Первостепь

Но забыл уже Режущий Бивень про Львиного Хвоста. Опять за женою подглядывает. Опять женою любуется. Рубит мясо, режет – и любуется. Какая она… невыразимая! И она с ним. Его жена! Но вдруг закричала сверху ворона, о чём-то своём закричала, о мясе, наверное, но Режущий Бивень как испугался. Как будто ему закричала. Всё же шамана ослушался. Всё же фигурку не сжёг. Не может беды какой приключиться? «Не может», - успокаивает себя Режущий Бивень. Жену свою он вырезал из бивня мамонта, его это дело, шамана вообще не касается. Не Большую Бобриху же вырезал, - Режущий Бивень даже морщится, вспомнив толстую и сварливую жену шамана, старуху противную. Даже остановился Режущий Бивень, работу вдруг прекратил, перестал резать. Но Чёрная Ива удивлённо на него взглянула, улыбнулась – и всё мигом исчезло. Нет никакой Большой Бобрихи. Чёрная Ива одна только женщина, других вообще нет, для Режущего Бивня – нет, не существует. И совсем не о чем беспокоиться, когда она рядом с ним. Что может быть тут неправильного? Что может быть дурного? Наказали уже Режущего Бивня за всё. Вот, мамонт зуб выбил, два зуба. Так может, это и была месть за фигурку из мамонтова бивня, того же зуба? Тогда теперь он в расчёте с духами. В полном расчёте. Режущий Бивень опять улыбается. Режет мясо и улыбается. Какая всё-таки ерунда, эти его опасения. Духи ведь обитают далеко, где-то там, на небе и под землёй. И так уж ли много дела им до людей? До какой-то спрятанной фигурки, спрятанной, а не сожжённой? Вот самому Режущему Бивню разве так много дела до духов? Разве следит за ними неусыпно, и днём, и ночью разве глаз не смыкает? Почему же им тогда должно быть до него дело, до него и до его жены?.. Почему?

Серые галки сидят на широких ветвях ближнего тополя. Сидят парами. И одна птица вдруг спорхнула вниз, когда Чёрная Ива на миг отвернулась, бесстрашно склюнула упавший мясной огрызок прямо у неё под ногами. И тут же обратно взлетела на ветку. С добычей.

Чёрная Ива заметила и всплеснула руками: «Ах ты седовласый воришка! Ну ладно уж, ешь».

Но воришка украл не для себя. Для неё, для подруги. И та уже кланяется подобострастно и плаксиво щебечет, словно галчонок. И он, как галчонку, пихает ей лакомство в клюв, проталкивает прямо в глотку. Подруга сглотнула и аж засветилась от удовольствия к зависти остальных. А воришка подбоченился горделиво, взъерошил голову, прикрыл томно глаза и уже подставляет подруге серую шейку: «Почисть-ка теперь мои пёрышки! Отрабатывай!»

Отрабатывает. И Чёрная Ива нет-нет да и глянет туда – и опять улыбается, молвит: «Хитрец». А Режущий Бивень исподтишка наблюдает за нею, и когда она произносит: «Хитрец», – он всегда отворачивается, словно не слышит.

У Режущего Бивня помимо зубов разбито бедро и плечо. Но кости целы. Жена вместе со знахаркой Болотной Выдрой наложили ему повязки из размягчённой коры с нужными листьями, покуда он путешествовал во тьме, быстро всё заживёт. Если б мог бы он сейчас уединиться со своей Чёрной Ивой, зажило бы ещё быстрее, это уж точно. Но он вынужден здоровой рукой разрубать тушу. Рубить левой не так привычно, но хороший охотник всё может, а он ведь хороший охотник, он сегодня это ещё раз всем доказал, и жена, несомненно, сейчас им гордится.

Будто поймав его мысли, жена бросает и в его сторону тайный улыбчивый взгляд, глаза их встречаются – и они уже оба смеются. Как дети.

Детей у них пока нет. Чёрная Ива совсем молодая. Но скоро будут и дети, Режущий Бивень не сомневается. Уж он постарается. Не всё же ей мясо полосовать.

Подруга Чёрной Ивы кличет их к большому костру. Лучшие куски поджарены, печень и сердце для духов готовы, можно начинать пир.

****

Шаман Еохор, идя по кругу, размашисто бьёт в бубен. Так стучит сердце. Но не одно, маленькое, а большое. В котором все сердца сразу. Бум-бум-бум…

Сверху на голове шамана закреплена уродливая Маска мамонта в виде человечьей головы с круглыми ушами и маленькими бивнями во рту. Уродливой она кажется для людей, да и то только для не понимающих, для женщин в первую очередь. Темя маски увенчано чёрным диском Луны, на котором сидит дух Кумира. Одет шаман в ритуальный передник из рыбьей кожи с изображениями духов-помощников, передник подпоясан широким поясом Силы. На голой груди Еохора вытатуированы змеи и морда Медведя. Поверх татуировки, поперёк, сегодня проведены красные и чёрные полосы специально для душ мамонтов, чтобы ввести в заблуждение. На шее на крепкой нитке болтается зелёное нефритовое Кольцо Всех Миров. В таком наряде шамана трудно узнать. На него опасно пристально смотреть. Духи входят в него.

На нижних ветвях молодой кудрявой берёзки развешены деревянные фигурки зазываемых духов, идолы. Их имена на древнем тайном языке известны немногим. Только тем, кому полагается знать. Для остальных же достаточно таинственных слов и того, что и так видно. Внизу под деревом полыхает священный огонь, на котором поджариваются дары обитателям неба и грозным стихиям земли. Огонь изрядно приправлен чистым сушёным шалфеем, дым благовонный, духам понравится.

Охотники становятся в круг и берутся за руки. Женщины и дети позади круга, они подносят цветы и свежие зелёные ветки, чтобы в последний раз накормить души мамонтов.

Режущий Бивень не может стать в круг. Он пролил свою кровь, провинился. Он и ещё трое охотников. Эти четверо становятся на колени внутри круга, по правую руку от шамана.

Шаман берёт в руки трещотку. Всё племя замерло, и только трещотка тревожно трещит, и ей вторит зычный глас Еохора. Он взывает к солнечному восходу, к дающему силу полудню, к проницательному закату, к очищающей ночной стороне, к небу, к земле, к срединному миру. Всех духов зовёт он в свидетели. И великого духа Мамонта тоже.

И духи нисходят. Входят в колышущиеся фигурки. Шаман кормит фигурки свежей кровью, а потом просит прощения у духа Мамонта.

Покормив духов, Еохор берёт в рот варган. Деревянный варган по размеру не больше свистульки, трудно даже и разглядеть, да и не полагается особо глядеть. Полагается слушать. Будто сами духи запели. Духи скал и камней, подземные духи. Звуки кажутся потусторонними, невозможными, чужими. Будто наструганными из камней. Души мамонтов их услышат, испугаются, остерегутся. Поймут, что духи так рассудили, что люди тут не при чём, незачем держать зло на людей. Незачем.

Смолк варган. Шаман Еохор отступил в сторону. Охотники долго стояли вкруг. Теперь начинают свой танец, все вместе. Не расцепляя рук, все вместе делают шаг назад, громко притопывают левой ногой – и теперь шаг вперёд, взмах руками. И снова назад. Обратно вперёд – и новый взмах. Женщины бросают поверх голов охотников цветки и зелёные ветки внутрь круга. А охотники дружно запели песню:

Могучий гигант с бурой шерстью!

Нет никого сильнее тебя,

Нет никого мудрее тебя,

Нет никого прекрасней тебя

Из тех, чьи следы остаются в степи.

И что тебе жалкий нелепый охотник,

Который вышел с копьём в своей хилой руке.

Рука его жаждала бросить большое копьё

И облегчиться…

Режущий Бивень взывает к Великому Духу. Он отнял плоть бурого мамонта, но ведь так будет и с ним, ведь он, когда придёт время, отдаст свою плоть и уйдёт в другой мир, туда, куда спроваживают сейчас охотники тени мамонтов. Это не просто. Тени большие, громадные, приникли к земле, присосались – и всё же с каждым дружным взмахом охотничьих рук поднимаются в воздух, парят. Женщины швыряют для них их любимые угощения, сосновые ветки, цветы, охапки листьев – пусть не держат зла тени мамонтов, пусть не мечутся над землёй, пусть поймут, что Великий дух так рассудил, что сегодня выпало жить здесь охотникам; им – уходить и рассеиваться. Чтобы когда-то вернуться обратно.

Радостны люди. Но один человек всё же в трауре. В притворном трауре. Чёрный Мамонт стоит поодаль, не участвует в танце, ему не полагается. Высокий, черноволосый, виден издалека, даже с колен. Чёрный Мамонт глядит в сторону женщин, не на охотников. Режущему Бивню это кажется несколько странным, ведь всё же траур притворный, ведь всё же душою Чёрный Мамонт наверняка с охотниками, а вот глядит не туда. Режущий Бивень знает, куда глядит Чёрный Мамонт, догадывается – и теперь ни о чём уже думать не может, только об этом.

Шаман снова бьёт в бубен, громко-громко бьёт в бубен – и вдруг прочной глыбой падает тишина. Остатками жертвенной крови шаман заливает священный огонь, пламя гаснет, шипит, обращается в густой дым, возносящийся в царствие духов. Застывший круг распадается. Охотники обнимают друг друга. А женщины мягкими ветками игриво стегают четвёрку проливших свою кровь. Режущий Бивень очнулся от своих дум, закрыл глаза и мысленно просит прощения, ощущая удары пахучих веток по голове и плечам. Правда, ему не совсем понятно, в чём же его вина? Это тоже притворство, как у Чёрного Мамонта, с показным смирением он терпит все игривые удары. Так нужно, так заведено, конечно, никто не посмеет роптать, никто не поймёт такого ропота. Смирение, только смирение. Режущий Бивень изображает смирение или и вправду смирился. Наверное, вправду. Женщины выбивают остатки вины, вытрясают дух зла. И когда стеганья прекращаются, Режущий Бивень может подняться с колен. Теперь он такой, как и все, теперь он очистился и обнимается с остальными охотниками; потом к ним подбегают женщины, дети – и все стремятся дотронуться до счастливых победителей. И вот, наконец, начинается пир.

****

Одинокая львица как ветер – свободна. Как много ей видно одной: никто не тревожит, не беспокоит. Можно наблюдать за бегущими облаками, за блестящими узорами солнца в траве, за скучающими древесными тенями и за шелестом щуплых листьев, за усталым бормотаньем травы – за всем. Можно прикасаться, щупать всеми чувствами, как катится по земле лето, как день набухает и кувыркается, как бесшумно крадётся ночь. Львы – как все звери, не как двуногие. Нет у них в голове сита, которое отсеивает чуть ли не половину из того, что можно слышать, видеть и чуять, оставляя взамен только одно, непреклонное – у львов тоже есть непреклонное, но не такое… Оно – внутри. Потому нет нужды им что-то придумывать и тосковать, когда придуманное не стыкуется с тем, что видят глаза и слышат уши. У львов глаза видят заранее и уши слышат заранее, до того, как придумать. Многие полагают, будто львы только спят. Когда львы все вместе, тогда они, действительно, долго спят. Но когда львица одна, её тянет вперёд, будто сама даль машет хвостом перед ней, как вожак. Львица следует за вожаком. Всё интересно на этой земле. Как солнце выплёскивается по утрам, как укрывается вечером, как бегут легкокрылые облака, как блестят звёзды, как бормочет трава – они все говорят об одном, они шепчут: «Иди!» Как идёшь на охоту за пищей, так иди на охоту за жизнью. Не сворачивай. Иди и смотри, нюхай и слушай, чувствуй и ощущай. Нечто подобное все говорят, всё и вся. Нечто подобное чувствуется, не выразимое, но живое.

Длинное узкое облако вытянулось навстречу, будто огромный разбухший червяк. У него белое туловище, заострённая морда и синяя прорезь на месте глаза. Червяк глазел вниз, прямо пялился – и Сильная Лапа остановилась. Она забрела далеко на восход. Здесь кончались владения стаи, дальше львицы никогда не ходили, дальше было чужое, неведомое, раньше было чужое, неведомое, но не сейчас. Сейчас всё казалось своим: жёлтые свалявшиеся травы, скользящий над травами жаркий ветер, зигзагами убегающий вдаль овраг, сыплющиеся сверху, будто дождь, будто радужные пылинки, крапинки всепронизывающей Силы – всё это своё. Принадлежащее Сильной Лапе. Да, именно здесь было своё, а сзади – туда львица не собиралась оглядываться. Ничего не было сзади, совсем ничего. Какой-то бесплотный туман: тянучий, противный. Въедливый, как туча клещей. Сразу накинутся клещи и станут сосать. Не было пути назад. Не существовало.

Львица вдруг улеглась: подобрала под себя лапы и опустилась на жёсткое ложе из низкой травы. Вдали что-то происходило. Небо за оврагом струилось в обратную сторону, будто плясало, и при этом всасывало в себя столбы пыльной земли. Воздух вокруг колебался, как болотная почва, качался, шатался, рассыпался на полосы, кружился пятнами. Львы не боятся болот, у них широкие лапы. Гиены боятся болот и отступают, быки вязнут, а львы не боятся. И небесных болот не боятся тоже. Львица смотрела, как пляшет марево, будто видела такое впервые, будто верила появившемуся посреди пляски озеру, которое, поколебавшись, излилось рекой, а в той реке бродил чёрный мамонт. Один.

Странным был мамонт. Печальным. Каким-то таким не из привычного мира. Каким-то таким, с чем не сталкивалась Сильная Лапа, не желала сталкиваться. Не хотелось ей видеть мамонта – и тот расплылся в знойном воздухе. А потом солнце скрылось, упала тень – и львица вдруг как-то так оказалась на высоком обрыве, поросшем соснами, а далеко внизу раскинулось озеро, и в том озере плавало много двуногих, так много, как муравьёв. Но среди этих людей плавал медведь, выделялся, как главный, бесспорный вожак. Он мог охотиться на любого, он был охотником, странный медведь белого цвета, необычный медведь. Медведь быстро плыл, быстрей любой рыбы, а за ним нёсся лев, за главным охотником гнался он… Рыжегривый. Львица поморщилась сквозь дрёму, львы не любят воды, недолюбливают, вода годится только для питья, не для плаванья – а эти так быстро плыли, что львице стало страшно: если медведь взберётся сюда, на обрыв, чтобы стащить её в воду, сможет ли она убежать? Что-то ей подсказывало, что, кажется, сможет, но в лесу много медведей других, обычных. Львица забеспокоилась, а внизу белый охотник настиг двуногого и перекусил пополам, словно детёныша. От двуногого осталось полтуловища, озеро окровавилось, а откуда-то сбоку пришёл сильный шум. Шум был серьёзный – и львица мгновенно очнулась, вскочила на лапы.

