Война богов

О братие! Однажды над Писаньем

Я в набожном раздумье пребывал

Сон пролетал, сопутствуем Молчаньем

В тиши ночной, и маки рассевал.

Но яркий свет внезапно озаряет

Всю комнату... Я трепетом объят.

Неведомый струится аромат

И дивный глас в сознанье проникает.

Мне слышится божественный глагол...

Гляжу: вдруг белый голубь прилетает

И плавно опускается на стол

Сиянием и гласом тем смущенный,

Я ниц упал, коленопреклоненный.

Зачем, господь, меня ты посетил?»

Хочу, чтоб ты в стихах благочестивых

Воспел триумф над сонмом нечестивых

И веру всем французам возвратил».

О господи! Для подвига такого

Не лучше ли найти певца другого?

Ведь у меня — познаний лишь верхи.

Я набожен, но дел твоих не знаю.

К тому ж, забыв про давние грехи,

Оставил я и прозу, и стихи».

Не бойся! Я бессильным помогаю,

Я исцеляю немощи души.

Садись за стол, внимай мне и пиши!»

Я стал писать. А вы теперь читайте,

За вольности, однако, не браня:

Они мне чужды; в них — вы это знайте! —

Повинен тот, кто вдохновил меня

Не автор я, меня не осуждайте!

Благословясь, о братие, начнем!

Итак, справлял Юпитер день рожденья.

Толпой явились боги на прием,

Приветствия полны благоговенья,

Поднесены дары... За этим вслед

Всех пригласил Юпитер на обед.

Легка, вкусна божественная пища:

Проворный Эвр в небесные жилища

Им приносил куренья с алтарей;

Амброзию на блюдах подавали,

Нектар в златые кубки наливали

(Залог бессмертия-напиток сей).

В разгаре пир... Внезапно прилетает

Встревоженный Юпитера орел

И новости дурные сообщает:

Всю эту ночь на страже я провел,

И увидал: часть неба захватила

Пришельцев многочисленная рать.

Они бледны, длинноволосы, хилы:

Их — тысячи... Лежит на них печать

Смиренности, поста и воздержанья.

Крестом сложив ладони на груди,

Они идут вперед без колебанья.

Владыка мой, сюда их скоро жди!»

Звучит приказ: Меркурий быстроногий,

Лети, узнай, кто это, да не трусь!»

Рекла Минерва, полная тревоги:

Быть может, новоявленные боги?»

Ты думаешь?» — Я этого боюсь.

Над нами люди начали смеяться,

Сатиры стали дерзкие писать.

Дряхлеем мы и, следует признаться,

Свое влиянье начали терять

Боюсь Христа». — Бояться нет резона

Сын голубя, бродяга и аскет,

Распятый на кресте во время оно,

И это — бог?» — А почему б и нет?»

Не бог, а шут!» — Смешон его завет,

Но по-сердцу он людям легковерным,

Что неразумьем славятся безмерным.

Тиранов он поддерживает гнет,

Рабу велит: чти свято господина!

Политикой искусной Константина

Поддержан он, и горе всех нас ждет!»

Когда имеешь крылышек две пары,

Летаешь быстро... Вот уже назад

Спешит Меркурий. Озабочен взгляд,

Плохих известий ждет Юпитер старый

Да, новые к нам божества идут».

Возможно ли?» — Да, это вправду боги

Они скучны, напыщенны, убоги

И неумны; но римляне их чтут,

А нас уже не будут больше славить.

Уже указ мне дали прочитать;

Там Константина подпись и печать.

Велит он нам — могу я вас поздравить —

Христа с семьей любить и уважать,

И половину неба им отдать,

Другую же пока себе оставить».

Едва Меркурий кончил свой рассказ,

Со всех сторон послышалось: Бандиты!»

Убейте их!» — Что нужно им от нас?»

Юпитер встал, спокойный, но сердитый.

Два раза он нахмурил грозно бровь...

Тотчас Олимп заколебался вновь

И, побледнев, буяны замолчали.

У смельчаков застыла в жилах кровь,

От ужаса коленки задрожали.

Юпитер им с улыбкою сказал:

Как видите, еще не отобрал

Христос мое могущество былое,

И молнии родит мое чело.

