Первый генералиссимус России

ГЛАВА ПЕРВАЯ, в которой рассказывается о боярине и воеводе Шеине Алексее Семеновиче и других лицах перед первым походом царя Петра на Азов

«Господи, сколько же лет прошло, сколько же воды утекло с тех пор, как я был воеводой в Курске, — обхватив голову двумя ладонями, размышлял Алексей Семенович Шеин, сидя в своих московских хоромах и глядя в окно, за которым день клонился к ночи. — А уж сколько перемен-то, перемен-то… Сразу и не вспомнить, и не счесть…»

Ныне Шеин уже не тот безусый, безбородый молодец, каким он был в дни воеводства в Курске. И усы пышные есть, и русая аккуратная окладистая бородка. И первые, едва обозначившиеся, складки на челе появились. И солидность сменила прежнюю порывистость. Вот только нос остался прежним — прямым, да глаза все с теми же зеленоватыми искорками и кошачьей цепкостью.

Да, перемен немало случилось в судьбе бывшего курского воеводы. Причем разных перемен: и приятных, и не очень. А то и таких, что и вспоминать не хочется.

После отбытия Шереметева, он единолично управлял Курском и округой, без оглядки на старшего сотоварища. Дела на государевой службе ладились. Начальные курские люди, помня, как он умело и крутенько разобрался с ногайской ордой, уважали, не супротивничали, не сутяжничали, палки в колеса не вставляли. Помогали, как могли. Даже вновь избранный губной староста Силантий Глебов, и тот как-то быстро включился в работу. И не считал для себя зазорным посоветоваться, прежде чем принять решение. В том числе и по сугубо губным делам, его, воеводы, не касаемым.

Зиму перезимовали, балуясь охотой то на волков, то на кабанов, то на зайцев с лисами, которых водилось немало в курских краях. Шумно встретили и шумно проводили рождественские и крещенские праздники. На мясоед справляли свадьбы — долгие, загульные, почти всегда с мордобоем. Не зря же говаривали: «Быть на свадьбе, да не быть пьяну — грешно, а быть пьяну, да не подраться — смешно».

Потом встречали и праздновали Масленицу, Сороки. И опять с песнями, с танцами, с хороводами и катаниями на санях по городу и на санках с курских крутояров к Куру и Тускорю. И ни один праздник без ряженых и скоморохов с медведями не обходился. Что говорить, любили курчане погулять, попраздновать. Как однажды поведал Шеину дьячок Пахомий, они даже похороны едва не превращали в праздничное действо.

«По этому поводу патриарху Иосифу в 1636 году по Рождеству Христову пришлось даже отдельное церковное распоряжение для курчан слать, чтобы унять язычество, — со смешливыми искорками в блеклых очах рассказывал дьячок. И цитировал по памяти: «На распутьях сатанинские игры не творити, в бубны не играти, в сурны не ревети, руками не плескати…»

Он же рассказал и о том, как в 1648 году, сразу же после бунта монастырских крестьян во главе с игуменьей Троицкого девичьего монастыря Феодорой и протопопом Григорием, когда был убит стрелецкий голова Теглев, выборный от детей боярских Гаврила Малышев передал царю Алексею Михайловичу челобитную, чтобы в подготавливаемом Соборном Уложении был запрет на песни и игрища.

«Вот так, — с прежними насмешливыми искорками в уголках глаз ведал о данном факте дьячок, — ни много, ни мало! Закон о запрете — и все! Да, слава Богу, царь-то наш, Алексей Михайлович, царствие ему Небесное, — осенив себя крестным знаменем, продолжал далее, — был просвещен и закон такой в Уложение не внес. Правда, поступило распоряжение от патриарха, чтобы курчане скоморохов с домрами и гуслями, с волынками и всякими иными играми в дом к себе не призывали и медведей не водили. Только этого настырному Малышеву, Гавриле Иванову сыну, показалось мало, и он вновь направляет царю челобитную. Блаженному памятью Алексею Михайловичу деваться некуда, пришлось приказать думным дьякам специально для курчан написать указ, запрещающий игры, песни, хороводы и прочее веселье. Только и смех, и грех с указом этим вышел. Часть курчан на него рукой махнула и как пела песни да игры разные играла, так и продолжила петь и играть. А те, кто вняли ему, перестали в кабаки да шинки хаживать — казне ущерб начался. Снова курчане стали челобитные царю писать, просить отменить указ хотя бы частично. Частично и отменили, а о неотмененной части попросту позабыли. И вновь на старую стежку-дорожку выбрались. В итоге только морока государю да приказным и вышла».