За оврагом над степью быстро двигалось тёмное облако, из него до самой земли пророс пыльный столб, который шумно вращался, вздымая вверх клочья травы и тучи пыли. Смерч стремительно приближался, его мощный рёв заглушил все остальные звуки – и Сильной Лапе стало страшно. Со всех сторон поднялся ветер, помчал новую пыль навстречу столбу и будто подталкивал львицу тоже туда, через овраг – и в воронку, а потом, как пылинку, дальше, в чёрное облако. Она побежала, понеслась прыжками прочь, встречный ветер свистел в ушах, засыпал глаза землёй и пытался сбить с ног. Будто жуткий сон приснился. Но львица уже не спала. Проснулась. И где-то сзади смерч вдруг повернул – и быстро всё стихло, ветер улёгся, как не было. Снова светило солнце, вокруг пахло никчемной пожухлой травой, а впереди, заметив львицу, свернулся клубком дикобраз.

Она подошла к колючке, осторожно обнюхала, стараясь не приближаться к его острым иглам; дикобраз не шевелился – и львиная лапа вдруг попыталась поддеть его снизу, чтобы перевернуть, но резко отдёрнулась, потому что в ней уже торчало несколько длинных игл.

Львица негодующе фыркнула и поплелась на трёх лапах прочь. Немного отойдя, улеглась на землю и стала выдёргивать иглы зубами. Сделать это было непросто. Хрупкие иглы легко ломались, но их зазубренные концы по-прежнему оставались в лапе, не желая выходить вон. Пораненная лапа неприятно зудела.

Львица решила передохнуть. Наступал вечер, низкое небо впереди окрасилось соком рябины – львица смотрела туда, не мигая, будто чего-то ждала, будто было там что-то ей нужное – и, наконец, дождалась.

Львиный рык катился так быстро, как давешний смерч. Казалось, можно даже видеть, как никнет трава на пути, как вздымается в испуге пыль. Мощно ревел Рыжегривый, как надо, по-настоящему. Лучше Одноглазого. По-настоящему. Истый хозяин степи, тот, кто призван нести львиную долю вместе со львицами. Львиное семя. Рёв достиг Сильной Лапы, прошёл сквозь неё – и что-то там задрожало внутри, затрепетало, огромное сердце забилось быстрей, закрученный хвост сам собой подскочил, а под хвостом защемило. Львица вдруг встала и быстро пошла. Даже про иглы забыла. Несколько раз наступила на пораненную лапу, опомнилась. Опять улеглась. Стала зубами выдёргивать острия игл.

На этот раз всё получалось. Невзирая на боль, она выдёргивала остатки иголок с кусочками собственной плоти, и ничто не могло её остановить. А там, на закате, опять ревел лев, рёв катился над степью, достигал львицы, хлестал по ушам, по хвосту, по всему телу – и львица пошла. На всех четырёх лапах пошла, хотя из одной сочилась по капелькам кровь.

Совсем солнце село, спустилась ночь. Закатный лев успокоился – и львица тоже теперь не спешила. Опять улеглась, стала облизывать лапу с запёкшейся кровью, потом заодно и другую, словно задумавшись – но о чём львице думать? Не думают львы. Сразу действуют. Поднялась Сильная Лапа и направилась дальше. Она уже знала, куда.

Ночь выдалась лунной. Кругломордое светило изо всех сил румянилось, заливая притихшую степь потоками призывного света. Львов такой свет зовёт на охоту, а их жертв заставляет оглядываться и остерегаться. Однако для лёгкой охоты было слишком светло, Луна и не думала прятаться или хотя бы мигать. Обычно в такие ночи львы охотятся на лошадей. Лунный свет разморит жеребца, потянет на подвиги среди кобылиц – вот тогда и появится львица как снег на не ждущую голову. Но сейчас табунное время прошло. Кобылицы уже давно отелились, не до игр им было, жеребята успели подрасти, стали прыткими – не догонишь в открытой степи без засады. Но Сильная Лапа гоняться не собиралась. Она теперь шла к Сурчиной лощине.

Сурчиное поле изрыто норами. Оно удобно зажато между склоном холма, поросшим кустами терновника, и глубоким оврагом. Сурки понарыли здесь множество нор – и если удастся загнать сюда травоеда, то и гоняться особо не нужно. Подожди только, покуда разгорячённое копыто угодит на бегу в нору – повалится лошадь и даже бык – иди и подбирай. Львы давно это знают. И часто охотятся здесь. И двуногие тоже охотятся. Эти ещё понарыли дополнительных нор, чтобы уж точно ни один быстроног не смог проскочить, не споткнувшись. Но двуногие здесь охотятся днём. А львы предпочитают ночь.

Однако Сильная Лапа была одна, без напарниц. Одинокому льву не часто везёт на охоте, и всё же охотник остаётся охотником. Табунок быстроногих носатых сайгаков брёл как раз в нужном направлении, ветер дул сбоку, не сзади – вполне можно было попробовать поохотиться. Сильная Лапа ускорила шаг, прижала торчащие уши, вся вытянулась, как нацеленный дротик. Она знала, что проворных сайгаков ей никак не догнать, потому и особо не пряталась – не застывала, не ложилась на землю – бежала ускоренным шагом, готовая перейти на прыжки, как только сайгаки её обнаружат.

Сайгаки заметили хищницу. Фыркнула самая бдительная антилопа, испуганно всхрапнула, да ещё громко стукнула по земле передней ногой – и понёсся по степи неудержимый ветер, оставляя за собой цокот и пыль. Львица бросилась следом, даже не примеряясь, не особенно быстро бежала, видела, что сайгаки её перехитрили, не поддались на уловку, не побегут на сурчиное поле и не споткнутся. Оббегут холм с другой стороны и исчезнут. Только призрачный запах останется да следы. От которых нет проку.

Сильная Лапа остановилась и учащённо дышала, восстанавливая силы. Сайгачий табун почти исчез за холмом, львица всё ещё провожала его остывающим взглядом – и вдруг что-то случилось. Вдруг развернулись сайгаки и ошалело помчались обратно, прямо на львицу. Сильная Лапа тут же впласталась в траву, подобрала задние лапы к прыжку, приготовилась, замерла. Но сайгаки учуяли львицу, опять развернулись, и теперь, наконец, побежали туда, куда следовало. Понеслись, сломя головы. Сильная Лапа вскочила, чтобы их подстегнуть, чтоб быстрее бежали – но объятые ужасом травоеды мчались и так со всех ног – ведь с другой стороны за ними спешил грузный лев, Рыжегривый.

Сильная Лапа ничуть не смутилась. Эта охота была её, это она её начала – и не отступится. Что есть силы, гналась за сайгаками, но львиная сила, хотя и могучая, всё ж таки коротконогая, быстро требует отдыха. Опять уходили сайгаки, теперь направились вверх, по холму, наверное, знали про коварную лощину – не догнать быстроногих сайгаков ни львице, ни льву. Не догнать. Рыжегривый остановился вдали, Сильная Лапа тоже запыхалась, села, приподнимаясь над землёй, словно прощаясь с добычей до другого раза, до скорой встречи; потом её гибкий хребет изогнулся – и она повалилась в траву.

И опять произошло неожиданное. Не успела львица отдышаться, как что-то заставило её вскочить. И не просто вскочить, а сразу помчаться. Одна чересчур нервная сайга отбилась в панике от стада и понеслась по сурчиному полю. Не долго неслась. Вот прыжок, вот ещё, задранный хвостик вдруг будто завис – а потом взметнулись копытца выше хвоста и… свершилось. Шмякнулось тело об землю, взвизгнуло горло, забились в неразберихе ноги – уже не найти им опоры, уже не поддержат сайгу, не унесут. Поздно.

Сильная Лапа поспела первой к добыче. Тут же схватила за глотку и перекусила гортань. Подняла ещё бившуюся в зубах антилопу, потащила к оврагу.

Но Рыжегривый её настиг. Упреждающе зарычал – добыча принадлежала ему, вся добыча принадлежит льву, львице только остатки. Сильная Лапа покорно остановилась, разжала челюсти и отскочила. Едва успела добыча упасть на землю, как хозяин-лев её подхватил своей страшной пастью и играючи подбросил вверх, как пёрышко. Да, добыча его – не поспоришь, не станешь драться – Сильная Лапа пошла вдоль оврага, не собираясь оглядываться… но всё же оглянулась, не услышав треска раздираемой шкуры и хруста разрываемых костей.

Вновь случилось так, как обычно не случается. Лев отошёл. Обозначил права на добычу – и отошёл. Ждал назад львицу. Хотел поделиться. Хотел предложить ей подарок. Могучий хозяин степи – как птичка какая-то, как певчий дрозд, как ворона, как галка. Но всё поняла Сильная Лапа. Не растерялась. Вернулась. Обхватила передними лапами круп добычи, подмяла под себя, развернула, облизала, примериваясь, и ловко вспорола зубами живот. Вытащила кишки, стала выдавливать передними резцами их содержимое, будто процеживая – там содержалась вся сила травы, львам ведь тоже нужна эта сила, львам и львицам. После кишок – задние ноги, самое вкусное, потом стала слизывать шершавым языком мясо с рёбер, потом… Потом не вытерпел Рыжегривый, присоединился, смиренно пристроился спереди, у головы, будто они поменялись телами, будто львицей был он, будто просился, выражая покорность – Сильная Лапа не стала рычать: пускай насыщается. Пусть будет рядом. Так ведь бывает. Там, где львица, там нужен когда-нибудь лев. Пускай будет.

****

Что может быть вкуснее свежеподжареного сочного мяса? Особенно, если это мясо – мамона. Особенно, если вырезано из отборных мест, таких, как горб на спине. Пускай добыча оказалась не слишком упитанной, даже, наоборот, худой – всё равно, люди так соскучились по мамоне, многим она давно уже снилась. И вот – те сны сбылись. Лакомятся все: охотники, женщины, дети. И даже старики пришли уже из стойбища, принесли соль и приправы. И даже приблудным волкам в стороне набросали ненужных кишок и хвостов.

Пирующие облепили пригашенные костры, ворошат золу, выхватывают из ароматного дыма, втыкая острые костяные палочки, дымящиеся куски мяса, немного отходят назад, садятся, а освободившееся место у огня тут же занимают следующие.

Все разговоры мужчин теперь о пиве. Как бы сейчас оно пригодилось. Пора отправлять женщин в степь по зерно. И в лес пора за рекой, орехи поспели. Самим же мужчинам подошло время готовить сети. Благодатная пора! Скоро пойдут по реке на нерест невообразимо вкусные таймени. Такие же вкусные, как большие осетры. Но осетров нужно бить острогами поодиночке, а таймени идут целыми стаями, косяками, такими огромными косяками, что сразу вскипает вода. Их едят даже сырыми, вкус этой благодатной рыбы столь нежен, что огонь только попортит её. Ради тайменей можно забыть на миг и о мясе мамонта, о благословенной мамоне. Даже бобровый хвост не вкуснее. Режущий Бивень положил на колено свой остывший кусок и увлечённо рассказывает Львиному Хвосту, как нескончаемые рыбы шли вверх по реке прошлым летом. Львиный Хвост согласно кивает, и когда собеседник замолкает, вспомнив о мясе, теперь сам Львиный Хвост ведёт речь о рыбе. Ведь и он рыбак не из последних, ведь и он там был – и снова будет. Но ещё несколько дней всему племени придётся потратить на вяленье и копченье изобильной мамоны. Старухи и дети отправятся в лес по ягоды. Клюква, брусника как раз поспели, а плоды вишни заготовили заранее. Ягоды и плоды растолкут, превратят в кислую пасту и подмешают к мясу. Потом всю смесь перетрут в порошок. Много работы. Теперь уже женской работы. Зато много будет вкусной и питательной тёртой мамоны, которой хватит аж до весны. Голода снова можно не опасаться. Зима будет сытной и радостной.

По другую сторону от Режущего Бивня жуёт свой кусок Кривой Хребет. Этот тоже был ранен на великой охоте. У него разбиты колено и локоть. И, похоже, сломано ребро.

Кривой Хребет не весел. Ему всегда не везёт. И жена у него совсем дряхлая. Режущий Бивень, глядя на соседа, тоже мрачнеет:

– Кривой Хребет, а ведь солнце мигало, когда мы просили прощения. Кривой Хребет не приметил? – спрашивает он вполголоса.

– О чём сомневается Режущий Бивень? – уныло возражает Кривой Хребет. – Всё в порядке. Духи к нам благосклонны.

Плохой разговор. Скучный он человек, Кривой Хребет. Всё ему худо. Как львы рычат даже во время еды, так и он. Говорит: «Всё в порядке», – а на лице будто медведи отплясывали. И как такому верить?

– Последних гигантов люди спровадили, – продолжает Кривой Хребет. – Вот раньше их было не счесть, говорят старики. Но тогда зимы долгие стояли. А летом прохладно было. Теперь мамонты ушли в тайгу. И ещё дальше в тундру, в тень от восхода. Худо нам будет.

Режущий Бивень слегка усмехается. Не долго ждать пришлось. Так бы и начинал. А то: «Всё в порядке»…

– Но одного зверя упустили, – встревает в беседу Львиный Хвост. Ушёл Хитрец целым и невредимым. И теперь может мстить, ежели не трус. И упредить может другие стада.

– Кого ему упреждать? – кисло противится Кривой Хребет. – Раненого мамонтёнка, которому сохранили жизнь? Шаман хотел его принести в жертву, но когда увидел, что тот хромает, велел привязать к дереву. Пущай пока пасётся.

Кривой Хребет испортит любой разговор своей мятой рожей. Такой запросто накаркает беду. Режущий Бивень тянется за новым куском, а сам – ему уже и есть почему-то не хочется. Об оргиях вспомнил Режущий Бивень, опять об оргиях. Тогда тоже люди пируют. Все запреты снимаются. Все. И.. Чёрная Ива, вот она любит Режущего Бивня, ей никто другой не нужен, пока не нужен, но… Вот когда будут оргии, кто-нибудь скажет: «А что Чёрная Ива, отведаем белены». Или даже не скажет, а просто подсыплет, как маковых зёрнышек, тот же Кривой Хребет возьмёт и подсыплет. А если не Кривой Хребет, то уж Чёрный Мамонт наверняка подсыплет. Так уже было на прошлых оргиях. Чёрный Мамонт тогда постарался. И опять постарается. И Чёрная Ива станет неистовой. А он любит истовую. И его любит истовая. А когда ей предложат белены или, там, сушёный мухомор, что будет дальше, лучше не думать. Чёрная Ива станет чужой. Она будет любиться с кем попало, с Чёрным Мамонтом, с Кривым Хребтом, с кем попало; она может вообще дойти до того, что всунет себе мухомор в женское место, и тогда… Режущий Бивень вдруг чувствует, как скрипят его зубы. Готовы треснуть. И пальцы готовы сломаться, сжатые в кулаки. Чёрная Ива будет бросаться на всех мужчин, на любого, а он… ему только останется бегать за нею с баклагой, с лоханью, и когда Чёрной Иве захочется помочиться, тогда он выпьет её мухоморной мочи и тоже станет неистовым. Или – нету ведь «или», просто-напросто нету, ничего не сможет Режущий Бивень сделать другого, ничегошеньки. Вместо Чёрной Ивы ему останется только её моча. И то, если кто-то другой не опередит.

Сморщился Режущий Бивень. Зажал рот рукой. Отрыгнуть будто хочет. Так и поднялся с зажатым ртом. На другое место перешёл. Может, тут лучше. Может, лучшие думы придут.

