Ольга Гуссаковская Перевал Подумай

Города создаются руками,

Как поступками — слава и честь.

Сергей Есенин

Глава I

За окном самолета возникла неясная тень. Валя не сразу поняла, что это такое. И только когда тень уплотнилась, а затем словно бы распалась на темные мерцающие спицы, она догадалась: винт мотора. Он останавливается!

Но самолет продолжал лететь. Прямо под ним расстилался облачный фронт, похожий на бескрайнюю заснеженную равнину. Казалось, что самолет катится по земле. Наверное, именно это помешало Вале испугаться по-настоящему. Она заглянула в темные глаза сидящего рядом мужчины. Останавливающийся винт был виден пока только им двоим. Другие увидят не сразу. А может, вовсе не увидят, не успеют? Валя закрыла лицо руками. Сосед быстро нагнулся к ней:

— Спокойно. Не надо паники. Если вышел из строя только один двигатель — еще не все потеряно: ИЛ-14 — надежный самолет.

Он говорил отрывистым, требовательным тоном, но негромко. Его слышала она одна.

И Вале стало легче. Действительно, что изменилось бы от ее крика? Но неужели никто не видит, кроме них? Нет… За ними спокойно дремлют парень и девушка. У девушки рыжие, просто-таки огненные волосы, а парень очень красив, Валя приметила его еще при посадке. Брюнет с синими глазами. Кто они? Но не все ли равно теперь?

За окном лопасти винта провернулись еще раз, другой и замерли. А самолет все еще летит. Только, словно закладывая глубокий вираж, начал крениться набок.

По проходу быстрее, чем обычно, прошла молоденькая стюардесса с белым фарфоровым личиком.

— Товарищи пассажиры! Прошу всех пристегнуть ремни, с мест не вставать! Наш самолет по техническим причинам будет совершать посадку на запасном аэродроме. Повторяю: с мест не вставать!

— Что это? Никак, гробануться собираемся? Согласно купленным билетам? — с наигранной бодростью спросил чей-то сочный баритон, но неловко охрип на последнем слове и смолк.

— Товарищи! Еще раз прошу: оставайтесь на своих местах! — настойчиво повторила стюардесса.

Она стояла посреди прохода, подтянутая, прямая, и Вале стало стыдно за свой страх. Одно дело — сидеть на своем месте, а если на тебя все смотрят? Тогда как?

Сосед протянул руку и решительно застегнул и проверил Валин ремень. Так же основательно пристегнулся сам. Глаза его по-прежнему не отпускали Валю, и на какую-то секунду она почти успокоилась.

А дальше самолет начало трясти так отчаянно, что осталось одно-единственное отвратительное, тянущее чувство тошноты и страха, да еще — в редкие минуты просветления — Валя ощущала руку, которая крепко стиснула ее тонкие пальцы.

И вдруг все кончилось: самолет тряхнуло еще раз, другой, но уже по-иному. Он коснулся земли, побежал, остановился.

И тут наступила разрядка. Не слушая никого и ничего, люди разом кинулись по узкому проходу. Точно с ними могло еще что-то случиться, точно беда гналась за ними по пятам. Рука незнакомого соседа и тут удержала Валю. А рыжая девушка тоже не сдвинулась с места и парня не пустила. Они четверо последними покинули самолет.

Их встретил тихий осенний день. Аэродромное поле напоминало чашу с отбитым краем. Впереди, где светлел разлом, уходило в бесконечность море. Оно было строгого серого цвета, и даже небо над ним отражало этот пепельный переливчатый цвет. В неизмеримой выси небо перекрещивали полосы перистых облаков. А сопки по краям чаши сгорали в пламени осеннего пожара. Синеватые облака тумана казались дымом над неподвижным огнем лиственниц. Лилово-сизый кустарник дотлевал у подножия, как угли.

В этой тиши и покое нельзя было даже представить, что лишь недавно всем грозила смертельная опасность.

Валя остановилась на краю поля, не понимая, что ей так мешает видеть? Точно пелена перед глазами… Подняла руку и только тут догадалась — волосы. Они рассыпались в самолете и теперь растеклись по спине, по плечам, упали на глаза. Ее волосам не зря завидовали девочки в детдоме, где она росла. Ни у кого не было таких. Густые и прозрачно-светлые, как медленно текущий мед. Что с ними делать теперь? Ни одной шпильки не осталось… Наскоро перекинув пряди через плечо, она начала заплетать косу.