А вообще, как приметил тогда Шеин, с праздничными гуляниями в Курске происходило так же, как и в Москве и в других городах Руси-матушки. Хотя и имелись некоторые незначительные отличия — сказывалась близость со Слободской Украиной и Малороссией. Пришлые черкасы некоторые новшества вносили.

Как ни перенимали себе славу победы над ногайцами Шереметев и Неплюев, но шила в мешке не утаишь. И Софья Алексеевна, и Василий Васильевич Голицын спознали, кто нанес поражение ворогу. Приветную грамотку прислали, золотых рублей подбросили, прочие милости пообещали. Тут бы радоваться да жить припеваючи. Тем паче, что супружница Авдотья Никитишна вот-вот должна была ребеночка, родную кровиночку родить.

Только веселья не случилось.

В срок разродилась Авдотья сыном, которого нарекли Сергеем. Радости Шеина не было конца. Но после родов супруга стала столь часто хворать, что на ноги уже с постели не встала.

«Помру я, Лешенька, — жаловалась сердечная, мигая белесыми ресничками и тускло глядя покрасневшими, слезившимися глазами. — В груди что-то горит, а низ холодеет».

От хворей и частого плача она подурнела личиком, одрябла телом. Смотрелась маленькой, жалкой, беспомощной.

«Ну, что ты, милая, — гладил он ее по головке, едва сдерживая собственные слезы, — Господь не без милости. Еще оправишься, одолеешь хвори, встанешь на ноги. Я игумена попрошу, чтобы братия о твоем здравии помолилась, сам у чудотворной на колени встану».

О, как хотелось верить в то, что говорилось и делалось!

Но ни горячие молитвы самого воеводы, ни богатые дары храмам Знаменского монастыря, ни молитвенные бдения монастырской братии, ни старания бабок-ведуний, пользовавших Авдотью травами, — ничего не помогало. С каждым новым днем все больше и больше угасала Авдотья. И однажды ее не стало. Сгорела свечка Божия. Похоронили в Курске, на кладбище при Никитской церкви. Народу собралось — тысячи. И стрельцы, и казаки, и дети боярские со дворянами, и купцы, и прочие обыватели. Все жалели голубушку. Никому ведь вреда не сделала, никого словом не обидела. А помогала многим… Да и нищих у папертей не обходила стороной, обязательно милостыньку оставит.

Что бы стало с новорожденным сыном, трудно судить, ведь мать его грудью не кормила. Но тут помог случай: у родившей несколькими днями ранее супруги служанки Параски умер младенец. Как поговаривали досужие челядинки, сказались побои и издевательства сгинувшего мужа, стрельца Никишки. «Уж дюже сильно бил он Параску свою».

«Не дай сгинуть невинному младенцу, милая, — просила слеглая Авдотья тоскующую по умершему ребеночку служанку. — Вскорми моего сыночка, Христом Богом прошу — и Господь тебя не оставит».

Чего греха таить, просил и он, воевода. Тут уж не до чванства боярского. Тут и на колени бухнешься, лишь бы спасти дитятко малое, кровиночку родную.

Вняла просьбам Параска, стала кормить младенца. Порой со слезами горечи по утере собственного ребенка грудь давала, порой с тихой улыбкой нежности. Младенец, слава Богу, хорошо сосал. Насосавшись же, крепко спал.

Чтобы загасить горечь утраты, голодным волком накинулся он на работу. День и ночь либо в воеводских палатах, либо на съезжей пропадал. Во все дела старался лично вникнуть, справедливо, без обид разрешить. Видел, что такое его рвение не по нраву приказным. Им бы вздремнуть, но не тут-то было… воевода-то не дремлет. То начерно пиши, то набело готовь. Ворчали меж собой, но исполняли все по мановению очей. Доставалось и служивым: то стрельбы проводили, то смотры, то сопровождали его по городам и весям курской округи. Но после славной победы над ордой у засечной линии, после справедливого раздела трофеев, когда он не взял себе ни крупинки лишку, когда побеспокоился о семьях погибших, служивые не просто подчинялись ему и исполняли службу, но и уважали его. Конечно, воевода может и без уважения служивых жить припеваючи… Но уважение душу греет, в собственных глазах себя самого поднимает. А это для человека умного и совестливого многое значит.