Здесь у людей иной разговор. О странном сне. Угрюмому Носорогу перед самой охотой приснился мудрый старик из полуденных земель. Теперь он решил рассказать остальным о том сне.

– Старик показывал муравьёв, – говорит Угрюмый Носорог, не выпуская из рук огромного куска мяса.

– Муравьёв? – удивленно переспрашивают несколько голосов.

– Да, муравьёв, – повторяет рассказчик и надолго впивается в мясо зубами. Может быть, это всё, только это и хотел рассказать охотник о странном сне, сидящие рядом как будто бы ждут продолжения, не дожидаются, вспоминают о еде. Режущий Бивень тоже для виду выбрал ещё кусок, даже пытается откусить, хотя в него уже не лезет. Кажется, лопнет живот. Или в горле застрянет. Но всё не лопается. И не застревает.

– Муравьи догоняют тлей и щекочут, – Угрюмый Носорог опять говорит, хотя люди вроде уже и забыли, о чём он. Нет, помнят. Переспрашивают: «Щекочут?»

– Да, не убивают, щекочут. И тли за это кормят муравьёв молоком, как матери младенцев.

Режущий Бивень отложил своё мясо. Неожиданный разговор. Да, муравьи якшаются с тлями, это все знают. Но к чему такой сон? Странный.

– Мудрый старик сказал вот что. Люди тоже могли бы быть муравьями.

Угрюмому Носорогу поддакивают:

– Муравьи хорошие охотники. Настоящие. Правильный сон. Только рассказчик ещё не досказал. И теперь озадачивает всех до одного:

– Люди тогда могли бы вместо тлей использовать коров. Все же знают, что у внезапно убитой кормящей коровы вымя полно сладкого молока. Его можно пить…

Можно пить?.. Вот теперь, наконец, застряло в горле. У Режущего Бивня – точно – застряло. Хотя мясо отложено, он подавился. От возмущения подавился. Но кто-то уже очухался, возражает:

– Охотникам – пить? Чт говорит твой старик?.. Как младенцам! Да ведь люди поднимут на смех такого охотника, а женщины станут ему предлагать своё молоко, как младенцу.

Люди смеются. Всё так. Стыдно, позорно. И всё же Угрюмый Носорог отговаривается:

– Да, но этим молоком можно было бы кормить детей.

Нет, никто не согласен. Чуть не кричат:

– Детей должны кормить молоком их матери! Иначе они перестанут их любить! И дети станут считать своими матерями коров. А отцами – быков! Ха-ха-ха… Зачем нам такое? Или нам спать с коровами? Разве плохо живём? Вон, сколько мяса! Всё у нас есть. Предки так жили – и мы так живём…

Режущий Бивень хочет уйти и отсюда. Он возмущён, может быть, больше всех. Неправильно как!.. Коровы кормят людских детей. Тьфу – он готов сплюнуть. Разве Чёрная Ива – корова? Как можно её заменить? Нет, только она. С ней он спит, и она будет кормить их ребёнка своей прекрасной грудью, такой полной… Он уже это видит, он представляет, и не хочет ничего слышать о каких-то коровах и глупых снах. С него хватит!

Он встаёт, чтоб уйти и отсюда, переместиться – и вдруг его взгляд натыкается на Соснового Корня. Этот сидит невесёлый, не возмущается вместе со всеми, о чём-то так задумался – Режущий Бивень даже забыл на мгновение о своём, присел назад. Захотелось спросить у Соснового Корня, вот только о чём? Что тот думает о коровьем молоке? Могут ли коровы заменить женщин? Тьфу. Передумал спрашивать Режущий Бивень, вернулось негодование. Как вообще много у людей глупостей. И без коровьего молока. Вот их с Кривым Хребтом заставили виниться. От предков, мол, так заведено. Пролили свою кровь, значит, виноваты. Но он никак не может взять в толк, в чём же он виноват? В том, что убил огромного мамонта и обеспечил племя прекрасной едой? Да его пожалеть бы надо и похвалить, если по-правильному. А то поназавели обычаев. Он бы высказался, да только стыдно, что Чёрная Ива может услышать, неженкой станет считать, что за два зуба своих заступается. Но не виноват же он ни в чём, храбро поступил и умело. Дурацкий обычай! Дурацкий.

А вот и Утка на глаза попалась, толстая пожилая женщина, считай, старуха, взрастившая много детей – Утка зачем-то глядит на Режущего Бивня, и он совсем растерялся. Забыл все свои думы. Что нужно Утке от него? Толстая, как мамонтица. Плодовитая. Это с неё он должен был вырезать фигурку Мать-Земли, конечно же, с неё, но… Как он поставит рядом Утку и Чёрную Иву? Да он только взглянул на эту толстую Утку, на её отвислые длинные груди, как уже сразу расхотелось есть. Даже мамону расхотелось… Носорожьи бёдра, груди можно на плечи закидывать, да и всё остальное, а живот – кажется, там полмамонта застряло. А может и целый мамонт. Нет. Режущий Бивень чувствует, как его лицо морщится, словно от тухлого мяса – и он поскорее отворачивается. Он ещё не испил мухоморной мочи, чтобы на Утку заглядываться. И надеется, что не дойдёт до такого, никогда не дойдёт.

Пронзительный детский крик поднимает мужчин на ноги. Две гиены рвут крайнюю тушу мамонта, уже добрались. Несколько охотников бросаются туда с камнями и палками – гиены трусливы, но также хитры и коварны и очень умны. Эти пятнистые падальщицы знают доподлинно, сколь далеко летит камень, и не отступят ни на миг раньше.

Гиена – омерзительный зверь. Неопрятный. Нечистый. Якшается с тёмными силами. Намного крупнее волка, но с виду неуклюжа. Широкие плечи, скошенная спина, передние лапы длиннее задних, оттого зад будто приплюснут. Словно Великий Дух ещё в детстве шлёпнул гиену по заднице за её подлость. У неё всегда грязная и оттого резко пахнущая косматая бурая шерсть с редкими светлыми пятнами. Зато ни у одного зверя в степи нет зубов крепче гиеновых. Человек не всегда камнем может так раздробить кость, как сделает это гиена своими челюстями. Людям нужно её опасаться, особенно ночью, когда бродят гиены огромными стаями и нападают на спящих. Но и днём эти твари приносят несчастье.

Отступили гиены перед людскими камнями. Но аппетит разыгрался, не хотят уходить. В темноте поблескивают сине-зелёные огоньки жадных глаз. Чёрный Мамонт с ярким факелом в руках остался у крайней туши и ещё двое юношей с ним. До утра теперь караулить. А гиены степенной трусцой направились к волкам.

Трое приблудных волков как будто уже насытились, однако не те это звери, чтобы отдать своё. Тоже охотники. Гиена крупнее волка и, наверняка, сильнее. Но заметно трусливее. Никогда не нападёт она в лоб. Её приём: обойти сзади и вцепиться крепкими зубами во вражий хребет. Или просто цапнуть за ногу. Так и сейчас. Волки оскалили зубы и яростно рычат, сбившись в кучку. А гиены со своей коварной улыбкой, кивая головами и задрав торчком короткие щетинистые обрубки хвостов, полубочком носятся вокруг, дожидаясь момента, когда какой-нибудь из волков зазевается и хоть на миг подставит спину. Однако серые начеку. И совсем не боятся. Их больше. Они проворнее.

Охотникам нет особого дела до звериных свар. Вернулись к кострам. Но двое оставшихся подростков с короткими дротиками сумели подкрасться к месту драки, покуда гиены безуспешно окружали волков. Волки – благородные звери. Но не мерзкие падальщики. Разом метнули юноши дротики, и один глубоко воткнулся в пятнистое плечо.

Истерично захохотала гиена, поджала хвост и, кривя пасть, понеслась прочь. Её песенка спета, ведь дротик отравлен. Пускай тот яд детский, не настоящий охотничий, всё равно гиене несдобровать. Потому что правильно дротик метнули. Скоро повалится наземь зверина, забьётся в предсмертной судороге, испуская кровавые слюни. Так ей за жадность. И товарка её, оставшись одна, тут же скрылась в сгустившихся сумерках. Юноши, издав победный клич, вернулись обратно. Волки сыто разлеглись на траве.

Вокруг костров разговоры утихли. Люди спешат закончить трапезу, потому что ждёт их работа всю ночь. Одним предстоит охранять трофеи великой охоты от ночных мародёров, львов и гиен, другим нужно разделывать туши. Потому что времени мало. Летом мясо портится быстро.

Режущий Бивень поднялся одним из первых. Совсем стемнело. В трёх шагах от огня уже ничего не видать, покуда глаза не привыкнут. Однако кто-то молча стоит впереди. Старейшина Бурый Лис. Режущий Бивень хочет его обойти, но у старейшины к нему дело.

– Режущий Бивень ранен. Он может спать эту ночь.

Теперь планы меняются. Он воткнёт в землю несколько бивней, натянет покрышкой свежую шкуру и устроит шалаш. Но сначала он хочет предупредить Чёрную Иву, что ей придётся работать одной. Он направляется в сторону женского смеха, однако громкие крики с другой стороны останавливают его.

Случилось невероятное. Как будто тень мамонта вернулась в плоть. В кругу огней, весь в жутких красноватых отблесках, стоит страшный гигант. Распустив уши, пригнув грозные бивни к земле, зверь угрожающе мотает головой.

Режущий Бивень бросается туда, даже не вспомнив об оружии.

****

Двойной Лоб шёл в конце стада. Вместе с молодым Урчащим Животом они прикрывали с боков Игрунью, перед которой семенил её Бурый Комочек.

Двойному Лбу было трудно понять, куда столь упорно ведёт их Старая Мамонтиха, ведь призывный запах реки давно уже достигал его хобота совсем с другой стороны, но он не мог просто так взять и свернуть напрямую. Кто бы тогда прикрывал Игрунью? И кто бы поглядывал исподтишка на Густую Шерсть?

Не его это дело перечить Старой Мамонтихе. Его и так терпели непонятно почему. Сам он когда-то примкнул из-за Густой Шерсти, но потом пришёл Кавалер, и Двойному Лбу пришлось притворяться. И ждать. Он привык притворяться и ждать, свыкся уже, и как будто ему даже нравилось. Потому и шёл, никому не перечил. Оставался на своём месте, покорно шёл. А когда все вдруг побежали, то и он так же само покорно побежал. Куда и зачем – не мог он этого знать. Просто бежал.

А потом внезапно задрожали земля и воздух. Отчаянный рёв грозил разорвать его уши. Шедшая за ними Короткохвостая вдруг рванулась вперёд словно бешеная, оттолкнув Игрунью. И тут что-то стукнуло Двойного Лба по голове, и в глазах его потемнело. На спину упала горящая ветка, шерсть его задымилась, он взвыл от боли. И бросился прочь. Но в глазах оставалось темно. Он не заметил, как нога зацепилась о что-то мягкое, совсем маленькое и нежное. Он не видел, он только почувствовал, как другая нога утопает в тёплом шерстистом комочке. И заревел ещё громче от ужаса. Но вдруг он почуял, как Густая Шерсть убегает, одна, прочь ото всех. Он тут же рванулся за ней, не колеблясь, Бурого Комочка ведь уже не было, а Густая Шерсть оставалась. И без Кавалера. Но Густая Шерсть вдруг упала, с рёвом и грохотом, и теперь её не было тоже, как и Бурого Комочка. Двойной Лоб оббежал то, что лежало, и бросился наутёк дальше, но вдруг сверху перед ним упал камень и пробил землю как раз там, куда должна была ступить его нога. Двойной Лоб упал бы так же само, как Густая Шерсть, но он не желал падать. Он повернул. Впереди перед ним возвышалась скала. В ярости он готов был ударить даже скалу. Он с разбега ударился лбом о скалу – и лоб его выдержал. А скала зашаталась. И со скалы, откуда-то сверху, спрыгнул двуногий, побежал, завертелся и сразу упал. Двуногий – его вечный враг, он вполне мог прикончить распростёршегося двуногого, затоптать, и всё же ноги никак не хотели топтать; Двойной Лоб почему-то решил прикончить скалу. Он упёрся в неё мощным лбом и огромными бивнями, надавил – и скала подалась, повалилась. Вместе с ней отлетел и кусок его бивня, но зато Двойной Лоб был свободен. Он вполне мог протиснуться между упавшей скалой и другим валуном. И он сделал это, ничуть не задумываясь, и помчался куда-то дальше. Перед ним выскочил двуногий, поднял руку с палкой – и вдруг отступил. Двойной Лоб не стал нападать на отступившего, хотя ярость подсказывала, что он сможет того растоптать. Однако он не желал топтать. Он желал убежать – просто не видеть, не слышать, не чуять. И он убегал. А вдогонку ему неслись крики и рёв, и он внятно желал лишь одного: не слышать! не слышать! не видеть! не чуять!

Куда он бежал, зачем – опять он не знал. Ничего он не знал. Страх командовал им. Огромный безудержный страх. Имя которому – Ужас.

Нескоро он успокоился. Хотя спина его уже не горела, только ныла, а глаза вновь смогли различать, он не стремился ничего различать, он просто брёл в полутьме, куда-то брёл, и его чуткие уши всё ещё слышали рёв. Этот рёв прилепился к ушам, будто сухая трава к густой шерсти. Он остался один, совершенно один, каким-то образом он точно знал, что нет больше ни Старой Мамонтихи, ни Густой Шерсти, ни Игруньи, ни кого-то ещё из его бывшего стада. Нет никого. Только он, один он, нелепый гигант в опустелой степи.

Вскоре он понял, куда бредёт. Он описывал круг, широкий круг возле страшного места, он не мог оторваться оттуда, что-то незримо его звало. Но ему было страшно ответить на зов.

Обломанный кончик бивня неприятно нудил: то ли чесался, то ли даже болел. Зато рёв в ушах прекратился. Остался звон. И ещё издалека доносилась задорная песня проклятых двуногих.

Двойной Лоб повернул голову. И чуткие уши прилежно уловили чуждые звуки.

Могучий гигант столь огромен,

А жалкий охотник так мал.

И так глуп.

Как мог он заметить гиганта?

И он перепутал шерстистый живот

Со степной крышей, что держит небесные воды.

Он метнул копьё в крышу, чтоб отворить небо,

Чтоб потёк дождь

И напоил иссохшую землю.

Он не знал, что та крыша была лишь большим животом.

И дурное копьё протыкало крышу степи,

Так оно думало.

Но заместо воды полилась неожиданно красная кровь,

И гигант теперь мёртв.

Но охотник не тронет его, не осквернит.

Только жена его, дети и племя

Съедят плоть гиганта и заберут беспризорные кости,

Чтоб не оставить тёплого мяса мерзким гиенам,

Исчадиям тьмы.

Чтобы не гнило оно под безудержным солнцем,

Не зловонило, разлагаясь.

Прости же глупость охотника, о великий Мамут!

