Глава I

Операции, которой по предложению комиссара секретно-оперативной части Петроградской ЧК Леонида Ярового было присвоено столь необычное название, как «Перстень Люцифера», предшествовали некие события в столице Швеции. Они произошли в первых числах сентября 1918 года, последнего года первой мировой войны, которая тогда, впрочем, именовалась просто «мировой», так как никто не мог предположить, что нечто подобное может повториться.

Случившееся в Стокгольме заняло всего лишь восемь строк в разделе уголовной хроники одной из городских газет и если и оставило где-нибудь существенный след, то только в скромном архиве отдела надзора за иностранцами в стокгольмской полиции да в памяти капитана Юрберга, человека, который по единодушному мнению своих коллег по контрразведке вообще не умел ничего забывать — ни обид, ни того, что имело прямое или косвенное отношение к его обширным служебным обязанностям.

Аксель Юрберг принадлежал к старинному дворянскому роду. Его предки честно служили королю и отечеству, но не где-нибудь, а преимущественно в конной гвардии (голубой мундир и медная каска) или, на худой конец, в Первом гвардейском полку (черный мундир с желтыми кантами и серебряными пуговицами). Аксель Юрберг тоже начал свою карьеру с конной гвардии, но после перелома левой ноги вынужден был оставить строй. Голубой мундир весьма шел юному офицеру, а в медной каске он был просто неотразим. Но, видно, не зря утверждал философ, что все к лучшему в этом лучшем из миров. Талант Юрберга по-настоящему раскрылся лишь тогда, когда он навеки распрощался с гвардией и перешел в бюро, о котором строевики всегда имели смутное представление и относились к его сотрудникам с некоторым высокомерием.

Если в конной гвардии высоко ценились искусство верховой езды, хорошие манеры и умение элегантно танцевать на балах, то в контрразведке пришлись весьма кстати работоспособность и педантичность Юрберга, его незаурядная память, гибкий аналитический ум, склонность к работе с агентурой и врожденное чувство такта.

Надо сказать, что в годы мировой войны такт для офицеров шведской контрразведки считался чуть ли не главным профессиональным качеством. Дело заключалось в том, что Швеция, соблюдая строгий нейтралитет, не принимала участия в войне. Ни военный, ни экономический потенциал этой маленькой скандинавской страны ни для кого из воюющих особого интереса не представлял. Никто не засылал сюда шпионов, чтобы разведать численность и оснащенность шведской армии, выкрасть план северной крепости Бооден или военного завода Бофорс, выглядевшего пигмеем по сравнению с мощными предприятиями Круппа, Шнейдер-Крезо, английской фирмы «Виккерс» или французской «Рено». И тем не менее Стокгольм был переполнен агентами секретных служб. Именно здесь английская и французская разведки подготовляли очередную акцию против немцев и австрийцев, а те, в свою очередь, разрабатывали планы тайной войны против стран Антанты.

Проявляя свой нейтралитет и тут, шведское правительство и король Густав V относились к резидентам всех враждующих стран с предупредительностью и тактом доброжелательных хозяев. Каждый сотрудник секретной службы мог быть уверен в полной лояльности местных властей, если, разумеется, его деятельность в Стокгольме не выходила за общепринятые рамки благопристойности. Иностранные агенты обязаны были ценить шведское гостеприимство и ничем не компрометировать нейтральную страну, создавшую им в разгар войны идеальную обстановку для работы и развлечений.

Вот на шведскую контрразведку и была возложена эта ответственная и деликатная функция надзора за приезжими и их поведением.

Увы, не все подопечные Акселя Юрберга умели ценить шведское гостеприимство. Некоторые из них были убеждены, что суверенитет малых стран всего лишь фикция, другие просто были плохо воспитаны. Но Юрберг, обладавший, помимо прочих достоинств, еще и педагогическими способностями, успешно справлялся с неизбежными трудностями, настолько успешно, что заслужил хорошую репутацию не только у себя на родине. По сведениям шведского генерального штаба о нем с одинаковой благожелательностью отзывались и на Сен-Жерменском бульваре и на Шварце Таффель.[1] А это что-нибудь да значит!