Умерьте гнев! Вам не грозит плохое:

Я властвую, соперникам назло.

Здесь никого нельзя сравнить с Минервой

По мудрости; пусть выскажется первой».

В ответ она: Воздвигнув лжебогов,

Их низвергают люди очень скоро.

И мой совет поэтому таков:

Пустите их на небеса без спора.

Ведь он сейчас лишь укрепит их власть, —

Ей все равно придется скоро пасть.

Презрение уместнее, чем ссора».

И повелел Юпитер, чтоб в раю

Пришельцам впредь помехи не чинились,

Чтоб боги христиан расположились

И скинию поставили свою.

Заметил Феб: Коль достоверны слухи —

Соперники у нас — слабее мухи,

Но им везет: они теперь в чести.

Знакомство с ними следует свести.

По-моему, желательно проведать

Повадки их, обычаи, и нрав,

И слабости... Ну, разве я не прав?

Давайте, пригласим их пообедать.

Смеетесь вы? Смеяться вам не след.

Пошлем гонца, пусть просит на обед.

Ведь выскочки обидчивы к тому же...

Олимпом мы владеем искони,

А потому — как бы не вышло хуже —

Пусть в гости к нам пожалуют они».

Юпитер этой речью успокоен,

И смысл ее лукавый им усвоен.

Кивнул он в знак согласья головой.

Он не любил Христа с его семьей,

Но боги любопытны, как мы сами...

Он дал распоряженье, и тотчас

Стрелой гонец помчался за гостями,

Которые явились через час.

Как сосчитать гостей? Их было трое

В одном лице, или, наоборот,

Один в трех лицах. Поняли? Ну вот:

То был старик с длиннейшей бородою,

Благообразный видом и лицом.

На облаке сидевший босиком;

Он выглядел довольно заурядно,

Но у него сиял над головой

Лучистый круг. Хитон его нарядный

Был из тафты небесно-голубой.

У плеч сбиралась в складки эта тога

И ниспадала, облекая стан,

До самых пят. А на плече у бога,

Лучистым нимбом тоже осиян,

С осанкою довольно величавой,

Сидел красивый белый голубок,

А на коленях христианский бог

Держал ягненка. Чистенький, кудрявый,

Был этот агнец хрупок, тонконог

И с розовою ленточкой на шее;

Над мордочкой — сиянья ореол...

Так, триедин, бог в гости к ним пришел.

Мария сзади семенит, краснея,

Застенчиво потупив робкий взгляд.

Смотрели боги, путь освобождая...

Явился также ангелов отряд,

Но у ворот остался, поджидая.

С коротеньким приветствием к гостям,

Учтив, но сух, Юпитер обратился.

Старик хотел ему ответить сам,

Но, речь начав, довольно скоро сбился.

Тогда он улыбнулся, поклонился

И сел за стол. Ягненок, боязлив,

Проблеял что-то; голубь, клюв раскрыв,

Язычникам псалом петь начинает,

Которого никто не понимает:

Там аллегорий, мистики полно...

Понять язык еврейский мудрено.

На голубя все смотрят с удивленьем,

Переглянулись; слышен шепоток.

Кой у кого срывается смешок,

А кое-кто прищурился с презреньем.

Но Дух святой был все-таки умен;

Смущается и замолкает он.

Тут раздались рукоплесканья в зале.

Прекрасный стиль! Цветистый, пышный слог!»

Да он — поэт, крылатый этот бог!

Таких стихов еще мы не слыхали!»

Хотя насмешку голубь понимал,

Но зависти ее он приписал,

И злобу скрыл обидчивый оратор:

Он был самолюбив, как литератор.

Гостям весьма понравилась еда.

Их аппетит удвоило, конечно,

То, что они постятся чуть не вечно

И яств таких не ели никогда.

С улыбкою прислуживая, Геба

Амброзию разносит вместо хлеба,

Затем нектар в бокалах подает.

Наш Бог-отец охотно ест и пьет.

Смущен Христос, сидящий против Феба:

Хороший тон есть много не велит.

Бормочет он: Благодарю, я сыт!»

А голубок, нахохлившись сердито,

Едва клюет, стараясь показать,

Что у него совсем нет аппетита

И что обед могли б получше дать.