К следующей зиме не только избы московским стрельцам поставили, но и тайный подземный ход к Тускорю подладили, заменив сгнившие плахи свежими. Хоть и откатились степняки за Белгородскую засечную черту, но собственный опыт показал, что могут прорваться и до Курска докатиться. Так что надо быть во всеоружии! Курская крепость должна быть крепкой и мощной, чтобы любой ворог о нее мог зубы обломать. Кроме всего прочего, еще помог людьми и деньгами обновить оснастку в колодце Знаменского монастыря. И монастырю и крепости польза. На случай осады. Глубокий колодец, едва ли не на два десятка саженей вглубь земли прокопан. Вода в нем такая, что зубы сводит.

А тут и грамотка от государыни Софьи Алексеевны приспела — приказывала, не дожидаясь нового воеводы, прибыть в Москву.

Приказ — есть приказ. Его не обсуждают, его исполняют. Текущие дела подбил, дьякам передал на хранение до прибытия нового воеводы. Приказных у себя в воеводских палатах собрал. Поблагодарил, кого полтиной, кого алтыном одарил. Пусть помнят.

Стал вещи укладывать. Вроде и не много брал их с собой, да оказалось и немало. Возка на два набралось.

Параска заволновалась: «С младенцем-то как?»

По всему видать, привыкла к нему, прикипела материнским нутром своим.

«Собирайся, со мной поедешь. Кормилицей будешь Сереже». — «Я-то согласна, — отвечает, — а как быть с избой? Разнесут, растащат, или того хуже — сожгут. А изба-то справная».

Баба — она и есть баба. Не о себе думает, не о муже своем сгинувшем — об избе. Впрочем, изба-то мужнина, не казенная и не ее, вот, может, сама даже не понимая того, и о муже думку имела. Не зря же у курчан присказка бытовала: «Бабий ум — бабье коромысло: и криво, и зарубисто, и на оба конца».

«Постояльцев пусти. Они и за избой присмотрят, и за хозяйством домашним, и кое-какую копеечку тебе справят». — «А как забрать-то копеечку ту?» — «Уж как-нибудь заберем… Воевода с приказными в том, надеюсь, помогут. Чай не последний я человек в государстве-то нашем».

Успокоилась. Стала рухлядишко свое в узелок вязать, постояльцев искать. И нашла. Купчику и церковному старосте Ивашке Истоме надо было какого-то родственника с семейством с собственных рук сбыть, чтобы «рты чужие не кормить».

«Смотри, не шельмуй, — предупредил строго. — Если что, то и из Москвы достану, дотянусь. Ты меня знаешь…» — «Ни-ни! — закрестился Ивашка. — Боже упаси!»

Не хотелось связываться с Ивашкой, знал, что шельмец еще тот, но время поджимало. Не стал отговаривать Параску. Согласился.

Забирая Параску, даже в мыслях ничего греховного не имел. Только о кормилице для сына думал. Да и Параска после потери ребеночка как-то поблекла. Десятая часть от прежней ее красы если осталась, и то, слава Богу! Оно и понятно: как бы ни был красив цветок, но сорви его — тут же завянет, всю привлекательность свою потеряет. То же и с человеком. Когда у него все хорошо — цветет, но случись беда — завял, угас.

А вот Семку, сына стрелецкого сотника Фрола Акимова, брать с собой не собирался. Это в Курске он был хорош в посыльных. Но в Москве, где он никого не знает, какой из него посыльный… В лучшем случае еще один нахлебник был бы, а в худшем — мог запросто пропасть, сгинуть в огромном городе. Там только церквей — сорок сороков. Да в два раза больше кабаков. А уж лихого люда — так и не счесть… И вообще Москва, как известно, к чужой беде — глуха, к чужому горю — слепа, слезам не верит. Но за Семку стал просить сам Фрол: «Уважь да уважь, благодетель… Век за тебя будем Бога молить».

Надо думать, стоял у Фрола перед глазами пример его земляков, Сильвестра Медведева да Кариона Истомина, выбившихся, по мнению курчан, в знатные люди при царском дворе. Вот и полагал стрелец, что и сыну его повезет.

С той же докукой челобитничал и дьячок Пахомий, возможно, подговоренный на то Фролом.

Пришлось уважить курчан. Приживется Семка в Москве — хорошо, а не приживется — можно и домой с оказией отправить, если не забалует… Ох, много, много в первопрестольной соблазнов… А забалует — знать, судьба его такая…

В Москву, сопровождаемые десятком курских конных стрельцов во главе с самим сотником Фролом Акимовым (стрелецкий голова Строев больше давал, но пришлось отказаться), двинулись в декабре. Зимний путь уже устоялся, был хорошо наезжен. Потому возок с кибиткой, где находился он с сыном и кормилицей Параской, и два возка со скарбом шли ходко. В кибитке было если не тепло, то уж точно безветренно и не зябко. А сын и Параска к тому же были укутаны еще десятком шуб да тулупов. В кибитке нашлось бы место и для Семки, но отрок пожелал быть при возке со скарбом.