Понимал ли последний мамонт, о чём эта песня?.. Скорее, чувствовал. Он действительно чувствовал нечто, неизъяснимо нелепое, жуткое и щемящее. Что с его бесполезной огромности против коварства двуногих? Что с его безразмерного живота против голой степи? Что с его густой шерсти против палящего солнца? И что с его видящих глаз, его чутких ушей и умелого хобота против его одиночества? Не ему принадлежит эта земля. Не ему. И никогда не принадлежала ему, никогда. Он только гость, нелепый гость, совершенно нелепый под этим небом, ко всему безразличным.

Двойной Лоб наткнулся на странное дерево без сучьев, без листьев и без коры, но прямое и пахнущее двуногими. Метка. Знак хозяев степи. Настоящих хозяев.

На мгновение ему стало страшно, чем-то жутким веяло от этой метки и надо бы её обойти стороной, подальше – но что было терять одинокому мамонту? Он вырвал хоботом знак, переломил пополам и разбросал бивнями груду камней у его основания и даже оставил поверх свою метку, помочился… Потом он заметил деревянные резные чурбаны. Они стояли совсем как двуногие и тоже пахли двуногими. Много их тут было. Но мамонт добрался до всех. Как добрался бы он до самих двуногих, если б они сейчас ему тут попались. Беззащитные. Без огня, без камней, без острых палок. Мамонт крушил и крушил. И потом испражнился на кучу обломков и хотел что-то сделать ещё: вырвать ближнее дерево, поломать, расщепить, разнести все деревья вокруг, сколько встретит – он бы мог это сделать, вполне, ему стало бы легче – но всё равно не он был хозяином и не Старая Мамонтиха. Нет! Такой огромный, такой могучий – и не он. Ярость его опустилась так же внезапно, как и вскочила. И всё так же нелепо Двойной Лоб побрёл дальше, а потом вдруг свернул на голоса.

Смеркалось. Его слабые глаза различили лишь длинные тени от скал по сторонам и ликующую красную пляску огненных языков впереди. Он обречённо шагал на языки. Он не хотел оставаться один. Он намеревался присоединиться к своему стаду, куда бы оно ни отправилось. Обратно занять своё место в строю и больше не покидать никогда. Конечно, он не обманывался. Его хобот не мог обмануться. Омерзительный запах поджаренной смерти пропитал всё вокруг, даже первые звёзды. И гиена, спутница вечной тьмы, вдруг захрипела почти под его ногами. Он не стал поворачивать. Он лишь удивился, какое странное место, смерть воевала здесь даже с гиеной, смерть меняла союзника, смерть предпочитала двуногих. И он шёл к двуногим. Сам шёл к двуногим. Пересёк цепь огней и подкрашенной тенью остановился внутри красного круга.

Двуногие засуетились. Они вовсе не ждали его. В их руках не оказалось привычных палок. Они бросились врассыпную… но они окружали его со всех сторон. А он стоял, оттопырив уши и покачивая головой. Он знал, что двуногие чувствуют его нерешительность, и сейчас острые палки появятся, прорастут, а затем полетят в его сторону и проткнут его шкуру, его спину, живот. А после двуногие станут петь, будто пытались выпустить звёзды – он это знал, но всё так же мотал головой, потому что только двуногие могли справиться с этой безмерной нелепостью. Не преходящей.

Но разве можно предугадать двуногих? Один из них, непохожий на всех, странно одетый и сильный, безудержно сильный во взгляде тёмных очей, вышел вперёд и поднял руку. Этот хотел говорить, говорить с ним, Двойным Лбом, и он заговорил:

– Люди не станут убивать Мудрого Лба. Но и Мудрый Лоб пусть не мстит людям. Люди отдадут ему жертву. Люди вернут ему то, что принадлежит мамонтам.

Из-за спины странного двуногого показался Рваное Ухо. Детёныш из стада Старой Мамонтихи, из его стада, Двойного Лба. Двое других двуногих подталкивали детёныша сзади, но тот уже заприметил сородича, поднял хоботок и жалобно затрубил.

Двойной Лоб рванулся к детёнышу. Двуногие не мешали ему, двуногие тут же исчезли во тьме, только их плотный запах не мог испариться, но Двойной Лоб не помнил уже о двуногих. Он обнюхивал и гладил Рваное Ухо. Нежно ласкал его хрупкую спинку своим мощным хоботом, а детёныш в ответ радостно тёрся о его заднюю ногу, выщупывая воображаемое вымя своим тоненьким хоботком.

Долго так длилось. Хорошо им было обоим. Как будто бы хорошо. А потом они вместе направились в степь.

****

Режущему Бивню не спится. В его лёгком шалашике нет боковых стен, потому ночные звуки и ночные события неукротимой рекой проносятся сквозь его укрытие.

Вот грозно и надрывно зарычал лев. И тут же нервно захихикали гиены. Осторожно оспаривают ночную власть у царя зверей… Вот воют волки. Эти сами по себе, эти самые умные, не останутся без добычи, дождутся. Вот с другой стороны раскатисто заржал жеребец. Ведёт свой табун на водопой. Вольготно сейчас в степи лошадям, когда все хищники стеклись к людям за своей долей с великой охоты… Залаяли шакалы. Громко гукнула сова. Даже кваканье лягушек с недалёкой реки достигает шалаша. Даже, кажется, слышно, как плеснул хвостом по воде огромный осётр. Медведь пришёл с гор. Или переплыл реку. Его отрывистый рык тоже участвует в ночном хоре. Скоро здесь будет много медведей, близится их пора.

Заспорили люди. Вспугнули ночных птиц. Режущий Бивень не слышит причины пустяшного раздора, до него долетают лишь возбуждённые ухи и ахи, и это всё так несерьёзно, просто смешно по сравнению с тёмным, проколотым яркими звёздами, небом.

Вот красный Воитель, причина пожаров. Жирный и злобный, опасный. Нельзя с ним шутить. От него тянется через всё небо Путь Кабарги, много-много следов. Большая Звезда, где отдыхают шаманы во время своих путешествий, одна в стороне. Мерцает. Ведёт разговор. На восходе вот-вот взойдёт ночное светило, скоро станет светлее. Жёлтая Утрянка, звезда влюблённых, тоже ещё не видна, однако Режущий Бивень упорно хочет её отыскать, но не может, и ему уже надоело разглядывать небо.

Смеются женщины. Задорно смеются, и этот смех… он очень знакомый. Режущий Бивень не сомневается, это смеётся его жена, Чёрная Ива.

Он приподнимается, садится, и голова его упирается в низкую крышу из свежей, густо пахнущей шкуры. Возле одного из костров неподалёку Чёрная Ива беседует со вдовой Крикливого Селезня. Вдова не смеет раскрыть рта, она бегло говорит руками, но Режущему Бивню её слова плохо видны, потому что хохочущая жена заслоняет их своей спиной. Вдова и сама улыбается. Хорошо, если даже вдовам весело.

Режущий Бивень вдруг усмехается: вот и вдова виновата,.. он виноват, все они тут виноваты, понапридумывали правил. Как всё это понять? О чём предки заботились? Человек должен быть счастлив – вот и все правила.

Засияло во всей красе ночное светило. Лунь, белый небесный бык, изливает на томную землю семя своих лучей, понуждая расти доверчивые травы. И доверчивые души понуждая воспарять.

Режущий Бивень выбирается из шалаша, незаметно подходит к радостным женщинам. Чёрная Ива узнаёт его свист и внезапно смолкает. Вдова настороженно смотрит во тьму, но чтобы увидеть там прячущегося, необходимы глаза совы или же нос гиены. Вдова поворачивается, подбирает с земли свой скребок и возвращается к работе. И Чёрная Ива направляется к холмистой туше, опять режет мясо, не подаёт виду, ни одного взгляда в сторону, вся в работе. Режущий Бивень ждёт.

Потрескивает костёр, прыгают красные тени по усеянной мясом траве, рычат медведи на реке, Кольцо Миров снит ночной сон, и оттого колышется тьма, плывёт в голове затаившегося охотника и клубится. Но что-то случилось у Чёрной Ивы. Сломался нож. Она огорченно показывает обломок вдове, сокрушённо машет рукой и, наконец, идёт к мужу.

Она удивительно быстро находит его, ему даже не надо свистеть. Он берёт её за руку и молча ведёт к шалашу. Лунь заливает их спины мерцающим светом, вдова, может быть, смотрит им вслед, но какое им дело, они муж и жена.

Перед шалашом они останавливаются. Режущий Бивень вдруг начинает говорить торжественно, будто старейшина на празднике:

– Чёрной Иве пора подарить племени сына. Пусть и он поглядит на это чудное небо. Пусть вдохнёт аромат степных трав. Пусть увидит, сколь прекрасны могут быть женщины, как пьянеет от них голова безо всякого пива. Доколе мужу Чёрной Ивы ходить безбородым?

В серых глазах Чёрной Ивы блестят огоньки, лунные капельки:

– К чему охотнику столько слов? Проворонит всю дичь.

Он хватает её в охапку и затаскивает в шалаш. Она слегка упирается, понарошку: «Ты же ранен… Разве можно сегодня, в такой день?.. Ведь нельзя…» Но он уже впился в её волшебную грудь, уже скинул повязку и рвётся в знойное лоно. Воздух трясётся от огненной страсти, звёзды таращатся в изумлении. Вдова Крикливого Селезня, наверное, слышит ярые вздохи, грустнеет – всему свой черёд. Высоко-высоко в мягком ласковом небе зажглась новая звёздочка. Это спорхнула розовой бабочкой душа с ветвей Древа Жизни. Увлёк её танец двух любящих тел, заметила Чёрную Иву, слилась в изнурительно сладком порыве с Режущим Бивнем.

Скользит теперь душа вниз, притянулась, назад не поднимется. Может быть, пожалеет потом. Может быть, горько заплачет. Но не существует «потом», нет его здесь, нет и не пахнет. Соблазнилась душа. Такие красивые люди. Такие горячие, сильные. Нет уже ходу назад, не сдержаться, никак не сдержаться. Спустилась душа с Древа Жизни. Вошла. Прилепилась.

А вдова Крикливого Селезня скребёт новую шкуру. Только под утро придёт к ней на помощь товарка с новым ножом.

****

После такого сытного пира работать совсем не хочется. Львиный Хвост зол: надо бы всем теперь отдыхать до утра, вот как Режущему Бивню, надо бы – да нельзя. Львиный Хвост вздыхает. Ему и самому понятно, что нельзя. Будь погода похолоднее, люди бы сейчас преспокойно спали, но поскольку жарко даже ночью, приходится спешить. Люди ведь не львы, которым больше по нраву тухлое мясо. Наверное, потому львы и спят день и ночь. А людям нравится свежее мясо. Чем свежее, тем лучше. Значит, не получится поспать, покуда не разделают всю убоину. «Эх, были б мы львами, как бы сладко сейчас дрыхнули», - думает Львиный Хвост.

Львов, впрочем, не слышно. Львиный Хвост специально прислушался, но услышал только отдалённые визги гиен. У львов, похоже, другие дела. Хватает им своего мяса, не зарятся на чужое.

Но не только гиен услышал Львиный Хвост. Гораздо ближе смеётся Чёрная Ива, и этот смех просто завораживает охотника, он замер и слушает, слушает. Чудный смех у Чёрной Ивы. Всё у неё чудное, и лицо, и стать, не то что у его Черепахи. Даже и сравнивать не стоит.

Его Черепаха с укоризной глядит на мужа, словно мысли узрела. При свете костра её лицо кажется красным, как вареный рак. Нос крупный, мясистый, глаза злые, а плечи вообще широкие, как у мужчины. То ли дело у Чёрной Ивы: всё такое ладное, как антилопа в степи, как газель. И ещё Львиного Хвоста страшно злит, что жена обо всём догадывается. Наверняка догадывается. Но он ничего не может с собою поделать. Чёрная Ива его словно приворожила. Стоит только увидеть, стоит только услышать – и он потерялся. Ни о чём другом больше не думает, ничего другого не замечает.

Львиный Хвост немного постарше своего друга Режущего Бивня. И женился он на две весны раньше. Чёрная Ива тогда ещё ходила в девочках, и он её почему-то не замечал. А Черепаха была дочерью Степного Орла, очень уважаемого охотника, которого все признавали вождём. Львиный Хвост, ещё будучи мальчиком, мечтал быть таким, как Степной Орёл. Но Степной Орёл умер, а его дочь… его дочь совсем другая. Теперь-то Львиный Хвост понимает, что взял Черепаху себе в жёны лишь из-за славы её отца. Теперь понимает, когда Чёрная Ива стала женой его друга. И не похоже, что у них какие-то разлады, что Чёрная Ива может уйти. Не уйдёт. Не уйдёт и не станет второй женой Львиного Хвоста. Останется с Режущим Бивнем. А Львиный Хвост останется с Черепахой. Растить детей.

Львиный Хвост принялся, наконец, за работу. Груды мяса кажутся нескончаемыми, сколько дней и ночей ещё резать, полосовать. Иногда просто хочется кликнуть гиен, львов, волков, стервятников – всех. Пускай помогают. А самому… Самому слушать смех Чёрной Ивы.

Но Чёрная Ива теперь не смеётся. Львиный Хвост понимает: там что-то произошло. Кажется, Чёрная Ива ушла. Куда? Почему? Львиному Хвосту хочется пойти и посмотреть, прямо сейчас, но он всё же сдерживается. Мало ли куда отошла Чёрная Ива. Вернётся назад. И снова станет смеяться. А он опять будет слушать. И резать своё мясо. Резать и резать. Сколько же мяса добыли люди, как много!

Львиный Хвост теперь пытается думать о мясе, вспомнил охоту. Как шли мамонты, как всё стадо неслось за приманкой, как ловушка захлопнулась, как полетели копья. Режущий Бивень пустил свои копья, но мамонт готов был убить его друга. Львиному Хвосту отчётливо вспомнился этот момент, будто вновь сейчас происходит всё то же самое. Будто медленно повторяется. Режущий Бивень смирился. Видно бесстрастие на холодном лице. Готов покинуть эту землю. Готов оставить… Чёрную Иву. Ему оставить. Ему, Львиному Хвосту. А у него… у него есть копьё, он подобрал копьё и он совсем не думает о Чёрной Иве, он должен помочь своему другу, он торопится это сделать, пускает копьё – и мамонт глядит теперь на него, Режущий Бивень спасён, Чёрная Ива не станет вдовой, он не услышит её рыданий, он будет слышать её смех, прекрасный смех, без которого…

Львиный Хвост по-прежнему не слышит смеха Чёрной Ивы. Она всё ещё не вернулась. Надолго ушла. Куда же так надолго? Неужто отдыхать пошла к мужу? Не может такого быть, Львиному Хвосту не верится, но сердце в груди забилось так гулко, что, кажется, выскочит. Выскочит и ляжет в кучу к другим сердцам, уже нарезанным.

Львиный Хвост вновь вспоминает охоту. Хочет представить, что было бы с Режущим Бивнем. Хочет представить, как он не подобрал копья, оставил валяться на окровавленной земле. Хочет такое представить, но не может. Не может представить, как Чёрная Ива стала вдовой, не может представить, как он говорит: «Жена моего друга пусть станет моею женой». Думает так, но представить не может. Он ведь всё же охотник. Он же всегда хотел быть похожим на Степного Орла. И он стал похожим, он правильно сделал, он даже не думал об этом тогда, ни капельку, совершенно не думал… Интересно, знает ли Чёрная Ива, что это он спас её мужа. Наверное, знает. Наверное, даже ему благодарна за тот бросок. Хотя… Разве принято вообще о таком рассуждать. Охотник действует как охотник – и всё. Иначе он не охотник. И Чёрная Ива наверное думает, что Режущий Бивень тоже бы так поступил. Наверное, о другом совсем думает. О том, как вонзил копьё прямо в глаз Режущий Бивень. О муже своём думает, не о других. И сейчас она с мужем. Да.