Отлаженный механизм шведской контрразведки почти не давал сбоев. Юрберг обычно располагал самыми обширными сведениями о каждом прибывающем в Стокгольм агенте той или иной разведки. Причем случалось — и не так уж редко,— что его информация оказывалась более достоверной, чем у тех, кто направлял этого агента в Швецию.

На элегантного господина средних лет со звучным чешским именем, португальской фамилией, датским паспортом, французским изяществом и русскими чертами лица, который в конце августа 1918 года остановился в одной из лучших стокгольмских гостиниц на Вазагатан, досье в бюро Юрберга было заведено еще в 1913 году.

И в тот самый момент, когда элегантный господин, удобно расположившись у себя в номере, аккуратно обрезал золотыми ножничками кончик сигары, капитан Юрберг раскрыл папку с его досье.

Честимир Ковильян, он же Вольдемар Петрович Корзухин, был уроженцем Ревеля, где он появился на свет в 1887 году в семье купца второй гильдии Петра Петровича Корзухина. Вольдемар Корзухин учился в ревельском реальном училище, но был исключен из последнего класса — то ли за неподобающее поведение, то ли за пренебрежение науками. После исключения из училища некоторое время помогал отцу. Много и слишком удачно играл в карты. Обвинялся в шулерстве, за что был неоднократно бит. В 1906 году обосновался в Петербурге. Успешно посредничал в приобретении и продаже картин. Выезжал с поручениями своих доверителей в Варшаву, Париж, Берлин, Брюссель. Приобрел некоторое состояние, но в 1913 году проигрался в рулетку. Бедствовал. В том же году был арестован парижской криминальной полицией по обвинению в подделке векселя. В обмен на согласие сотрудничать с разведкой отпущен. По заданию французов некоторое время находился в Швейцарии, затем выехал в Испанию. Вновь занялся торговлей произведениями искусства. В январе 1914 года завербован в Стокгольме резидентом немецкой разведки, что не помешало ему продолжать оказывать услуги французам, а по некоторым сведениям, и бельгийцам. Обычно агенты, не умеющие хранить верности одному хозяину, быстро и скверно кончали. Но Ковильян, видимо, не зря значился на Шварце Таффель под кличкой Счастливчик: ему все сходило с рук.

В августе 1914-го Ковильян объявляется в Петрограде, где становится служащим в фирме «Зингер», продававшей в России великолепные немецкие швейные машинки и одновременно поставлявшей в Берлин высококачественную шпионскую информацию.

В 1915 году Ковильян был призван в русскую армию. Через месяц пребывания на фронте благополучно перешел к немцам. Выполнял различные задания немецкой разведки (а возможно, и французской) в Вене, Париже, Марселе, Женеве, Стокгольме. Во время пребывания в Афинах был представлен посланнику Германии в Греции графу Мирбаху, которому сумел понравиться. В 1917 году, когда Мирбах исполнял обязанности представителя министерства иностранных дел Германии в Бухаресте, Ковильян по ходатайству графа был к нему прикомандирован 3-м отделом генерального штаба. В апреле 1918 года Мирбах, назначенный посланником в большевистскую Россию, взял Ковильяна на работу к себе в посольство, где тот занимался сбором и обработкой политической и экономической информации. По заданию Мирбаха и советника посольства Рицлера Ковильян также устанавливал деловые контакты с различными антибольшевистскими группами, в частности с подпольным прогерманским «Правым центром».

Как указывалось в досье, не забывал он и про свои личные интересы. По Брестскому мирному договору русское большевистское правительство обязано было полностью оплачивать все дореволюционные русские ценные бумаги, предъявляемые к оплате Германией. Ковильян через подпольных маклеров скупал за бесценок у акционеров национализированных после революции предприятий акции и через посольство предъявлял их к оплате. Так, им были приобретены акции Веселянских рудников у членов правления этих рудников братьев Череп-Спиридоновичей, акции парфюмерной фабрики «Ралле», завода сельскохозяйственных машин «Коса».

