Пересекая Африку

ВЕРНИ ЛОВЕТТ КАМЕРОН И ЕГО ЭКСПЕДИЦИЯ

Верни Ловетт Камерон

Среди имен исследователей Африки, которым мы обязаны вашими современными представлениями об этом континенте, имя британского морского офицера шотландца Верни Ловетта Камерона, пожалуй, одно из наименее известных советскому читателю. Объясняется это, видимо, прежде всего тем, что Камерон был современником и в известной степени соперником таких ярких фигур, как Дэвид Ливингстон и Генри Стэнли, и их слава отодвинула его в тень. Есть несколько изданий книг Ливингстона и Стэнли в переводах на русский язык, Камерону же до выхода в свет в 1973 г. специальной работы об открытии и исследовании Африки[1] посвящены были, по существу, лишь короткие справки в нескольких энциклопедических изданиях. А между тем результаты путешествия Камерона, длившегося с марта 1873 по ноябрь 1875 г., дают ему несомненное право на почетное место в ряду исследователей Африканского континента.

Верни Ловетт Камерон родился 1 июля 1844 г. в семье священника. Семья была небогатая, и после окончания средней школы 13-летний юноша, вместо того чтобы продолжить образование в каком-нибудь из университетов, поступает в августе 1857 г. на флот. После недолгого пребывания на учебном корабле «Илластриес» он в том же году начинает службу на боевых кораблях флота ее величества королевы Виктории. Первый офицерский чин Камерон получил в 1860 г., а через пять лет был уже лейтенантом. Ему пришлось плавать в Средиземном морс и у берегов США, в Индийском океане и в Красном море, он стал опытным моряком, был награжден боевой медалью. Но в 1870 г. морская карьера Камерона оборвалась, и он оказался в офицерском резерве без особых перспектив на дальнейшее продвижение по службе.

Именно в это время он и обратил внимание на изучение Африканского материка, тем более что поводов к тому было вполне достаточно — Камерон сам подробно и откровенно о них пишет. После множества хлопот и треволнений он в конце концов возглавил экспедицию, официальной целью которой были розыски выдающегося английского путешественника Дэвида Ливингстона. Это предприятие и принесло Камерону в конце 70-х годов прошлого века широкую и заслуженную, хотя и довольно кратковременную, известность.

И сам Камерон, и те, кто о нем писал, главное внимание обращали на географический аспект результатов его экспедиции. Здесь нет ничего удивительного: со второй половины 50-х годов XIX столетия в географическом изучении внутренних районов Африки начался своего рода бум. Весной 1872 г., когда оставшийся не у дел 28-летний лейтенант флота предложил свои услуги Королевскому географическому обществу в Лондоне, этот бум был в самом разгаре. За предшествовавшие полтора десятилетия в исследовании географии Африканского континента было сделано едва ли не больше, чем за три с лишним столетия до того. Но каждая последующая экспедиция, давая ответ на те или иные вопросы, одновременно порождала по меньшей мере столько же новых, в свою очередь требовавших ответа.

Не случайно поэтому Камерон, официально вызвавшийся возглавить экспедицию по розыскам Ливингстона, о котором не было никаких известий с 1869 г., одновременно предлагал Географическому обществу развернутую программу обследования бассейна Конго ниже арабо-суахилийского торгового поселения Ньянгве, куда он намерен был добраться, пройдя предварительно через горный массив Вирунга между озерами Танганьика и Виктория, где не бывал еще ни одни европеец. Это предложение вполне соответствовало основному направлению географических изысканий в Африке, каким оно определилось к началу 70-х годов. И, забегая вперед, скажем, что Камерон имел законное основание гордиться тем, что ему удалось совершить во время путешествия.

В самом деле, он стал первым европейцем, который пересек центральные области Африканского материка к югу от экватора с востока на запад (в противоположном направлении — из Анголы в Мозамбик — такое путешествие впервые проделал португалец Ф. да Силии Порту в 1852–1854 гг.). Пройдя от океана до океана, Камерон попутно ликвидировал многие из «белых пятен», которыми изобиловала карта этих областей к тому времени: именно ему принадлежит честь открытия стока оз. Танганьика в бассейн Конго, именно он неопровержимо доказал, что р. Луалаба — это верхнее течение Конго, крупнейшей реки континента и одной из величайших рек мира. У нас еще будет возможность остановиться на заслугах Камерона перед географией.

Но эти открытия не исчерпывают вклада Камерона в мировую науку. Едва ли меньшее значение имели для нее те богатые историко-этнографические материалы, какие путешественник собрал за два года и восемь месяцев труднейшего пути. Ведь Камерон, опять-таки впервые, описал по личным впечатлениям обширные области на югo-западе нынешней Республики Заир и на северо-востоке сегодняшней Народной Республики Ангола. На всем протяжении своего маршрута он внимательно наблюдал за обычаями населения, его основными занятиями, постройками, интересовался его религиозными представлениями. Его подробные и исключительно добросовестные описания, скажем, магических обрядов у народов луба и чокве до сего времени не утратили научной ценности.

Не меньший, если не больший интерес представляют свидетельства Камерона о политической обстановке в глубине континента накануне колониального раздела Африки, а отсюда — и об изменении этнической карты этой ее части. Дело в том, что резкие политические перемены на огромном пространстве от побережья Индийского океана до великих африканских озер как раз с начала XIX в. вызвали крупные миграционные процессы, значительно усложнившие картину размещения различных этнических общностей не только к востоку, но и к западу от великих озер, т. е. в бассейне Конго.