Львиный Хвост больше не сомневается, что Чёрная Ива пошла навестить своего мужа. Слишком долго отсутствует. Чересчур долго. Но что они там могут делать? Ведь Режущий Бивень должен уже спать, ведь он был ранен и устал после охоты. Что же они делают? Что?

Львиный Хвост чувствует стыд. Он только теперь заметил, что уже отложил в сторону нож, распрямил спину и напряжённо вслушивается. А Черепаха опять глядит на него с укоризной, красная, как рак, нет бы гордилась, она ж его попрекает своим отцом, но вот он на охоте спас другого охотника от неминуемой смерти, как часто делал и её отец, он, её муж, тоже это сделал, но она всё равно попрекает, презрение в глазах, будто он, будто он… и вправду не поднял того копья. Нет, Львиный Хвост не глядит больше на жену, отвернулся. Всё же ему стыдно. Подобрал свой нож, согнулся, опять мясо режет. Пусть только жена отвяжется. Как и все он работает. Как и все, кроме Режущего Бивня. Который спит… Или… Или… Нет, Львиный Хвост отшвырнул нож:

– Черепаха пусть подождёт. Надо до ветру сходить.

Пошёл «до ветру». Жена в спину глядит, прямо прожигает. Круг надо сделать побольше. Подальше от костров отойти. А потом. Потом он встретит Чёрную Иву, как та возвращается. Она вздрогнет сначала от неожиданности, но после засмеётся. «А, это рыжий охотник… Как поживает рыжий охотник?» Она так ему скажет при встрече, как всегда говорит, ноги сами уже туда заворачивают, где она должна быть. Но её всё ещё нет. Не возвращается. Шаги становятся вкрадчивыми, медленными, а уши так чутко вслушиваются, прямо до звона, вслушиваются, вслушиваются – и уже слышат. Действительно слышат. Чёрная Ива стонет в любовном угаре, так сладко стонет, а Режущий Бивень грузно ухает, весь выкладывается, до последнего, всю свою силу вложил, всё, что осталось. Чёрной Иве так хорошо, так хорошо – а Львиному Хвосту так плохо, просто противно. Он остановился, он не знает, что делать, ему стыдно, он не должен это слушать, он понимает, что не должен, что ему стыдно – но он не может не слушать. Он даже хочет подойти ещё ближе, кашлянуть, зашуметь, как-нибудь сделать, чтоб они услышали, чтоб и им стало стыдно, чтоб они остановились, чтоб Чёрная Ива вернулась к работе, чтоб стала смеяться, опять смеяться, а не стонать. Нет, не стонать. Смеяться. А он будет слушать.

Но стоны вдруг смолкли. Сделали дело. Теперь отдыхают. А Львиный Хвост всё стоит и прислушивается. Стыдно ему. Но стоит. Вдруг вспомнил про Черепаху, и даже вздрогнулось. Как-то холодом проняло. Показалось, что та тоже сзади стоит. Как он слушает их, так та слушает его. Медленно оборачивается Львиный Хвост, очень медленно, так ему стыдно, так боится увидеть жену, но не видит. Всё же смутно что-то мелькнуло во тьме. Будто тень. Ночью – тень? Может быть, померещилось. Или та похитрее. Скрылась уже в темноте. Стыдно Львиному Хвосту. Скрылась, не скрылась жена – всё равно стыдно. Перед самим собой стыдно. Опустил голову, пошёл назад.

Будет резать мясо. До самого утра, и дальше. Сколько нужно. Не покладая рук.

****

Он просыпается на рассвете. Пепельное небо зарделось, что красна девица, а над самой землёй стелется лёгкая дымка тумана. Холодно. Режущий Бивень замёрз.

По привычке, прежде чем встать, он вспоминает свой сон. Сон снова был странным.

Он бродил по миру из костяных фигурок. Он расставлял фигурки по местам, одни зачем-то двигал, другие почему-то убирал. Фигурку земли он тоже убрал. Фигурка эта почему-то была круглой, как шарик, но он знал, что это – земля. Вся земля, какая только есть. Он захотел её переставить в другое место – и выронил из рук. Шарик раскололся, из него во все стороны потекли слёзы, а потом вообще стала плакать… Чёрная Ива. Ничего не понятно про этот сон. Нехорошее что-то. Но не к шаману же ему обращаться. Запрет он всё же нарушил. Серьёзный запрет. Для них серьёзный, а для него – глупый. Но всё же… наверное, ему надо проведать ту фигурку, что он спрятал в развилке дерева. Оставил там одну. А вдруг она упала?.. Что-то случилось, наверное. Надо проведать, - думает Режущий Бивень, но утро такое спокойное, тихое, и всё вокруг тоже – мало ли что ему там приснилось. Забыл он уже.

Он вылазит из ночного укрытия, разминает кости, потягивается. Обе повязки на его теле ночью свалились, скоро открытые раны привлекут мух.

Чёрная Ива находится на своём месте. Она выглядит сонной, какой-то задумчивой, но руки её не утратили прежней ловкости. Вдова Крикливого Селезня неутомимо скоблит, подошедшего Режущего Бивня будто и не заметила, только усерднее стала тереть разостланную шкуру.

– Чёрная Ива пусть сделает мужу повязки. А потом идёт спать. Режущий Бивень будет работать.

Чёрная Ива послушно подходит, осматривает раны мужа, чутко гладит рукой, в глазах замелькало лукавство:

– Стра-ашные раны. Надо сбегать к Болотной Выдре за листьями.

Она упорхнула, как птичка; вдова Крикливого Селезня занята делом. Режущий Бивень садится на мягкую стопку сложенных шкур.

День будет тёплым. Один из последних дней лета. Совсем не хочется вспоминать о работе, которая рядом, которая ждёт не дождётся. «Надо напомнить Чёрной Иве, что пора подновить зимние шкуры», – думает Режущий Бивень.

У реки поёт иволга. Красивая птица, Жёлтое Брюшко. В утренней прохладе её присвист словно нарезан кусочками, и каждый кусочек изящен, как большеглазый детёныш газели, как сама птичка. Или как Чёрная Ива. Можно слушать и слушать.

И Режущий Бивень слушает. Совсем забылся. Будто унёсся куда-то, как птаха, и порхает над степью. Видит сочные травы, цветы, видит негу земли, чувствует все её ароматы. Как хорошо! И ведь так уже было, откуда-то он всё это помнит, где-то встречал, может быть, там, на полях блаженной охоты.

Но смолкла иволга. И Режущий Бивень вернулся из своих странствий. Чует другой аромат. Мясом пахнет повсюду. Сырым неразделанным мясом. И первые мухи уже зажужжали. А где-то тут отложен его нож. Резать надо ему. Много резать. Нескончаемо много.

Чёрная Ива возвращается с другой стороны. И зовёт отойти.

Она принесла свежие повязки и вместе с ними плохую новость. Заболел Чёрный Мамонт. Внезапно заболел.

Она не договаривает до конца, но Режущий Бивень легко угадывает её дальнейшие мысли. Они виноваты. Нельзя было этой ночью им спать вместе. Духи прогневались.

– Нет, Чёрная Ива, – говорит он вполголоса. – Какая духам разница… – но, возможно, разница всё же и есть. Эти странные сны… Не в его силах знать до конца. Если Чёрному Мамонту не полегчает, он, пожалуй, вечером сходит к шаману поговорить. Пока же нет причины для беспокойства.

Чёрная Ива приладила мужу повязки и теперь может идти спать. Режущий Бивень остаётся работать вместе со вдовой.

Вовсю занялся день. Рыжее солнце вскарабкалось выше скал, по остывшей за ночь земле задвигались тени. Проснулись вороны, наполнили воздух своими сплетнями, застрекотали в траве кузнечики. Занял привычное место высоко в небе стервятник, жадно следит за людьми, где оставят отходы. Однако там дежурят волки, лишь проворным воронам иногда удаётся что-нибудь отщипнуть, стервятник не может спуститься на землю. Коршун тоже не может спуститься, и потому гоняет ворон, одну подбил на лету, только серые перья посыпались ворохом вместе с бешеным граем вороньей стаи.

Мужчины собрались в кучку, о чём-то напряжённо толкуют. Режущий Бивень откладывает нож. Наверное, они обсуждают состояние Чёрного Мамонта. Ему тоже надо осведомиться.

При его приближении разговор смолкает как по беззвучной команде. Никто не смотрит ему навстречу, все заняты чем-то своим и очень секретным. Разглядывают стороны света, наблюдают за вороньей кутерьмой.

Режущий Бивень нерешительно останавливается, не дойдя пары шагов. Он уже хочет свернуть и пройти мимо как ни в чём не бывало, но Львиный Хвост, его лучший друг, кладёт руку ему на здоровое плечо:

– Чёрный Мамонт только что нас покинул. Никто не винит Режущего Бивня.

Все вдруг глядят на него, много пар глаз, много-много, а он ничего не способен понять, он отрывисто буркает: «Да», – и спешит прочь. До ветра.

Вдова Крикливого Селезня всё так же скоблит. Режущий Бивень останавливается прямо напротив неё, и слова его злы:

– У женщины длинный язык.

Вдова вздрагивает при его голосе, но тут же тень робкой улыбки крадётся к её губам. Её широкое и немного скуластое лицо ещё без морщин, а если разгладить спутанные сальные волосы, помыть и причесать – вдова вполне бы могла вдохновлять отдельных охотников на новые подвиги. Но не Режущего Бивня. И она об этом догадывается. Грустно вздохнув, распрямляет спину и, не выпуская скребка из руки, отвечает быстрыми жестами: «Язык женщины вырван. Женщина в скорби».

Режущий Бивень не станет ругаться с женщиной. «Иди спать!» – это всё, что он может сказать. Вдова безмолвно с ним соглашается, не прекословит, уходит. Он остаётся один. Ему нужно к шаману.

****

Двойной Лоб и Рваное Ухо медленно шествовали по степи. Взошла Луна, раздвинула звёзды, посеребрила траву под ногами двух мамонтов. Детёныш немного прихрамывал, поэтому Двойной Лоб еле передвигался, приноравливаясь к нечёткой поступи мамонтёнка. Рваное Ухо родился прошлой весной и ещё сосал молоко. Должен был сосать. Двойной Лоб не мог достать ему молока, не мог заменить Задиру, но возле реки растут мягкие сочные кустики, очень нежные – и детёныш, наверное, сможет их есть.

Всё теперь изменилось для огромного мамонта. Быстро так изменилось. Он был вожаком! Он отвечал. Отвечал за своё стадо. И пусть, помимо него, в этом стаде был лишь один малыш-сирота, мамонты всё равно не умеют считать. Стадо есть стадо. А стадо с детёнышем – вообще особое стадо. И именно такое, особое, стадо вёл теперь Двойной Лоб.

У мамонтов прекрасная память, в их огромной голове умещается всё, всякая мелочь о степной жизни. Двойной Лоб никогда не чаял быть вожаком, это не удел самцов, это удел самок, таких, как Старая Мамонтиха или Густая Шерсть; самцы же, окрепнув, обычно уходят и любят бродить в одиночку – потому и не помнил Двойной Лоб, чтоб когда-нибудь самец вёл детёныша, но что с того? Вот он вёл. И всё сразу снова оказалось на своих местах. Некогда было теперь Двойному Лбу тосковать, некогда было вспоминать. Теперь он должен был отвечать. Отвечать за детёныша. И ему это было по душе. Как раньше было по душе идти под руководством Старой Мамонтихи. А потом должно было стать по душе бродить одному. Но теперь стало другое. Он вёл детёныша. Он отвечал за своё стадо. Он готов был ответить. Ответить всей своей недюжинной силой: мощными ногами, цепким хоботом, крепкими бивнями. И даже ещё кое-чем. Чем-то таким, о чём знает лишь сердце, не голова. Не было больше никаких сомнений. Не было ничего, кроме ответственности.

Впереди запахло львами. Стая львиц вышла на охоту. Двойной Лоб остановился, и Рваное Ухо тоже послушно замер между его передних ног, а львицы приближались. Они заметили мамонтёнка и быстро окружили Двойного Лба. Хищные глаза светились холодными зеленоватыми огоньками, из ноздрей вырывался зловонный пар. Они скалили зубы, рычали, дразнили большого мамонта. Двойной Лоб знал, что ни один зверь, кроме двуногих, не посмеет на него напасть, покуда он держится на ногах, поэтому львиц он не опасался. Но у тех был другой план. Они намеренно дерзили гиганту, рычали, делали ложные выпады, ожидая, когда же он бросится наказать наглецов и хоть на мгновение оставит детёныша позади. Вот тогда львиная свара не упустит момента, во мгновение ока набросится на малыша, и покуда гигант сообразит, как жестоко его провели, всё будет кончено. Бездыханный трупик останется на холодной земле, истекая кровью; большому мамонту, рано или поздно, придётся его оставить хитрым победителям. Так вполне могло быть, будь Двойной Лоб чуть посильнее. Конечно, львицы вели себя чересчур нагло, конечно, кровь его закипала и даже сломанный бивень рвался в атаку. Однако сегодня выдался тяжкий день и слишком много свалилось на крепкие плечи гиганта. Его ноги просто примёрзли к земле, и поэтому ничего не получалось у львиц. Их вожак, огромный светлогривый лев, яростный и бесстрашный, всё ещё спал вдалеке, и только визг поверженной львицами жертвы мог бы его разбудить. Вот тогда бы он быстро явился за своей главной долей добычи. Но теперь без него львицы трусили. Даже Сильная Лапа, первая среди равных, сплошь одни мускулы, да ещё когти, зубы и отвага, даже она лишь подскакивала к шерстистым столбам и не могла впиться, вонзить зубы в ногу, чтобы гигант заревел и взвился от ярости, не стерпел, кинулся мстить. Нет, так не получалось, и Сильная Лапа, порычав для острастки, отступила во тьму. Вся львиная стая повернула за ней. В степи много добычи полегче. Мамонты двинулись дальше своей дорогой.

Двойной Лоб и теперь не торопился, не подгонял малыша. Львы не вернутся. А если вернутся, всё равно он детёныша отстоит. Никто никогда не сможет их разлучить. Никто не порушит их стадо.

Заржали лошади, застучали копыта. Завизжала несчастная жертва. Должно быть, Сильная Лапа вцепилась ей в горло… Двойной Лоб почуял Рыжегривого. Грозный убийца как устрашающий призрак скользил в ночной мгле. Спешил к своим львицам. Львицы всего лишь большие детёныши в сравнении со львом. Одним своим рыком разгонит лев всю стаю львиц и первым набросится на поверженную добычу. Двойной Лоб не раз уже видел такое. Но никогда той добычей не были мамонты. И никогда Рваное Ухо не будет добычей, ничьей, покуда он жив. Никогда.