Одновременно Ковильян приобретал для графа Мирбаха, который был ценителем живописи, картины. Узнав, что у проживавшей в Москве княгини Е. П. Мещерской имеется картина «Мадонна» кисти Боттичелли, Ковильян предложил ей уступить это тондо графу Мирбаху, который давно хотел иметь Боттичелли. Однако о готовящейся сделке стало известно большевикам, и 30 мая 1918 года вопрос о судьбе картины рассматривался на заседании большевистского Совета Народных Комиссаров под председательством самого Ленина.[2]

Составитель досье на Ковильяна отличался педантичностью. Досье завершалось полным текстом постановления Совнаркома.

Усмехнувшись, капитан Юрберг прочел:


«Ввиду исключительного художественного значения картины Боттичелли (тондо), принадлежащей в настоящее время rp. Е. П. Мещерской, предполагающей, по имеющимся сведениям, вывезти картину за границу, Совет Народных Комиссаров постановляет: картину эту реквизировать, признать ее собственностью РСФСР и передать в один из национальных музеев РСФСР.

Исполнение сего постановления возложить на Комиссариат народного просвещения»

Документ заканчивался словами:

«Поручить Народному комиссариату просвещения разработать в 3-дневный срок проект декрета о запрещении вывоза из пределов Российской Социалистической Федеративной Республики картин и вообще всяких высокохудожественных ценностей — и проект этот представить на рассмотрение Совета Народных Комиссаров».

Аксель Юрберг никогда не испытывал симпатии к большевикам и вместе с другими шведскими офицерами генштаба был крайне возмущен, когда мэр Стокгольма социалист Линдхаген, выступая в январе 1918 года в Петрограде на митинге в цирке «Модерн», не только приветствовал большевистский переворот, но и заявил, что «весна социалистической эры, занявшаяся над Россией, совершит свое победоносное шествие через все остальные страны».

Нет, «весна социалистической эры» и большевизм Швеции не угрожают. Шведы слишком любят порядок и своего короля, которому ежегодно выплачивают по цивильному листу около полутора миллионов крон, отдавая тем самым священный долг своим историческим традициям. Юрберг не сочувствовал большевизму. Но этот декрет русских большевиков, которые чудом удерживаются у власти в громадной дикой стране и не сегодня завтра вновь станут эмигрантами или будут безжалостно казнены, как это принято в России, где человеческая жизнь никогда ничего не стоила, вызывал невольное восхищение. Обреченные думали не о себе, не о своих интересах, а о стране, о русском народе и принадлежащих ему художественных ценностях.

Да, граф Мирбах и бывший русский подданный, а ныне агент немецкой (только ли немецкой?) секретной службы получили хороший урок истинной любви к отечеству. Правда, воспользоваться этим уроком граф не успел: в начале июля 1918 года он был убит в Москве во славу мировой революции какими-то фанатиками. Мир праху его!

Но для чего все-таки господин Ковильян изволил прибыть в Стокгольм?

Вряд ли для того лишь, чтобы посетить лучшие в Европе бани на Стюрегатан, со вкусом пообедать в модном ресторане, а вечером отправиться в Королевскую оперу или посидеть с красоткой в шикарном баре «Гранд-отеля».

Помощник Юрберга лейтенант Олав Тегнер, человек молодой и, как свойственно молодости, поспешный в выводах, готов был поставить сто крон против одного эре, что приезд Ковильяна, ставшего с легкой руки покойного графа Мирбаха чем-то вроде шпиона-дипломата, прямо или косвенно, но связан с августовским совещанием в Спа, о котором шведская разведка получила информацию неделю назад.

На этом важном совещании от немцев присутствовали император Вильгельм II, начальник генерального штаба генерал-фельдмаршал Гинденбург, его помощник генерал Людендорф и канцлер Гертлинг, а с австрийской — император Карл I, министр иностранных дел Буриан и начальник генерального штаба генерал Штрауссенбург,

Участники совещания с сожалением признали, что после успешных летних наступательных операций войск Антанты на западном фронте страны Четвертого союза безвозвратно потеряли стратегическую инициативу. Обстановка на фронтах усугублялась крайне тяжелым экономическим положением Германии, Австро-Венгрии, Болгарии и Турции, антивоенными настроениями в самых разных социальных слоях населения, нехваткой рабочих рук на промышленных предприятиях, отсутствием военных резервов, трудностями с сырьем и продовольствием.