В результате всех этих перемен политическая и этническая карта той части Африканского материка, по которой проходил путь экспедиции Камерона, отличалась, с одной стороны, большой пестротой, а с другой — крайней неустойчивостью. На восточном побережье номинально признавался суверенитет занзибарских султанов. Считалось, что их власти подчиняются и глубинные области материковой части сегодняшней Танзании вплоть до Таборы, где даже стоял султанский гарнизон из наемников-белуджей. Но на практике возможности занзибарского правительства эффективно осуществлять эту власть были ничтожны. Главной силой здесь были арабские купцы со своими военными отрядами и вожди отдельных племенных объединений африканцев, в первую очередь входивших в состав большой семьи племен ньямвези (ваньямвези). В конечном счете именно взаимоотношения между этими племенными объединениями и купцами и определяли реальную политическую обстановку на пространстве между берегом Индийского океана и оз. Танганьика.

Уровень общественного развития коренного населения здесь еще не достиг рубежа формирования классового общества, поэтому не сложились и сколько-нибудь крупные и стабильные раннеполитические образования — такие, как, например, у народов Межозерья (Буганда, Руанда, Буньоро) или западнее Танганьики, в верховьях Конго (Луба). Поэтому огромную роль в том, как складывалась политическая обстановка, играли такие факторы, как большая или меньшая степень предприимчивости, ловкости и военной удачи того или иного правителя; притом даже при благоприятных условиях созданное удачливым предводителем политическое образование почти никогда не в состоянии было пережить своего создателя. Но и таких удачливых было немного: Мирамбо, Мсири — вот, пожалуй, и все, кого можно назвать.

Совершенно иначе выглядела социально-политическая структура обществ водораздела Конго и Замбези и прилегающих районов, где Камерон появился после переправы через оз. Танганьика. Ко времени его экспедиции эти общества имели уже многовековую историю политической организации, немалый опыт торговых и культурных контактов с прибрежными районами как Индийского, так и Атлантического океанов, развитые системы религиозных верований и мифологии. Скажем, раннегосударственное образование Луба к моменту его посещения Камероном завершало третье столетие своего существования.

У народа луба и родственного ему соседнего народа лунда уже была, пусть и в достаточно примитивных формах, центральная власть наследственных правителей, хотя и не располагавшая еще постоянным бюрократическим аппаратом. Управление на местах оставалось за локальными вождями, зависимость которых от верховного правителя (мулохве у луба, мвата-ямво у лунда) выражалась в более или менее регулярной дани, в предоставлении воинских отрядов, а также в участии в крупных собраниях вождей, одно из которых описывает Камерон.

Отсутствие сколько-нибудь развитого административного и фискального аппарата путешественник четко зафиксировал в своих записках: о том, что такого аппарата не было, свидетельствует непрерывное передвижение мулохве Касонго Каломбо по номинально подвластным ему областям. Таким путем правитель, с одной стороны, кормил свой придворный штат, достигавший уже огромных размеров, а с другой — каждый такой «визит» (более напоминавший нашествие) подтверждал верховную власть мулохве в данном районе. Соответственно перемещалась и столица, а вернее, ставка правителя (мусумба); об этом тоже пишет Камерон. Короче говоря, и его книге перед нами предстает картина, довольно схожая с «подюдьем», практиковавшимся, например, в раннем Киевском государстве IX–X вв. Из всего этого можно сделать вывод, что у луба уже существовали отношения эксплуатации, хотя объектом ее служили еще общинные коллективы, а не индивидуальные их члены.

Камерон оказался в Луба в критический момент истории этого политического образования: накануне признания мулохве Касонго Каломбо своей даннической зависимости от Мсири — правителя княжества, которое было создано в Катанге (Шаба), незадолго до экспедиции Камерона одной из групп народа ньямвези, мигрировавшей в бассейн Конго с территории современной Танзании. Тем больший интерес представляют подробные и выразительные заметки путешественника о социально-политической организации Луба.

Не следует забывать и то, что соседнее с Луба государство Лунна Камерон увидел и частично описал первым из европейцев, почти на год раньше немца П. Погге, которого обычно считают первооткрывателем этого государственного образования (правда, именно Погге мы обязаны подробным описаниям Лунда)[2].

И совсем иную политическую обстановку Камерон встретил в центральных районах Анголы. Здесь существовало несколько рыхлых и слабых владений, полностью зависевших от португальцев, причем даже не столько от колониальной администрации в Луанде или Бенгеле, сколько от купцов-работорговцев и плантаторов-рабовладельцев. Часть этих объединений была «осколками» периферийных административных единиц некогда могущественного средневекового раннеполитического образования Конго. Другие сложились уже в результате миграционных процессов, вызванных деятельностью португальских работорговцев (среди таких образований были и довольно крупные, например Имбангала, оставшееся севернее маршрута Камерона).

Читая записки путешественника, невозможно избавиться от впечатления, что большинство увиденных им африканских политических организмов находилось в состоянии упадка. И оно действительно было так в 70-х годах прошлого века. В таких раннеполитических объединениях, как Луба или Лунда, это отчасти вызывалось внутренними социально-экономическими причинами: распадом родовых связей, ростом имущественного неравенства, усилением на такой основе местных вождей. Но в несравненно большей мере причиной подобного упадка послужила работорговля — португальская в Анголе и в верховьях Замбези, арабская в Восточной Африке и в верховьях (Конго. Она сыграла огромную роль и в политических и в этнических процессах, оказав сильнейшее разрушительное воздействие на судьбы населения внутренних областей Африки.

