Первостепь

– Вот как надо охотиться!

– Хвастун, – улыбнулась она. Хотя он и прав, охота успешная, только кролик Лапы Лисицы сумел улизнуть, а её брат уже пронзил второго. Не отстаёт от вождя.

Маковый Лепесток вдруг опять оглянулась. Что-то не так. Будто ёкнуло сердце. Будто сзади кто-то крадётся. Напугал её этот Угрюмый Носорог. Чересчур напугал. Сколько ещё будет помнить? Сама на себя уже злится. Надо следить за охотой.

Одну нору они всё-таки проглядели. Не подумали, что подземные ходы могут тянуться до самого края поляны. И теперь сразу несколько короткоухих опрометью бросились в кусты. И тотчас всё стихло, только кролик Рябого Конька, казавшийся мёртвым, вдруг опять запищал и пополз обратно в нору. Мальчишка еле успел его ухватить за пушистую блямбу хвоста. Поднял вверх и разругал:

– Вот ты какой неугомонный! Разве не понял ещё своей доли? Твоя жизнь уже в наших руках.

Самонадеянные слова. Мальчишки и есть мальчишки. Маковый Лепесток хочет высмотреть, в какую из дыр вылез хорёк, но того нигде не видать. Остался в глубине нор. Или выскочил через незамеченное отверстие, как и многие кролики. Маковый Лепесток отрывает глаза от земли – и её сердце едва не выпрыгивает через распахнутый рот. Огромная львица, пригибаясь к земле, стелется жёлтой тенью над зелёной травой. Глаза цвета застывшей смолы, две переспелые ягодины в чёрной оправе, уши прижаты назад, ноздри вытянуты на добычу… не на кроликов – на добычу. Маковый Лепесток видит живую львицу впервые так близко, у неё перехватило дыхание, и она позабыла, кто она здесь и зачем. Только жёлтая тень и существует теперь для неё, от которой не оторваться застывшим зрачкам – как мыши не оторваться от ползущей змеи, пока та не проглотит окаменелую мышь. Рядом с нею громко кричат, она слышит слова – из её груди вырывается воздух и уносит оцепенение.

– Быстро! Становимся в ряд. За мною все вместе кидаем и разбегаемся!

Слова Крыла Аиста стелются так же, как львица. У Макового Лепестка нет оружия, и она нагибается, чтобы выдрать пучок травы вместе с землёй у корней. Этот пучок она тоже швырнёт львице в глаза, когда той останется последний прыжок, когда Крыло Аиста крикнет. И потом она побежит.

Но вдруг она слышит другое. Слова её брата: «Никуда не бежим! Как камни стоим!» Маковый Лепесток смотрит львице в глаза, как та приближается. Рядом с ней Крыло Аиста, сжался от страха, она чувствует, как тот трусит, львица глядит как раз на него. Нельзя трусить, нельзя показывать страх. Только презрение. Только презрение. И даже угроза. «Не смей! – быстро шепчет Маковый Лепесток. – Мой отец отомстит, одного солнца не увидишь после нас!»

Мальчишки отвели руки с кольями, изготовились к броскам. Ещё три прыжка, ещё два… львица вдруг оторвала глаза от намеченной жертвы, встретилась взглядом с Маковым Лепестком, глянула в сторону – и тут же свернула, даже не рявкнув. Только брызги чёрной земли из-под лап прямо в лицо... Маковый Лепесток очумело садится на землю, не выпуская из сжатой ладони пучка травы. Кажется, ей стало страшно. Только теперь задрожали коленки, боязненный ком затвердел в животе. У неё есть причина бояться. Её старший брат погиб весной в когтях льва. Не этот, что с нею…

– Крыло Аиста правильно рассчитал. Она испугалась. Пусть знает! – бахвалится пришедший в себя детский вождь. Маковый Лепесток не слышит его. Ведь он врёт. Он стал с ними в ряд, а её старший брат вышел вперёд и воткнул дротик прямо в огненный глаз гривастому льву. Лев сломал её брату хребет, но и сам после этого долго не протянул. На одноглазого даже не стали устраивать облавы, чтобы добить. Её брат сумел постоять за себя. И за остальных. А Крыло Аиста просто бахвал по сравнению с ним, со старшим братом. И даже со средним его не сравнить. Так и не бросил свой «дротик». Просто бахвал. Она его презирает.

– Лев очень силён. Старики говорят, что если не будет настоящего оружия, тогда против льва нужно столько людей, сколько пальцев на обеих руках и ногах. Хорошо, что мы не испугались. Не побежали!

Бахвал. «Не побежали», - а сам же сначала хотел бежать. Когда львица свернула, подставила бок. Можно было вонзить свои палки. Это был ведь не лев, только львица. Хотя львица и лучший охотник, чем лев, но зато лев намного сильнее. Намного. Это знает любой. Даже малыш, не встающий с коленок.

Маковому Лепестку не нужны жареные кролики. Она не хочет рассиживать возле костра и выслушивать нескончаемые похвальбы неумытого Крыла Аиста. Свою долю добычи она забирает с собой. И просит брата:

– Давай поскорее отнесём сети на место и спрячем. Вдруг Лесная Поляна решит проследить.

Солнце спешит под уклон. Ещё утром мать им сказала, что завтра они отправляются грабить мышей. Собирать орехи на том берегу. Надо заранее подготовиться.

****

Львиный Хвост отправился на рыбалку. Один сам. Взял острогу, крючки и ушёл. Ушёл из своего чума. Ушёл от жены.

Он решил уйти далеко, на Кипучий ручей. До Кипучего ручья добираться полдня, если быстро идти, без остановок. Потому назад сегодня Львиный Хвост не вернётся. Останется там. Будет ночью рыбачить. Вернётся завтра. Когда его жена отправится по орехи за реку. Тягостно Львиному Хвосту рядом с женой. Так и тянет уйти. Вот – ушёл.

День хороший, не жаркий, но дождя нет. И не предвидится. Львиный Хвост глядит в небо, нет ли там каких признаков скорого дождя, но небо спокойное. Значит, завтра женщины отправятся по орехи. И его жена тоже. Не должна передумать.

А в небе клекочет орёл. Степной орёл. Словно что-то хочет сказать. Львиный Хвост остановился и следит за орлом. Коричневые перья, острый клюв, всё как всегда, но... Может, вправду тот хочет сказать. Ему что-то сказать.

Не сказал. Ничего не сказал. Опустился в кусты. Львиный Хвост пошёл дальше, но теперь вспомнил другого Степного Орла. Двуногого. Как тот ходил с коричневым пером в волосах. Как тот говорил: «Смерть нам дарит крылья». Хороший был отец у его Черепахи. Настоящий охотник. Тудин. Львиному Хвосту таким никогда не стать. Никогда. Даже если получит Чёрную Иву…

И опять все думы Львиного Хвоста свернули на проторенную тропинку. Чёрная Ива. Конечно же, Чёрная Ива… Если бы… Если б тот мамонт, если бы он… если бы… что бы было… Львиный Хвост пытается представить, что бы было, если бы Чёрная Ива осталась вдовой – не получается представить. Чёрная Ива с обрезанными волосами, конечно же, будет такой же красивой, но вот какой? Он даже глаза закрыл, хочет увидеть, какой она будет – но не увидел. Опять остановился, потряс головой, осмотрелся по сторонам. Тихо кругом. Вроде бы тихо. Кусты, трава, две берёзы на взгорке и… волк… Волк всё же за ним наблюдает, за странным охотником. И орёл тоже обратно взлетел. Смеются, небось, над непутёвым. Нахмурился Львиный Хвост и дальше пошёл.

Теперь он вновь думает про Степного Орла. Хороший был охотник. Настоящий. Правильно жил. А они… они все уже не такие, не только Львиный Хвост, но и другие… Режущий Бивень, Сосновый Корень – они как теперь живут? По-другому живут. Не так, как жил Степной Орёл, как жили предки. Не так. Теперь всё по-другому. Только у стариков на лицах улыбки. Эти рассказывают о своей благодатной жизни, а молодые… почему у них хуже? Ведь им хуже. Вот ему, Львиному Хвосту – ему хуже. Ну точно!

Сверху заклекотал орёл, громко заклекотал, словно соглашаясь с мыслями Львиного Хвоста, что тому хуже, или, наоборот, возмущаясь – Львиный Хвост в ответ покачал головой. Увы… Это раньше охотники всё понимали, а вот он… Вместо того, чтобы слушать других, себя только слышит, себя одного. Он уже не поймёт, чего хочет орёл. Клекочет, клекочет. Кому-то клекочет. Ему? Не ему? Как будто ему… А он… Махнул рукой Львиный Хвост. Не понимает. Дальше пошёл. До ручья ещё далеко, но спешить некуда.

Он вдруг поморщился. Громко втянул ноздрями воздух, словно хищник какой, словно хочет принюхаться на добычу – но и вправду принюхивался. К себе самому. Наклонил голову, стал нюхать свою голую грудь. Раз нюхнул, два – и с каждым нюхом лицо его всё больше свирепело. И вдруг Львиный Хвост повернулся и стремительно побежал. Изо всех сил побежал. Будто добычу какую заметил, будто он хищник, будто он гонится.

Но ни за кем он не гнался. К реке побежал. Добежал до берега, на ходу разбросал, что было с собой, также на ходу скинул штаны и стремглав бросился в воду. Нырнул и поплыл. Вода показалась прохладной, но он снова нырнул, глубоко, а когда вынырнул, то повернул назад к берегу. На отмели остановился и стал тереться речным песком. Мылся как будто. Тщательно мылся. И грудь тёр, и спину, где мог дотянуться, руки потом, после и ноги. Долго так тёрся. Наконец, вышел. Присел на берегу, чтоб обсохнуть.

Злость его значительно сошла, и он мог теперь снова спокойно думать. Кажется, всё смыл. Он несколько раз обнюхал свои плечи, и грудь тоже попытался обнюхать, и руки – на этот раз вроде бы ничего не унюхал. Всё смыл. Все проделки его Черепахи.

Львиный Хвост осуждающе покачал головой. Не зря она вчера так ласкалась. Прямо подлизывалась. Сначала намазала медвежьим салом своё лицо – для красоты, чтоб белым было, чтоб Львиный Хвост так подумал, а на самом деле… Львиный Хвост теперь усмехается – на самом деле другое задумала его жена. Стала к нему ластиться. Он её оттолкнул, сказал, что хочет спать, что завтра ему на рыбалку, потому нельзя обниматься с женой. Он её не хотел, он уснул, а она всё приставала, всё гладила, чтоб усыпить его бдительность. А после, когда он уснул, Черепаха достала своё медвежье сало и намазала им мужа. Его, Львиного Хвоста, намазала медвежьим салом!

Львиный Хвост в возмущении поднялся на ноги. Гневно глянул в сторону стойбища, будто мог отсюда увидеть жену – конечно, не мог, но проклятие он всё равно ей мысленно послал. Как могла она на такое решиться, как посмела! Тайно намазать мужа медвежьим салом. Чтоб он перестал думать о Чёрной Иве, чтоб помнил только о своей жене и ни о какой другой женщине. Вспомнила древнее средство. Как раз перед оргиями вспомнила. «Дура!» - потрясает кулаком Львиный Хвост. Дура! И на что она только надеялась?.. Что он ничего не поймёт? Что не заподозрит? Дура!

Однако долго Львиный Хвост ругаться не стал. Незлобивый он человек. Если так положить руку на сердце – может, даже и правильно его черепаха пыталась сделать. Жена должна держаться за своего мужа. А муж за жену. Так полагается. Так должно быть. Да вот не всегда бывает. Отнюдь не всегда.

Львиный Хвост надел обратно свои штаны, собрал разбросанное и направился дальше. Туда, куда изначально и собирался. На рыбалку.

Кипучий ручей «кипит» только весной, когда тают обильные снега. И ещё осенью тоже «кипит», когда идут на нерест таймени. Сейчас воды в нём немного, течение слабое, всё дно просматривается, как на ладони, среди камней там и сям снуют рыбы, всякие разные. Львиный Хвост, кажется, хочет добыть форель, высматривает с высокого берега, да вроде как не заметил ничего подходящего. Спустился к воде и побрёл вверх по течению.

Ещё светло. Ему некуда торопиться. Он решил поохотиться на форель ночью, с острогой и факелом, а покуда надо всего лишь найти хорошее место, удобное и спокойное. Львиный Хвост взбирается обратно на высокий берег и почти сразу замечает нечто интересное.

На другой стороне берег не столь крутой, песчаное ложе ручья там шире и после недавнего дождя образовалась небольшая отдельная протока. Если рыба наведается в ту протоку – охотник не останется без добычи.

Львиный Хвост переходит ручей. На середине глубина почти по пояс, ему это не совсем нравится, но не отступать же назад. Выйдя на берег, он хочет сразу же поискать дров для костра – и вдруг замечает форелей. Одна, две, три больших радужных рыбины греются на вечернем солнышке в той самой протоке, где Львиный Хвост и собирался их подстеречь. Однако рыбы уже заранее сами подстерегают его – и это как-то неинтересно. Львиный Хвост застыл на месте и долго не может принять решение. Трёх форелей ему хватит с лихвой, но так сразу – что ему тогда делать дальше? Идти назад в стойбище? Но ведь он собирался поохотиться ночью, с факелом. Львиный Хвост замечает груду камней. Осторожно ступая, чтоб не спугнуть рыбу, он набирает полные руки камней и тихонечко перегораживает мелкую протоку в устье, где она втекает обратно в ручей. Но теперь ему нужно пройти выше по течению, туда, где протока вытекает, чтобы перегородить и там. Львиный Хвост обходит протоку подальше, с полуночной стороны, чтобы его раскосая тень не упала на воду, по пути он подбирает ещё камней. Рыбины не шелохнутся. Как будто дремлют. Разморило их в тёплой воде. Львиный Хвост перегораживает протоку камнями и в истоке. Теперь все три рыбины у него в западне, им некуда деться. Львиный Хвост доволен своей затеей, хорошо он распорядился с рыбой, но пусть они пока ни о чём не ведают, беззаботные, пускай наслаждаются солнышком, Львиный Хвост подберёт их на обратном пути или, может быть, даже выпустит, потому что так просто охотиться ему неинтересно, он лучше попробует порыбачить.

Охотник отходит подальше от своей запруды и находит хорошее местечко для рыбалки. Здесь растут ивы, можно сесть и закинуть удочку.

Удочку сделать недолго. Достаточно срезать длинный ивовый прут. Тонкую жилу с привязанным крючком Львиный Хвост захватил с собой, теперь остаётся привязать жилу к пруту да ещё поймать кузнечика для наживки – и удочка готова. Можно забрасывать.

Львиный Хвост забросил удочку, и опять вернулись привычные думы. Всё те же думы. Ведь ему хорошо? – хочет понять Львиный Хвост, ведь ничего нет плохого: вот он сидит, наслаждается вечерней тишиной, но… почему нет покоя?.. почему глаза бегают туда-сюда, а ничего толком не видят?.. почему душа его бегает?.. Почему опять он не здесь, а где-то совсем в другом месте, но где? Где? – хочет понять Львиный Хвост, а его удочка дёргается, сильно дёргается, будто хочет ему подсказать, будто пытается надоумить. Так где же он? Где?