Они идут хитрым путём. Как хитрила когда-то Старая Мамонтиха, так хитрит теперь и Двойной Лоб. До реки совсем близко, но и до двуногих близко тоже. Конечно, двуногие станут думать, что мамонты поспешили к реке, к которой так долго стремились. Так будут думать двуногие – и просчитаются. Потому что мамонты сделают крюк. Сначала они сделают маленький крюк, потому что им всё же нужно напиться перед дальней дорогой. Они напьются, поедят и быстро пойдут дальше, чтобы сбить с толку врагов. Они пойдут прямо в степь, будто хотят вернуться к местам зимовки, будто заранее спешат туда, ведь им теперь долго идти с малышом. Они обманут двуногих. Они отойдут подальше в степь, затем свернут к предгорьям и снова выйдут к реке, только как можно дальше от людей. Так наверняка сделала бы Старая Мамонтиха, и так без неё сделает Двойной Лоб. Двуногие больше не выследят мамонтов. Никогда.

Незадолго перед рассветом они остановились. Детёныш серьёзно устал, а Двойной Лоб хотел спать. Детёныш улёгся между передними ногами взрослого мамонта, и тому пришлось спать стоя. Мамонт умеет спать стоя, и ему даже снятся высокие сны, но на этот раз Двойной Лоб только дремал, не смыкая глаз, потому что львы бродили неподалёку и гиены хихикали рядом.

А когда рассвело, степь накрыл холодный туман и надолго сбил запах реки.

****

По обычаю, шаман разбил свою палатку на закатной окраине лагеря. Сразу за палаткой вздымается пологий холм, за которым в лощине болото, ещё дальше к ночной стороне соединяющееся с рекой. Очертания холма полностью съедены густым туманом, а вот из болота в лощине позади холма как будто доносится кваканье. И это кажется странным. Никогда раньше не слышал здесь кваканья Режущий Бивень. Может, это другие лягушки, не из болота?

Он остановился перед пологом временного укрытия, собирается с мыслями. Но низкий полог откидывается сам, изнутри возникает искореженное глубокими морщинами лицо Большой Бобрихи, бездетной жены шамана. У неё на диво редкие белесые брови, такие обычно бывают у лгунов, у тех, кто лишён стеснительности.

– Шаман беседует с духами. Подожди пока там, – она протягивает руку в туман, где, как знает пришедший, вкопана в землю специальная сосновая чурка для отдыха.

Режущий Бивень садится. Похоже, сидеть тут ему долго. С шаманом всегда так.

Он думает о Чёрном Мамонте. Ведь он недолюбливал его. Однако никогда между ними не было стычек или плохих слов. Никогда. Но на Осенних Оргиях, на большом празднике, когда все сходят с ума, когда любой может сойтись с чужой женой и даже с женщиной из своего клана, и даже с собственной матерью – на Осенних Оргиях Чёрный Мамонт гонялся за едва созревшей Чёрной Ивой и овладел ею при всех. Режущий Бивень стоял в стороне, будто бы веселился, но не мог глаз отвести от этой пары. «Какие они чужеродные», – морщился он. «Зачем она с ним?.. Какой глупый праздник». Степная Лисица тянула его, стремясь повалить, а он отбивался шутливо и тайком наблюдал. И когда взял он Степную Лисицу, когда она его взяла, он всё ещё думал о чужеродности. О несовпадениях жизни. Тогда уже он решил, что возьмёт Чёрную Иву в жёны. И клялся себе, что никогда не отпустит её на Осенние Оргии. Никогда.

И вот теперь Чёрный Мамонт почему-то умер. И они думают, это из-за того, что Режущий Бивень нарушил запрет, спал с женой. Режущий Бивень усмехается про себя: сколько глупостей у людей накопилось. Цепляются за старое, как древние старухи. Какой такой запрет он нарушил с Чёрной Ивой? Запрет касается охоты и подготовки к охоте. А после охоты вроде бы и нет уже запрета. Или всё-таки есть, пока не разделано мясо? Наверное, есть, шаман сейчас скажет, но всё равно, что бы тот ни сказал, всё равно Режущий Бивень не согласится, он заранее знает, что не согласится. Он спал с женой, когда по-ихнему нельзя, и от этого умер другой охотник? Нет, у него есть своя голова на плечах, никогда он не поверит в подобную чушь, нет здесь никакой связи, и пусть шаман говорит всё что хочет. Он не поверит. И не согласится. Нечего даже и думать об этом. Нечего думать.

Из чума шамана раздаётся негромкое пение. Режущий Бивень знает уже, для кого эта песня. Для Паи, первого духа-помощника, маленькой девочки, о которой Еохор всегда говорит: «Она такая болтунья, она бывает повсюду, всё видит и слышит, всё знает и мне передаёт». Она спит у шамана под мышкой, когда устаёт от своей болтовни. И шаману тепло под сердцем от её сна. Это первая кровь его матери, когда он появлялся на свет.

Всё чудно у шамана. Зловеще чудно. Теперешний охотник был маленьким мальчиком, когда умер прежний шаман. Но помнит того. Тело умершего отнесли далеко в степь, в тайное место, и уложили на помост из травы и веток. И ни один стервятник ни разу не клюнул безжизненный труп, ни одна гиена и ни один шакал не возжелали отведать мяса шамана. Даже степные мухи совсем не роились в том месте. Только солнце испепеляло ненужную плоть. А люди снялись со стойбища со всем своим скарбом и переселились на новое место. Никто никогда не пойдёт охотиться, собирать грибы, зёрна и ягоды там, где умер шаман. Никто никогда. Ни люди, ни звери.

Именно так и было. Хотя, конечно, Режущий Бивень не видел своими глазами могилу того шамана, никто не видел, кроме нескольких избранных, самых сильных, самых отважных, но нет повода сомневаться. Люди пугливо шептались, люди всё знали, и Режущий Бивень тоже знает. Возможно, даже знает больше других. Ведь он считается другом шамана. Помощником. Почти как тудин.

Тудин – это тот, кто толкует шамана. Кто назначается духами, чтобы присматривать за шаманом, ежели шаман не радеет о своих обязанностях. Тудином был Степной Орёл, прекрасный охотник, которого люди безоговорочно уважали. Его слово ценили, как и слово шамана, иногда даже больше. Режущий Бивень, конечно, тоже хотел бы называться тудином – а кто не хотел бы такого почёта? Но Режущий Бивень ещё совсем молод, у него недостаточно опыта, да и… духи должны назначать, а как это… как это может произойти, он даже не представляет. Но Чёрная Ива им бы гордилась, очень гордилась, если б считалась женой тудина.

Однако тудина сейчас у людей нет. Вождь Бурый Лис уважается всеми, но тот не тудин. Степной Орёл был тудином, но умер. Все умирают, не только охотники. Прежний шаман, когда умер, принёс со своей смертью много бед. Люди, когда вспоминают об этом, до сих пор содрогаются. Люди долго ждали другого шамана. Но он не являлся. Напасти и беды валились на племя. Охотники возвращались пустыми с охоты, старики непрерывно болели, женщины рожали мёртвых детей, в степи совсем прекратились дожди, а зимой лютовали морозы. И некому было со всем этим бороться. Но однажды пожилой уже внук древнего могучего шамана из рода Длинной Шерсти заболел шаманской болезнью. Он кричал по ночам и распевал песни духов во сне. Убегал в степь совсем голый и безоружный, зимой и летом, и бродил там помногу дней, и никто не догадывался, жив он ещё или мёртв. Но тот всегда возвращался. И всё повторялось. Он мог спать, не просыпаясь, много-много дней подряд. И столько же дней мог не спать вообще, пытаясь спастись от назойливых духов, заполнивших все его сны. Он ел сырое волчье мясо и закусывал живыми змеями. Он мучился в кошмарах. Старики утверждали, что он станет шаманом, потому что вспомнили, как он родился в рубашке. И однажды после трёхдневного припадка, когда многие опасались, что он не вернётся, Готовящийся полностью выздоровел. Он сделал себе бубен из толстого сука рябины и колотушку из ветки ильма. Потом разжёг большой костёр, и когда тот истлел, стал плясать на пылающих углях. И втыкал в себя многажды кремневый нож, но ни одной капли крови не пролилось. Он только сплёвывал кровь изнутри, сам сплёвывал, сколько нужно. А затем изрыгнул большое нефритовое кольцо и доставал изо рта фигурки духов. И все теперь видели, что есть новый шаман. И он начал камлать.

Тот, кого ныне зовут Режущим Бивнем, успел вырасти и пройти посвящение, а Еохор всё это время шаманил. И дела племени шли хорошо. Еохор стал сильным шаманом и успешно лечил любые болезни. И только прошлым летом, когда отряды охотников ходили далеко в холодные края, они оттуда завлекли зло.

К осени несчастья после долгого перерыва вновь обрушились на племя. Исчезали маленькие дети, пропадали бесследно. Сгорел чум Колючего Ерша, в огне погибла его старуха мать. Гадюка укусила Клыкастого Вепря. Гиена ночью поранила руку Скользкому Угрю. Внезапно умер тудин Степной Орёл. Молния поразила Длинное Копьё. Умер младенец Дубового Пня, за ним ещё двое детей. А когда вдруг ни с того ни с сего заболела и тут же скончалась Прыгучая Жаба, шаман Еохор позвал к себе двух молодых охотников. И одним из них был Сверкающий Глаз.

Это случилось будто вчера, всё так и стоит у него перед глазами нетронутое. Потрескивает бездымный костёр внутри чума, сварливая жена шамана жарит рыбу, хмуро поглядывая на гостей. Шаман долго молчит, задумчиво выстукивая медвежьей косточкой по куску кварца. Его нельзя перебить. И Сверкающий Глаз, и Львиный Хвост тревожно замерли в ожидании. Сварливая хозяйка сняла рыбу с огня, сложила на листья лопуха, принялась чавкать.

Шаман встаёт и идёт за перегородку из мамонтовой шкуры, делая знак охотникам следовать за ним.

Сверкающий Глаз тогда ещё ни разу не был за такой перегородкой. Здесь висят вещи шамана, фигурки некоторых его духов. Но охотник боится разглядывать, не его это дело, можно накликать беду. Он уставился в земляной пол, потом перевёл взгляд на небольшой огонёк в специально вырытой ямке – священный огонь шамана.

Еохор подкладывает в огонёк мелко наломанные веточки багульника, подкармливает, и закуток наполняется горьковатым пахучим дымом, который так нравится духам. Шаман еле слышно твердит заклинание, предлагает охотникам встать на колени перед пахучим огнём и попросить у дыма очищения. Он поджигает пучок новых веточек и окуривает спины охотников а также их головы. Только после этого Еохор приступает к делу:

– Не сходились ли молодые охотники с женщинами в эти дни? – первый вопрос. Нет, ещё неженатый Сверкающий Глаз был занят другим, а жена Львиного Хвоста донашивает ребёнка. Шаман согласно кивает:

– Вы проворные охотники, – говорит он скрипучим шершавым голосом. – У Сверкающего Глаза есть дух-хранитель. И у Львиного Хвоста есть дух-хранитель. Злой шаман Маленьких Людей Тундры насылает злых духов на нас. Они касаются наших людей. Вы это знаете. В полночь злой дух придёт за душой Прыгучей Жабы, которая сегодня умерла. Он придёт в шкуре гиены или шакала. Так сказали мои духи. Мы положим тело Прыгучей Жабы возле её чума, и все уйдут из стойбища. Но двое молодых охотников останутся рядом с Прыгучей Жабой; Львиный Хвост встанет по левую руку, а Сверкающий Глаз – по правую руку. Охотники будут стоять тихо, не шевелиться. Они не спугнут злого духа. Они сделают острые дротики из болотных коряг и обожгут их на новом огне из веток багульника. Никто им не помешает, никто их не увидит. Еохор распорядится, чтобы все уходили. Когда злой дух явится, охотники его поразят. Тогда завтра злой шаман Маленьких Людей Тундры умрёт. Так будет. Идите!

Темно. Ни зги не видать. Моросит тихий дождик, холодные капли заунывно бьют по лицу, нагоняя дремоту. Но страх сильней дремоты. До рези в глазах Сверкающий Глаз вглядывается во тьму, чтобы увидеть заранее, не прозевать, успеть подготовиться. А там только призрачный шелест дождя о зловещую мутную ночь.

Должно быть, полночь. Что-то ёкнуло в груди. Вдруг совсем рядом, в каких-нибудь двух шагах, над самым ухом ухнул филин, и Сверкающий Глаз так сильно вздрогнул, что едва не выронил дротик из правой руки.

Львиный Хвост протянул к нему руку над трупом, коснулся плеча. Его пальцы идут мелкой дрожью, пульсируют. «Надо бы успокоить его», – думает Сверкающий Глаз, но кто успокоит его самого…

Силуэт появляется ниоткуда. Пальцы Львиного Хвоста дрожат сильнее, он вцепился в плечо, цепко сжал. Шакал приближается, чёрный, бесшумный, вкрадчиво ступает как будто над землёй.

Правая рука заносит дротик. Зачем Львиный Хвост его так трясёт, он может промазать, зачем так трясёт… Сильный резкий бросок. Дротик втыкается в бок и проходит насквозь чёрный сгусток тумана. Шакал припадает с жалобным хрипом и тут же вскакивает, начинает вертеться, быстро-быстро вертеться, пытаясь зубами вырвать чуждую палку, но у него жёсткий хребет, он не способен так изогнуться, он только вертится и вдруг исчезает. Совсем исчезает. Беззвучно.

Львиный Хвост давно уже выронил свой дротик. Он отпустил плечо товарища и деревянным голосом ломает тишину:

– Сверкающий Глаз поразил шелудивую гиену. Его голос в этот момент страшнее темноты, страшнее шакала; Сверкающий Глаз не может опомниться, рука застыла после броска, он не воспринимает слов товарища, он слышит грохот вместо слов. Грохот собственного сердца.

Доносятся странные звуки. Гудят, нарастают. Шаман идёт с песней. Камлает. Он поёт о том, как корчится от боли его недруг в стане Маленьких Людей Тундры, какая страшная сквозная рана у того в боку, какая большая дыра. И сквозь эту дыру тонкой струйкой один за другим бегут злые духи. За ними вслед убежит жизнь. Шаман Маленьких Людей Тундры неистово катается по земляному полу, корчится в судорогах, но никто не поможет ему. Он умрёт, очень скоро умрёт.

Никаких следов шакала не осталось в том месте. Только несколько незначительных вмятин в сырой траве. Но дротик, который метнул Сверкающий Глаз, исчез. Шакал унёс его с собой под хребтом.

Несчастья племени сразу же прекратились. Ничего плохого не произошло больше той осенью. Люди теперь с нескрываемым уважением глядели на поразившего злыдня. А спелые девушки просто заглядывались. Шаман предложил ему вырезать фигурки болезнетворных духов из дерева или из бивней, он стал помощником шамана. И обрёл новое имя, которое носит до сих пор. По которому злой дух его не выследит. А весной, наконец, выбрал себе жену, Чёрную Иву.