Работорговле — ее формам, результатам, возможным мерам противодействия ей — Камерон уделил одно из главных мест в своей книге. Объяснялось это как субъективными его взглядами, так и общим отношением к работорговле, существовавшим в Великобритании «на протяжении всего XIX века. Такое отношение было в целом отрицательным, хотя конкретная деятельность британских правительств по пресечению работорговли была весьма противоречива. Но объективно в конкретной исторической обстановке второй половины XIX в. Британия, в частности ее правящая верхушка, действительно была заинтересована в ликвидации африканской работорговли.

Британский капитализм сам в немалой степени вырос именно на торговле черными невольниками. На протяжении XVII–XVIII вв. британские купцы и моряки были активнейшими ее участниками, и многие крупные состояния в Британии сегодняшней восходят как раз к этой позорной странице мировой торговли. Но к началу XIX в. обстановка начала быстро меняться. Победа американцев в войне за независимость (1775–1783) лишила Великобританию большей части североамериканских колоний. Теперь британские правящие круги уже не интересовало поддержание экономики молодых Соединенных Штатов, которая в немалой степени продолжала строиться на использовании рабского труда до самой гражданской войны 1861–1865 гг. Больше того, в Лондоне не так уж мало было влиятельных людей, которые считали прекращение поставок невольников за океан весьма эффективным средством политического давления на заокеанскую республику.

К середине XIX в. британский капитализм был уже сильнейшим в мире. Интересы бурно развивавшихся промышленности и торговли «мастерской мира» требовали расширения как рынков сбыта, так и рынков сырья. Поэтому Африканский континент начал постепенно привлекать все большее внимание в Лондоне, Манчестере, Бирмингеме, Ливерпуле именно с этой точки зрения. Но поскольку главные интересы британского капитализма были в то время сосредоточены нее же еще в Азии, в первую очередь в Индии, вопрос о монополизации африканских рынков пока не ставился. К тому же, борясь с конкурентами из других стран, английские и шотландские купцы и промышленники могли твердо рассчитывать на те огромные преимущества, какие им обеспечивало промышленное превосходство Британии. Основываясь на таком превосходстве, они могли себе позволить безбоязненно провозглашать лозунг «свободы торговли» в Африке. И лозунг этот длительное время — больше полувека! — оставался ведущим официальным тезисом британской политики на африканской земле.

Эти обстоятельства и определили довольно последовательное проведение всеми британскими правительствами, независимо от их партийной окраски, политики борьбы с вывозом невольников с Африканского континента, после того как в 1807 г. парламентом был принят «Акт о запрещении торговли людьми». Впрочем, ни пресечение «работорговли само по себе, ни ее ужасы никогда особенно не интересовали британские власти (в этом и заключалось то противоречие, о котором шла речь выше). Но лозунг борьбы с работорговлей служил, помимо всего прочего, превосходным пропагандистским прикрытием для колониальной экспансии. Он, в частности, позволял оправдывать захват опорных пунктов для британского флота. А в таких пунктах Великобритания очень нуждалась: ведь они обеспечивали морские пути в Индию, в Австралию, на Дальний Восток. До прорытия Суэцкого канала кратчайший путь туда шел вокруг Африки, и создать опорные пункты можно было только на африканских берегах. Так осуществлялось, например, под лозунгом борьбы с работорговлей «внедрение» англичан в страны дельты Нигеpa начиная с 20-х годов прошлого столетня. И этот же лозунг послужил позднее обоснованием фактического превращения о-ва Занзибар в британскую морскую станцию у восточноафриканского побережья.

Нельзя не признать, что реальные исторические условия как в Восточной, так и в Западной Тропической Африке в 60-х и 70-х годах прошлого века давали всем противникам торговли невольниками, вне зависимости от того, какими действительными мотивами они руководствовались, достаточно оснований, чтобы активно и целенаправленно добиваться пресечения работорговых операций.

Такими операциями занимались люди разной этнической и расовой принадлежности — европейцы, азиаты, африканцы. Да и обстановка на Атлантическом побережье и на восточноафриканском берегу Индийского океана была неодинаковой. Работорговцам — и арабо-суахилийским и португальским — приходилось по-разному к ней приспосабливаться в зависимости от соотношения сил в том или ином районе. На востоке, в материковой части сегодняшней Танзании, через которую проходил маршрут Камерона, двигавшегося, кстати сказать, вдоль второго по значению работоргового пути в этой части континента[3], уровень социально-политического развития обитавших здесь народов, за исключением суахилийского населения в прибрежных местностях, как уже говорилось, не превышал стадии союзов племен. Ни один из этих народов еще не создал настоящей государственности. Таким же образом обстояло дело и в центральных областях Анголы у народа овимбунду. А в восточной части Анголы и на юге современного Заира охотникам за невольниками приходилось в ту пору иметь дело со сравнительно высокоразвитыми общественными организмами народов луба и лунда. И соответственно в гораздо большей степени, чем на востоке, считаться с их правителями.