Странное чувство пустоты: точно ты одна на всем свете, хотя кругом — люди. Суетятся возле их самолета и через поле тоже бегут. Аэродром запущенный, наверное старый. Между плит кое-где пробивается трава. И вместо стекла и бетона аэровокзала — деревянный потемневший теремок. А может, здесь и всюду такая глушь? Как-никак Крайний Север…

Маша писала: «Ты не думай ничего. Город у нас красивый и современный». Вот уже для нее этот город — «у нас». А недавно «у нас» был Братск. Они там и познакомились, работали вместе на стройке. Теперь она приедет к Маше, и для нее тоже «у нас» станет здесь, на Колыме. Если бы не вынужденная посадка, уже были бы в Синегорске[1].

А где же все остальные пассажиры? Где ее сосед? Валя оглянулась. Ушел… Нет, вон он стоит в конце поля, разговаривает с какой-то женщиной. Махнул рукой, зовет. Около них и та, рыженькая, со своим парнем.

Женщина, с коричневым от загара лицом и крепко, по-мужски зажатой в зубах папиросой, сразу же уставилась на Валину косу.

— Зря, девка, такое богатство на Север привезла. Потеряешь! Ладно, — обратилась она ко всем, — пошли в дом, чего же стоять-то?

Валя несколько ошеломленно посмотрела на нее, потом на своего соседа. Он улыбнулся:

— Пойдемте. Надо отдохнуть, привести себя в порядок. Это моя хорошая знакомая, — кивнул он в сторону женщины, — Зовет к себе, тут рядом.

Та кивнула:

— Да, давненько знакомы. Сколько раз сюда приезжал — и не счесть, пока у нас тут новый клуб строили. — Опять покосилась на Валю. — Да, а я и не спросила, Наталья-то Борисовна как поживает? В отпуск не собирается? Или вы вместе полетите?

— Спасибо, хорошо живет, — спокойно ответил мужчина. — А насчет отпуска не знаю — неясно еще, как получится… Не все ведь от меня зависит. Дела…

Обычный разговор, обычные вопросы и ответы. А у Вали вдруг сжалось сердце. Наверно, наступила расплата за пережитое. По лицу невольно покатились слезы. Женщина, взглянув на нее, заторопилась:

— Идемте, идемте! Видите, человек с ног падает. Подумать, такая кроха и в какую страсть попала!

На этот раз Валю не обидело даже слово «кроха», подчеркнувшее ее маленький рост, — она действительно слишком устала от всего.

Вечером того же дня Валя сидела на теплой, нагретой солнцем завалинке гостеприимного дома. Рядом с нею — рыжая ее попутчица, Зина.

Девушки познакомились и быстро сблизились, а из дому вышли потому, что обе не любили питейные застолья. Пусть мужчины сами.

Над бухтой повисло белое низкое и плотное облако — не то туман, не то дым. Валя нигде еще не видела такого слепого неба и такой слепящей, как белый расплавленный металл, воды. Вот он — Крайний Север…

Зина рассказывала о себе так, словно знакомы они сто лет:

— Уж и не знаю, какой из Димки старатель? Да туда всех-то и не берут, поди… Задурил ему голову один колымчанин. В Москве в ресторане встретил. Я тебе не говорила, мы же на Новом Калининском работали. Ты не думай, Димка, когда хочет, все может, даже альфрейные работы. Я против него — ничто. Ну вот. Там он его и встретил, человека этого. Отпускник, широкая душа. А имя и не выговорить — Вержбловский, Леопольд Казимирович. Он Димке и рассказал про старателей, обещал устроить. Я, говорит, все про Колыму знаю, что людям известно, а что нет — тоже знаю. Трепач, по-моему: очень уж говорит красиво.

Она вдруг смешно оттопырила нижнюю губу и заговорила чуть в нос:

— Молодой человек, внешность — ценный капитал, учтите это! Ваше лицо напоминает небо перед пургой: синие глаза — осколки неба сквозь черные тучи. Знаете, об этом у какого-то поэта хорошо сказано, но забыл сейчас у кого. А может, у меня самого? Я ведь тоже балуюсь поэзией. Так… в свободную минуту. — Зина опять перешла на свой обычный тон. — Трепач, верно?

