима Токугава.

30—60-е годы XIX в.—

поворот в истории париев

В 30-х годах XIX в. проблема дискриминации париев в Японии, пожалуй, впервые в истории страны стала объектом особого внимания общества. Начиная с восстания под руководством Осио Хэйхатиро эта проблема встала в ряд с другими сложными социальными проблемами общества на общенациональной политической арене. Отныне ей вынуждены были уделять внимание представители всех группировок, претендовавших на роль спасителей страны, реформаторов общества.

Это прежде всего объяснялось тем, что кризисные для режима социальные процессы, протекавшие во всех слоях общества, в среде париев проявлялись в самой острой и болезненной форме. Кроме того, политические деятели в своих попытках как-то решать сложные социальные проблемы уже не могли ограничиться лишь какой-то частью общества и вынуждены были включать в сферу своего внимания и париев. И наконец, имеется еще одно, пожалуй, главное обстоятельство: несомненный рост общественной значимости самой проблемы париев.

Последнее, в частности, выразилось в неуклонном росте общей численности сэммин, в увеличении их доли в составе населения страны.

Попытаемся хотя бы приблизительно установить численность париев в период Токугава. Приблизительно потому, что точных данных у нас нет и любые подсчеты могут быть лишь опосредованными и самыми общими.

Выше уже отмечалось, что на протяжении XVIII—XIX вв. при относительной стабильности численности всего населения Японии количественно росли только группы париев. Все имеющиеся у нас сведения (хотя и весьма разрозненные) подтверждают это.

Так, например, в одном из районов владения Сэтцу численность крестьян за 50 лет (с 1775 до 1825 г.) увеличилась всего на 6%, в то время как количество буракумин выросло на 42% [7, т. I, с. 139—141]. В другом районе Сэтцу за 35 лет (с 1835 до 1870 г.) число крестьян сократилось на 4%, а буракумин выросло на 19% [7, т. I, с. 141]. В крупнейшем поселении сэммин — деревне Ватанабэ — менее чем за 50 лет (с 1786 до 1832 г.) число жителей выросло почти на одну треть, с 3805 до 5123 /f71, с. 151 — 153]. В княжестве Сэндай число сэммин за 68 лет (с 1801 до 1869 г.) выросло более чем в 2 раза, с 474 до 1138 [71, с. 151 — 153]. В некоторых деревенских бураку число жителей выросло за 100 лет почти в 4 раза [71, с. 151—153].

Можно полагать, что за 150 лет (с начала XVIII в.) количество сэммин выросло не менее чем в 2 раза. Правда, этот вывод основан на весьма приблизительных расчетах. В одной из специальных работ (к сожалению, только в одной) нам встретилось сделанное на базе весьма опосредованных подсчетов предположение, что в начале XVIII в. в Японии насчитывалось около 145 тыс. эта и несколько десятков тысяч хинин [55, с. 155]. Таким образом, в состав сэммин входило, очевидно, около 200 тыс. человек, т. е. приблизительно 1 % всего населения Японии.

Нам известны и некоторые данные о численности париев, относящиеся к 1871 г. Судя по переписи этого года, в стране насчитывалось около 400 тыс. человек «низкого» социального статуса. Из них примерно 280 тыс. входили в состав эта, 25,5 тыс. относились к категории хинин и более 80 тыс. являлись представителями других групп париев [86, с. 24]. Однако эти статистические данные вряд ли можно считать полными, поскольку перепись населения тогда была произведена не во всех районах страны. Следовательно, общая численность париев в середине XIX в., вероятно, была несколько выше указанной и составляла более 1,5% всего населения Японии. Таким образом, можно сделать вывод о том, что за полтора столетия численность париев выросла не менее чем в 2—2,5 раза, а их доля в населении страны увеличилась с 1 до 1,5%.

Ряд имеющихся в нашем распоряжении сведений позволяет сделать еще один вывод, связанный с проблемой численности париев в период Токугава. Рост численности сэммин в этот период не был постоянным. Иногда он резко замедлялся. Причем эти колебания темпов роста происходили главным образом за счет хинин, численность которых имела общую тенденцию к сокраще