И все же существовало принципиальное совпадение в одном, но весьма важном моменте, определявшем характер взаимоотношений между англичанами и работорговцами. И арабские, и африканские, и португальские — все они никак не были заинтересованы в реализации провозглашавшейся англичанами свободы торговли. На протяжении столетий торговля людьми была посреднической по своему характеру, она обеспечивала высокие доходы достаточно широкому слою торговцев, охотников за рабами, скупщиков. И эти люди вовсе не собирались легко отказываться от своих доходов. Отсюда вытекала неизбежность прямого столкновения интересов работорговцев с британскими.

На восточном побережье арабская работорговля существовала с незапамятных времен. Португальцы, появившиеся в Индийском океане в конце XV в., на какое-то время разрушили ее, захватив портовые города суахилийского побережья, издавна связанные с Южной Аравией и районом Персидского залива. Сами португальцы, однако, вывозили невольников в основном через свои порты-фактории на побережье Мозамбика — Софалу, Мозамбик. После ликвидации португальского владычества на побережье нынешних Танзании и Кении (последний португальский опорный пункт в Килве был взят арабами в 1706 г.) прибрежные города перешли в номинальное подчинение султанам Омана.

С этого времени началось постепенное, но непрерывное проникновение арабских купцов в глубинные районы континента; главными товарами, которые их интересовали, были рабы и слоновая кость. Объем вывоза рабов в Южную Аравию, в Индию и в страны Персидского залива постоянно возрастал, но особенно расширилась работорговля с переносом в 1832 г. столицы оманских султанов из Маската на северо-восточном берегу Аравийского полуострова на о и Занзибар у африканского побережья. При султанах Саиде бен Султане (1804–1856) и Маджиде бен Саиде (1656–1870) она превратилась в одну из важнейших отраслей хозяйства Занзибарского султаната. Захваченные на материке рабы-африканцы были главной рабочей силой на гвоздичных и финиковых плантациях арабской аристократии, включая и самих султанов. Огромные доходы приносила и продажа невольников на традиционных аравийских рынках. на рабском труде строилось и все хозяйство арабских и суахилийских купцов в глубине материка: рабы выступали и как сельскохозяйственные рабочие, и как основное транспортное средство (носильщики), и как вооруженная сила, одна из главных задач которой состояла в захвате новых рабов.

Именно превращение Занзибара в один из важнейших центров работорговли у восточного побережья Африки наряду с уже упоминавшимися политико-стратегическими соображениями послужило причиной особого внимания британской политики к этому султанату. К моменту прибытия сюда Камерона в 1873 г. на острове уже несколько лет фактически существовала база британской эскадры, а вице-консул Дж. Кёрк стал, пожалуй, самым влиятельным человеком в Занзибаре и прилегающих портах. Дело явно шло к открытому подчинению Занзибарского султаната Великобритании; это и случилось в 1890 г., когда над Занзибаром, вынужденным к тому времени «уступить» германским колониалистам свои материковые владения, был установлен британский протекторат.

В центральной части континента, в восточных и юго-восточных областях современного Заира и в центральной части Анголы в роли главных работорговцев выступали португальцы. Ангола, во всяком случае ее побережье, находилась под властью Португалии с XVI в. Однако в глубинные районы португальцы почти не проникали, предоставив это своим доверенным лицам из числа африканцев или мулатов. Медленное продвижение португальских торговых караванов из Анголы на восток и привело в конце концов к пересечению южной части материка сначала, в 1804–1811 гг., двумя «помбейру» (мн. ч. «помбейруш»), т. е. африканскими приказчиками португальцев, а затем, в начале 50-х годов, и португальцем Силва Порту.

В португальских владениях в Анголе существовал не меньший спрос на невольников, чем в Занзибарском султанате. Если в Восточной Африке использование рабского труда было важнейшим условием нормального функционирования экономики, то и в Анголе наблюдалась такая же картина. Все хозяйство европейских поселенцев и значительной прослойки мулатов основывалось на труде рабов — и Камерон аккуратно зафиксировал это в своих записях. Кроме того, во второй половине XIX в. именно Ангола стала главным поставщиком невольников в Бразилию, где рабство было окончательно отменено в законодательном порядке лишь в 1880 г. Да и в самой Анголе это произошло всего двумя годами раньше — в 1878 г., т. е. уже после того, как в стране побывал Камерон. Нет ничего удивительного в том, что спорадические и весьма робкие попытки португальских властей метрополии начиная с 1806 г. хоть как-то ограничить ангольскую работорговлю — об ее прекращении предпочитали вообще не говорить! — неизменно встречали яростное сопротивление колонистов, не останавливавшихся даже перед вооруженными мятежами, и не давали сколько-нибудь заметных практических результатов в Африке.

При всех различиях в уровне общественного развития, какие существовали ко времени экспедиции Камерона между народами, через земли которых пролегал его маршрут, общей чертой для всех этих народов в 70-х годах прошлого века было то, что все расширявшийся спрос на рабов в одинаковой степени вовлекал в работорговлю и мелкого племенного вождя где-нибудь в Угого, и мулохве раннеполитического образования Луба (у Камерона — Уруа). Они были в ней необходимыми посредниками, а то и поставщиками «товара». Вовлечение же в работорговлю с неизбежностью вело к войне практически всех против всех, к жесточайшему разорению хозяйства и, как следствие, к деформации традиционных общественных структур, а в конечном счете — к их разложению, к ослаблению и распаду существовавших раннеполитических объединений на более мелкие.