— Похоже, — согласилась Валя. — Я тоже не люблю таких… со слишком легкими и красивыми словами.

— Ну, конечно же! — бурно обрадовалась поддержке Зина. — Я так Димке и говорю, а он не слушает! Ничего, работу мы в городе найдем — маляры везде нужны, и ни в какие старатели я его не пущу!

Валя позавидовала ее уверенности. Не то чтобы ей не хватало своей, она же была бригадиром там, в Братске, и все у нее шло как надо. Но это только с девчатами, а не в личной жизни. Никогда и ни о ком не могла она сказать так, как говорила Зина: «Не пущу».

— Девушки, где вы там? Нам скучно! — Это позвал хозяин дома — разбитной, веселый рыбак. А Вале вдруг захотелось, чтобы ее позвал сосед по самолету, позвал именно ее, а не Зину.

Она уже знала, что зовут его Александр Ильич Ремезов и что он — архитектор. Знала, что есть у него жена, Наталья Борисовна, а попросту — Ната. Час или два спустя после их приземления он позвонил ей по телефону и без конца повторял, что ничего страшного не случилось, а она все не верила, заставляла его искать какие-то новые успокаивающие слова. Сквозь щелястую дверь кабины Вале все было слышно… Видела она и то, что не очень он молод, ее сосед по самолету. Спереди темные волосы тронула проседь, и даже в густых, заламывающихся от малейшей перемены настроения бровях тоже есть редкие белые волоски. Но какое ей, собственно, до него дело?

Зина встала с завалинки:

— Пойду. А то еще напоят Димку, будет мне с ним мороки! Ты не идешь?

— Нет, посижу еще. Здесь хорошо.

Солнце ушло, и море погасло. Постепенно его заволок туман. Не видно стало и аэродромного поля. Остался только тесный, к порогу дома прижатый мирок, две хилые березки и каменистый склон сопки прямо за домом.

На сопке, по-видимому, ничего не росло, — только камни и ржавые листочки незнакомых трав между ними. Все съедал холодный морской туман. Валя поднялась выше по склону. Домик почти незаметно остался внизу.

Те же камни, но среди них Валя вдруг увидела цветок: тонкий, как нитка, стебель и на нем пять прозрачных белых лепестков, словно сотканных из осеннего тумана. Белозор — цветок поздней осени… Когда-то она собирала эти цветы вместе с отцом под Ленинградом. Там они росли на ярко-зеленых болотистых лугах и над ними печально и длинно кричали чибисы. А, впрочем, было ли это когда? Или приснилось?.. Есть ведь такие сны, что наполняют душу радостью или грустью сильнее, чем самые яркие воспоминания о действительных событиях.

Белозор, нежданный знакомец на новой земле, вернул ее в детство.

…Старинный дубовый паркет был почти зеркальным от времени. Маленькая Валя боялась по нему ходить и замирала на пороге. В другом конце комнаты стояла непонятная штука на журавлиной ножке и возле нее — отец, со скрипкой в руках. Валя уже знала, что сейчас произойдет, и сердце замирало от ожидания и сладкого ужаса. Отец наклонял голову, рука делала плавный взмах — и приходила музыка. Высокие и низкие, то смеющиеся, то плачущие звуки наполняли комнату, и Валя переставала быть сама собой. Она уже не боялась скользкого паркета, она могла бы бежать по нему куда угодно, но по-прежнему оставалась на пороге и не смела приблизиться к отцу, пока он играл. Преклонение перед силой музыки осталось в ней на всю жизнь.

Она рано потеряла родителей: оба погибли в авиационной катастрофе. Разом ушли из ее жизни Ленинград, музыка, веселые шалости в большой солнечной квартире. Она стала жить в детдоме. Постепенно появились друзья, много друзей. Как часто, собравшись все вместе, они думали о будущем! Советовались, спорили… Однако свою судьбу — стать строителем — она выбрала сама. И не жалела об этом…

Валя коснулась пальцами лепестков белозора и оставила цветок на месте: пусть растет, раз уж сумел уцелеть. Может быть, за ним придут и другие.

Уже одно, что белозор вырос здесь, на вечно холодной земле, как-то успокоило ее, показалось добрым предзнаменованием. Не так уж, видно, страшна и сурова эта новая для нее земля со звучным именем Колыма.