Богини же Венера и Юнона

(Особенно спесивая персона),

Едва взглянув с усмешкой ледяной

На выскочек, между собой шептались,

Небрежно к ним поворотясь спиной,

Исподтишка над Девою смеялись.

Ее смущенный вид, пожалуй, мог

Дать к этому достаточный предлог.

Так росшую в глуши отроковицу

Привозят вдруг в блестящую столицу.

Вот в Тиволи она на бал пришла...

Ни у кого стройнее нету стана!

Она свежа как персик, и румяна,

Застенчива, прелестна и мила,

И все ее с восторгом окружают...

Но вот на бал франтихи приезжают,

Презрительно прищурившись, глядят,

Скрыв горькую досаду, и твердят:

Что за манеры! Никакого лоска!

А пошлый вид! А глупая прическа!»

Соперницы такие ж словеса

И в Тиволи небесном изрекали;

Но, вопреки суровой их морали,

Столь черные и влажные глаза

С ресницами столь длинными, густыми,

Красивы, и гордиться можно ими.

А розовые губки, хоть молчат,

Красноречиво счастие сулят.

А перси-то! Упруги и округлы,

И вишнями увенчаны, и смуглы...

Еврейке ли они принадлежат,

Иль христианке — разница какая

Для тех, кто тонет в неге, их лаская?

И шепчут все друг другу: А малютку

За красоту нельзя не похвалить.

Как улучить удобную минутку

И новую богиню соблазнить?

Пусть Аполлон за ней поволочится:

На это он, наверно, согласится».

Но занят был в то время Аполлон:

Дабы развлечь гостей высоких, он

Пел арию в сопровожденье хора.

А вслед за тем явились: Терпсихора,

Три грации, Психея, Купидон,

И был балет поставлен в заключенье.

Мария, не скрывая восхищенье,

Внимательно на зрелище глядит,

В ладоши бьет, с восторгом говорит:

По-моему, они танцуют дивно!»

Хотя была и скромной, и наивной,

Заметила в конце концов она,

Что красота ее оценена

И Аполлону нравится немало.

Успехами весьма ободрена,

Она на комплименты отвечала.

Понадобилось выйти ей; куда —

Читатель угадает без труда.

Ведет ее проворная Ирида

В покои, где живет сама Киприда.

Вдруг — с умыслом, нечаянно ли — дверь

Захлопнулась; одна она теперь.

Глядит она направо и налево:

Так вот каков красавицы приют!

Стоит, любуясь, несколько минут...

Что до сих пор видала наша Дева?

Лишь мастерскую мужа своего,

Да жалкий хлев, где в ночь под Рождество

Младенца родила (хоть не от мужа).

Робка, еще немного неуклюжа,

Решается по комнатам пустым

Она пройтись; толкнула дверь, и сразу

Увидела агатовую вазу,

Овальную, с узором золотым.

Полюбовалась хрупкою вещицей,

Потом, сказав: Ой, как бы не разбить!»

Спешит ее на место положить.

Затем проходит длинной вереницей

Гостиных и салонов, пышных зал

Со множеством диванов и зеркал,

Где вкус царит, отнюдь не симметрия.

Немало безделушек и цветов,

И скляночек для амбры и духов

Там видит восхищенная Мария.

Повсюду бродит любопытный взгляд...

Ах! Вот Киприды щегольской наряд,

Сандалии, а также покрывало,

Венок из роз и пояс дорогой,

А для прически — обруч золотой...

Какой убор! — Мария прошептала. —

Наверное, он очень мне пойдет.

Нельзя ль его примерить на минутку?

Ведь я переоденусь только в шутку!

Никто сюда, надеюсь, не войдет».

Нелегкое, однако, это дело!

Мария наряжаться не умела,

Но все же облачилась кое-как

(Прилаживать нет времени к тому же)

И вопрошает зеркало: Вот так?»

Ей зеркало: Венеры ты не хуже».

Она собой любуется опять

И говорит: А ведь могли б Амуры

Принять меня за собственную мать».

И в тот же миг, румяны, белокуры,

Влетают легкокрылые Амуры.

О мамочка, поведай нам секрет,

Как хорошеть? Тебя прелестней нет!»