Вскоре после путешествия Камерона такие разрушительные тенденции в немалой степени облегчили бельгийским, германским, португальским и британским колонизаторам раздел этой части Африки. Главным же непосредственным итогом расцвета работорговли стало небывалое разрушение производительных сил, обезлюдение и запустение целых областей в Центральной Африке. Это плачевное состояние дел и засвидетельствовал в своей книге Камерон с большой яркостью и убедительностью.

Едва ли можно сомневаться в том, что он вполне искренне и серьезно осуждал работорговлю, хорошо понимая губительный ее характере Но такое осуждение «в принципе» ни в коей мере не означало даже попытки сколько-нибудь активно ей противодействовать во время экспедиции. В этом отношении Камерон не может идти в сравнение со своим великим соотечественником Ливингстоном, и такое различие невозможно объяснить только индивидуальными чертами характера обоих путешественников: Ливингстон и Камерон были людьми разных поколений, причем слово «поколение» в данном случае имело не просто возрастной смысл.

Камерон родился через 31 год после Ливингстона и вырос уже в той Британии, которая была самой богатой и сильной капиталистической страной тогдашнего мира, настойчиво создававшей крупнейшую колониальную империю. Вместе с небывалым ростом экономического и политического могущества и как прямое его следствие формировался в общественной психологии страны тот комплекс идеологических, политических, морально-этических взглядов, который позднее получит общее обозначение «викторианский дух», или «викторианство», по имени царствовавшей с 1837 по 1901 г. королевы Виктории. Викторианство было достаточно сложным и многосторонним социально-психологическим явлением. Но главное в нем можно выразить в очень немногих словах.

Расцвет капиталистической Британии воспринимался викторианцами как неопровержимое доказательство того, что именно эта Британия и представляет высшую возможную точку на пути прогрессивного развития человечества, а британский джентльмен — образец «цивилизованного человека». Нечего и говорить, подобное представление имело определенные классовые корни— хотя бы уже потому, что одной из главных черт понятия «джентльмен» было то, что джентльмен не может зарабатывать себе на жизнь физическим трудом. Но викторианские взгляды свойственны были отнюдь не одной только социальной верхушке страны, но и всему многочисленному и многослойному «среднему классу», да и не такой уж малой доле рабочего класса Британии: ведь как раз в викторианское время сложилась здесь рабочая аристократия.

Камерон в этом отношении ничем не выделялся из многих тысяч «джентльменов», олицетворявших тогдашнюю Британию в глазах всего мира. Вовсе не случайно единственный путь уничтожения работорговли и «цивилизования» Африки (насколько можно судить, он искренне в это верил) Камерон видел во всемерном ускорении британского проникновения на континент. Правда, во время экспедиции 1873—>1875 гг. такое проникновение мыслилось им преимущественно в «торговой» форме, характерной для колониализма доимпериалистической эпохи. Но уже в конце 70-х годов Камерон примет активнейшее участие в колониальных предприятиях и как консультант, и как разведчик, и как глава различных колониальных компаний. А незадолго до смерти, в феврале 1894 г., он будет претендовать даже на авторство в отношении девиза политики британского империализма в Африке; «От Каира до Кейптауна» (справедливости ради следует сказать, что в данном случае Камерон был неправ).

Разным было у Ливингстона и Камерона и отношение к африканцу. Камерона в общем-то нельзя назвать расистом. В своих оценках африканцев и их культуры он неизмеримо сдержаннее и, надо сказать со всей определенностью, объективнее, нежели, например, такие именитые его соотечественники и предшественники, как Р. Бертон или С. Бэйкер. Камерон отдает должное изобретательности и мастерству африканских ремесленников, например, в сооружении мостов, в изготовлении мбигу — ткани из луба, в гончарство. Хотя общее его отношение к деятельности такого видного противника арабо-суахилийских работорговцев, как Мирамбо, скорее отрицательное, у путешественника хватает объективности для того, чтобы с уважением и, пожалуй, даже с оттенком восхищения отзываться о мужестве и «решительности самого Мирамбо. одновременно издеваясь над военно-политической неспособностью его врагов. С симпатией и уважением описывает он африканских женщин — сестру и со правите львицу мулохве Луба, жену вождя Пакванивы. Высоко пенит Камерон таких своих помощников, как кладовщик Иса или слуга Джума Вади Насиб, отмечает их преданность, деловые качества.

И все же такие взаимоотношения с африканцами, какие были у Ливингстона с его верными помощниками Суси и Чумой, т. е., по существу, дружба равных, для Камерона уже невозможны, больше того, просто немыслимы. В его отношении к коренным жителям континента неизменно ощущается оттенок высокомерной снисходительности. более или менее заметный в зависимости от обстоятельств. И это тоже очень типичная черта викторианской психологии: ведь ежели британец — образец цивилизованного человека, то «нецивилизованные» народы, как нечто само собой разумеющееся, признавались по отношению к нему низшими (причем молчаливо допускалось, что «ниже» британца они не только в социально-культурном, но и в биологическом плане). Как ни парадоксально это может показаться, но таким подсознательным «комплексом британского превосходства» грешили даже очень крупные ученые, в своих работах решительно отстаивавшие тезис о равной способности всех человеческих рас к культурному творчеству. Так что и здесь Камерон был типичен для своего времени и своего класса — британской буржуазии.