* * *

Секретарь комитета комсомола недоверчиво посмотрел на Валю:

— К нам? Работать у нас будете?

Валя подумала: «Сейчас спросит: а сколько вам лет?» Но он не спросил. В других местах почти всегда спрашивали. Сбивал с толку людей Валин рост. Девочки в Братске не зря прозвали ее «карманным бригадиром». И в толпе сколько раз кто-нибудь сердобольный взывал к окружающим: «Осатанели, что ли? Не видите — девочку затолкали совсем!»

— Значит, в Братске работали? — уже с ноткой уважения в голосе продолжал секретарь, заглянув в Валины документы. Она пришла к нему, чтобы стать на учет. — Вот это здорово! Да еще и бригадир комсомольско-молодежной… Сила! — На широком его лице от улыбки расцвели веснушки.

Парень этот сразу расположил к себе Валю. Смешной немножко и, наверное, добрый. Большой, но нескладный, и, похоже, сам себя немного стесняется.

— Вы куда теперь, в общежитие? Идемте вместе, мне тоже надо туда заглянуть. Да, а зовут меня Виктором. Просто Виктор. Не люблю, когда по отчеству…

— И меня можно звать просто Валей, — разрешила она.

Виктор предупредительно открыл перед Валей дверь:

— Прошу!

Управление отделочных работ стояло на самом берегу речушки Каменки, служившей естественной границей города. За ней — только кочковатый бурый луг и далекие желтые отроги сопок.

Чтобы попасть отсюда в общежитие, надо было пройти полгорода. У Вали это заняло бы около часа, но Виктор знал иные, более близкие пути.

Бетонные надежные плиты центральных улиц скоро кончились, и потянулись пружинистые деревянные тротуары шириной в четыре доски. Кое-где доски провалились, в иных местах лезла из-под них ивовая поросль, жухлые пучки мятлика, коричневые лопухи конского щавеля. По сторонам улицы высились двухэтажные деревянные дома. Некоторые опирались на костыли, другие держались стойко, с подчеркнутой старческой бодростью. Окна вторых этажей украшали ящики самой разнообразной формы — самодельные кладовые и холодильники. Здесь, на этих улицах, доживал век первый, черновой вариант города, напоминая о том, что долгая жизнь в камне и бетоне достается не сразу и не без труда.

Они свернули на встречную улочку и поднялись по ней вверх. Тут строилось здание школы, а пока вокруг него лепились времянки разных назначений. Чадила самоварной трубой старая баня, на деревянном крыльце магазина без помехи «соображали на троих» граждане в ватниках и якутских лисьих малахаях. Землю вокруг засыпала коралловая скорлупа вареных крабов.

— Эй, красивая, улыбнись разок! — попросил один «малахай». Валя не обернулась.

— Да что там — красивая, от земли не видно, один нос кверху, — обиделся за товарища второй. — Не те нынче бабы на Колыму едут!

Виктор ускорил шаг:

— Не обращайте внимания. Это так… осколки прошлого и никакие это не колымчане. Приедут весной пароходом, лето проболтаются вот так, не у дел, а осенью, глядишь, опять на палубу лезут. Позорят только город, бичи несчастные!

Валя улыбнулась про себя. Ей понравился гнев Виктора, но она не стала говорить о том, что и на прежних новостройках, где она работала, тоже бывали всякие люди. Наверно, это просто неизбежно…

— Вот теперь я покажу вам настоящий город! — с гордостью сказал Виктор, когда очередная узкая улочка вдруг вынырнула на широкий современный проспект. — Что, разве плох?

Город был хорош, это Валя видела. Ему очень помогало то, что весь он то сбегал со склона, то снова поднимался, уже на следующий. Это спасало его от надоедливого однообразия. Но чем больше Валя смотрела, тем ей все больше казалось, что город этот она уже где-то видела. И даже не раз. Вот, например, такое кафе со сплошными стеклянными стенами было и в Братске, но называлось там «Ангара», а здесь — «Северянка». И вот этот дом с косым приподнятым порталом из рифленого металла тоже напоминает что-то знакомое. Нет, это не в Братске это в Москве стоит похожий дом в одном из арбатских переулков… А где же то, что принадлежит этому городу, только ему одному?