Туман рассеялся. Ещё робкое солнце стыдливо ласкает озябшие плечи охотника. Смолкло и пение в чуме. Задумавшийся Режущий Бивень совсем не заметил, как вышел шаман и стал перед ним.

****

Река продолжала спать. Величавой, ей некуда торопиться. Ведь голод и жажда не гложут её. Двойного Лба уже загодя очаровывало это спокойствие. Ни малейшего колыхания, никакой ряби не заметно на гладкой блестящей поверхности. Словно тонкий первый ледок игриво пробежался. Но до ледка ещё далеко.

Два мамонта, огромное шерстистое чудище и малыш, вступили в воду, и небольшая волна полукругом заскользила от ног гиганта, но вскоре затихла, не докатясь и до середины застывшего потока.

Двойной Лоб взболтал хоботом воду, потом опустился на передние ноги и стал шумно пить ртом, подавая пример малышу. Стоявший позади Рваное Ухо прилежно повторил его манёвр и тоже напился.

Они вышли на берег. Кругом росли ивы, сочные и вкусные, будто плачущие от обиды за свою никому не нужную вкусноту, но теперь они дождались, наконец, почитателей и хором испускали радостный аромат. Большой мамонт ловким хоботом срывал над водой самые нежные веточки с длинными узкими выгнувшимися листочками и предлагал малышу прямо в рот. Тот хватал веточки и жевал, как мог, своими ещё незрелыми зубами. Двойной Лоб, покуда малыш разжёвывал очередную порцию корма, иногда успевал набить ветками и собственный огромный рот. А когда малыш как будто насытился, начал выказывать признаки лени, выплёвывать жвачку, топтать ногами, тогда они двинулись по пологому склону от берега. Ещё не стало жарко, день только распалялся. Двойной Лоб ничуть не насытился, его безразмерная утроба сердито урчала, но он не мог сейчас думать о себе. Он наложил большую лепёшку помёта и стал его перебирать и пихать в рот, чтобы малыш повторял его действия, чтобы хлипкий живот малыша не скрутило от взрослой пищи. Так всегда делали матери маленьких мамонтов, и Двойной Лоб теперь старательно подражал всем их действиям. И малыш его послушался. Приправил желудок взрослым помётом и вновь захотел кушать по-настоящему. Они отправились дальше. Двойной Лоб искал подходящий корм для малыша, самый лучший, наивкуснейший. Звонкие трели дроздов насторожили его внимание. Несколько пёстрых птичек порхнуло над головой, и Двойной Лоб повернул вслед за мимолётными всплесками. Раскидистое оранжевое деревце полыхало на взгорке. Как раз то, чьи сладкие ягоды до одури нравятся мамонтам. Рябина.

До самого полудня обрывал Двойной Лоб спелые красные гроздья, налитые кровью земли. Ничего не осталось дроздам. Зато животик Рваного Уха вздулся от сытной еды, он стал икать и забыл про купание, ему хотелось играться. Детёныш пытался поднять хоботком сломанную ветку, но слабый хоботок плохо слушался, ветка не поддавалась. Тогда большой мамонт пришёл на помощь: перехватил у детёныша ветку, поднял, помахал, потом водрузил себе на голову, как рога. Забавно, наверное, он смотрелся, мамонт с рогами, детёнышу нравилось, да и самому большому мамонту нравилось тоже. Разойдясь, он вдруг выдрал с корнем целое деревце, молодую рябинку, и запросто вскинул себе на спину, чтоб иметь теперь гриву, огромную, больше львиной; но детёныш уже на него не смотрел. Детёныша сморил сон. Рваное Ухо свалился под одним из уцелевших деревьев, дававшим слабую узорчатую тень, и уснул. Старший мамонт не успел даже набросать мягких веточек ему под голову. А теперь было поздно. Рябина упала на землю со спины мамонта и больше его не интересовала. Он и сам хотел спать. Но не мог.

Двойной Лоб начал страдать от жары. Однако спуститься к воде означало оставить спящего малыша без присмотра, о таком взрослый мамонт не мог и помыслить. Рядом не было крупных деревьев с достаточной тенью, и ему ничего не оставалось, как стоять на месте, обмахиваясь хоботом, ушами и хвостом, и сонно оглядывать кусты. Подул небрежный ветерок, и над редкими чахлыми кустами заклубился странный манящий запах. Клочьями аромат поднимался вверх от самой земли, дрожал в солнечном мареве и постепенно окутывал мамонта пушистым коконом.

Двойной Лоб знал этот запах. По краю кустарника росли более низкие кустики стеблистой травы. Коричневатые стебли с красноватыми крапинками кверху разбегались небольшой кроной с редкими перистыми тёмно-зелёными листьями и белыми зонтиками цветков на самом верху. Болиголов, весёлая трава, трава смеха, от которой шумит голова как далёкое море на краю земель. Трава, которую Старая Мамонтиха обходила всегда стороной, так, что молодые мамонты едва успевали украдкой выдрать несколько стебельков. Но теперь не было Старой Мамонтихи, никого не было рядом, кроме спящего Рваного Уха, и Двойной Лоб являлся его вожаком. Потому он медленно тронулся с места, подошёл к источнику неотразимого запаха, чтобы лучше исследовать, встал на колени, сощипнул хоботом запретный кустик вместе с корнями, отряхнул несколько раз о согнутую переднюю ногу и отправил в рот. Трава показалась ему горьковатой, с мятным привкусом, даже язык слегка занемел у основания. Но Двойной Лоб немного подполз и сорвал другой кустик. Потом следующий. И ещё один. И ещё, сколько их было. Затем передвинулся дальше, к новым дразнилкам, а когда подъел их, то к другим. Спрятав глаза за частоколом длинных ресниц, мамонт быстро забыл обо всём. О том, что он – вожак стада, и на его попечении спящий малыш. И о палящем солнце тоже забыл. И о купании. И о том, что надо уходить в степь, подальше от двуногих, и об этом мамонт забыл. Он имел на то право. Ведь душа зверя без устали пребывает в теле, рыская вместе с ним по необъятным просторам. Но однажды душа может затосковать и уйти. Потому всякий зверь знает, что душе нужен отдых и хоть когда-нибудь необходимо веселье. Огромный мамонт уминал мятно-горькие кустики, густая слюна обильно текла изо рта, а желудок просил ещё и ещё запретной травы. Но травы больше не было, он съел всю. И тогда он попробовал встать во весь рост, чтобы больше увидеть, чтобы высмотреть новые кустики, однако ноги его плохо слушались, не хотели вставать, подгибались, но в конце концов всё же встали.

Удивительно радостным выглядел белый свет. Воздух весь пузырился, искрился, блистал. Дерево в радужном ореоле будто плыло над землёй, приглашая играть – и Двойной Лоб кинулся к дереву как шаловливый детёныш, обнял хоботом ствол и безо всяких усилий выдрал с корнями невесомое деревце, подбросил вверх – и оно запрыгало в воздухе как длинный-длинный растянутый заяц. Двойной Лоб удивился странному зайцу, а какой-то большой мохнатый жук вертелся под ногами. Он поддал мохнатому игривого шлепка – и тот кубарем покатился в кусты. Двойной Лоб двинулся следом, но перед его глазами запрыгали огненные круги, сцепляясь друг с другом, пляша и расцепляясь. Потом круги разом лопнули и мириадами янтарных брызг рассыпались по кустам. Кусты засветились и скопом дружно подпрыгнули, перевернулись набок; Двойной Лоб успел удивиться, какие диковинные кусты, но затем всё поплыло мутным зелёным потоком, пронизанным жёлтыми жилками вен, заблестело, засверкало, заискрилось, вихрем закружилось и провалилось. Поплыло чёрной рекой. Из черноты выполз огромный паук с длинными-длинными лапками, будто солнечными лучами. Старая Мамонтиха откуда-то сбоку предупреждала: «Остерегайся запаха паутины! Она притянет к дереву, не вырвешься! Придут двуногие». Он не понимал. Ведь двуногие уже приходили, зачем им быть снова? И как можно притянуть его к дереву? Он тогда вырвет дерево, вырвет с корнем – и всё! Он сразу же хотел предложить дереву помериться силами, но как-то запутался в своих желаниях и решил для начала растоптать паука. Но покуда решал, паук спрятался в темноту, перед ним никого уже не оказалось. Только огромный-огромный камень. Холодный. Камень-зима. Камень был обмотан паутиной и висел где-то вверху. Но если бы он потянул за паутину, камень плюхнулся бы прямо сюда, в темноту. Почему-то он решил, что камню рано ещё плюхаться. Пускай себе висит. И камень остался висеть, а ему… ему стало как-то не по себе. Что-то нависло над ним, вместе с камнем. Нечто корявое и вонючее. Что-то, чего он не видел из-за темноты. Тогда он вознамерился раздавить темноту, стукнуть хоботом, крепко стукнуть, но его хобот куда-то ушёл от него, как и Старая Мамонтиха. Все ушли. Он остался один. Совсем один в темноте. Маленький-маленький. Его звали Тоска. И он плакал. По его вискам текли слёзы.

****

– Молодая Луна рано пропадает, а старая – поздно появляется.

У шамана мрачные глаза. Его цепкий колючий взгляд не сбросишь с себя, подобно пылинке – наоборот, Режущему Бивню сразу же кажется, что сейчас куда-то сбросят его, куда-то туда, где совсем не будет приятно; но шаман вдруг усмехается и отводит глаза. Изучает сплетение сил в стороне.

У него круглое всеохватывающее лицо. Сквозь редкие чёрные и совсем не седые волосы проглядывает обтянутый сморщенной кожей череп, но Режущему Бивню боязно долго глядеть на шаманский череп. Вообще, ему боязно. Какая Луна? К чему эти слова? Уже Солнце взошло. Но Еохор молчит. Словно специально предоставляя возможность охотнику ещё раз его рассмотреть. Уже по-другому.

Он не особо высокого роста и отнюдь не кряжистый. Скорее, щуплый. Сильный внутри. Волосы спереди обрезаны ровно и высоко, полностью открывая широкий морщинистый лоб, выдающий много забот. Узкие и глубокие глаза теперь кажутся злыми, пронизывающими, потому что они не желают, чтобы кто-то рассматривал их. Потому что рассматривать должны они сами. А если что-то упустят, крупный мясистый нос тотчас донюхает. Большие продолговатые уши, слегка оттопыренные, услышат неслышимое, и – всякий попался. Всякий. Режущий Бивень уже понимает, что густые гневливые брови, бесстрашные чёрные усы, мясистые вздорные губы, сильный, далеко выступающий подбородок можно увидеть только отдельно на круглом лице. Можно видеть отдельно – подбородок шамана, его нос или рот – но никак нельзя усмотреть всего лица целиком, как у прочих людей. Невозможно постичь, узреть думы и чаяния. Сидящее на властолюбивой крепкой шее, это лицо всегда ускользает и тут же ловит смотрящего. И тот сразу чувствует, что смотрит вовсе не он. Наоборот, очень пристально разглядывают его самого, даже отведенными глазами, и всё его потаённое, должно быть, стремглав выходит наружу. И тотчас же будет схвачено волосатыми ручищами. Скрюченные пальцы на концах этих рук как когти хищника… Зато, говорят, не везёт в любви таким пальцам… Может и так. Но вот Режущий Бивень забыл уже все свои давешние желания, как сразу хотел наброситься на шамана, чтоб тот разъяснился, чтоб тот сразу знал: не верит охотник ни в какую чушь. Но теперь уже Режущий Бивень не знает, что значит «чушь». Ничего он не знает. Не ведает.

Одет шаман в длинную рубашку до колен из телячьей кожи с рисунками духов-помощников и птичек-душ на груди. Сухие волосатые ноги голые, икры защищены змеиной татуировкой. Ходит шаман босиком, как и все в эту пору.

Режущий Бивень видел шамана премножество раз, и всегда узнавал его будто заново, скользил глазами по мимолётной поверхности, маскировке, которую (он не сомневался) шаман может сменить так же просто, как остальные меняют одежду. Потому нет особого смысла запоминать, как тот выглядит. Всё равно уже завтра он будет другим, чем сегодня. Может быть, уже вечером. Может быть, даже раньше. Хотя всегда его можно узнать безошибочно.

Режущий Бивень не помнит, как начать свой разговор, с какой стороны подойти. Вскочил, переминается с ноги на ногу. Шаман, прищурившись, опять изучает его и улыбается одними уголками жёстких губ:

– Семь сторон света, светило взошло – им надо воздать. Воздал ли охотник?

Режущему Бивню, конечно, не до светила. У него важный вопрос, у него всё трясётся внутри, какие там стороны света, он только отмахивается. Еохор о чём-то немного раздумывает для солидности, а потом вдруг качает головой, будто беседует с кем-то невидимым. С кем? С остатками тумана?..

– Благодарил ли охотник светило сегодня? – пристал… не отцепится!

– Светило… За что?.. Какое светило?.. – Режущий Бивень растерян и говорит невпопад. Слова его будто чужие, будто вовсе не он говорит… Но тогда кто? – Разве может оно не взойти? –Зачем терять время, он не по-пустому пришёл, ему надо – это он говорит, его губы, а глаза смотрят в туман над землёй и не видят. Вправду не видят!

– Конечно, может. – Еохор, наверно, имеет в виду туман, тот может весь не рассеяться, остаться до вечера – ну и что! охотник не маленький, не ребёнок, не проведёшь его на такой ерунде. Режущий Бивень противится:

– Да разве ж было такое на нашей памяти? Или на памяти предков? Солнце всходило каждое утро на восходе и закатывалось каждый вечер на закате. Так было и так будет! И сейчас оно есть… за туманом… ведь уже видно!.. Туман рассеется. И опять будет жарко.

– Смотря где рассеется, – усмехается шаман. – Благодарить всегда надо. Разве охотник благодарит солнце?.. Что есть солнце? Разве это сияющий шар за туманом?.. На самом деле ведь мы благодарим Того.

– Кого Того?..

– Того, Кто позволяет миру быть. Кто позволил сегодня быть Режущему Бивню.

– Но Кто это? – ничего не понимает Режущий Бивень. Совсем ничего.

– Это Он, – спокойно отвечает Еохор. – Тот, Кто сновидит в твоих снах.

– А Кто в моих снах? – невозможно понять шаманских слов, никак не возможно. Какие сны? Зачем он пришёл? Режущий Бивень забыл, зачем он пришёл и чего хотел от шамана. Ему просто страшно, тревожно и страшно – и весь он в тумане. В тумане.

– Разве охотник не видел ни разу во сне себя самого?

– Конечно, видел. И много раз…

– И кто же смотрел на него в его сне?

– Как кто?

– Как раз Он.

– Кто?

– Тот, Кто позволяет миру быть.

– Кто!?

– Тот. Ведь есть ещё другой. Которого Тот видит во сне. Который может однажды решить, что солнце – это сияющий огненный шар, небо – просто голубизна над головами, земля – чёрный сжатый песок, а дерево – ствол с ветками. Огонь приходит вместе с дымом, дым жаждет пережить огонь. Однажды Другой может всё так назвать, как охотник называет Чёрную Иву своей женой, так другой может закрепить за каждой вещью имя и понятие – и тогда останется мир из имён и понятий, будто труха из опавших листьев. В этой трухе людям придётся копошиться, подобно навозным червям. Этого хочет охотник? – глаза шамана злы, но Режущий Бивень не понимает, по-прежнему не понимает и вообще… в дыме тоже есть толк,.. но зачем он пришёл?..