Тем не менее, если сравнивать Камерона с другим знаменитым современником — Г. Стэнли, результат оказывается явно не в пользу последнего. Камерону не свойственны были ни грубость Стэнли, ни его жестокость по отношению к «туземцам». Оружие он применял лишь в крайних обстоятельствах, для самозащиты, а идею прорваться к Конго силой отверг, считая, что кровопролитие нельзя оправдать никакими географическими открытиями.

Могут возразить, что Камерону случалось применять телесные наказания к своим носильщикам и солдатам. Но не следует забывать, что в британских вооруженных силах такие наказания в те времена признавались вполне обычным средством поддержания дисциплины — их отменили только в 1881 г. Поэтому считать случаи применения Камероном мер физического воздействия — случаи, кстати, очень редкие — проявлением каких-то колониалистских или же тем более расистских взглядов нет никаких оснований.

Таким образом, общественно-политические взгляды Камерона в целом не выделялись на фоне взглядов британской либеральной буржуазной интеллигенции викторианской эпохи. И, конечно, их ограниченность, с одной стороны, социальная, а с другой (что тоже немаловажно) — обусловленная тогдашним уровнем знании об африканских народах, нередко ощущается в книге путешественника. Это хорошо видно, скажем, в тех случаях, когда речь идет о традиционных религиозных верованиях африканцев, об африканской мушке или хореографии, наконец, о происхождении некоторых древних памятников африканских культур (в частности, руин Зимбабве, которые сам Камерон, правда, не видел).

Но если такая неизбежная ограниченность мировоззрения Камерона и заставляет нас критически относиться к его оценкам социально-политической организации, к его объяснениям по поводу тех или иных фактов культуры, созданной населением пройденных им областей Африканского континента, то мы все же не можем отказать путешественнику ни в наблюдательности, ни в стремлении к объективности, ни в незаурядной настойчивости и большом личном мужестве. А главное, невозможно отрицать, что книга Камерона при всех своих недостатках представляет живой рассказ очевидца об очень сложном и насыщенном трагическими событиями периоде истории народов Центральной Африки.

И в то же время экспедиция Камерона составляет неотъемлемую часть истории географического изучения Африканского континента. Чтобы должным образом оценить сделанное им в этой области науки, нелишне будет сказать несколько слов о том, каковы были представления о географии центральной части Африки в начале 70-х годов прошлого века.

К этому времени интерес европейских географов переместился с поисков верховьев Нила на уточнение картины озерных и речных систем Экваториальной Африки. Экспедиции Дж. Спика и Дж. Гранта в 1860–1863 гг. и С. Бэйкера в 1801–1865 гг. принесли принципиальное решение проблемы истоков Нила. Еще раньше Р. Бертон и Дж. Спик положили начало нанесению на карту великих озер Восточной Африки (1856–1858). Конечно, и после этих открытий оставалось немалое число «белых пятен» в тех местностях, через которые прошли эти британские экспедиции. Не говоря уже о том, что было еще не вполне ясно, как обнаруженные озера связаны между собой, да и связаны ли вообще (последнее особенно относилось к оз. Танганьика, поскольку ни Бертону и Спику, ни Спику и Гранту не удалось обнаружить сток из него), многое оставалось сделать и для окончательного установления того, как в действительности выглядит речная сеть в верховьях Бахр-эль-Газаля, крупнейшего левого притока Нила. И именно в ходе исследований в этом районе, в частности после открытия Г. Швейнфуртом в 1670 г. р. Уэле, определенно не относившейся к системе Нила, на одно из главных мест выдвинулась проблема установления водораздела между бассейнами Нила и Конго.

Швейнфурт вышел на Уэле с северо-востока. С другой стороны, с юга, двигался во время своего третьего путешествия (1666–1873) неутомимый Ливингстон. Открыв озера Мверу и Бангвеулу, он вдоль соединяющей их реки Луапула добрался в марте 1868 г. к вытекающей из оз. Мверу р. Ловуа. Как раз эту цепь озер и рек Ливингстон и посчитал тогда главным истоком Нила — как вскоре выяснилось, ошибочно. Впрочем, твердой уверенности в том, что такая точка зрения правильна, у Ливингстона уже не было: слишком мала оказывалась абсолютная высота уровня Луалабы по сравнению с высотой Бахр-эль-Джебеля, т. е. Нила. И в дневниках последней экспедиции Ливингстона мы находим уже допущение возможности того, что Луалаба принадлежит к бассейну Конго[4].

То, что ни Швейнфурт, открыв главный приток Конго, Уэле— Убанги, ни Ливингстон, выйдя на верхнее течение самой Конго — Луалабу, не рискнули с полной определенностью связать увиденные ими реки с Конго, не должно нас удивлять. Ведь к 70-м годам прошлого столетия знания европейцев об этой великой реке были на удивление скудны, особенно если вспомнить, что первое их знакомство с ее нижним течением состоялось почти на 400 лет раньше. Практически эти знания оставались на уровне тех данных, которые смогла собрать в 18116 г. неудачная британская экспедиция Дж. Такки; но ведь Такки удалось подняться вверх от устья Конго всего на полторы сотни миль, т. е. меньше чем на 300 км. А о среднем течении реки и тем более о ее верховьях, в сущности, не знали ничего. И, таким образом, после установления истоков Нила исследование бассейна Конго выдвигалось на передний план как самой логикой развития географической науки, так и (что тоже было очень естественно!) все нараставшей заинтересованностью европейских держав, и прежде всего Великобритании, в колониальном «освоении» Африканского континента.