— Так ты, значит, у Большаковой работать будешь? — Виктор совершенно незаметно перешел с колючего «вы» на привычное, располагающее к откровенности «ты».

— Да, ведь это она меня и вызвала сюда, я уже говорила тебе, — приняла его дружеский тон Валя. — Мы с ней вместе работали в Братске, только там у меня была своя бригада. Здесь пока поработаю у нее, а там видно будет…

Виктор вдруг остановился:

— Идея! А что если мы организуем комсомольско-молодежную бригаду и дадим ее тебе? Понимаешь, у нас никак с этим делом не ладится — ребят хороших много, а работают кто где, все больше у стариков. Говорим-говорим об этом на собраниях — и все ни с места. А у тебя уже опыт есть, и вообще…

— Только без «вообще»! — остановила его Валя. — Вот уж не люблю этого слова. И торопиться с таким делом тоже не надо. Я не отказываюсь, ты пойми, но надо же мне осмотреться!

— Ладно, — согласился Виктор, — поработай пока у Большаковой, а там посмотрим.

Вале как-то непривычно было слышать Машину фамилию — точно и не о ней речь. В Братске для всех она была Маша Большая. Во-первых, потому, что кроме нее в бригаде имелась еще и Маша Маленькая, а во-вторых, потому, что в росте Машу и впрямь обогнать было бы трудно. А Валя звала ее еще и Маша-мама за теплоту души. Около нее было надежно и спокойно, а такое дается немногим.

Внезапно Валя спохватилась: Маша, наверное, давно уже ждет ее и беспокоится. После случившегося с Валей в пути ей все кажется, что подругу за каждым углом поджидает несчастье. Она заторопилась и почти уже не глядела по сторонам. Только когда они вышли на главную улицу, Валя невольно опять замедлила шаг.

Улица завораживала. Она стремительно перекинулась через сопку, словно бы рассекая ее надвое. Дома по обеим ее сторонам стояли просторно, вольно. И так же вольно раскинулись, провожая улицу, густые молодые лиственницы, опаленные осенней желтизной. На газонах доцветали среди пышной и необыкновенно зеленой травы розовые цветы. Наверное, дикие. А возле стен домов, за ветром, прятались клумбы и с настоящими садовыми цветами. Они по-своему приспособились к вечной мерзлоте: густой зеленью защищают бутоны от ночного холода, а днем все-таки успевают раскрыться и напомнить людям о лете. Валя на ходу тронула полураспустившийся бутон мака. Настоящий.

К полудню солнце набрало силу, стало почти жарко. Крыши домов курились паром, как искусственный лед. Валя сняла плащ и перекинула его через руку. Хорошо. Здесь совсем хорошо! А говорили — Крайний Север…

— Думаешь, у нас так всегда? — словно угадал ее мысли Виктор. — Если бы! Но ты не бойся, привыкнешь…

— Привыкну, — кивнула Валя.

Неизвестно почему она вдруг подумала о своем дорожном спутнике. Где он сейчас? Тоже радуется солнечному доброму дню? Или так занят, что ему и не до солнца… Вряд ли доведется увидеться с ним еще раз. Да и зачем?

…Маша встретила их возле дверей общежития.

— Что же ты делаешь со мной?! Ушла — и нет ее, нет. Я уже хотела идти искать тебя, да комендантша отговорила: «Найдется, не иголка…» А тут, может, иголку-то легче найти…

— Маш, ну не надо! Я больше не буду! — Валя посмотрела на подругу умоляюще, и та оттаяла, сдалась.

— Ладно уж, прощаю. Только больше не пропадай так надолго.

Виктор, наблюдавший эту сцену со стороны, махнул Вале рукой:

— Пока, я пошел. Загляну к ребятам.

— Счастливо!

Маша удивилась:

— Ишь ты! Уже и подружиться успели! Быстро… А знаешь, он ведь очень хороший парень, Витька Самохвалов, тут многие на него заглядываются…

— Ну и пусть! — Валя строптиво вздернула нос. — Думаешь, и я стану?

— Не станешь, знаю… Только вот кого ждешь, интересно? — Маша пожала крутыми плечами. — Принцев нынче нету.

— Нету, — согласилась Валя, но больше не добавила ни слова.

Загрузка...