Львиный Хвост вспоминает-таки и про удочку. Большая форель сидит на крючке. Не хочет сдаваться. Не хочет. Но что она может сделать против охотника? Быстро вытащил рыбину Львиный Хвост, снял с крючка, оглушил и, не долго думая, сразу стал поедать. Съел сырою всю, только голову выбросил да внутренности закопал. Наелся. Сытная рыбина. Сразу спать захотелось. Львиный Хвост положил руку под голову и прилёг. Костёр ему надо бы на ночь развести. Надо бы, да не хочется. Просто смотрит Львиный Хвост, как садится за лес раскраснелое солнце, смотрит и думает: что же не так у него? Что не так? Вроде всё есть. Мамоны до весны хватит, три форели в запруде остались, чум, жена, сын – казалось бы, живи и радуйся, Львиный Хвост. Живи и радуйся! Смотри, как заходит солнце. И как утром снова встаёт, величавое. Смотри, как шествуют по степи всякие звери и как растут разные травы. Слушай, как поют птицы, как шумит ветер, как плещет ручей – слушай и наслаждайся. Чего не хватает? Чего?.. Львиный Хвост, конечно же, знает, чего… Чёрной Ивы ему не хватает. Якобы Чёрной Ивы… Львиный Хвост приподнялся на локте, потом повернулся на другой бок, от заходящего солнца, чтоб не слепило глаза, чтоб не мешало ему вспоминать, Чёрную Иву вспоминать… Чёрную Иву.

Львиный Хвост видит теперь Чёрного Мамонта, того самого, который ушёл, но он видит его раньше, на прошлых оргиях, солнце назад, высокого, стройного, черноволосого. Чёрный Мамонт ищет Чёрную Иву, а он ищет тоже, но он… он не так решительно ищет, он лишь идёт по пятам Чёрного Мамонта, он только второй, он мог бы быть первым, но он только второй… он стесняется, он не может решиться, а вот Чёрный Мамонт решился, сразу решился, опередил, тащит её, они оба смеются. Он видит, как оба смеются, они не стесняются, это священное действо, они дарят степи плодородие, а он – вот он стесняется, за них даже стесняется, а ещё он видит мельком Режущего Бивня, как тот сжал кулаки, как тот морщится, ему жалко Режущего Бивня. И жалко себя. Себя тоже жалко. Он не решился тогда, не смог, как Чёрный Мамонт. И позже тоже не смог, когда мамонт уже был другой, четвероногий, и Режущий Бивень одеревенел на месте без копья, Режущий Бивень смирился, а он… он опять пожалел, он поднял копьё и метнул. Чёрная Ива не стала вдовой, а он… он не покрыл себя позором. Не покрыл.

Стемнело. Звёзды уже появились, а Львиный Хвост всё лежит на земле. Забыл про костёр, про острогу, про факел. Хочет понять. Что-то хочет понять. Что-то такое, чего не хватает. Ему не хватает… Всем не хватает. Вот он думает, он уверен, что ему не хватает Чёрной Ивы, что с ней было бы всё по-другому, совсем не так, как с холодной Черепахой, по-другому… но… Но у его друга Режущего Бивня есть ведь Чёрная Ива – чего же тогда не хватает его другу, Режущему Бивню? Почему так часто озабочено его лицо, почему тот так часто зол и хмур, почему не наслаждается своим счастьем с Чёрной Ивой, почему? Как будто ищет чего-то Режущий Бивень, всегда что-то ищет, но что?.. Или кого? Может быть, его Черепаху? Львиный Хвост готов рассмеяться, но ему не до смеха. Где-то в самой глубине души он понимает, что и Режущему Бивню так же само не по себе, как и ему. Он это чувствует. И Сосновому Корню тоже не по себе… Но тогда кому? Кому по себе? – хочет знать Львиный Хвост. Кому? Степному Орлу? Этот обрёл свои крылья, наверное, как и Чёрный Мамонт, но из тех, кто ещё не обрёл, из молодых охотников кому «по себе»? Кому же?

Бесплодные думы. Полночи прошло. Львиный Хвост вдруг вспомнил о своей затее, поднялся. Есть у него с собою сер-камень, кресало, и трут тоже есть, вот только дров он не набрал никаких, не успел. А сейчас, в темноте, где найдёт он подходящий тополь, где найдёт ясень? Подумал Львиный Хвост, подумал – и махнул рукой на всё. Устроился на холодной земле, только сумку под голову подложил, и попытался уснуть. Немного покорчился – да и уснул.

А приснилась ему рысь. Обычная рысь, зоркоглазая, уши с кисточками. Рысь как будто его благодарит, а он – он вроде как не понимает. Вроде как даже злится немного, рукой на рысь машет. А та… та вдруг сменилась в лице и стала Степным Орлом. Тем самым. Тудином.

– Мы отдадим тебе Чёрную Иву, – говорит вдруг Степной Орёл, – Надо сразу бежать. Останови женщин!

Странные слова. Но ещё страннее ответ. Намного страннее:

– Нет, не хочу! – кричит Львиный Хвост. Не хочет он Чёрную Иву, Степной Орёл должен знать, что не хочет, потому что такой же, такой же самый, но… но проснулся уже Львиный Хвост. От изумления проснулся. Чёрную Иву не хочет! В самом деле, не хочет?

Ещё не рассвело. Тишина вокруг почти мёртвая, удивительный покой, равновесие. Львиный Хвост даже боится вдохнуть, чтобы только не поколебать такой величественной тишины. Что-то новое наблюдает он в этом мире, что-то новое чувствует, что-то такое… безмолвное. Но нужно дышать, нужно жить – и он делает вдох. Тишина порушена звуком громкого вдоха, а вместе с этим возвращаются мысли. Привычные мысли. Но немножко другие. Привычно-другие. Ведь он не хочет Чёрную Иву. Он – вправду – не хочет. Он сам так сказал, настоящий. Тогда чего же он хочет? Чего? Ничего. Хочет просто чего-то хотеть. Хочет хотеть. Чего-то придумать себе и хотеть. Придуманного хотеть. Не настоящего. Как так может быть? – удивляется Львиный Хвост. Как будто вовсе и не он этого хочет. Как будто кто-то другой за него. Тогда кто же?.. Но – точно – не он. Ведь он, настоящий, он чётко сказал: не хочу! Ответил Степному Орлу, тому, кто уже с крыльями.

Холодное утро. Замёрз он. Солнце ещё не взошло, только первые робкие всполохи выкатываются на восходе, и тишина всё ещё такая пронзительная, что Львиному Хвосту даже страшно пошевелиться. Вдруг вспугнёт тишину. Вдруг вспугнёт.

Но вдали, на восходе, заревел лев – и тишины больше нет. Откликнулись птицы, завыла гиена, замычал бык, заржали лошади. Все сразу вдруг подали голоса, как по команде.

Поднялся Львиный Хвост, отряхнулся. Пора ему идти назад. К полудню вернётся в стойбище. Принесёт в чум три форели, а после… После где-нибудь уединится и снова станет думать. О чём-то таком думать. О новом. О том, кто это думает вместо него. Кто такой думает? Кто?

Львиный Хвост подходит к запруде и не верит своим глазам. Рыбы ушли. Все три рыбины исчезли.

Но длинный красный луч света упал на песок. Солнце подсказывает незадачливому охотнику. Он глядит туда, где прошёлся луч света, и видит дорожку следов.

Рысь пришла за добычей, покуда он спал. Рысь забрала всех рыбин. Всех трёх. Одну за другой утащила, три раза ходила.

Львиный Хвост задумчиво озирается. Рысь ему снилась. Сон не соврал. И он сам не соврал тоже. Степному Орлу – не соврал! Там он говорил, настоящий.

Чего же хочет он, настоящий? Как будто бы ничего. Ничего он не хочет. По следам рыси прошёлся, нашёл рыбий хвост, нашёл кости. Посмотрел, развернулся и направился в стойбище.

****

Ещё до рассвета Чёрная Ива с другими женщинами и детьми отправилась в лес. Они переплывут на плотах реку, на том берегу много орешников, желтогорлые мыши, должно быть, уже собрали самые лучшие орехи в своих кладовых, женщины будут искать эти подземные склады и отбирать у мышей их запасы. Ну и сами тоже будут собирать то, что недобрали мыши, белки и медведи.

Дождь до вечера не польёт, хотя небо серее, чем волчья шкура. Но ветер пока ещё тёплый. Таймени придут с другим ветром. Хотя, лучше бы не пришли.

Режущий Бивень разобрал крышу навеса над сложенным на мелких камушках мясом. Пускай до вечера обдувается ветром и получше вялится. А он займётся новой острогой.

Хороший наконечник для гарпуна сделать не так-то быстро. Сначала нужно надпилить бивень и отломить кусок нужной длины. Затем каменным резцом глубоко прорезается контур будущей заготовки, и заготовка выламывается. После чего в ней вырезаются загнутые назад шипы в виде ёлочки. Кроме наконечника гарпуна нужны ещё два отдельных зубца, которые не позволят пронзённой рыбе сорваться.

Режущий Бивень хороший мастер. Работа спорится в его руках. Но у него нет материала для надёжного древка. Хорошие тисовые деревья растут на том берегу, туда отправился Крепкий Дуб. Крепкий Дуб привезёт пригодную ветку или молодой ствол и для остроги Режущего Бивня. Режущий Бивень в ответ сделает наконечники для остроги Крепкого Дуба.

У Режущего Бивня хорошее настроение. Как-то он даже разнежился. Наконец-то не надо охранять в своих мыслях Чёрную Иву, наконец-то можно немного отдохнуть, ведь за орехами отправились одни только женщины, мужчин с ними нет. Потому можно не думать, как она там и кто на неё сейчас глядит. Никто не глядит. Только дети и женщины. И Режущий Бивень может отдохнуть от своих дурацких подозрений, в которых уже совсем запутался. И ничего не понимает. Просто… Просто, он любит Чёрную Иву – и всё! И никому её не отдаст. Никому!

Пасмурный день перевалил уже свою середину, когда вернулся Крепкий Дуб. Режущий Бивень доволен привезенным для его древка молодым тисовым стволом. Крепкого Дуба радуют наконечники. Он подсаживается к костру, угощается мясом. Не спеша пожёвывая, Крепкий Дуб рассказывает, как искал нужные деревца, как рубил. И ещё говорит одну странную вещь: кто-то распугал всю дичь на том берегу. Там зловеще тихо.

Режущий Бивень, конечно же, сомневается:

– Кто мог её распугать, Крепкий Дуб? Там ведь никто не охотится. Женщины утром, наверное, распугали.

Но он не очень уверен в правоте своих предположений. Крепкий Дуб вторит его сомнениям:

– Какая дичь испугается женщин? Желтогорлые мыши? Женщины уплыли вниз по реке, далеко от меня. Птицы не пели обычных песен. Не просили у осени ещё солнышка.

Кто мог напугать даже птиц, Режущий Бивень не в силах предугадать. Он глянул на серое небо – может быть, надвигается буря, от которой загодя прячутся птицы… Нет, непохоже на бурю, усталое хмурое небо, у которого, кажется, вовсе нет сил, чтоб буянить. Но тогда он не понимает. Ничего не понимает. Скоро вернётся Чёрная Ива, что-нибудь новое расскажет она, тогда и прояснится.

Зоркий Ястреб, молодой охотник, подходит к костру. У него дело. Он хочет новую татуировку, ведь скоро большие праздники, на которых всем нравится покрасоваться. Он приготовил угли.

Режущий Бивень берёт самый острый резец и идёт с Зорким Ястребом к далёкому костерку на краю лагеря.

В костре достаточно углей. Режущий Бивень выкатывает их палочкой на плоский камень, затем крошит другим камнем. Потом усаживается напротив Зоркого Ястреба, подставившего плечо, и делает аккуратные надрезы. Зоркий Ястреб хочет иметь на плече голову своего тёзки. Режущий Бивень чертит изогнутый клюв, отверстие ноздри, большой круглый глаз с круглым зрачком внутри, контуры перьев на голове и на шее, покатую линию головы. Надрезы глубокие, до крови, но Зоркий Ястреб не дрогнет. Мастер втирает в надрезы тёплый угольный порошок, кровь в ранках быстро свёртывается.

Совсем стемнело, хотя для ночи ещё не время. Начал накрапывать дождик. Костёр зашипел, но у Режущего Бивня уже всё готово. Зоркий Ястреб его благодарит, желает удачи.

Дождь усиливается. Но это и к лучшему. Дождь заставит женщин поскорее вернуться, не медлить. Чёрная Ива опять будет с мужем. Ему ведь уже скучно без неё, совсем скучно. И грустно. Что-то не так без неё. Совсем не так. По-другому. Один только дождь без неё. И он уже даже волнуется. Там нет мужчин, там никто не зарится на его жену, но там могут быть медведи. Медведи любят орехи. Наверное, ни один медведь не станет связываться с такой толпой женщин, но если вдруг кто отделится? Если вдруг какая женщина отделится и столкнётся с медведем? Или с медведицей при медвежатах?.. Волнуется Режущий Бивень. Холодные капли стучат по непокрытой голове, словно хотят прорваться внутрь и что-то там прополоскать, очистить мысли. Разбитые струи мельтешат перед глазами – и мир кажется странным, мир будто в ознобе. Дрожит всеми листиками одинокое деревце ивы, вставшее на пути, хочет стряхнуть свою намокшую одежду, дрожит трава под ногами, покачивается земля, дрожит иссеченный воздух. Вдали грянул гром, потом ещё раз. И снова. Режущий Бивень идёт к своему пустому жилищу, продирается сквозь навязчивую дрожь, так внезапно нахлынувшую отовсюду, под босыми ногами бегут ручейки дождевой воды и прячутся в сырой траве. Очень много воды, и если Чёрная Ива уже вернулась, он попросит её сварить супа, горячего мясного супа с приправами, она ведь наверняка привезёт каких-нибудь наваристых приправ, у него уже слюнки текут заранее.

Он думает о ней. Конечно, только о ней. Какая она красивая. Какая… Лучше любой оленухи, лучше львицы для льва… лучше любой. Он не может сказать, какая, даже себе. Его мысли немеют… Нет, он не может сказать, какая она… разве скажет птица, какой ветер, поднимающий в небо… разве скажет рыба, какая вода, которою дышишь… не скажет… не могут. Они просто не могут без этого. И он тоже не может. Не может. Не может.

Его глаза закрыты. Но он видит её. Вот она говорит, задумчиво сдвинула тонкие брови, и говорит:

– Знаешь, когда-нибудь люди будут жить по-другому… Я видела сон. Рожь росла прямо возле нашего чума, одна только рожь, я её собирала. Я даже пела от радости – он зачарован её нежным голосом, не слышит слов. Из её уст и сейчас льётся пение, сладкое пение… Когда-нибудь. Когда-нибудь он будет старым. И она тоже. У них будет много детей, смеющихся, радостных, сильных, здоровых. И он всем им расскажет, радостным детям, какая она… какою была… какая сейчас… Когда-нибудь…

Чум пустой. Даже дождь не заходит внутрь. Его ручейки старательно обегают входное отверстие, которое Режущий Бивень позабыл прикрыть, уходя.