Говоря об открытии великих восточноафриканских озер или Луплабы, горного массива Килиманджаро или Узле, следует все время помнить, что открытие это в известной мере было как бы повторным. Торговцы с восточного побережья, суахили и арабы, ангольские помбейруш, активно действовавшие в странах Экваториальной Африки, достаточно хорошо были знакомы и с Танганьикой, и с Викторией, и с верховьями Замбези, и с Луалабой и ее верхними притоками. Больше того, в конце 40-х — начале 50-х годов XIX в. арабские купцы с Занзибара, отправившись в торговую экспедицию с побережья Индийского океана, вышли к Атлантике в Анголе. Именно вместе с этими купцами, уже когда они возвращались домой, и проделал весь путь от Анголы до Мозамбика уже упоминавшийся Ф. да Силва Порту. Фактически все европейские экспедиции двигались вдоль путей, проложенных самими африканцами, идет ли речь о верховьях Нила или же о бассейнах Конго и Замбези.

Другое дело, что настоящие первооткрыватели этих дорог не могли нарисовать картину известных им внутренних областей Африки на уровне европейской географической науки, да и вряд ли испытывали такую потребность. И как раз поэтому и восточноафриканские торговцы, и помбейруш оказались «повинны» во многих заблуждениях европейской географии того времени, полагавшейся на их сообщения, в которых реальный облик глубинных областей подчас представал в причудливо искаженном виде. Хороший тому пример — «озеро Санкорра», так и оставшееся одной из главных ошибок Камерона. Так что признание определенной «вторичности» европейских открытий никак не умаляет заслуг тех, кто их совершал.

Первым из таких открытий Камерона было создание детальной и очень точной карты части оз. Танганьика на юг от Уджиджи. До Камерона на озере побывали Спик и Бертон, а затем дважды Ливингстон. Но первые двое в 1868 г. обследовали и сняли на карту лишь северную часть озера, а Ливингстон в основном обходил его сушей: плавания Ливингстона ограничились небольшим участком у западного берега да двумя переправами через Танганьику в 1869 г. Поэтому, обогнув мыс Кунгве на восточном берегу озера, Камерон имел полное право утверждать, что входит в ту часть Танганьики, где еще не бывал ни один европеец. Но еще большее значение имело то, что путешественник обнаружил сток Танганьики — р. Лукуга, к истоку которой суда Камерона подошли 3 мая 1874 г.

Камерон ясно понимал, что Лукуга может впадать только в Луалабу. Первоначально он вознамерился было спуститься по Лукуге до ее впадения в Луалабу, а затем двинуться вниз по течению последней. Он даже прошел по реке несколько миль от озера, по тут его остановили плотные заросли тростника. От идеи выхода к Луалабе водным путем пришлось отказаться: слишком дорого стоило бы прорубать фарватер в сплошной растительности. Тем не менее уже сам факт открытия стока Танганьики был крупным научным достижением, и Камерон не без основания им гордился.

Вторым, может быть даже более важным, результатом экспедиции в географическом плане стало существенное уточнение представлений о верхнем течении р. Конго и ее притоках. Основываясь на информации африканцев и на собственных наблюдениях, Камерон без колебаний отождествил с Конго Луалабу, к которой вышел в августе 1874 г. Именно Камерон окончательно «похоронил» предположения о возможности связи Луалабы с системой Нила. Измерения абсолютной высоты уровня реки показали, что Луалаба у Ньянгве лежит ниже, чем Нил у Гондокоро, в тысяче с лишним километров к северо-востоку. Причем объем стока Луалабы оказался почти в шесть раз больше нильского стока у этого поселения. Параллельно Камерон убедительно обосновал оказавшуюся впоследствии совершенно правильной гипотезу о расположении бассейна Конго по обе стороны экватора как причине равномерного стока реки в течение года.

Именно основываясь на этой гипотезе, Камерон первым из исследователей Африки предположил, что Уэле — приток Конго. Правда, при этом он ошибочно отождествил ее с р. Лова, гораздо менее значительным правым притоком Луалабы. Однако в принципе мысль отнести Уэле к бассейну Конго была правильна, и это полностью подтвердили исследования нашего соотечественника В. В. Юнкера в начале 80-х годов.

Переправившись через Луалабу у Ньянгве, Камерон двинулся на юго-запад. От первоначальной мысли спуститься по Луалабе— Конго до океана пришлось отказаться из-за отсутствия судов. Из расспросов арабских и суахилийских купцов у путешественника сложилось представление о существовании к западу от Ньянгве некоего «озера Санкорра», через которое будто бы протекает Луалаба, и он хотел попытаться достигнуть этого озера. Выйдя из Ньянгве в обществе одного из богатейших арабских купцов с Занзибара — Ахмеда бен Мухаммеда аль-Мурджеби по прозвищу Типпу-Тип, Камерон надеялся добраться к оз. Санкорра пешим путем. Противодействие вождя одного из племен народа луба не позволило Камерону переправиться на левый берег р. Ломами. Тем самым он лишился возможности убедиться в том, что это озеро— миф, порожденный неясными сведениями о большой реке Санкуру, впадающей в нескольких сотнях километров западнее Ньянгве в главный левый приток Конго — Касаи, а заодно, может быть, и увидеть обе ни реки первым из европейцев. Однако само открытие Ломами, крупного притока Луалабы, и обследование части ее течения были важным доетижинием. Ведь до Камерона не было известно, что Ломами — самостоятельная большая река: Ливингстон на основании расспросных данных считал ее просто западным рукавом Луалабы («Луалаба Янга»).