От радости Мария покраснела,

Но все-таки собою овладела

И улыбнулась. Вот Амур один

Ей благовоньем руки поливает,

Другой их полотенцем вытирает;

Они кидают розы и жасмин

И пляшут вкруг Марии шаловливо

Под возгласы: О, как она красива!»

Хвалы, как сильнодействующий яд,

Ей с непривычки голову вскружили.

Она вокруг кидает томный взгляд.

Вот ряд картин... На них изобразили

Венера, Адониса твоего,

Любви победоносной торжество.

Исполненные неги, те картины

Смутили Деву, и не без причины.

Как запылал румянец на щеках!

Воскликнула она тихонько: Ах!»

Но вот она в другой покой попала

И пышное там ложе увидала,

А перед ним — пурпуровый ковер.

Она могла б присесть — она ложится...

И снова полный любопытства взор

Вокруг себя обводит и дивится:

Умножили стократно зеркала

Ее красы; им нет теперь числа.

Она смеется, руки простирает,

Как для объятий, и слегка вздыхает:

О дорогой Панфер, любимый мой!

Какая жалость: нет тебя со мной...

Одета столь прельстительно и мило,

Наверно, я б тебя обворожила».

Вдруг входят... Небо! Это Аполлон.

Она вскочить в смущении стремится,

Ее опять усаживает он.

Куда же вы, Идалии царица? —

Ей говорит, целуя руки, бог. —

Как вы прекрасны! Я у ваших ног».

Ах, полноте! Зовут меня Марией,

А не Венерой; шуточки такие

Оставьте, ax!» — Не отпущу я вас.

Пленительней Венеры вы сейчас!

Не видывал я красоты подобной».

Я закричу!» — Кричать вам неудобно.

Ведь ежели на крики и войдут —

Языческий наряд ваш засмеют,

А кое-кто разгневается, право.

Посетовать, немного слез пролить

И, покраснев, стыдливо уступить —

Вот лучший выход, рассуждая здраво».

Что возразить на хитрые слова?

Потупив взор, Мария, чуть жива,

Противится, хоть бесполезно это.

Вот дерзкий рот красавца Мусагета

К коралловым устам ее приник,

Ее груди коснулся баловник,

На ложе (все напрасны возраженья)

Настойчиво и ласково толкнув.

Она уже не борется, вздохнув,

И шепчет лишь: Какое приключенье!»

Хоть Аполлон был на руку и скор,

И видел, что довольно слаб отпор,

Но все-таки скандала устрашился.

Пожертвовав восторгами, он встал,

Власы свои пригладил и спустился

С рассеянно-спокойным видом в зал,

Где музыка и танцы Терпсихоры

Всех зрителей приковывали взоры.

Мария вся как маков цвет горит,

Вернулась лишь в последние минуты

И голубок, от ревности надутый,

С гримасою папаше говорит

(Тот слушает и смотрит равнодушно):

Чего нам ждать? Окончилась игра.

Звонить к вечерне, кажется, пора.

Идем домой! Здесь, право, очень скучно»

Ну что ж, идем!» — ответил Бог-отец

За ним Христос: Идемте, наконец!»

И маменьке кивает на ворота.

Ей уходить, однако, неохота.

Все тут казалось новым — и банкет,

И пение, и виденный балет.

Любезности немало ей польстили

И вкус ее чувствительный пленили.

Конечно, дерзостью возмущена,

К злопамятству не склонная, она

К языческим богам благоволила,

А музыкой была восхищена.

Но Бог-отец заметил ей уныло:

Дитя мое! Возможно, я не прав,

Но голос Аполлона так слащав!

Мелодия была мне непонятна.

Мне пенье лишь церковное приятно.

Ну, а стихи находит Дух святой

Прескверными; все это — вздор пустой».

Они весьма посредственны, признаться!

Заметил голубь. — Мало ярких слов.

Не понимаю, чем тут восхищаться?

Ливанских кедров нету, а у львов

Все зубы целы, и на небосводе

Луна не пляшет с солнцем в хороводе»

Порядком утомил меня балет,

Сказал Христос, перебирая четки.

Их менуэт скучнее той чечетки,

Что танцевали в Кане... Разве нет?»

И Троица, язычников ругая,

Вернулась в рай, по облакам шагая.