Сейчас полностью стемнеет. Ни зги не видать. Режущий Бивень уже сообразил, что эту ночь ему предстоит провести в одиночестве. И, конечно, без супа.

****

Шаман Еохор решился на крайний поступок. Поутру, ещё до рассвета, тихонько покинул своё жилище и отправился в степь. Большая Бобриха, конечно, услышала, как он уходил, и могла подсмотреть, потому поначалу шаман пошёл не в ту сторону, куда собирался, а направился к реке, будто бы хотел сопроводить женщин в лес по орехи. Но женщинам попадаться на глаза он тоже не собирался и вскоре свернул к полудню, быстро пересёк приречные кусты и вышел в открытую степь.

Как раз светало. Еохор остановился у крайних кустов и внимательно оглядел степные просторы. Никаких людей в степи не было, на охоту никто не отправлялся – зачем, когда столько мамоны запасено, да ещё вот-вот таймени придут. «Хорошо, видать, людям», - усмехнулся шаман. Почему же ему тогда плохо? Пошто не угомонится? Всё ищет, расследует – что ему нужно? Но сомнения не долго одолевали шамана. Выбрав направление, он твёрдым шагом направился в степь.

Серое небо понемногу светлело, но солнца не обещало. Дождя тоже до вечера не обещало, ни то ни сё, и шаман опять усмехнулся. Почему-то он в таком небе нашёл сходство со своими делами. Так же само: ни то ни сё. Ни солнца, ни дождя. Вроде всё хорошо, а если копнуть… Никак ему не разузнать про загадочный камень. И с людьми тоже не то происходит. Совсем не хотят ему помогать. Глядят, как на врага. Вот хотя бы последний случай с молодой женщиной. Прогневала духов, очень серьёзно прогневала и, пожалуй, умрёт. Он мог бы ей помочь, но для этого нужно сначала отыскать причину гнева, нужно камлать при женщине, чтоб это выяснить, но её муж даже не хочет слышать про такое. Наверное, знает сам, в чём она провинилась, но не подскажет. Наверное, что-нибудь осквернили в нечистые дни… А сознаться перед шаманом никак не согласится. Гордыня людей обуяла, гордыня. Сами всё, сами… Не верят, что шаман может помочь. А кто же ещё им поможет?.. Только шаман и поможет, но только ему нужно знать правду. Всю правду. А иначе где искать и у кого просить?..

Еохор заметил вдали табун лошадей. Как-то понуро бредут, вот и эти понурые – шаман даже остановился от недоумения. Наверное, сам он понурый, оттого и глядит на весь мир понурыми глазами. Просветлить надо взгляд, силы ему не хватает, много не хватает. Потому он и вышел в степь. Потому и идёт туда, куда – даже подумать страшно, куда.

Еохор ускорил шаги. Теперь ему вспомнилось вчерашнее камлание. С того ведь и начался сегодняшний поход. Хотел расспросить о загадочном камне, но никто не явился. Тогда он принял шаманское зелье, чтоб легче было дозваться до духов, но опять никто не являлся. Потом один всё же пришёл, но стал рассказывать про другое. Сказал, что женщина пыталась украсть шаманскую силу, теперь шаман должен восполнить утрату. Он сильно разгневался. Он даже закричал: «Так пусть поскорее умрёт эта женщина!» - и тогда… Тогда его стала трясти Большая Бобриха. Зачем он желал её смерти?.. Он и сам не знает, зачем. Тогда желал, а сейчас не желает. Они столько вместе, так долго, он ведь привык. Конечно, Большая Бобриха и пилит его, и режет, и рубит,.. но он привык и зла ей совсем не желает. Но та уж ему не спустит теперь. При ней он больше не покамлает. А как без неё, как её выгнать? Только уйти самому. Вот он и ушёл.

Еохор остановился. Без солнца он не может так точно определить направление, хотя и при солнце… ведь он никогда не видел этот чапыжник, только слышал несколько раз и… просто всегда это место все обходили, загодя делали крюк, а он, он ведь не ходит в степь на охоту, сколько зим уж не ходит, не счесть, и как ему теперь вспомнить? Хоть прямо тут принимай своё зелье и проси помощи духов. Но это на крайний случай. А сейчас должна быть другая подсказка. Кто-нибудь выручит шамана, кто-нибудь… «Эй, где вы все?!» - хочет крикнуть Еохор, но не кричит. Потому что не надо уже. Заметил орла. Внимательно проследил за полётом и пошёл дальше. Орёл указал направление. Птица Силы. Никогда не обманет.

Между тем уже близился полдень. Шаман ушёл так далеко, что теперь своё стойбище, наверное, не увидел бы и с самого высокого дерева. Но деревьев здесь не было вовсе. Только хмурые травы да кустики. Ещё овраги, взгорки, ложбины – Еохор не чувствовал усталости, шагал и шагал. Голода тоже не чувствовал, хотя не ел ещё со вчерашнего. И хорошо, что не ел. Силу не ищут с набитым желудком.

Места пошли совсем незнакомые. Еохор взобрался на взгорок и сразу понял, куда идти дальше. С одной стороны шло стадо ослов, с другой стороны паслись сайгаки, в третьей чесались рогами два носорога – все эти стороны отпадали. Оставалась последняя. Та, в которой никто не пасся, не шёл, не чесался. Туда и направил теперь свои стопы шаман.

Идти стало труднее. Здесь даже травы росли не повсюду, всё чаще под ноги попадался голый песок. «Гиблое место», - подумал шаман. Понятно, почему здесь никто не пасётся. Что им тут делать? Ни птиц не слыхать, ни кузнечиков, ни другой какой живности. Никого. Но где же чапыжник? Еохор спустился в очередную низину, потом стал взбираться на очередной косогор и вдруг изумлённо замер. На песке отпечатался львиный след и даже, явно, не один. Следы шли поперёк его пути, не взбирались на косогор, а обходили. Очень это было странно, львы в таком месте, гуськом бродящие по косогорам. «Неужто охрана?» - подумал Еохор, но от своего намерения всё равно не отказался. Поглядел вдоль косогора, куда уходили следы, никого не увидел и стал взбираться дальше. Но как только взобрался, заметил и львов. Их было трое. Три короткогривых молодых самца. Они успели обойти взгорок и теперь снизу все трое глядели на шамана.

Еохор почувствовал себя неуютно. В животе образовался какой-то комок, как будто от страха ему могло скрутить живот. У него с собой не было даже палки, а молодые неопытные львы самые глупые и непредсказуемые. От таких всего можно ожидать. Если у шамана и вправду недостаточно силы, львы могут напасть. И втроём, конечно, его одолеют. Любой из них одолеет.

Однако назад ходу не было. Стоило только попятиться, хоть чуточку выказать слабость, и – прощай, Большая Бобриха. Еохор вдруг улыбнулся, вспомнив о жене, и решительно зашагал вперёд. Вниз, в ложбину, под оценивающими взглядами молодых львов. Но шамана они как будто больше не интересовали. Его сила при нём, а раз так, кто посмеет ему помешать. Нет такого глупца, не найдётся. Он шёл, а львы глядели сбоку, но даже не шевелились. Он видел их боковым зрением, но не слышал. Будто они и не дышали от изумления. Только песок осыпался под ногами шамана. Вот он спустился в ложбину, прошёл по траве, потом снова начал взбираться на взгорок, ни разу не оглянувшись. Взобрался на взгорок и… наконец-то увидел чапыжник, сразу же распознал. Следующая низина вся поросла мелкими кустиками и кривыми, как бы измождёнными сосенками. Когда-то здесь бушевал большой пожар, кое-где его следы виднелись и до сих пор в виде чёрных прогалин выжженной земли. Шаман быстро окинул взглядом весь чапыжник и стал спускаться. Оставалось самое последнее. Найти могилу.

День уже клонился к вечеру, Еохор чувствовал усталость, у него даже как будто кружилась голова и отяжелели ноги. Он бродил среди кривых сосенок, продирался сквозь цепкие кустики, но ничего не находил. Он уже начал думать, что, может, это не тот чапыжник, что где-то есть ещё один, только – увы – тот, другой, ему уже не найти, придётся вернуться ни с чем – и вдруг он увидел на выжженной прогалине гиену. Испугался шаман. Откуда взялась здесь гиена, что делает? Наверное, не туда он забрёл, не то это место, не должно здесь быть гиены, но… Еохора вдруг осенило, и он тут же громко выкрикнул:

– Нигрен, Глотающий Кость!

Шаман не просто так кричал запретное имя. Он при этом следил за гиеной, как она воспримет. Гиена вздрогнула от крика и бросила мимолётный взгляд влево, будто оттуда и впрямь мог выйти прежний шаман, но, поскольку никто не выходил, зверина снова уставилась на настоящего шамана, однако Еохор успел заметить, что ему нужно, и резко свернул от себя вправо – туда, куда первым делом глянула гиена. «Не бойся, пятнашка не виновата, шаман просто её перехитрил», - промолвил Еохор себе под нос, не сомневаясь, что гиена всё равно услышит. Пускай успокоится. Но он уже и забыл про гиену. Он, наконец, увидел искомое.

Помост ещё каким-то чудом держался. В высоту он оказался выше шаманского роста, Еохор должен был как-то туда взобраться. Он взялся за одну из четырёх стоек, поддерживавших помост, и попробовал её на прочность. Стойка выглядела крепкой и ничуть не прогнившей. Тогда он перешёл ко второй, проверил ту – и с тем же результатом. Шаман сделал ещё шаг, схватился за третью стойку – и та тоже воспротивилась, даже не пошатнулась. Оставалась последняя. Эта тоже держалась, столько лет – и не сгнила, Еохор схватился за последнюю стойку обеими руками, и его захлестнул приступ ярости. Он целый день добирался с таким упорством, он, вот, дошёл – и вынужден возвращаться. Ему не залезть на помост. Взбешённый, он даже ударил стойку ногой, и вдруг та выскочила и повалилась. Настил над головой затрещал, наклонился, шаман едва успел поднять голову, как его сильно ударило по лбу, даже искры из глаз посыпались. Пока он хоть что-то сообразил, его ударило снова, а потом и в третий раз. Четвёртого он уже не стал дожидаться, отскочил-таки назад, и ещё один камень тюкнулся в землю. Шаман облегчённо вздохнул и вытер тыльной стороной ладони кровь с разбитого лба.

Помост хотя и накренился, лишившись одной ноги, но совсем не рухнул. Шаман долго стоял в ожидании, что ещё свалится, но больше ничего не падало. Упало только три камня и кость. Всё это когда-то принадлежало шаману Нигрену и, наверняка, до сих пор хранило силу. Еохор решил, что этого ему хватит. Он и так осмелился на неслыханную дерзость. Разорять до конца шаманскую могилу, конечно же, не стоило. Он подобрал упавшие камни, а также локтевую кость от левой руки (её Еохор сразу же угадал, чем ещё обороняться прежнему шаману?), сложил всё это в свой заплечный мешок, вытер со лба опять набежавшую кровь и потом только разразился извинительной речью:

– Вот, Нигрен, Глотающий Кость, шаман Еохор просит прощения за вторжение. Люди отняли у него силу, и он пришёл за помощью к другу. Пусть Нигрен не обессудит. Еохор уже удобрил эту землю своею кровью. Когда сам Еохор умрёт, его сила также поможет нуждающимся шаманам.

Еохор присел, вытер кровь на руке о землю, потом снова встал и хотел ещё что-то добавить, но его вдруг ослепила ярчайшая вспышка, а затем совсем рядом оглушительно грянул громовой раскат. Тут же на голову шаману упали первые капли дождя, а затем хлынул ливень. Вокруг мгновенно стемнело, и только новая вспышка и новый гром заставили шамана опомниться. Как можно быстрее пошёл он назад, прочь от осквернённой могилы – и как раз напрасно. Снова вспыхнуло и так громыхнуло, что шаман просто упал от испуга. Он не сомневался, что молния стукнула как раз в то место, где он только что стоял. А следующая ударит как раз сюда, где он сейчас растянулся… Еохор вскочил и побежал, а сзади вспыхнуло и ударило, как раз туда, он всей кожей почувствовал, как это близко, его спину обдало сильнейшим жаром, он вдруг вильнул в сторону, сделал зигзаг, и опять ударило совсем рядом, но не попало, только напрочь заложило уши от грома. Шаман бежал, петляя, как преследуемый по пятам заяц, за ним сзади сверкало и, должно быть, грохотало, содрогалось, но Еохор вдруг остановился и поднял глаза к тёмному небу, извергавшему хляби. «Сила ищет шамана, так пусть найдёт!» - прошептал обречённо остановившийся, не сомневаясь, что сейчас его, наконец, поразит. Но молния больше не била. Шаман долго так стоял, покорно подставив лицо – и струи дождя стегали его, словно розгами, он подчинялся, ждал большего, ждал ослепительной вспышки, последней, после которой предстанет воочию перед Нигреном и начнёт объясняться, а сгоревшее тело останется тут кучкой пепла, и никто не найдёт. Большая Бобриха станет вдовой, а люди… что ему эти люди, раз они не хотят, раз желают по-своему… «Где же ты, молния?!» - закричал он вдруг. «Бей же! Сюда!»

Не ударила молния. Наоборот. Внезапно резко стих и дождь. «Надо же, - усмехнулся шаман, - Нигрен простил Еохора. Ладно, Большая Бобриха, покуда не будешь вдовой».

Еохор поправил мешок на спине, вытер рукой мокрый лоб, на котором больше не было крови, и неспешно побрёл по чапыжнику.

Наступила кромешная ночь.

****

Всю ночь неистовствует дождь. Режущий Бивень лежит в полудрёме, укрывшись холодной шкурой, и не может уснуть.

Почему-то ему вспомнился шаман. Как тот опять его поучал. «Нужно любить без боли. Нужно отпускать без боли. Даже плакать без боли. Всё делать без боли. Иначе останется только боль». Так говорил давеча шаман. Он не слушал. Шаман много что говорит, постоянно ему говорит, как только встретит. А встречает всегда, будто ненароком. Он привык и не слушает – но сейчас ему и вправду больно. Без Чёрной Ивы. Очень больно. Не может он один.

Что значит «любить без боли»? Вот он любит Чёрную Иву, и если та вдруг поранила руку, тогда ей больно. И ему тоже больно. Он ведь сочувствует ей. Они ведь одно.

Он так и сказал шаману, что они есть одно. А тот рассмеялся в ответ: «Всё есть одно». Шаман взял в руку камень и бросил о скалу. Сильно бросил, даже искры посыпались. «Всё есть одно, – сказал шаман. – Камню больно. И скале больно. Но Еохору не больно, хотя он понимает, что нельзя зазря бросать камень, нельзя порождать боль. Одна плоть поранилась. Другая плоть сочувствует. Но не Режущий Бивень. Не Тот. Душа приходит сюда для приключений, – добавил шаман. – Но если к чему-то привяжешься, заставишь себя работать. Как муравей, станешь работать, не зная ни отдыха ни сна. Кому хочется работать, когда можно быть счастливым просто оттого, что поют птицы и веет ветер? Разве мало охотнику ветра для счастья?»