«Ямщику со мной веселее будет», — пояснил с присущей ему сметкой.

Семка в сапогах — отцовом подарке после победного боя на засечной линии. Семка ими очень гордится: не у многих его сверстников справные сапоги имеются. Они несколько великоваты ему, зато на ноги кроме суконных, вязаных матерью чулок, намотаны еще и онучи. И ногам в них тепло. Еще на Семке посконные рубаха и штаны. Вихры прикрывает старый отцовский треух. Поверх дерюжки — крепкий зипун, еще один подарок родителей. А чтобы он в санях не замерз, ему даден также на время и тулуп.

К слову сказать, не одни сапоги составляют Семкину гордость. Есть у него и другой повод для гордости — настоящий татарский кинжал в ножнах — опять отцов подарок, и пистоль — это уж воеводский дар.

«Раз решил ехать в санях, то будь добр, охраняй! — вручая пистолет, сказал он тогда. — Надеюсь, стрелять умеешь?» — «Умею, — заверил отрок, как галчонок поблескивая радостными глазами, — тятька обучил».

Дни выдались тихие, слабоморозные. Тройки бегут весело, размашисто. Лошадки — и коренник, и пристяжные, время от времени довольно пофыркивают, пуская облака пара. Нанятые в Курске на весь путь до Москвы ямщики в просторных овчинных тулупах, перехваченных красными кушаками. В теплых шапках-малахаях, но без рукавиц. Меховые рукавицы на тесемках к рукавам тулупов приторочены. При нужде всегда можно надеть…

Ямщики, следя вполглаза за дорогой, привычно покрикивают на своих каурых да гнедых, но кнут в ход не пускают. В том нет надобности. Только легонько шевелят вожжами, давая понять лошадкам, что сонных тут нет, что все под контролем.

Полозья по накатанному насту скользят легко, накатисто. Снег под ними звучно поскрипывает, под копытами же — похрустывает, погукивает.

Деревца вдоль дороги в легком инее. И мелькают, мелькают, мелькают, убегая за возки…

Хоть и ночевали на каждом постоялом дворе — лошадкам требовался отдых, а возницам, служивым и самому боярину с дитем и кормилицей — горячая пища, но продвигались к Москве споро, без каких-либо заминок да задержек. И только перед самой Москвой, под вечер, когда до городской заставы оставалось с час-другой пути, наскочили на возки разбойнички — позарились на добро боярское. Только не знали лихие ребята, что в кибитке не купец-размазня едет, а воевода бывалый. Двух налетевших на кибитку душегубов он, Шеин, из пистолей сразил. Третьего принял на саблю. Не растерялись и стрельцы: кто из пищали пальнул, кто за бердыш да саблю взялся. А тут и Семка, вздремнувший под тулупом, на шум очнулся. Другой бы, увидев татей, с перепугу возопил, а этот отрок за пистоль — и в ближайшего к себе пальнул. Завалить не завалил, но подранил крепко. Тот закричал матерно — и ну прочь от возка к лесочку. Туда же потянулись и другие разбойники, не солоно хлебавши. Идя по чужую голову, не стоит забывать, что можно и свою потерять.

Словом, отбились от разбойничков без урона для себя.

Позже Семка отцу сказывал, что подраненный им тать сильно на Никишку-стрельца обликом смахивал.

«Мабудь, дядька Никишка… — повторил несколько раз, но неуверенно. — Так похож, так похож… И голосом, кажись, тоже». — «Не, Семка, ты, видать, со сна шибко обознался, — отверг сыновние предположения Фрол. — Откель ему, Никишке-то, тут взяться?.. Сгинул, надо думать, давно в плену у разбойных татар».

Он, воевода, разбойника, подраненного Семкой, не разглядел: и далековато было, и не до него — со «своими» едва справился. Потому, как и Фрол, решил, что помнилось, пригрезилось мальцу видение с Никишкой. «Откуда сгинувшему за сотни верст отсель вдруг под Москвой оказаться? Точно, ошибся отрок».

Стычка с разбойниками хоть и была короткой, но задержала. Решили судьбу больше не испытывать и стать на постой в ближайшем постоялом дворе.