За время вынужденного пребывания в ставке правителя государства Луба (Уруа) в октябре 1874 — июне 1875 г. Камерон немало сделал для выяснения действительной картины верхнего течения Луалабы. В частности, он установил, что «озеро Каморондо» Ливингстона — на самом деле цепочка сравнительно небольших озер в долине Луалабы, и нанес на карту важнейшие притоки реки в этом районе: Ловои — слева, Луфиру — справа и ряд других. При этом Камерон выяснил, что предположение Ливингстона об образовании Луалабы слиянием двух рек ниже Ньянгве ошибочно. Оказалось, что Луалаба, протекающая у Ньянгве, образована слиянием верхней Луалабы (или собственно Луалабы) и р. Ловуа гораздо выше этого поселка. Надо сказать, что большую часть бассейна верховий Луалабы Камерон смог очень точно нанести на карту на основании устной информации, полученной от купцов с восточного побережья. Единственной погрешностью карты Камерона в этой ее части оказалось несуществующее «озеро Ланджи», помещенное им ниже слияния Луалабы и Ловуа.

Двигаясь затем по линии водоразделов между Луалабой и Ломами, Луалабой и Касаи, Касаи и Замбези, Камерон смог впервые нанести на карту истоки нескольких крупных рек, в том числе самой Ломами и Лубилаша — верхнего течения Санкуру.

Наконец, третьим важнейшим итогом путешествия Камерона для географической науки оказалась возможность создания поперечного профиля пройденной им части Центральной Африки (такой профиль Камерон приложил к своей карте) и гипсометрической карты этой части континента. За время путешествия было проделано больше 3700 определений высот; Камерон систематически вел маршрутную съемку, установив астрономическим путем координаты нескольких сотен пунктов. Не будет преувеличением сказать, что в картографическом отношении результаты исследований Камерона были для своего времени едва ли не лучшими.

Экспедиция 1870–1875 гг. стала главным целом жизни Камерона. По возвращении на родину он был осыпан почестями: его через чип произвели в ком ан деры (капитаны 3-го ранга), наградили орденом, медалью Королевского географического общества. Оксфордский университет избрал его почетным доктором. И уже в сентябре 1876 г. Камерон участвовал в конференции европейских держав по вопросам Африки в Брюсселе: крупнейшие капиталистические страны Западной Европы начинали подготовку колониального раздела континента.

В 1878–1879 гг. Камерон предпринял поездку в Турцию для того, чтобы разведать трассу предполагавшейся железной дороги, которая должна была бы связать Европу с Британской Индией. А весной 188(2 г. он вместе с Р. Бертоном совершил путешествие в Золотой Берег (нынешняя Гана) с целью обследования районов добычи золота для британских горнодобывающих компаний. Но ни результаты этих двух поездок — книга «Наша будущая главная дорога» (1880) и совместный с Бертоном доклад в Королевском географическом обществе, — ни многочисленные приключенческие повести для юношества (в том числе и на африканском материале), написанные в 80-е годы, по своей ценности не идут ни в какое сравнение с результатами первой экспедиции.

В 1883 г. Камерон вышел в отставку и целиком занялся делами колониальных торгово-промышленных компаний. Коммерческого успеха он, впрочем, не добился; его биографы отмечали «замечательное бескорыстие» командера Камерона — его совершенно не интересовали личные выгоды. И после того как Камерон погиб от несчастного случая на охоте 27 марта 1894 г., британскому правительству пришлось назначить его вдове ежегодную пенсию в 50 фунтов стерлингов.

Научные результаты экспедиции Камерона, его живой рассказ о том, как эти результаты достигались, описание очень сложной и нередко трагической картины истории Центральной Африки непосредственно перед колониальным разделом — все эти качества книги «Пересекая Африку» делают ее полезной и интересной и для современного читателя. Судьба книги во многом сходна с судьбой ее автора: сначала широкая популярность, а затем, всего через два десятка лет, почти полное забвение. В самом начале 1877 г. вышло первое английское издание; в том же году его текст был повторен в издававшейся в Лейпциге книготорговцем Б. Таухницем серии «Коллекция британских авторов»; также в 1877 г. увидели свет переводы книги на немецкий и французский языки, а в 1885 г. — второе английское издание. На этом, так сказать, активная жизнь главного печатного труда путешественника завершилась.

Предлагаемый читателю перевод книги Камерона выполнен по тексту первого английского издания 1877 г. с некоторыми сокращениями. Сокращения осуществлены почти целиком за счет исключением глав XV–XVII второго тома: две из них излагают взгляды Камерона на географию Африканского континента, при нынешнем уровне знаний уже устаревшие, третья рассматривает перспективы британской колониальной экспансии на этом континенте. Исключены также отдельные незначительные отрывки, в которых преимущественно описываются встречи путешественника с европейцами, жившими в колониях и во владениях занзибарских султанов.

В переводе сохранена терминология автора (например термины «туземец», «туземный» при обозначении коренного населения), не употребляемая в оригинальной советской литературе об Африке.