Этот шаман всегда найдёт, что сказать. Но ему и впрямь мало ветра. Ему ещё нужна Чёрная Ива на этом ветру. Ну какая связь между камнем и Чёрной Ивой? Дух камня – одно. И дух Чёрной Ивы – тоже одно. И ещё дух шамана. И даже его дух. И этому духу не больно, – так утверждал шаман. Так тот говорил. Но почему он должен верить? Ведь ему больно. Очень больно. Больно ему. Он скучает. Где Чёрная Ива? Куда пропала?

Тревожно ему. Очень тревожно. Вот и шаман говорил про тревогу. Подсмеивался. Льва припомнил. Режущий Бивень морщится в темноте, вспоминая шаманскую проповедь. Как тот угадал про его давний сон. Ведь очень точно сказал, будто кто-то донёс. Так и сказал: «Льву дух говорит: Охраняй свою жену! Лев услышал приказ и в ус не дует. Следит за женой и всё. Он помнит об этом – и только. А человек? У человека есть ум. Человек думать начнёт без перерыва: а что же именно дух имел ввиду? От чего точно надо охранять жену? Может, от землетрясения? Чтоб к горам и скалам близко не подходила? Или от наводнения? К воде не подпускать? А вдруг от родов она умрёт, как же тогда? А вдруг гадюка ужалит, в степь не пускать? Всё, тревога теперь у человека главная в чуме. И ум суетится? От чего охранять? От чего?»

«От чего?» - думает Режущий Бивень. Вроде как намекал шаман, но на что? Про желтогорлых мышей ведь ни слова не молвил,.. хотя про воду говорил, к воде не подпускать… И ещё, вдруг гадюка ужалит… В лесу много гадюк. «Эх!» - рассерженно вздыхает Режущий Бивень, этот шаман никогда не скажет прямо, всегда у того одни загадки и недомолвки. Зачем вообще такой болтун нужен? Людей только путает… Он, вот, точно, запутался. Но тревожно ему, не поспоришь. Очень тревожно. Где же жена его, куда пропала? Неужто случилось что? Но что могло случиться? Что?..

Надо что-то поделать. Он пытается больше не думать о Чёрной Иве, он представляет себе, как безбрежный косяк тайменей войдёт в каменную запруду. Скользкие блестящие огромные рыбы как саранча, воды не хватает для всех, они лезут вон, выдавливают друг друга – а люди бьют их острогами и даже просто хватают руками, сачками, даже женщины и дети, и совсем неподалёку медведи и медведицы с подросшими медвежатами, им тоже достаточно рыбы, все ловят до изнеможения, покуда не занемеют руки, покуда не подкосятся от усталости ноги. А рыбы ничуть не становится меньше. Люди вырывают из ещё бьющихся тел жирные красные гроздья икры и закусывают красным мясом. И орехами тоже. Ароматными орехами. Режущий Бивень воочию видит икру, рыбу, орехи, чувствует вкус, наслаждается запахом, и свистящий ветер радуется вместе с ним.

Постепенно наступает перемена. Аромат орехов слабеет, рыбы вообще будто и не было, вокруг становится серым серо. Режущий Бивень вдруг понимает, что он заснул, и даже радуется, ведь теперь утро придёт быстрее, но его беспокоит чересчур хмурый сон. Ведь такой сон не к добру, он пытается заставить свой сон измениться, просит выглянуть солнышко, но вместо этого из тьмы выглядывает Чёрная Ива.

Он чувствует сквозь сон, как бьётся его сердце. Чёрная Ива такая же красивая, как и всегда, неимоверно красивая, но необычно бледная, почти прозрачная. Он боится этой странной прозрачности и не знает, что с ней делать. Растерялся и сник.

– Мать меня позвала, – говорит с невыразимой грустью Чёрная Ива. И добавляет с робкой улыбкой на бескровных губах: – Меня здесь называют Утренней Радугой.

Режущий Бивень не может этого слышать, не должен. В отчаянии он орёт не своим голосом:

– Твоя мать умерла!.. – и заканчивает потише: – Ты нравилась Чёрному Мамонту…

Какой страшный у него голос, какие жуткие слова, словно выструганные из самого крепкого дерева, будто высеченные из самых твёрдых камней. Режущий Бивень пугается своего голоса, и Чёрная Ива тоже пугается. «Ах!» – всплескивает она руками и меняет облик, становится оборотнем, мерзкой старухой. Её дряблое лицо подхватывает вихрь, вертит перед взором спящего – и тот просыпается весь в холодном поту.

До утра ещё далеко. Дождь больше не льёт. Неподвижная тишина зависла в таком же неподвижном воздухе.

Режущий Бивень вылезает из своего жилища. До него понемногу доходит, почему вокруг такая тишь. Потому что звенит внутри его головы, неистово звенит – и никакие внешние звуки не могут проникнуть сквозь эту преграду.

Он возвращается в чум, ложится. Звенящая голова грозит расколоться, расслоиться на отщепы, как колется кремень после правильных ударов. Или как лопается орех. Режущий Бивень вдруг понимает, что ничуть не расстроится, если это жужжалище и в самом деле лопнет. Он будет с множеством голов.

Но голова не лопается. Звенит, гудит и жужжит, будто так и должно быть, будто это нормально. Режущий Бивень уже и не знает, вдруг это и в самом деле нормально?..

Он обратно вылазит наружу, глубоко дышит полной грудью. Холодный сырой воздух помаленьку прочищает его голову. Звенит уже только в одном ухе, второе же прислушивается к привычным звукам ночи. Где-то взвизгнула лошадь, прощаясь с жизнью. И через несколько мгновений заголосили гиены, спутницы смерти. Рявкнула львица. Ночь живёт своей жизнью, так было всегда и так будет.

Вдруг кто-то идёт. Режущий Бивень вздрогнул: кто может ходить такой ночью, но… но это вернулась Чёрная Ива, вернулась? Он так натужно всматривается, что, кажется, лопнут глаза. Это не Чёрная Ива. Это мужчина. Сосновый Корень.

– Что делает Сосновый Корень посреди ночи?

Сосновый Корень, кажется, даже не удивлён, что Режущий Бивень его поджидает. Какой-то он не такой. Совсем чужой голос. Бескровный.

– К шаману ходил. Пропал шаман.

– Как так пропал?

Но Сосновый Корень уже и забыл про шамана, другое на сердце:

– Жена умерла.

Режущий Бивень сначала подумал про жену шамана, про Большую Бобриху. Хотел что-то сказать про старуху – и вдруг чуть не подпрыгнул. Да что же такое? Ему тоже вот странно приснилась жена, нет ли тут какой связи, может оттого и сон такой мрачный, что умерла Игривая Оленуха, подруга Чёрной Ивы, а с самой Чёрной Ивой всё в порядке, но… Сосновый Корень перебивает сумбурные мысли Режущего Бивня:

– Последние слова были про Чёрную Иву.

– Как про Чёрную Иву? Какие слова? – Режущий Бивень едва не кричит, так он напуган, плохо всё это, ужасно плохо, никак не к добру.

– Не пускайте в лес Чёрную Иву, - сказала. – Львиный Хвост пусть спасёт.

– Не пускайте в лес? – ошеломлённо повторяет Режущий Бивень. – Львиный Хвост… При чём же тут Львиный Хвост? Кого спасёт? Как?

Но Сосновому Корню невмоготу рассуждать:

– Так сказала и отошла, - он вроде как даже смахивает слезинку, горе у друга, большое горе, но Режущий Бивень занят своим, не даёт ему покоя теперь Львиный Хвост, какое этот может иметь отношение, ну какое, он хочет об этом спросить напрямую, но Сосновый Корень… его уже тут нет, уже пошёл к себе, к мёртвой жене, Режущий Бивень готов кинуться вдогонку, чтобы переспросить, чтобы… вдруг он что-то не понял, но… Но он остаётся на месте. У Соснового Корня умерла жена, – дошло это, наконец, полностью и до Режущего Бивня, ни в какую догонку он не побежит, просто… отправится к Львиному Хвосту.

Он оказывается перед чумом Львиного Хвоста. Ему трудно сообразить, почему, по каким признакам именно этот чум должен принадлежать Львиному Хвосту, но он не сомневается. Его уши слышат нездоровый кашель ребёнка.

– Львиный Хвост может выйти? – говорит он негромко.

Внутри кто-то шевелится, что-то бормочет, затем снова заходится в кашле ребёнок. И под этот кашель из чума на четвереньках выползает Львиный Хвост. Только что проснувшийся, он, конечно, удивлён. Но как будто не подаёт виду:

– Что такого случилось посреди ночи у Режущего Бивня?

Режущий Бивень недоумённо смотрит на него, будто не узнавая во тьме, он никак не может вспомнить, как он здесь очутился, в его голове так всё перемешалось, но если Львиный Хвост хочет узнать, что же случилось, если он для этого пришёл, тогда надо ответить ему.

– Дурной сон приснился. Чёрная Ива.

– Чёрная Ива? – переспрашивает Львиный Хвост, и его голос заметно дрогнул. – Она отправилась за орехами с женщинами?.. Они, наверное, заночевали в лесу. Орехов было много, припозднились и не хотели возвращаться ночью под дождём…

– Плохой сон, Львиный Хвост, плохой, – перебивает его Режущий Бивень, но тот опять возражает:

– Режущий Бивень ел много мяса. После обильной еды дурные сны не редкость. Режущий Бивень качает головой:

– Это не тот сон. Не тот.

Теперь Львиный Хвост молчит. Его жена тоже не вернулась, но он не видит в этом ничего странного, не видел, покуда его не всполошил среди ночи Режущий Бивень. Хотя… вроде бы что-то не так и у Львиного Хвоста, вроде как тот отводит глаза, вроде как что-то скрывает. Но не понять. Ничего не понять. Только… никого не спасёт Львиный Хвост. Никак. Это понятно заранее, Режущий Бивень не сомневается. Причём тут может быть Львиный Хвост? Ну, причём? Самому ему нужно действовать. Самому!

– Что думает делать Режущий Бивень?

– Возьму лодку, поплыву искать. Идёт Львиный Хвост со мной?

Львиный Хвост не успевает ответить, внутри его палатки опять раздаётся давящийся кашель и он оборачивается назад. Долго молчит, словно слушает кашель. А потом отвечает как-то совсем тихо:

– Моего сына грызёт Перхота. Можно накликать несчастье.

Львиный Хвост прав. Режущий Бивень и сам понимает, что кашель ребёнка – дурная примета, всё ведь ясно, и его берёт злость: что за проклятая ночь, сколько напастей на его голову! Но он всё же охотник. И он сдерживается.

– Пускай Львиный Хвост никому не говорит. Возьму лодку Крепкого Дуба и с рассветом отправлюсь.

– Хорошо. Удачи Режущему Бивню! – соглашается Львиный Хвост и возвращается к кашляющему ребёнку.

Режущий Бивень идёт за копьём.

Будить Крепкого Дуба, чтобы сказать про лодку, он, конечно, не станет. И стерегущим мясо не покажется. Тихо пройдёт мимо. Он примерно представляет, где спрятана долблёнка. А ежели всё стойбище узнает про его злоключения, если Чёрная Ива со всеми женщинами преспокойно вернётся – тогда ему не уберечься от колких насмешек. «Какой нежный охотник! – скажет Кривой Хребет. – Какой заботливый! Не поменяться ли ему с Чёрной Ивой одеждой?» Такого нельзя допустить. Нельзя.

Но и бросить в беде жену он не может. Уж лучше пускай смеются.

Разве сны врут… Совпадений чересчур много!

****

Сильная Лапа совершила ошибку. Не подчинилась «приказу». Не выполнила. И теперь… Как сказал бы двуногий, шаман или тудин, всякая палка о двух концах. Другой конец палки теперь грозил львице. Теперь был «приказ» уже на неё. Конечно, на самом деле никто не приказывал. Просто мир так устроен. Есть мир видимый, и есть мир силы. Силы сталкиваются, и в видимом мире совершаются соответствующие действия. Сила львицы спасовала перед другой ущербной силой – и тем самым приняла тот ущерб и на себя. Заразилась ущербом. Но у львов нет шаманов, некому им это объяснить. Потому Cильная Лапа просто лежала, как и всегда, и чувствовала сильный голод. Ну ещё какую-то такую плохо ощутимую тревогу чувствовала тоже, но старалась не обращать на это внимания. Она была одна. Остальные львицы где-то укрылись от непогоды, Сильную Лапу почему-то не тянуло их искать. Она просто лежала под кустом, а сверху капал дождь.

Невдалеке послышались визгливые голоса гиен. Завывания, ужимки. Гиены что-то раздобыли подальше в кустах, необычную добычу, судя по их вою. Сильная Лапа поднялась и направилась туда, хотя гиен там слышалось чересчур много для неё одной.

Гиены поедали гиену. Падаль гиены. Кусты мешали подобраться поближе, урвать было нечего, Сильная Лапа собралась уже повернуть назад, когда гиены её обнаружили.

Она не боялась гиен. Да и драться в кустах неудобно. Гиены не могут её окружить и напасть сзади. А спереди ни одна из пятнистых тварей не посмеет сунуться, достаточно только Сильной Лапе оскалить клыки и зарычать. Она так и сделала, и гиены тотчас остановились, кивая мордами, но львица для острастки рычала, и от ненависти тоже рычала, и от голода – и не могла остановиться. Гиены совсем затихли, и она, наконец, повернулась, потому что здесь не поохотишься, и затрусила прочь – но гиены рванулись за ней.

Наглость гиен взбесила Сильную Лапу. Она обернулась и с грозным рёвом бросилась на переднюю преследовательницу в ложном выпаде. Та проворно отскочила, ломая кусты, а Сильная Лапа опять повернула и продолжила свой путь.

Но гиены шли следом. Теперь они поотстали, держались на почтительном расстоянии, но не упускали львицу из виду, давая ей чувствовать преследование, проверяя её выдержку.

У Сильной Лапы крепкие нервы. Драться со сварой гиен она не собиралась, но мерзкие падальщицы выводили её из себя. Она залегла под берёзой, развернулась мордой к врагам и стала ждать.

Гиены обступили её полукругом. Они протяжно ухали, двигая ощеренными мордами взад и вперёд, как иногда двуногие делают в своих танцах. Гиены тоже исполняли танец загнанной львицы, воодушевляя себя, но Сильная Лапа не собиралась быть жертвой. Гиены не смели глянуть в её глаза. Повыли нелепо – и всё. Их танец угас. Одна за другой они дружно исчезли в ночи. А львица осталась лежать. Потому что не знала, что делать.

Тем временем кончился дождь, посветлело. Хорошее время для удачной охоты. Сильная Лапа поднялась и втянула ветер ноздрями. Ветер слал весточку от одинокого жеребца.