Шаман опять усмехается, словно мысли видит насквозь. Конечно, видит! Вдруг перескакивает:

– Чего о нём спрашивать?.. Разве не видел: на его губах истаял вкус жизни, он утратил свою безупречность; он не жилец. Позволяй миру быть, благодари!.. Вот о чём надо думать. Не о дыме. Не о нём.

О ком – «о нём»? О каком «дыме»? – Не понимаю… – всё, что можно ответить… теперь, о ком?! – Не понимаю!

Еохор в досаде хлопает себя по ляжке. Глупый охотник! Пустой и глупый. Как все! И что ещё можно сказать…

– Когда у кого-то есть зерно или мясо, тот делает из камней печь и печёт. Но когда кто-то печёт завтрашний день – это и есть печаль.

– Какая печаль? О чём Еохор всё утро толкует?.. о чём?..

– Да всё о том же… Охотник ведь знает, что утром взойдёт солнце, что у него под боком есть жена, которую он любит, что…

Но слушать дальше Режущий Бивень не в силах. Он прерывает шамана, он резко кричит: – Далась шаману моя жена!.. – так делать нельзя, он сам понимает и осекается. Разве привяжешь гиену? Перегрызёт любую верёвку… и даже свою лапу вместе с верёвкой. Потому не привяжешь. Так и с шаманом. Не свою лапу перегрызет, а твою, запросто. Потому надо слушать, обязательно надо. Ласточки не летают в грозу – надо слушать! Но Еохор замолк, сам замолк, глядит в сторону, притих тоже, как ласточка, уронившая весть – значит, охотнику можно спросить, наконец, и о том, за чем пришёл:

– Что случилось с ушедшим?

Шаман меняется в лице. Привычным становится лицо. Не страшным, понятным. Ничего не было, будто разом рукой смахнулось, как пылинка. Ничего не было. Семь сторон света, светило, Тот – всё забыто, рассыпалось одним махом. Просто шаман рассказывает, как одному охотнику (Чёрному Мамонту) днём стало плохо, он слёг, а посреди ночи вдруг захотелось мяса, и тот подавился большим куском. Его били по спине и даже перевернули кверху ногами и долго трясли, но он умер. И в глотке не было мяса.

Загадка не меньше. Режущий Бивень наморщил свой лоб, и, кажется, что голова его лопнет. Расколется. Но всё равно хочет знать.

– Тогда почему же умер столь славный охотник? – вот что хочет знать Режущий Бивень. Как – об этом пускай судачат старухи.

«Идём!» – подаёт знак шаман. И они направляются в лагерь. Действительно, солнце полностью пробилось уже сквозь туман, пережило, но ещё мутное. Режущий Бивень отстал на три шага, почтительно следит за раскосой тенью своего вожака, хуже нет, чем невзначай наступить на неё.

Чёрный Мамонт лежит на земле. Руки сложены на груди крестом, ноги подогнуты в коленях. Тело посыпано цветочными лепестками, пахучей травой и листиками багульника. У изголовья поставлена костяная плошка с водой, кусок оленьей печёнки ещё дымится на деревянной тарелке. Вдова Крепкая Ветка сидит на траве и отрешённо кормит грудью младшего сына. Она уже выдрала на своей голове клочья волос, чтобы душа умёршего мужа без затруднений могла её опознавать. Заметив подходящих, вдова потупляет взор. Режущий Бивень может теперь внимательно всё рассмотреть.

Причина видна с первого взгляда. Правый глаз Чёрного Мамонта налит кровью и вспучен. Шаман подтверждает:

– Он ведь из клана Мамонта. Тот мамонт, которого охотники поразили в глаз, оказывается, был его двойником. Умер мамонт, вскоре умер и двойник-человек. Люди этого клана хотят теперь навсегда запретить своим убивать мамонтов и прикасаться к их мясу. Они спрашивают мнения духов.

Режущий Бивень не может знать мнения духов. Не сведущ в этих делах. К тому же он из рода Медведя. И он уже видел достаточно, он спешит отвернуться от жуткого зрелища.

Ему в спину неприязненно глядит старший сын умершего. Мальчик-подросток не смеет встретиться взглядом с охотником, поспешно отводит глаза, но они уже высказались. Режущий Бивень не сомневается. Ему здесь не рады.

– Наверное, Режущему Бивню лучше не приходить на проводы, – добавляет шаман. – Он всё равно из другого рода.

Режущий Бивень молча уходит. Он сам не догадывается, что творится у него на душе. Однако есть и хорошая новость. И почему-то он не может не вспомнить об этом.

Очень скоро, после путины, состоятся опять Осенние Оргии. И он не сможет никак удержать Чёрную Иву. И сам тоже не сможет остаться. Но никогда уже Чёрный Мамонт не овладеет его женой. Никогда!

****

У Соснового Корня больше нет сил. Он нашёл себе место, бросил шкуру под бок – и свалился. У него болит поясница, у него ноют руки, у него всюду кружится мясо перед глазами – мясо, мясо, кусочки мяса. Весь мир стал из мяса. И даже сон. Не хочет он мяса, морщится, хочет другого – чего? Мухи жужжат над головой, носятся, одурелые, за кусочками мяса, которые кружатся, от которых тошнит – Сосновый Корень переворачивается на другой бок, но и там тоже носятся мухи. Везде.

Никогда ещё так не болела спина. Что с ней случилось? Сосновый Корень поднялся, попробовал потереть поясницу, помассировать пальцами – нет, болит всё равно. Сильно устал Сосновый Корень. Надо ему отдохнуть. Надо поспать.

Он подобрал свою шкуру, отошёл чуть подальше. Может, здесь нету мух, может, все там останутся, вместе с мясом. Пусть остаются! Сосновый Корень отходит ещё, проходит по тропинке мимо валунов, но замечает между камнями просвет. Как раз он туда поместится, там и отдохнёт.

На новом месте вроде бы тихо. Вороны только неистово каркают. И люди тоже слышны, Сосновый Корень догадывается: это род Мамонта устроил сходку, бросили мясо, обсуждают загадочную смерть своего главного. Сосновому Корню нет дела до Чёрного Мамонта, вовсе не хочется думать ещё и об этом – у него болит бок, он устал, ему надо поспать. Потому что когда проснётся, опять полезет в яму. Но и об этом ему не хочется думать, о яме тоже не хочется – почему замешкался сон, где пропал?

Сомкнул веки Сосновый Корень, руки сложил на груди, голову повернул к камню, чуть не впритык – мухи сюда наверняка не доберутся. А сон?.. Сон пришёл.

Он видит лёд. Много-много припорошенного снегом льда до самого небосклона. Всё сверкает под ярким солнцем. И слепит глаза. Глаза у него почему-то маленькие. Один глаз смотрит влево, другой глаз смотрит вправо – плохие глаза. Он теперь мамонт, огромный и шерстистый. Их много, мамонтов. Они идут строем. У него даже есть задание. Он должен убить волосатого человека, ему так сказали, что должен, но вроде не хочется ему никого убивать. Он мирный зверь. Его глаза смотрят по сторонам, в разные стороны один от другого, он видит мамонта справа и видит мамонта слева, но волосатый человек где-то спереди. Туда ему как раз и не доглядеть. А ещё он слышит ногами. Это так чудно. Он слышит гул вдалеке и знает, что там колется лёд, падают мощные белые глыбы, такие большие, как он, и даже больше. Ещё он слышит ногами всех других мамонтов, кто как идёт. У всех поступь спокойная, тревоги нет и беспокойства тоже нет. И другим мамонтам сказано, чтоб убить волосатого человека, другие готовы убить, а он – не готов. Мамонты громко трубят, будто кличут боевой клич, звенит в ушах, сверкает лёд и не хочется никого убивать. Просто не хочется.

И тогда он опять видит лёд, один только лёд до самого небосклона. Мамонтов больше нет. Одинокая палатка стоит посреди льда. Палатка сложена из грубых шкур, даже не сшитых как следует между собой. В палатке сидят волосатые предки. С ними будет совет.

Он немного смущён. Ему не всё ясно. Как это мамонт держит совет с волосатыми людьми? Мамонту нужно держать совет с мамонтами, - так ему кажется, а потом будто кто-то хлопает его по голове. Это ведь то же самое, люди и мамонты. То же самое!

Волосатые предки ему улыбаются. Рады, что он, наконец, догадался. Они могут помочь в его деле. Они могут сказать.

Один спрашивает: «Ежели не хочешь убивать, как же быть тебе охотником?» Он тоже думает: «Как?» Он не знает. «Кем-то другим надо быть», - говорит волосатый предок. «Кем же? - он удивлён. – Все мужчины охотники. Все». «Не хочешь убивать, тогда бери в плен. Зверей бери в плен. И растения тоже», - советует волосатый предок, а он не понимает, он удивлён: как это можно взять в плен зверей? И как взять в плен растения? Нет, он не понимает. Потому спрашивает: «И как же взять в плен растения?» Волосатый человек усмехается. Раскрыл ладонь, там у него целая горсть зёрен ячменя, из которых варят пиво, когда много сумеют женщины собрать. Но волосатый предок не собирается варить пиво, волосатый предок бросает зёрна ячменя в землю – и те вдруг начинают прорастать зелёными росточками. Он удивлён.

И опять мерцает лёд. Опять он стал мамонтом. Левый глаз видит влево, правый глаз видит вправо, а впереди… по бокам только мутно сверкают льды, впереди должны быть волосатые люди, которые строят ловушку, которые приготовили для него западню – он не должен попасть в западню, ему надо убить волосатых людей, схватить хоботом, пронзить бивнями, растоптать ногами, но он знает, что не станет убивать. Пойдёт прямо в ловушку. Потому что не видит её. Потому что его глаза смотрят по бокам, один вправо, другой влево. А по бокам только льды. Мутные льды. Не станет он убивать. Никого. Останется мамонтом. Угодит в западню.

Сосновый Корень внезапно проснулся от жужжания мухи. Кроме мухи он слышит лягушек с далёкого болота; хорошие у него уши, - думает Сосновый Корень.

Теперь он слышит шаги. Торопливые. Молодой охотник несётся… куда… Молодой охотник… Режущий Бивень, - почему-то Сосновый Корень не сомневается, что узнал шаги своего друга, но ему совсем не интересно, куда тот так спешит. Хотя тот, наверное, ищет его, - Сосновый Корень почему-то и об этом догадался и ничуть не сомневается.

Вслед за другом идёт по тропинке шаман. Сосновый Корень как будто видит ушами. Точно – шаман, никаких нет сомнений. По-своему покряхтывает, устал, тяжкими думами озабочен. Про них про всех думает, - почему-то знает Сосновый Корень. И ещё про какой-то камень думает шаман, про какие-то перемены… Но стихли шаги, и больше не угадать Сосновому Корню. Да и не очень-то ему уже верится, что всё так и было. Может быть, примерещилось от усталости.

Солнце уже поднялось выше камней и заглядывает в гости к отдыхающему. Он жмурится. В небе нарезает свои круги стервятник, всё сверху видит, ничего не упустит. Видит, куда убежал Режущий Бивень, видит также, где сейчас шаман. Может быть, тоже ищет Соснового Корня. А он отвернулся. От солнца, от стервятника, от дум.

Опять ему мерещатся льды. Бесконечные льды. И вроде бы снова он мамонт. И вроде бы должен убить волосатого человека. А он теперь хочет понять: почему же он должен? зачем ему убивать? для чего?

Странно как всё. Опять та палатка из грубых шкур, только внутри уже никого нет. Нет волосатых людей. Он один в той палатке. Он слышит голос. Голос ему говорит: «Кто хочет вернуться, пускай возвращается! Кто не хочет – пускай живёт сам!»

Голос как гром, громовой голос, а он, он – как? Он хочет ли не хочет? Он хочет понять про себя, куда ему следует возвращаться, он знает, конечно, куда, ведает, только вспомнить не может. Его память сейчас как глаза. Влево видит, и вправо – а впереди…Слепое пятно. Впереди западня. И про неё никак не получается вспомнить. Никак.

Снова очнулся Сосновый Корень. Неудобно он разлёгся. Левый бок разболелся. И на руках пальцы задеревенели, будто сведены судорогой.

Поднимается Сосновый Корень. Пальцы на руках разминает. Потом трёт левый бок. Интересная мысль пришла ему в голову, будто бы про него самого. «Кто не хочет убивать, тот должен работать. Много-много работать».

Улыбается Сосновый Корень. Пора ему в яму опять. Отдохнул.

****

Режущий Бивень сам не в себе. Несётся по тропинке, как угорелый, и ничего вокруг не замечает. О Чёрном Мамонте думает, о том, как всё затейливо сложилось. Затейливо и жутко.

Чёрный Мамонт вожделел к Чёрной Иве. Это не секрет. Для Режущего Бивня – не секрет. И то, что Чёрный Мамонт имеет власть над четвероногими мамонтами, в этом никто не станет сомневаться. Чёрный Мамонт ловко заманил стадо мамонтов в западню, сделал свою работу – а дальше? Что было дальше? – рассуждает Режущий Бивень. Ведь Чёрный Мамонт не может сам проливать кровь четвероногих мамонтов. Когда те в ловушке, Чёрный Мамонт уходит в укромное место, предоставляя убийство другим охотникам, таким, как Режущий Бивень или Львиный Хвост. Но что же делал Чёрный Мамонт, покуда другие убивали? Теперь Режущий Бивень знает, что делал Чёрный Мамонт. Думал о Чёрной Иве! Вышел из своего тела, вошёл в тело мамонта и хотел убить мужа Чёрной Ивы, чтобы та стала вдовой, чтобы снова можно было брать её в жёны. Чёрный Мамонт хотел убить Режущего Бивня, но у Режущего Бивня оказалось верное копьё, самое последнее. Колдовство рухнуло! И теперь Режущий Бивень аж трясётся от возбуждения, будто по-новому сражается с коварным колдуном. Как же близко он был от гибели. Если б не то последнее копьё… Но копьё вонзилось в глаз, чужая душа в смятении выскочила вон, растерялась и не смогла вернуться обратно, не нашла дороги. Потому что Чёрный Мамонт потерял безупречность, позарился на чужую жену. Недостойный поступок – и получил поделом. Так ему и надо. А ведь как ловко было подстроено, - думает Режущий Бивень. Ничего необычного он не заметил, ни о чём таком и не подумал. Будто и вправду мамонт нападал… Хотя. Режущий Бивень напрягает свою память, даже морщится от натуги, и, кажется, вспоминает. Была одна несуразность. Вроде каким-то чёрным тот мамонт ему показался. Хотя мамонт – бурый. Но тогда над ним будто чёрная тень какая витала или… или просто сам себе теперь внушает Режущий Бивень. Надо бы это в тайне держать, про чёрную тень. И вообще, надо бы ему разузнать, что думают и что знают другие. Почему Львиный Хвост сразу сказал, что его никто не винит? Значит, шаман им не объяснил, что к чему, а сами не догадались.