Все участники совещания пришли к единому выводу: необходимы мирные переговоры.

И лейтенант Тегнер был уверен, что Германия и Австрия должны обратиться за посредничеством в предстоящих переговорах между воюющими сторонами к Швеции.

Но, по мнению Юрберга, версия его помощника покоилась на слишком многих «если». Если странам Четвертого союза потребуется посредничество... Если посредником окажется шведский король... Густав V, конечно, был в Европе популярной и достаточно авторитетной фигурой, но отнюдь не идеальной. И как раз то, что могло нравиться в Густаве политическим кругам республиканской Франции, вызывало некоторую настороженность в Германии и Австро-Венгрии. Кроме того, Юрберг считал, что Вильгельм II и Карл I, хотя и являются трезвыми политиками, вряд ли забыли о принадлежности Густава к дому Бернадодта, того самого лихого наполеоновского маршала, который, будучи убежденным республиканцем, прежде чем стать шведским королем, ухитрился сделать на своей груди татуировку, провозглашавшую смерть королям.

И в довершение ко всему, поведение Ковильяна в Стокгольме ничем не подтверждало версию Тегнера. Ковильян не искал встречи ни с резидентом немецкой разведки, ни с кем-либо из сотрудников немецкого посольства.

Нет, тут что-то не так.

Как вскоре выяснилось, сомнения Юрберга были не напрасны. И если Тегнеру удалось сохранить свои сто крон, то отнюдь не благодаря его проницательности.

Германия и Австро-Венгрия решили просить о посредничестве в переговорах со странами Антанты не потомка маршала Наполеона, а голландскую королеву Вильгельмину, связанную родственными узами с прусским и вюртембергским королями.

Версия Тегнера полностью отпала.

Между тем господин Ковильян вел себя в Стокгольме как богатый бездельник, стремящийся убить время. Он фланировал, играя тростью, по Вазагатан, с ленивым вежливым интересом осматривал все достопримечательности, которые положено осматривать иностранному туристу: церковь Рыцарского острова — место погребения членов королевской семьи, Рыцарский дом, Дворец обер-штатгальтера, памятник Линнею. К неудовольствию сопровождавшего его филера под проливным дождем отправился в «Салон Бернса» в Берцилиусовом парке, а затем, не дав ему отдохнуть и подсохнуть, посетил Северный музей в Дургардене.

Особое внимание Ковильян уделил Картинной галерее знаменитых масонов. Он здесь побывал дважды. Почему, спрашивается? Странно. Очень странно.

Шведская королевская фамилия традиционно благоволила к масонам. Многие члены фамилии и представители самых знатных дворянских родов были масонами. Поэтому посещать время от времени эту единственную в своем роде Картинную галерею считалось чуть ли не обязательным для каждого уважающего себя офицера королевской гвардии. А Юрберг уважал себя.

Впервые в Картинной галерее знаменитых масонов он оказался лет десять назад, сразу после производства в офицеры.

Парад портретов в тяжелых позолоченных рамах произвел на него впечатление. Оказалось, что масонами были германский император Вильгельм I и прусский король Фридрих-Вильгельм II, английские короли и королевы, американские президенты: Джордж Вашингтон, Джеймс Монро, Джеймс Бьюкенен, Эндрю Джонсон, Уильям Маккинли, Теодор Рузвельт, Уильям Хоуард Тафт; правая рука русского царя Петра I — Франц Лефорт, русские императоры Петр III и Павел I. Во Франции масонами были Вольтер и братья Наполеона — Жозеф и Люсьен; коварный Фуше и хитроумный Талейран, герцог Бульонский и герцог Роган.

Вальтер Скотт, Роберт Бёрнс, Моцарт, Гёте, Гельвеций...

Но больше всего Юрберга поразил тогда все-таки не перечень громких имен и фамилий, а то, что в канун Великой французской революции 1789 года вольными каменщиками — так именовали себя масоны — одновременно являлись король Людовик XVI, его братья — граф Прованский и граф Артуа и те, кто жаждал отправить всех троих скорей на гильотину: Марат, Дантон и Робеспьер — члены ложи «Девяти сестер».