Львица способна различать сферы, но не всё здесь так просто. Одно дело, когда львица спокойна, когда она в полной силе, глядит отрешённо, как бы со стороны, когда она вся, целиком, так глядит. Но совсем другое дело, когда львица голодна, когда её движет и донимает голод, и раздражение донимает тоже, когда она возбуждена, не спокойна – тогда, как сейчас, глядит уже не вся львица, глядит её голод, глядит возбуждение. Тут уж львице не до сфер. Тут некогда помнить о сферах. Тут голод командует. С яростью ревёт: нападай! Невозможно ослушаться.

Львица взяла след. Пригнувшись и вытянувшись, как пущенный дротик, она бесшумно скользила во тьме, и только нервно поигрывающий кончик хвоста выдавал её напряжение. Но жеребец не видел кончика её хвоста, не видел и не чуял и саму хищницу. Птицы, которые могли бы его предупредить, давно спали, а всевидящий ночью филин, сам будучи охотником, не выдавал своих братьев по духу. Поэтому никто не мешал Сильной Лапе, плохо видящий без солнца и луны жеребец подпустил её вплотную, и когда его обезумевшие от страха ноздри поймали, наконец, смертоносное предупреждение, было уже совсем поздно. Он успел захрипеть, развернуться и сделать пару разгонных скачков, но львица разгоняется гораздо быстрее, сразу же с места может бежать во всю силу; лошадь, не успевшая набрать своей полной скорости, обречена, как бы ловка и молода она ни была. Сильная Лапа это прекрасно знала, она увернулась от отбрыкивавшихся задних копыт жеребца и, не колеблясь, прыгнула на свою жертву. Однако крепкий жеребец сумел устоять на ногах, он только истошно прощально заржал, когда охотница обхватила его голову своей мощной лапой. Жеребец продолжал скакать, хотя и не быстро, и волочил у себя на шее львицу, задние лапы которой перебирали по земле. Охотница дважды подряд сильно и резко нажала лапой на морду жертвы, как всегда она делала, но этой ночью она как будто не была в полной мощи, неподатливая шея жеребца отказывалась хрустеть и ломаться. Тогда Сильная Лапа поднырнула под его голову и впилась в лошадиную морду зубами. Она крепко сжала в смертельной хватке и рот, и нос жеребца, тот больше не мог дышать. Он остановился, налитые ужасом глаза выкатились из орбит, а душа приготовилась к бегству. Львица толкала его своей лапой в плечо, предлагая упасть, не длить напрасно мучения, потому что всё кончено, но жеребец, собрав свои силы в последнем порыве, стал падать в другую сторону, на повисшую хищницу. Падение продолжалось всего лишь мгновение, но львица успела отбросить своё тело из-под падающей лошади и не разжала челюстей. Из-за этого она сильно ударилась мордой о землю, голова закружилась, жеребец также прижал ей одну лапу, но львица не обратила на это внимания. Её пасть уже наполнилась кровью жертвы, жеребец испускал дух. И тут что-то впилось сзади в ляжку охотницы.

Разжав зубы, Сильная Лапа рывком обернулась и зарычала прежде, чем распознала гиен. Эти твари всё же следили за ней и напали в самый подходящий момент. Пока львица высвобождала прижатую лапу, за эти несколько мгновений гиены успели её укусить с обоих боков. Её рассудок помутнел от ярости, кровь ударила в голову, с бешеной силой она бросилась на врагов. Она вцепилась в хребет ближайшей вонючке, подмяла её под себя и так безудержно сжала челюсти, что хребет её жертвы жалобно захрустел. Но вместе с хребтом гиены вероломно захрустела и сама челюсть львицы.

Сильная Лапа не почувствовала боли. Ярость застила ей глаза. Свара гиен снова вцепилась в бока, и она оставила их переломленную пополам товарку. Она била передними лапами нападающих, глубоко раздирая их гнусные морды, рычала и не ощущала никакой боли. Она не замечала, что её челюсти больше не двигаются, не чувствовала льющейся крови. Её сила вырывалась вулканом, и её волей осталось только одно: убивать! убивать! убивать ненавистных гиен!

Но гиены вдруг отступили. В пылу битвы все забыли о жеребце, и тот неожиданно вскочил на ноги и заковылял прочь. И трусливые гиены всполошились. Они сделали вид, будто лишь жеребец был причиной раздора. Часть из них бросилась в погоню за раненой добычей, только самые отважные остались сражаться со львицей, но теперь и эти плохо понимали, ради чего им биться с неистовой охотницей, ведь тело их подруги, визжа, каталось по земле, демонстрируя неодолимую силу врага – и ни одна из гиен не хотела такой же участи своему телу, поэтому они все отступили, бросились тоже в погоню за жеребцом, в погоню-бегство, оставив смертельно раненую товарку на милость победительницы.

А Сильную Лапу уже не интересовал живой труп. Её ярость немного утихла, и она сумела понять, что судьба негаданно сделала разворот, что теперь в этом мире играть и сражаться будут другие. Она могла бы лежать под кустом долгие дни – но зачем? Звери не принимают такого расклада. Не длят напрасные муки. Звери действуют быстро. Сильная Лапа уже понимала, что здесь она своё отвоевала. Отохотилась. Её бесстрашные челюсти больше не работали, любая попытка оскалить зубы сопровождалась нестерпимой болью. А львица, которая не скалит зубов – мёртвая львица.

По её разодранным бокам стекала кровь, обагряя степную землю. Сколько раз эту землю обагряла кровь её жертв – и вот пришёл черёд её собственной крови. Припадая на прокушенную заднюю лапу, львица отправилась подыскать место для последнего приюта. Она быстро смирилась со своей долей, так же быстро, как совсем недавно смирялся жеребец, как смирялись все её бывшие жертвы, множество жертв; последним её желанием было умереть среди своих. Чтобы, прощаясь с этим миром, не видеть напоследок торжествующих оскалов гиен, не чувствовать, как их вонючие зубы рвут её уже чужую плоть.

Мир пошёл ей навстречу в её последнем желании. Рыжегривый, бледный от утреннего тумана, размытый, колышущийся, спешил к ней. Он чуть-чуть опоздал. Когда-то он убил малыша Сильной Лапы. Потом стал её знойным любовником. А теперь явился проводить свою первую львицу в иные угодья.

Сильная Лапа повалилась в траву. И последнее, что она видела в белесой пелене, было участливой мордой её друга. Она уходила достойно и по-своему улыбалась. Эта земля будет так же прекрасна и без неё. А Рыжегривый отомстит за её смерть.

Рыжегривый дал ей умереть. Он долго тревожно обнюхивал её тело, потом улёгся рядом. О чём-то ему как бы думалось. Наверное, он вспоминал недавние дни, проведенные вместе. Счастливые дни. Временами лев забывался, вскакивал на ноги и призывно стукал подругу лапой, будто надеясь, что та проснётся. Не просыпалась. Лев долго внюхивался – и всё слабее распознавалось привычное, отступало всё дальше – а взамен… взамен было то, чего льву не постичь. Просто грусть.

Утренний туман рассеялся, показалось солнце, скоро небо наполнится крылатыми падальщиками. Рыжегривый не мог им оставить тело подруги. Ни им, ни проклятым гиенам. Нет, её сила должна остаться с ним и только с ним. Он будет её охранять.

Весь день он лежал рядом с пахнущим телом. Привычным телом, пахнущим чужим. Всё больше и больше чужим. Всё получилось так, как он хотел. Вся неистраченная мочь подруги растворилась в вечернем воздухе и спокойно ушла. Ушла на охоту в другие угодья. Вместе с ней, с этой силой, ушла и грусть льва. Только ярость осталась. Сильная ярость. Теперь, с этой яростью, он был непобедим. Он готов был сразиться даже со скалами, если посмеют перечить ему. Но для начала готовился к встрече с гиенами.

****

Шаман, кажется, заблудился. На тёмном небе не было ни одной звёздочки, заунывный дождь моросил непрерывно, тьма стояла такая, что хоть глаз выколи, а Еохор всё плутал по чапыжнику. Казалось, эти кривые сосенки просто дразнили его, казалось, он кружится на одном месте, казалось… много чего ему казалось. Ему даже начало казаться, что в его заплечном мешке сидит мышь. Как она туда попала, невозможно было объяснить, но в мешке что-то шуршало и стукало, что-то двигалось. Еохор, однако, терпел. Некогда было ему разбираться ещё и с мешком. Первым делом он хотел разобраться с чапыжником, добраться до его края, подняться на косогор и очутиться, наконец, в степи. Но не видно было никакого косогора, ничего вообще не было видно, одна только тьма да мрачные кустики и деревца, на каждом шагу выраставшие из этой тьмы. Они вырастали так внезапно, что шаман постоянно на них натыкался и, наверное, уже исцарапался в кровь. Но до этого ему тоже не было дела, до царапин не было дела. Очень уж он хотел поскорее выбраться. Да не получалось.

А тут ещё что-то новое приключилось с мешком. Мешок стал тяжелеть на каждом шагу. Наверное, шаман очень сильно устал. Ему уже казалось, что в мешке за плечами не несколько камней, а целая груда. Две груды… Три… Еохор тяжко вздохнул и остановился. Не донесёт он такой тяжёлый мешок, ни за что не донесёт. Он сбросил мешок на землю, тот сильно брякнул, а сам Еохор хотел присесть куда попало, потому что ноги уже не держали, но тут он заметил, что его мешок светится. Еохор от изумления отступил на шаг назад и уткнулся спиной во что-то твёрдое. Но он глядел вперёд. Мешок светился бледным синеватым светом. Вокруг стояла кромешная тьма, совершенно ничего невозможно было разглядеть, кроме мешка. Этот сам себя освещал. Как какой-нибудь факел, только уж очень-очень странный. «Много же силы было у Нигрена», - подумал Еохор как будто даже с завистью. Но зря он вспомнил прежнего шамана. О чём-то другом нужно было бы поминать. А теперь… теперь мешок светился всё ярче, его призрачный свет просто завораживал, и шаман не мог отвести глаз. Уже целый столп синего света клубился, а всё остальное исчезло: дождь, тьма, чапыжник. В синем свете вдруг появился… крылатый змей, большой такой змей, невиданный, с крыльями сзади. Этот змей раскрыл пасть – и полыхнул огнём. Пламя обдало шамана с ног до головы, и Еохор просто оцепенел от испуга. Потом змей полыхнул ещё раз, потом снова, шаман был весь в огне, его поливало огнём, как прежде дождём, но вдруг он обнаружил странную вещь. Этот огонь вовсе не обжигал. Как только шаман это заметил, ему сразу же стало легче. Испуг исчез. Ему даже как будто нравилось купаться в огне. Так это было невиданно, так необычно, как мгновенный сон, как… Но нельзя было думать о постороннем. Как только шаман отвлёкся от необжигающего огня и стал думать о чём-то ещё, так сразу всё изменилось. Дракон как будто нырнул назад в мешок, а вместо него сам собой появился большущий лев. Еохор снова почувствовал испуг. Уж очень огромен был этот лев. Особенно клыки. Верхние клыки никак не помещались в его пасти и далеко выступали наружу. С этих клыков что-то капало, кровь капала, кровь мамонта, с такими огромными клыками охотиться только на мамонта, - подумал Еохор, и тут клыкастый лев зарычал. Его рёв был как сразу все громы вместе. Казалось, земля зашаталась от рёва, казалось, что небо сейчас расколется и рухнет на голову шаману. Удивительно, как сам Еохор не рухнул. Его било громом, ему было больно, он чувствовал, как его бьёт этот рык, бьёт по всему телу, сжимает тисками, трясёт, проходит вовнутрь и парализует. У него всё парализовало, он больше не знал ничего, он видел только какую-то полосатую спину, но даже не знал, что это спина, спина льва, ничего он не знал, весь в гром погрузился, как в омут нырнул, нырнул и утоп. А потом… потом появилась Большая Бобриха, он даже не удивился, зачем она тут, просто где-то о нём беспокоились. Он всё понимал: льву нужна пища, лев требует жертвы, лев хочет съесть Большую Бобриху. Испуг сразу прошёл. Куда тут пугаться, когда могут обидеть жену. Еохор не согласился. Он ответил льву: «Нет. Другую бери, помоложе, из-за которой все спорят». И правильно сделал. Лев принял ответ. Опять выползла тьма, и синий столп блистал в центре, а в этом столпе… там была птица, огромная птица с длиннющим клювом и со странными длинными крыльями. Когтистыми крыльями. Крылья с когтями махали и гнали синий туман на шамана. Его обдавало клубами синего света, как клубами дыма, он будто купался в этом дыму, ему, кажется, даже было щекотно. А птица махала когтистыми крыльями, махала и махала, длинный клюв щёлкал, подобно шаманской трещотке или вместо неё, а шаман стал различать в дыму видение. Он увидел молодую женщину из его племени и ещё увидел юношу, который приносил ему кроликов. Но теперь этот юноша отдавал нечто женщине, а та… та высыпала это себе в рот. «Шаманское зелье украли», - подумал Еохор. Так вот кто пытался похитить его силу… А он подозревал Большую Бобриху. Шаман даже хочет как будто бы засмеяться, но видит, что те двое, похитившие, уже мертвы. И третья тоже мертва. Из-за которой раздор. Горит на костре. Это меняет дело. Теперь шаману смеяться не хочется. Но птица исчезла. Остался один синий столп, а ещё ночь, кромешная ночь вокруг, чапыжник и, кажется, дождь. Хотя, шаман вдруг обнаружил, что дождь прекратился и даже тьма как будто бы стала слабеть. Шаман вроде бы даже обрадовался. Он хорошо себя чувствовал, ему не было страшно, он видел таких монстров, но ему не было страшно, он вспоминал их без боязни. «Наверное, надо идти», - подумал шаман. Подумал – и тут же осёкся. Он вдруг сообразил, что просто не поднимет свой мешок. Как он возьмёт его, он не сможет, ему надо вернуть не своё. Надо вернуть. Иначе будет как с теми, кто украл его зелье. Он сам не может украсть.

Еохор глянул по сторонам. Он стал различать в темноте. Он быстро заметил помост Нигрена. Тот был совсем рядом. Вот как он ходил, - подумал Еохор, - кругами ходил, словно верёвкой привязан к помосту, верёвку натянешь – и всё. Не отпустит его никуда, покуда он не исправит содеянного, хоть всю жизнь так будет ходить… на верёвке, на привязи.

Еохор направился к помосту, заметил сваленную стойку, им же и сваленную, теперь он её поднял и стал прилаживать назад, на её положенное место. Как будто бы получилось. Стойка упёрлась в помост, шаман поднажал, настил наверху закряхтел, но выправился, перекос исчез, всё стало как раньше. «Ну вот, хорошо», - подумал Еохор и теперь пошёл за мешком. Мешок уже не светился, зато и не был тяжёлым, Еохор легко его поднял и перенёс к помосту. Там развязал и с некоторой боязнью стал доставать назад принадлежавшее Нигрену. Сначала достал камень. Причём Еохор даже подумал, этот ли камень упал последним. Ему показалось, что именно этот. Тогда он примерился и швырнул камень назад, на помост. Шаман не промахнулся, камень вернулся на своё место, а Еохор достал следующий. Опять примерился, швырнул этот – но камень вдруг перелетел настил и упал на землю с другой стороны. «Эх, перепутал», - покачал головой Еохор и пошёл подбирать упавший камень. Подобрал, вернулся к мешку, достал из мешка третий камень, который должен был быть средним, примерился этим камнем, швырнул – и попал. После этого шаман так же само забросил перепутанный камень, а потом достал кость и забросил её тоже. «Вот, Нигрен Глотающий Кость, Еохор вернул принадлежащее Нигрену и просит прощения за беспокойство», - громко произнёс шаман, потом почему-то хлопнул в ладоши, трижды с расстановкой хлопнул и поднял голову к небу.

Серое тёмное небо выглядело спокойным. Молния не сверкнула, гром не загремел, даже дождь не закапал. Стояла полная тишина. «Нигрен простил Еохора, - подумал шаман, - Нигрен не держит зла. Пора возвращаться».

И теперь Еохор пошёл назад. Ещё не рассвело, но уже близилось утро. Тьма не была такой беспросветной. Шаман видел, куда ступать, и знал своё направление. Знал и не сомневался, что выберется. Однако былая усталость быстро вернулась назад. Еохор вдруг вспомнил, что всю ночь не спал, и прошлую ночь он тоже не спал, потому что пытался камлать. Ещё он вспомнил, как долго не ел. Потом вспомнил, как долго шёл. Шёл и шёл. Без передышки. Всё это вспомнил шаман и почувствовал, что нуждается в отдыхе. Так остро почувствовал, что ноги стали заплетаться от усталости. А затем и вовсе подкосились. Шаман просто рухнул на сырую землю и тут же погрузился в тёмную пещеру сна.

Однако в этой пещере кто-то был ещё. Еохор вдруг узнал Нигрена. Приземистый, широкоскулый, волосы на лбу коротко обрезаны, глаза… сердитые глаза у Нигрена.

– У его людей беда, а он тут разлёгся, - Нигрен осуждает земного шамана, и Еохор спешит оправдаться:

– Что эти люди? Они же всё сами хотят. Всё сами умеют. Не доверяют шаману. По-своему хотят жить.

Но Нигрен всё равно его осуждает, у Нигрена такое строгое лицо, глаза как будто колют, упрёками колют, без слов понятно, что Нигрен недоволен, зачем Еохор оставил людей. Еохор вдруг понимает, что прежний шаман прав. У людей беда, а долг шамана – помогать людям. Его, Еохора, долг – помогать. А не спать. Он должен проснуться. Немедленно.

Он и просыпается, как захотел. Как раз светает. Как раз пора в путь. Покряхтывая, Еохор поднялся и неожиданно быстро пошёл.

Долгий путь у него. Надо спешить. Он вдруг на ходу запел песню. Свою шаманскую песню, которую никто другой не должен слышать. И в этой песне появились новые слова. Про то, как он получил ещё себе силу. Про то, как снова готов защищать всех людей. Даже если они того не хотят. Всё равно. Потому что он настоящий шаман. Потому что он служит Духу.

****

По реке стелется густой туман, оба берега стыдливо укрылись в непроницаемой дымке. Режущий Бивень гребёт наугад.

Ни звука. Он до боли в ушах вслушивается, вдруг впереди раздадутся всплески весла, звонкие голоса женщин, их радостный смех… Тишина.

Тишина понемногу успокаивает. Режущий Бивень пытается отвлечься от своих тревожных ожиданий, чтобы «не печь тревогу», как, наверное, мог бы сказать ему шаман. Он даже чуть улыбается, вспоминая шамана – да, тот бы сейчас ему наговорил с три короба или даже и больше. Но тут он вспоминает странные слова Соснового Корня, «пропал наш шаман», и тревога опять возвращается. А куда же девался шаман? Что ещё и это значит? Неужто и шаман отправился с женщинами по орехи? Режущий Бивень вдруг улыбается. Старик Еохор, помнится, интересовался одной девочкой, розовощёкой Маковым Лепестком. Отправилась ли та по орехи? И если отправилась, то, может быть, и шаман тогда за ней следом?.. Режущий Бивень продолжает улыбаться. Слишком уж невероятное он тут навыдумывал. Однако кто знает?.. Кто знает?

На лесном берегу вошёл в воду медведь. Поплыл. Интересно, – думает Режущий Бивень, – ведь он ещё помнит, когда он был совсем маленьким, на лесном берегу не было леса, а только кусты да редкие дуплистые деревья. Лес вырос вместе с ним, они ровесники. Значит, лес должен ему помогать. Наверное, должен. Но, как он ни вслушивается, никаких звуков нет, ничего. Только туман. И его мысли опять виляют куда-то в сторону. Когда-то на лесном берегу была тоже привычная степь, старики об этом рассказывали, что так было во времена их дедов. И по необъятной степи бродили мамонты, повсюду бродили зимой, а летом оставались на одном месте. А теперь остался только Мудрый Лоб с детёнышем и почему-то вспомнился Режущему Бивню. Охотник представил, как тому одиноко, и его сердце сочувственно сжалось. Но, может быть, дух одинокого мамонта, устав от тоски, призовёт братьев из далёкой тундры или из настоящей степи, из такой, какой она была раньше, до перемен. Может быть. Но ведь может быть и по-другому. Скорее всего. Когда у Режущего Бивня будет уже внук, лес, наверное, полностью вырастет и на степной стороне. И тогда племя уйдёт вслед за степными зверями на восход солнца. Или останется жить в лесу, подобно лесным людям. В лесу не будет мамонтов, потому что их длинная шерсть путается в ветвях. Но ведь плохо без мамонтов. Плохо.

Но плохо Режущему Бивню сейчас по-всякому. Опять подскочила тревога, вспомнился сон. Даже больно думать об этом. В самом деле, виски будто сдавливает колодками, больно его голове, очень больно. «Не порождай боль, Режущий Бивень, не порождай боль», - шепчет он сам себе. И вроде становится легче.

Туман стал редеть, над головой проклюнулось небо, а по правую руку прояснилась тёмная стена. Режущий Бивень взял ближе к лесному берегу. Правильно говорил Крепкий Дуб – даже утренних птиц не слыхать. Но вот вышел лось с огромными рогами, поедатель мухоморов. Эх, Режущий Бивень сам бы сейчас съел мухомор. Чтобы всё отпустило. Чтобы стало легко в голове и зашумело приятно... Но не шумит. Однако лоси ещё любят молодые побеги ивы. Он тоже любит свою Иву, и… не хочет ли лось хоть что-нибудь подсказать? Лось вошёл в воду, глядит в уплывающий кверху туман, принюхивается. Режущий Бивень замер в своей долблёнке, положил весло. Сейчас течение поднесёт его поближе, и он сможет достать копьём бурый бок рогача. Вот только ему не нужно мясо, он вовсе не охотится. Нет, он ищет жену. И пока безуспешно. Лось ему не поможет. Лось, так и не заметив наблюдателя, пошёл на глубину и проплыл прямо перед лодкой. Надоело цепляться рогами за ветки, плывёт в гости к степным львам накануне осенних боёв. Режущий Бивень даже доволен: пускай плывёт, у людей хватит копий и для лося.

Теперь он отвлёкся в своих думах на лосей. Интересно у них. Не только лоси бьются за лосих, но бывает и наоборот. Когда сами лосихи бьются за рогача. Тот выроет копытом ямку, помочится туда, а все лосихи хотят покрыть эту ямку и вываляться в смачном запахе рогача. У людей такого нет. Ни у кого такого нет. Зато у людей есть оргии.

Пара голодных чёрных бакланов с криком проносится над самой водой, дубася крыльями по её глади. Оглушённая рыбина оказывается в клюве баклана, рыболов поднимается вверх со своею добычей – и тут же его атакует белохвостый орлан. Пойманный бакланом голавль падает обратно в воду, но орлан подбирает его на лету, одним взмахом лапы. Баклану придётся охотиться снова. Орлан с добытой едой удаляется влево, летит точно на закат, и это не очень хороший знак. Режущий Бивень опять успевает расстроиться – и орлан, будто внемля человеческим страхам, разворачивается в воздухе и летит теперь в правильном направлении. Забавный шутник.

Река делает поворот. Течение совсем замедлилось, необходимо грести. Туман рассеялся, уже отчётливо видны оба берега, и сейчас за поворотом Режущий Бивень увидит плоты женщин, подплывёт под их насмешливыми взглядами и спросит у Чёрной Ивы: «Как дела?» Вот сейчас… Вот ещё чуть-чуть.

Но за поворотом на воде не видно никаких плотов. И на берегу не заметно следов орешниц, хотя Режущий Бивень подплыл вплотную и тщательно изучает прибрежную растительность. Ни одной сломанной ветки, ни пучка примятой травы. След рыси. Приходила на водопой… Нет, уплыла на другой берег – и Режущий Бивень впервые задумывается: почему все звери плывут на степной берег? Что такого страшного в лесу, что их гонит?..

Тишина. Закаркала ворона. Лесная ворона каркает по-другому, Режущий Бивень не может понять её речь. Она кого-то увидела, но того, кто ей не опасен. Может быть, женщин с орехами, может быть…

Он перестаёт грести и напряжённо всматривается в прибрежные заросли. Нет, женщин там нет. Но кто-то всё же есть. Смутное беспокойство вдруг холодит грудь, он делает несколько гребков подальше от берега – и, кажется, правильно. Из зарослей появляется лесной человек. Его лицо раскрашено боевыми полосами, красными вдоль и чёрными поперёк. Здесь нечего делать лесному племени, на веку Режущего Бивня этот берег был необитаем, хотя все знали, что глубоко в лесах охотятся лесные люди. Значит, они пришли сюда вслед за лесом. Но… Но… У Режущего Бивня вдруг возникает стойкое ощущение, будто он где-то видел уже этого человека. Как будто они знакомы. Но как такое может быть? Режущий Бивень не знает намерений чужака, но ему интересно, он поражён, он делает гребок навстречу, он вроде бы собирается выйти на берег, ведь никогда на его памяти степные люди не встречались с лесными людьми, а теперь встретятся. Однако Режущий Бивень не сильно гребёт, не торопится. А чуть дальше расстояния броска стал и вовсе замедлять веслом свою лодку. Ведь лицо лесняка раскрашено по-боевому, в этом нет сомнений. И много тревожного произошло, женщины пропали, а лесняк наверняка что-то знает про женщин, про Чёрную Иву. Выведать как-то нужно.

Лодка Режущего Бивня остановилась, дальше к берегу не движется, потому что дальше уже копьё долетит, а намерения лесняка всё ещё непонятны. У того в руках дротик, чужеземец держит своё оружие как-то странно, у живота. В другой руке стоймя кривая палка. Тоже что-то знакомое… Он смешно направил свой дротик в сторону Режущего Бивня, будто всерьёз хочет метнуть животом.. Но в таком положении невозможно сильно метнуть, очень короткий будет размах, даже с металкой его дротик не опасен – но дротик вдруг с шумом летит очень быстро и прямо в грудь. Режущий Бивень успевает пригнуться, но невероятно быстрый снаряд протыкает его плечо. Лесной человек выхватывает из-за спины новый дротик, Режущий Бивень падает на дно лодки – и дротик свистя пролетает над ним. Он тут же вскакивает, делает два гребка в сторону – и снова падает, потому что уже свистит новый дротик. Эти дротики наверняка начинены колдовством. Иначе не могут они лететь так далеко. Режущий Бивень вырывает коварный предмет из своего правого плеча. Дротик короткий, вроде стрелы для охоты на птиц, и наконечник его снабжён шипом, вырывается назад с большим куском мяса. Но Режущий Бивень не замечает боли, он спешит осмотреть остриё. Остриё обильно смазано ядом или колдовским зельем. Режущий Бивень умрёт.

Лесной человек вошёл в воду, хочет всё же достать его своим дротиком ещё раз, раненый охотник залёг на дно лодки, прикинулся мёртвым. Если услышит всплески подплывающего врага, тогда он вскочит и ударит копьём. Но пока лучше побыть мертвецом.

Тишина. Режущий Бивень смотрит вверх, в небо, пытаясь понять, куда течение несёт его лодку. Если к берегу, тогда он обречён. Но у него есть надежда. Река как раз заканчивает поворот вправо и, судя по небу, его несёт через реку, от вражьего берега. Но он должен приподняться и немедленно высосать дурную кровь из раны, потому что перед глазами уже забегали огненные круги. И он поднимается. И бросает взгляд на берег. Да, течение помогает ему, но очень медленно. Враг идёт следом по берегу и опять пускает свой дротик, а Режущий Бивень не может увернуться, нет сил. Дротик падает в воду позади лодки, судьба пощадила охотника; левой рукой он поднимает копьё, острым наконечником ковыряет рану, чтобы кровь хлестала ручьём. В борт лодки втыкается новый дротик, наконечник выходит насквозь. Режущий Бивень не может не удивиться ещё раз: как сильно летят эти дротики, нечеловечески сильно. Он опять залегает на дно, но не перестаёт мять рану левой рукой, выдавливая кровь. На дне лодки собралась красная лужица с тошнотворным запахом. Режущий Бивень кусает плечо зубами, втягивает ртом густую солёную жидкость, сплёвывает. Ещё раз. Ещё…

В борт втыкается очередной дротик. Как только не жалко их лесному человеку, таких прекрасных дротиков? Режущему Бивню вдруг становится весело, потому что он понял, что лесной человек не такой уж хороший охотник. Нервный и не сдержанный, как женщина. Слабый воин. И вся его сила в одних этих дротиках. Да, только в этих дротиках. Нужно лишь разгадать их секрет. И с этим врагом можно справиться.

Круги перед глазами чернеют, вихрятся – и лопаются полной тьмой.

****

Ветер невыносимо громко свистит в ушах. Режущий Бивень, лёгкий и маленький, как летучая мышь, несётся, подхваченный вихрем, сквозь тёмную пещеру. Его крутит и швыряет на стены, бросает вверх-вниз. А потом всё смолкает.

Он пробуждается в какой-то крытой шкурами лачуге. Возможно, он здесь когда-то уже бывал. Он отодвигает входной полог и выглядывает наружу.

Лачуга стоит на самой вершине огромной лысой горы. Небо серое, земля покрыта низкой вялой травой. Это тундра.

Огромный бурый медведь взбирается на гору. Режущий Бивень прячется обратно в лачугу, ему боязно, с таким большущим медведем ему никак не совладать.

А медведь уже бродит вокруг его убежища, принюхивается. Режущий Бивень вдруг понимает, что медведь пришёл специально к нему.

И тогда он выходит.

Медведь встаёт на задние лапы, рычит. Справиться с ним невозможно, но Режущему Бивню отступать некуда. Он подбирает с земли небольшой круглый камень и крепко сжимает в руке. Медведь идёт на него, распахнув свои железные объятья, сейчас сожмёт – и тогда из охотника потечёт сок, как из раздавленной ягоды. Режущий Бивень бьёт своим камнем по медвежьей морде, и его противник со страшным воем оседает. Зверь ревёт долго, но Режущий Бивень не сходит с места, стоит как стоял – и медведь утихает.