Юрберг всегда ценил юмор французов, но ему все-таки показалось, что тут им несколько изменило чувство меры.

— Сколько, говорите, он провел времени в Картинной галерее? — спросил Юрберг у Тегнера, который непосредственно «опекал» любимца покойного графа Мирбаха.

— Агент утверждает, что вчера объект наблюдения находился там не более десяти минут. Узнав, что хранитель галереи отсутствует, он бегло осмотрел первый зал и ушел.

— А сегодня?

— Сегодня он был там с 10 до 11 часов 45 минут.

— Продолжал осмотр?

— Нет. Судя по всему, портреты его не интересуют. Все это время он провел в кабинете хранителя Картинной галереи. О чем они говорили — неизвестно. Но, по словам агента, беседа была очень оживленной. Он под видом любопытствующего посетителя галереи заглянул в кабинет. Его вторжением были крайне недовольны оба собеседника. Разговор явно носил конфиденциальный характер.

Хранитель Картинной галереи портретов знаменитых масонов Сивар Йёргенсон уже давно мозолил глаза шведской контрразведке. Юрберг любил всегда и во всем ясность. А Йёргенсон был как раз тем человеком-шарадой, в котором все представлялось загадочным: происхождение, источники доходов, размер состояния, интересы, характер, политические симпатии, слишком обширный и слишком неоднородный круг знакомых, любовницы, связи при дворе, в армии и министерствах.

Разумеется, каждый подданный шведского короля имеет право на частную жизнь. И никто не должен совать нос в его личные дела. Но только до тех пор, пока они остаются сугубо личными. Между тем частная жизнь хранителя Картинной галереи все чаще и чаще соприкасалась с областью, далеко не безразличной контрразведке. Юрбергу не нравились многие знакомые Йёргенсона, и в частности, этот международный авантюрист, агент почти всех известных Юрбергу разведок, продажный Алистер Краули [3], который последнее время слишком часто стал появляться в Стокгольме, где его радушно встречал Йёргенсон.

Что связывало Йёргенсона с Краули? На этот вопрос Юрберг так и не смог получить ответа. И вот теперь новая загадка — Йёргенсон и Ковильян. Уж не ради ли встречи с Йёргенсоном Ковильян приехал в Стокгольм? Но зачем ему понадобился Йёргенсон? И еще. Ковильян, конечно, не мог не заметить за собой «хвоста», но он даже не попытался оторваться от следящего за собой агента. Почему? Это, разумеется, могло означать, что, по мнению Ковильяна, его встреча с Йёргенсоном не представляет интереса для шведской контрразведки. Но не исключался и другой вариант: Йёргенсон — тот самый ложный след, который должен увести в противоположную от истины сторону. Ковильян был великим мастером на подобные ложные следы, сбивающие с толку.

В уравнении, которое предстояло решить, было слишком много неизвестных, а Юрберг никогда не отличался любовью к математике. Но, насколько он с детства помнил, для того, чтобы вычислить игрек, для начала следовало узнать икс.

— Вы математикой никогда не увлекались?— поинтересовался Юрберг.

— Нет.

— Я, к сожалению, тоже,— сказал капитан и спросил: — Насколько я помню, когда Ковильян распаковывал свои вещи в номере, горничная обратила внимание на портфель?

— Да, господин капитан.

— А почему бы нам не ознакомиться с содержимым этого портфеля? Негласно, разумеется.

— Боюсь, господин капитан, что там не окажется ничего интересного: Ковильян слишком опытен и наверняка учел такую возможность.

— Конечно, учел,— согласился Юрберг.— Но, может быть, ему и нечего от нас скрывать? Тогда хранящиеся в его номере бумаги могут стать залогом взаимного доверия, не так ли? А от доверия к дружбе — один шаг.

Негласный обыск в гостиничном номере Ковильяна был произведен в тот же вечер. Но, увы, его результаты не стали залогом доверия и не привели к дружбе.

Расшифровать икс для того, чтобы вычислить игрек, Юрбергу на этот раз не удалось, хотя он, не подозревая об этом, оказался весьма близок к цели. Но Ковильяну, кажется, действительно нечего было скрывать от шведской контрразведки. Во всяком случае, в тот вечер...


Загрузка...