Режущий Бивень командует: «Отведи меня к Чёрной Иве!»

Медведь движется вниз, под гору, переваливаясь с лапы на лапу. Режущий Бивень следует за ним.

Тундра на склонах горы пустынна. Однако если специально не всматриваться, краем глаза можно почувствовать тени, много теней. Волосатые мамонты, волосатые люди, бело-чёрные лисы, олени, волки, быки. Режущий Бивень видит их мельком, боковым зрением, и никогда не глядит пристально. Потому что тогда и они станут глазеть на него, обнаружат. И он пропал. Он это знает.

Широкая река преграждает путь. Медведь входит в воду, и Режущий Бивень, не колеблясь, тоже. Они плывут через реку. Вода попадает в рот, она горькая на вкус. На середине потока их накрывает туман, и Режущий Бивень теряет из виду своего проводника. Но тот где-то рядом, его присутствие ощущается, только теперь он невидим. Туман рассасывается, показался лесистый берег; Режущий Бивень спокойно доплывает до берега и выходит из воды.

Теперь вокруг него лес. Стройные сосны. Он как будто знает, куда нужно идти. В лесу вырублена просека, или это медведь повалил деревья, как бы там ни было, Режущий Бивень шагает по просеке.

Мимо проносятся духи. Жужжат как потревоженные осы. Они похожи на светящиеся пальцы или просто горящие палочки, палочки-светлячки. Но стоит к какому-нибудь приглядеться, и он тут же меняет свой облик, будто красуется. Один превратился в уродца с дубинкой на голове, другой теперь выглядит как ворона с лисьей мордой. Ещё один стал драконом с огнедышащей пастью. Дракончиком. Лучше на них не глядеть.

Духи его не трогают. Только противно жужжат. Должно быть, медведь охраняет его. Но он уже вышел из леса, перед ним раскинулась степь. Привычная степь. Он сразу возрадовался. Здесь так красиво. Порхают с пением птицы, гудят стрекозы, машут узорными крыльями бабочки. Душистые травы колышутся ветром, цветут весенние цветы, маки, фиалки, тюльпаны, много-много цветов. Особенно красных маков.

Посреди степи высится дерево. Преогромное дерево. Его сверкающая крона уходит в небо и теряется в вышине. А внизу, под корнями, толпятся люди. Много людей.

Режущий Бивень остановился. Эти люди, пыльные и усталые, не должны до него дотрагиваться. Он не может идти дальше, он не может позволить тем людям прикоснуться к себе.

Но там Чёрная Ива.

Она сидит на траве у могучих корней. Вокруг неё тучи людей самых разных племён, незнакомых. Чёрная Ива выглядит очень печальной, она сильно расстроена. Чёрный Мамонт тоже где-то здесь, но Режущий Бивень не хочет его примечать. Он неотрывно следит за женой. Она будто плачет.

Но вот Чёрная Ива подняла очи. Их взгляды встретились. Она сразу встаёт и идёт к нему своей лёгкой воздушной походкой. Она так же прекрасна, как и всегда. Она останавливается, не дойдя трёх шагов, эти шаги должен сделать сам Режущий Бивень, она протягивает руки навстречу. В её тёмных глазах застыла мольба.

Он должен спросить: «Как твои дела?» Он как будто и спрашивает, но безмолвно. Нужно приблизиться. Он делает шаг. И ещё один, совсем робкий. И как будто заносит ногу и для последнего шага, но замирает на месте. Чёрная Ива тянет руки к нему, свои нежные руки… Но он недвижим. Они смотрят друг другу в глаза, протяжно смотрят, а потом их взгляды расходятся. И Режущий Бивень, не раскрывая рта, говорит мягким голосом:

«Чёрная Ива! Мне пора возвращаться. Шаман найдёт твою душу и вдует в соломенную куклу. Мы проводим тебя как полагается. И ты будешь свободна. Ты уйдёшь в Верхний мир. Там найду тебя».

Она отдёргивает руки. Как от огня.

****

Он видит небо. Волнистое серое небо. Бледное солнце из-за облачного укрытия разглядывает его лицо. И его рану.

Дурной запах скопился над головой. Тошнотворный. Лодка залита кровью, его собственной кровью, которая пахнет иначе, чем пахла кровь его жертв.

Лодку вынесло на пологий песчаный берег. Судя по солнцу, уже давно за полдень.

Режущий Бивень вылазит из лодки и, пошатываясь, входит по колено в воду. Постояв для равновесия, он осматривает далёкий противоположный берег. Ничего подозрительного невозможно заметить, зелёная стена леса выглядит как всегда, разве что запестрела осенними красками. Лесные люди, конечно, не столь глупы, чтобы дымить или как-нибудь по-другому выдать своё присутствие. Речная гладь подёрнута лёгкой рябью, кроме редких рыбьих всплесков ничто её не тревожит.

Режущий Бивень заходит поглубже и приседает в прохладную воду, чтобы смыть следы крови. Он трёт ноги и спину здоровой рукой, аккуратно омывает правое плечо.

В правом плече мясо выдрано до кости и зияет зловещая рана, из которой всё ещё сочится кровь. Водой её не остановишь. Рука выше локтя превратилась в дубовую чурку с багровым дуплом.

Режущий Бивень выходит на берег. Его голова работает с перебоями, то и дело береговые кусты расплываются перед глазами, в висках сильно стучит. Только растения могут ему помочь. Если откликнутся на его поиски.

Ему чудится мамонт. Огромный тихий мамонт с зияющей раной в боку. Мамонт зашёл в воду. Собрал хоботом тину и сделал нашлёпку на свою рану. Мамонт так сделал, раненый мамонт, и он тоже должен, ему тоже надо – но нет больше мамонта перед глазами, ничего нет, всё уплыло куда-то и тихо жужжит.

Сизая муха вьётся над раной. Лазутчик злых духов, входящих внутрь и вырывающих души. Муха озверело жужжит, и стук в голове откликается на жужжание, они слились. Но у Режущего Бивня есть дух-хранитель. Он не покидает его, потому что охотник сразу же замечает рыжую траву, которая охотится на мух и которая может высосать злого духа из раны.

Это росянка. Её глянцевые блестящие листики, покрытые вечной росой, усеяны жгучими волосками. Из росянки делают священную краску, цвета которой пугаются злые духи. Режущий Бивень просит росянку о помощи, шепчет, что никогда не забудет её. Росянка согласна помочь, гнева ничем не выказывает, и охотник рвёт листики и прижимает к ране.

Рана вспыхивает огненной болью. Но эта боль изгонит злых духов и убьёт колдовство. Прижав липучие листики к ране здоровой рукой, Режущий Бивень ищет новых помощников.

Теперь он находит кислицу. Нежные зелёные листики похожи на детские сердечки. Из этих листиков тоже делают краску против злых духов. Иногда они могут вывести порчу и яд. И Режущий Бивень, встав на колени, словно ребёнок, рвёт губами кислые листики и жуёт, мысленно умоляя о помощи. Он не помнит сопутствующих заклинаний, но добрая трава не отвергает его.

Как будто становится лучше. Он поднимается на ноги и оглядывает пологий берег. Лучше всего, если б он смог заметить где-нибудь муравейник. Тогда бы он отрезал кусок шкуры и сунул бы туда, повертел. Пропитавшаяся муравьиным духом шкура исцелила бы его рану, потому что у крохотных муравьёв огромная сила, настоящая сила, но разве строят они свои муравейники на берегу? Не строят. Значит, муравьиный дух не поможет охотнику. Сейчас – не поможет. И осы тоже не помогут, осиных гнёзд на берегу тоже нет.

Присосавшиеся, как пиявки, листья росянки перестали стрекать, отдали своё. Они набрякли от крови, но всё равно сами не отстают. Режущему Бивню приходится их отрывать. С первого раза даже не получается, так крепко они вцепились в рану. Но он опять рвёт, с такой болью, будто отрывается его мясо… но, похоже, оно и впрямь отрывается, потому что кровь начинает хлестать из голой раны. Режущий Бивень не умер от яда, но он скоро истечёт кровью. Его всё сильнее тошнит, голова кружится, взор мутнеет. Он не умеет говорить с зелёными братьями как Болотная Выдра. Но язвенник или посконник всё равно помогут ему. И низкий кустарник крестовник поможет, если успеет он его отыскать и попросить. Перед ним колышутся, пляшут деревья сливы, усыпанные перезрелыми плодами, тут же растёт дерево груша, Режущий Бивень мог бы сейчас хорошо пообедать, вот только ему будет трудно идти в другой мир с набитым желудком. Не еда нужна ему. Нужна помощь. Срочная помощь. Хотя бы влажный ослиный помёт, чтоб залепить рану и остановить кровь. Хоть что-то. Он смотрит под ноги, он не в силах уже поднять головы, взгляд упёрся в шуршанье осоки, ничего ему больше не нужно, совсем ничего. И зачем так кричит болотная цапля, что она хочет сказать? Режущий Бивень не знает, чего хочет болотная цапля, но, шатаясь, идёт на её зов, зажимая ладонью кровоточащее плечо.

Цапля вспархивает из прибрежного тростника, а охотник вступает в воду. Среди острых стеблей, обступивших его, есть и нужные. Прямые, в человеческий рост, с багрянцем отцветших метёлок и округлыми остроконечными листьями. Плакун-трава. Она может спасти.

Режущий Бивень опять жуёт листья. Эти листья не кислые, они приятны на вкус. Он сплёвывает в ладонь разжёванную кашицу и залепляет рану. Плакун-трава присохнет и остановит кровь.

Ему становится легче. Он не умрёт. Он дойдёт до своих и предупредит о нависшей опасности. Они все отправятся в лес и уничтожат врага. Но сначала он должен уничтожить свои собственные следы.

Лодка упёрлась в берег. Он оттаскивает её в воду и разворачивает носом к тростниковым зарослям. Он затолкает лодку туда и спрячет от вражеских глаз. Но через несколько шагов силы обратно покидают его. Руки трясутся, грудь содрогается в спазмах. Если он упадёт без сознания прямо здесь, тогда захлебнётся.

Он забирает из лодки копьё, коряво протыкает днище. Ещё он хочет вырвать вражеский дротик, воткнувшийся в борт, но не может этого сделать, бессилен. Он подталкивает лодку на несколько шагов вглубь и пускает от берега. Потом полощет в воде пропитанное его же кровью копьё.

Внезапно копьё выскальзывает из рук. Что-то происходит на другом берегу за излучиной. Режущий Бивень не понимает, видит он это глазами или же чувствует внутренним взором, но враги собираются на его поиски. Их много набилось на плот. Полосатые лица свирепы, а в руках кривые палки.

Он должен поскорее стереть следы на песчаном пляже. Он, шатаясь, выходит на берег, но его внимание отвлекает ящерица. Юркая ящерица шустро бежит по песку, от берега, а ему ведь как раз нужна ящерица, её кровью лечат ранения и отравления, ему нужна ящерица, он как будто бы бросается в погоню, но так неловко бросается, что просто-напросто падает, немного ползёт по песку и проваливается в звенящую пустоту.

****

Белый Стервятник вновь на посту. Едва рассеялся утренний туман, как он кругами взмыл в небо и теперь, похоже, пробудет тут до самого вечера. Потому что внизу смерть опять где-то мешкает.

Стервятник не хуже других распознаёт близкую смерть. Даже лучше других распознаёт. Своим чутким зрением он тоже видит сферы. И всегда первым делом высматривает отмеченных, тех, чья сфера утратила всякую яркость, тех, кто делает по земле свои последние шаги. Но таких не часто заметишь. Далеко не каждый день. Сурова степная жизнь. Не готовит ежедневных подарков. У большинства степных обитателей равновесные сферы. То есть, у них всё в порядке, они готовы ко всему. Готовы, если придётся, умереть, но также готовы сражаться, чтобы жить дальше. Много силы надо приложить хищнику, чтобы такого переломить. И отнюдь не всегда найдётся у хищника столько силы. Потому промахнётся в последний момент. Или даже совсем не догонит. А иногда удастся и схватить, да всё равно упустит. Но если уж очень будет настойчив, то всё-таки может поймать. И тогда что-нибудь перепадёт и стервятнику. Редко такое случается. Но случается. Ведь жив до сих пор Белый Стервятник. Не умер с голоду.

Сегодня стервятник заметил двух мамонтов, большого и маленького. Он и вчера их тоже видел, интересовался уже, потому и сегодня перво-наперво разглядел их. Вдруг что-то за ночь случилось.

Мамонты движутся вдоль реки, но от воды довольно далеко. Кажется, жажда их не мучает. Но малыш совсем плох. Нет уже у малыша равновесия. Еле ноги переставляет. Если бы не большой мамонт, если бы тот маленького не охранял, уже бы наверняка свалился малыш. И Белый Стервятник смог бы спуститься к нему с прохладного неба.

Белый Стервятник до сих пор зол на мамонтов. Не может забыть жестокой расправы в овраге. Не то чтобы он это каждый раз вспоминал, но стоит ему лишь заметить мамонта, как где-то внутри у стервятника шевелится нечто злое. И его глаза глядят тогда особенно пристально. Особенно тщательно осматривают мамонта. Очень придирчиво осматривают. Не отпускают.

Но и сегодня у большого мамонта всё в порядке. Не заметно ранений, не заметно усталости, нет признаков болезни. Наоборот, есть решимость. Большой мамонт упорно будет защищать малыша, не бросит того. Белому Стервятнику нечему порадоваться у мамонтов. Тогда он ищет львов.

Львицы ушли далеко в степь. Не видно у них голода. Лень только видна. Будут долго ещё валяться кверху лапами. Не получится сегодня от них никакой пользы для стервятника. Он плавно делает разворот и теперь замечает большого льва. Рыжегривого. Этот лежит у края кустов, далеко от своих львиц, но не так уж и далеко от двух мамонтов. У стервятника появляется надежда.

Стервятник хитёр. Он знает, что не только он наблюдает за всеми. Многие наблюдают и за ним самим. Хищники наблюдают. Потому как, если Белый Стервятник куда-нибудь спустится, эти тоже спешат туда же. Чтоб отобрать добычу стервятника. Но иногда они, наоборот, могут помочь. Вот сейчас лев как будто лежит, вроде бы дремлет, но ведь всё равно по привычке нет-нет да и глянет наверх, на стервятника. А стервятник заранее старается упредить львиный взгляд. Как только лев поглядит на стервятника, тот уже глядит сверху на двух мамонтов, с большим интересом глядит, пристально. Лев должен заметить интерес стервятника, должен заинтересоваться и сам. Этого только и надо. Пускай встаёт лежебока, пускай отправляется по указке. Пусть же проведает мамонтов. Они могут столкнуться и… У Белого Стервятника есть и другой интерес спровадить льва на охоту. Ведь тот не просто лежит. Тот охраняет останки львицы. Уже вчера охранял. Ел тоже, но мало ел, главное оставил стервятнику. Вот только как спуститься, покуда он там… Надо спровадить большого льва. Опять стервятник с интересом поглядывает на мамонтов и краешком глаза видит, что лев заметил. Заметил – и только. Лежит всё равно. Не поднимается.

Но есть и другая надежда. В полуденной стороне со своих нор вылезло несколько гиен во главе с вожаком, и теперь они двинулись как раз по направлению к дремлющему льву. Пятнистые, несомненно, знают об останках львицы и намерены их проведать. Столкнутся тогда с большим львом, Белому Стервятнику очень нравятся подобные столкновения. Он будет ждать. Главное, чтобы пятнистые не свернули, не отвлеклись. Вот он указывает льву о своём интересе, чтоб тот поднялся, чтоб захотел полюбопытствовать, что там такое, но если и гиены заметят этот его интерес, тогда могут свернуть к мамонтам вместо льва. Этого вроде бы не хочется стервятнику, он пытается проявлять интерес осмотрительно, только тогда, когда смотрит лев, но не видят гиены. Но трудно ему так выкручиваться, трудно так быстро вертеть головой, шея уже заболела. Гиены – хитрые твари, могут разгадать.

Внизу, ниже стервятника, летит белый клин пеликанов. Согласованно машут крыльями, будто единое целое, стервятник даже загляделся, как так ловко у их получается, как они чувствуют друг друга – стервятник никогда так не чувствует другого стервятника. Только если увидит, что тот спускается к добыче. Но внизу, на земле, замычал рогатый тур, Белый Стервятник сразу отвлёкся. Намечается драка двух туров, хорошее дело, особенно если у тех равны силы. Тогда они, может быть, станут биться насмерть. Стервятнику очень нравится, когда кто-нибудь бьётся насмерть, но пока два тура только сходятся, ещё даже не сблизились, а он уже напряжённо следит, забыл про своих мамонтов, про льва и гиен, сейчас главное – туры, чтоб начали биться. Не начинают. Сошлись, глядят друг на друга, какие трусливые, землю копытами бьют, а друг друга не могут. Нет, стукнулись. Грохот от стука могучих рогов докатился до стервятника и ушёл дальше ввысь. Белый Стервятник весь встрепенулся, даже покачал крыльями, будто приветствуя поединок, но поспешил. Не очень-то рьяно дерутся два тура. Вряд ли получится прок от такой вялой драки. Белый Стервятник уже разочарован, снова вспомнил про своих двух мамонтов, которые отдыхали – но те уже отдохнули, двинулись дальше и даже свернули к реке. Идут к кустам, там как раз есть проход, туда и направятся, Белый Стервятник не сомневается, выйдут к реке у её поворота. Там… Белый Стервятник вдруг взмахивает крыльями, чтобы подняться повыше, чтоб дальше видеть. Ведь там что-то есть. Что-то есть интересное. Там, куда направляются мамонты, за кустами на речном берегу, там лежит двуногий. Не просто лежит. Белый Стервятник ещё взмахнул крыльями, ещё выше поднялся, наклонил голову вбок и вперил глаз в лежащего. Этот двуногий на грани смерти. Душа уже где-то бродит. Вот-вот двуногий умрёт. Только этого мало стервятнику. Кто-нибудь ведь должен вскрыть труп. Белый Стервятник сам не сумеет. Слаб его клюв. Разве что, если труп пролежит много дней и начнёт разлагаться – тогда и клюв стервятника сможет проткнуть размягчевшую плоть. Но никак он не хочет ждать много дней. Надо, чтоб кто-то помог. Кто с острыми зубами или с крепкими когтями. Просто вскрыть тело, где-нибудь разорвать, а дальше Белый Стервятник справится сам, дальше помощники не нужны. Но сейчас, для начала, как раз нужны. Ой как нужны. Белый Стервятник глядит ещё дальше и видит новых двуногих. Именно новых, не виданных прежде, из другой стаи. Они собрались на сцепленных брёвнах и плывут через реку. Как раз туда выплывут, к повороту, где разлёгся двуногий из местных. Неожиданная выйдет встреча, Белый Стервятник не знает, что и предположить. Очень это интересно. Только бы не забрали лежащего. Но дальше, в ночной стороне, на реке видны местные двуногие. Одни собрались на берегу и глядят через реку, некоторые даже стали переправляться на своих брёвнах. Только все они не туда смотрят. На другой берег смотрят. А надо глядеть по течению, повернуть головы, вот тогда… Тогда, если местные двуногие заметят двуногих из чужой стаи, тогда… когда сходятся две стаи львов, они обычно дерутся. И волки тоже дерутся. И даже хитрые гиены. Наверное, и двуногие станут драться, но прежде им надо заметить друг друга, никак не заметят, не те у них глаза, не стервятниковы. Он бы даже сейчас согласился одолжить им свои глаза, так ему хочется, чтоб заметили – не замечают. Далеко. Да ещё и глядят в разные стороны. Одни на другой берег глядят, на лес, непонятно, чего им там надо. Даже зайца там нет, никого, достойного взгляда.. Разве что мышь, но ведь мыши двуногим не разглядеть. Тщетно надеются. А вот другие, на сцепленных брёвнах, те как раз правильно смотрят. Как раз туда смотрят, где лежит местный двуногий. Смотрят туда, да не видят. Низко им, чтобы увидеть. И далеко. Ближе надо подплыть. Но так медленно движутся, очень уж медленно, медленней, чем детёныш мамонта, который вообще снова прилёг отдохнуть. Белый Стервятник как будто расстроился. Как всё медленно происходит, медленно совершается. Только жди и жди. Только наблюдай. Теперь он смотрит ещё дальше вдаль. На гнёзда местных двуногих. Там у них какой-то переполох. Снуют туда-сюда, как потревоженные мыши. Обеспокоены местные двуногие, один молодой вообще сидит перед своим жилищем, как больной. Горе у этого. Белому Стервятнику нравится чужое горе, теперь он глядит на горюющего. Вот к тому подошёл другой молодой двуногий, рыжеволосый, что-то говорит. Белый Стервятник не слышит, конечно, что говорит, да и зачем ему слова. И вообще… Двуногие ведь не оставляют ему своих умерших. Они оставляют червям, засыпают землёй, за одно это ему надо бы их возненавидеть, а он всё высматривает. Нет, уже не высматривает, развернулся, выписывая в небе новый круг, теперь видит открытую степь – а там тоже двуногий идёт. Один-одинёшенек. Долго идёт, ещё дольше осталось идти. До самого вечера.

За одинокими всегда любопытно стервятнику подсматривать, потому что всегда что-нибудь может случиться, только этот двуногий – особенный. Белый Стервятник уже разобрался. Этого знает и помнит. У этого яркая сфера и не такая. Совсем не такая. Сама по себе. Потому никто этого двуногого не станет трогать. Всякий обойдёт стороной. А раз так – Белый Стервятник его тоже обходит, своим взглядом обходит и опять видит мамонтов. Детёныш поднялся. Дальше идут. Сейчас войдут в кусты, подошли уже к проходу. Как перейдут кусты, тогда может быть интересное. Ведь заметят лежащего. Большой мамонт должен заметить. И тогда может бивнем поддеть или просто раздавить ногой, чтобы вылезли внутренности, чтобы Белый Стервятник сразу же мог к ним добраться. Хотя он уже сомневается. Плохие у мамонтов глаза. И очень часто не то замечают, совсем не то. Но… Гиены свернули следом за мамонтами, как они узнали… Кажется, Белый Стервятник забылся. Кажется, нечаянно выдал свой интерес гиенам. Хотел выдать льву, а выдал гиенам. Эти теперь ему ничего не оставят. Но лев тоже поднялся. И лев направляется в эту сторону. Если не передумает, может столкнуться и с гиенами, и с мамонтом. Назревают события. Настоящие события. Скоро случится. Белый Стервятник весь начеку. Даже не знает, за кем теперь первым следить. Просто глаза разбегаются. Все его помощники на подходе, кто-нибудь да подойдёт, куда надо. Лишь бы все сразу не подошли. Тогда всё заберут и стервятнику ничего не оставят. Тяжела его доля. Сколь многое должно совпасть, чтобы было ему хорошо. И так легко чему-нибудь разладиться. Но теперь всё же получалось хорошо. Белый Стервятник сделал выбор. Большой лев, Рыжегривый, ушёл, как он поначалу и добивался. Рыжегривый ушёл и оставил стервятнику, что охранял. Неудобно оставил, будто спрятать хотел под кустом, но Белый Стервятник уже над тем местом. Уже опускается. Хорошо, что все убежали за мамонтами. Кажется, вся эта бывшая львица теперь стала добычей стервятника. Вот уж сегодня насытится сразу на несколько дней.

Хорошо.

****

В утреннем небе кружатся птицы, собираются в стаи. Курлычут журавли, гогочут гуси. Сырой воздух поблескивает на солнце, дымится невесомым туманом.

Трава покрылась красными проплешинами, багровыми и цвета золотого камня. Она готовится к спячке, меняет одежды.

Двое мамонтов опять бредут по степи. Старший, гигант, степенно вышагивает, и его массивная голова с тяжёлым хоботом покачивается в такт ходьбе в медленном танце Степного похода. За ним семенит малыш, забавно перебирая ножками. Он часто устаёт и понуждает старшего товарища останавливаться на отдых.

Тогда Двойной Лоб глядит вдаль. Ему нравится глядеть вдаль. Есть какая-то магия в этом просторе. Незримая сила исходит из облаков, из дымчатой дали, из каждого кустика, из мельчайшей травинки. И ты будто птица на волнах этой силы, паришь где-то там в поднебесье и не ведаешь ни о чём, кроме радости. Вся эта сила – одна только радость. В её волнах ты паришь. И не выразить этого. Разве что поднять хобот и затрубить. Во всю мощь затрубить. Просто так. Чтобы дальше плескалась сила, чтобы волны лились вместе с солнцем и ветром, чтобы так было. И так есть. Покуда смотришь вдаль. А потом вспоминаешь, что нужно идти.

Двойной Лоб принял решение идти в полуденную сторону. Никогда мамонты не ходили так далеко, но ведь чем дальше зайдёшь в тёплые земли, тем меньше будет снега зимой и не такие студёные ветра. Взрослому мамонту нипочём любая стужа, но ослабленного малыша необходимо беречь. Будь они в составе большого стада, не было бы причин для беспокойства, но когда их только двое, следует обезопаситься ото всего.

Век мамонта долог и нетороплив. И чтоб не наскучила прежде времени душная жизнь, в степи для них заготовлено много весёлых соблазнов. Щедрая осенняя степь предлагала их все, один за другим. Но Двойной Лоб изменился. Он стал полностью взрослым. Серьёзным и рассудительным. И когда они забрели в настоящие заросли болиголова, и малыш принялся с наслаждением обнюхивать опасную траву, Двойной Лоб не колебался. Он был вожаком и поступил, как поступают вожаки, как всегда делала Старая Мамонтиха. Он решительно пошёл прочь. Малыш не хотел покидать пахучие заросли, его пришлось выталкивать силой, Двойной Лоб сделал это. Точно так же они прошли мимо россыпей мухоморов, манивших своими красными в крапинку шляпками. Нет, малыш не должен привыкать к такой еде. Не разрешил ему старший мамонт отведать и ржи. Её зерна тверды и перемежаются сизыми рожками спорыньи, пятнами силы. Двуногие собирают бесовские метёлки, от которых, если не поостеречься, вспыхивает внутри головы испепеляющий разум слепящий огонь и крутят тело ведьмины корчи. И мамонтам это знакомо. Они едят сизую рожь, но только тогда, когда нет детёнышей с ними. Потому что потом выходят из земли и из воздуха жуткие тени и дразнят гигантов до бешенства. Сейчас Двойной Лоб не мог этого допустить.

Малыш опять остановился, улёгся на сырой траве. Тяжело ему. Рана на месте хвоста загноилась и сильно болит, приманивая мух. Но царапины на боках заживают.

Двойной Лоб со своей высоты оглядывает окружающую равнину. Невдалеке пасётся тур, большой бык с выставленными вперёд рогами. Дальше несколько лошадей разлеглись в траве. Быстроногий кулан ищет пропавших подруг. А выше всех, в небе, белый клин пеликанов.

Двойной Лоб дивится на клювастых птиц. Как они все разом одинаково машут крыльями. И разом парят. Стая как один организм, как одно тело. Хорошая стая.

Но в небе ещё кто-то есть. Вдруг вспышкой сверкнуло белое прямо мамонту в глаз. Двойной Лоб испугался, даже вздрогнул. Не понял он, что там блеснуло, но отнёсся к этому серьёзно. Показалось ему, что кто-то сверху следит. Это мамонту не понравилось, кто бы там ни был. Он поглядел ещё раз в небо, но ничего не мог разглядеть. Пеликаны уже пролетели, направляясь в полуденные земли, куда и мамонт хотел идти – или уже не хотел… Вроде бы был кто-то в небе, но такой смутный, для мамонтовых глаз слишком смутный, а хоботом с неба не вычуять, не получалось. И тут Двойной Лоб представил себе Старую Мамонтиху, как бы та поступила. При малейшем сомнении – уклоняйся, поворачивай в сторону, - так бы сделала Старая Мамонтиха. Так же само решил сделать теперь и Двойной Лоб. Он неспешно огляделся по сторонам, всем своим видом показывая, что ничего не случилось, всё как обычно. Однако при этом он особенно тщательно оглядел густые заросли кустов, вдоль которых они прежде шли. В этих кустах имелся проход, широкая тропа, быть может, когда-то проломленная мамонтами, а потом уже по ней стали ходить и все прочие звери. Двойного Лба заинтересовал этот проход. В густых кустах можно скрыться от всех наблюдателей. А дальше оттуда пахло рекой и ещё очень вкусными плодами, у Двойного Лба даже заурчало в животе. Ему захотелось туда, и он поглядел на отдыхавшего детёныша. Детёныш услышал урчание в животе спутника и сразу поднялся. Он тоже готов был идти к вкусным запахам. Мамонты двинулись в новом направлении.

А позади замычал тур. Учуял соперника. Две тёмные туши сходятся, сопят, бьют копытами землю. Поставили головы рядом, пригнули. Чёрной молнией разворот и грохот столкнувшихся рогов как камнепад. Детёныш быстрее засеменил, испугался. Торопится скрыться в кустах. Но Двойной Лоб невозмутим. Что ему туры….

Навстречу шагает могучий зубр. Укрылся густой шерстью, отрастил огромные рога и возомнил себя исполином. Выпученные глаза в чёрных блестящих обводах, белки гневно сверкают. Не уступает дороги. Не разминуться на тропе, и в кусты не свернёшь. Двойной Лоб затрубил, предупреждая, и зазнайка опомнился. Остановился. Сопит. Из ноздрей пар вырывается. Двойной Лоб трубит ещё раз и пригибает голову для атаки. Зубр в ответ выставляет рога, но бивни мамонта слишком огромны даже против зубриных рогов. Когда мамонт уже совсем рядом, нахал всё же трусит, разворачивается и бежит назад.