«Балуют тут у вас… — не открываясь, выговорил он владельцу постоялого двора, дебелому молодцу разбойного вида с черными плутоватыми глазами. — Словно это не Москва, а Тмутаракань какая-то. Не ваши ли людишки часом?..» — «Балуют, — не моргнув глазом, рек тот, — только не наши». — «А кто же?» — «Слух идет — дети боярские грешат… с челядью да дворней своей». — «Да неужто?» — «Вот тебе и «неужто», — сверкнул черным глазом владелец пристанища. — Но слухи — они и есть слухи… За руку никого не поймали». — «Чудно! А власти? Власти-то что?» — «А что власти… Власти стражей нагонят, приставов пришлют. На седмицу-другую грабеж поутихнет. Стражи уберутся восвояси — разбойники снова шалить начинают. Да и стражников на каждом углу не поставишь…»

…Москва встретила шумом, многоголосым колокольным звоном-перезвоном, людским гамом и суетой. Все куда-то спешили, бежали, на конях летели. И никому, казалось, ни до кого прочего никакого дела не было.

«Не Москва, а Содом, — высунувшись раз из кибитки, долго потом крестилась Параска. — И как тут только люди живут?» — «Да живут, как видишь. Некоторые совсем неплохо».

И только, когда добрались, наконец, до его, боярского, родного подворья, она немного успокоилась. А вот Семка щенком не скулил. Широко распахнув глаза, он всматривался в московскую круговерть, стараясь все уяснить и запомнить.

Дворня и челядь уже знали о кончине боярыни. Смотрели сочувственно. Плохие вести, как давно известно, не черепахой ползут — птицей быстрокрылой летят. К появлению Параски и Семки отнеслись настороженно.

Зная нравы челяди и ее привычки издеваться над новичками, предупредил недвусмысленно: «Кормилицу не трогать. Засеку! Мальца — тоже…»

И так взглянул, что у многих мороз по коже пошел. Пусть знают.

Утром, приодевшись понаряднее, приказал санки подавать, в Кремль ехать, правительнице и ее первому сановнику Василию Васильевичу докладываться. Семка тут как тут. В сапожках, в зипунишке. При кинжале и пистоле.

«Далеко собрался, молодец?» — «Тебя, батюшка-воевода, сопровождать». — «Похвально, но в Кремль кого ни попадя не пускают, тем более, с оружием. Да и один как-нибудь с этим делом справлюсь». — «Мне бы хоть одним глазком взглянуть… на Кремль, на государей, — сник, понурился малец. «Так государей вряд ли увидеть доведется: сказывают, Иван Алексеевич хворью мается, а Петр Алексеевич с мамкой Натальей Кирилловной ныне в Преображенском. Сельцо такое под Москвой. В Кремле только Софья Алексеевна да наипервейший думский боярин и князь Василий Васильевич Голицын. К ним-то и иду». — «А нельзя ли повидать Сильвестра Медведева либо Кариона Истомина? Курчане приветы им передавали», — явно слукавил Семка. «Увижу — скажу, заинтересуются — позовут или сами навестят. Препятствовать встрече не стану. Только в Кремле, стрелецкий сын Семка, они бывают не каждый день, а как только их туда призывают. Вообще их быстрее можно найти либо в Заиконоспасском монастыре, либо на Печатном дворе, — сказал по наитию. — Вот обживешься в Москве, возможно, сам и отыщешь земляков своих. А уж пожелают ли они с тобой знаться, то уж иная докука».

На том и порешили.

В Кремле к нему, бывшему курскому воеводе и боярину Алексею Семеновичу Шеину, отнеслись доброжелательно. Правительница Софья Алексеевна величественно допустила к целованию руки. Распростертыми объятиями да лучезарной улыбчивостью встретил и Василий Васильевич.

Софья Алексеевна, не ведая еще о кончине Авдотьи Никитичны, поинтересовалась семейными делали и дал ли Бог деточек. Пришлось сказать, что супруга умерла и похоронена в Курске, что сына Сергея пока пестует кормилица. А там, что Бог даст…

«Ну, ничего, — постаралась приободрить правительница, поигрывая многоцветьем перстней на коротких пухленьких пальцах, — мы тебе другую супругу сыщем. Не хуже первой. На Москве этого добра, как грязи в лужах, во множестве имеется. В царской казне денег меньше, чем девок-невест на Москве. Или ты уже сам какую приметил? — усмехнулась подначивающе. — Знаю я вас, сладострастцев, — шутейно погрозила перстом. — У мужиков всегда одно на уме: как бы девицу во блуд ввести, чести девичьей лишить».

Слыша такие слова, так и подмывало сказать: «По себе, Софья Алексеевна, судишь». Но разве скажешь такое? За подобное не то что опала лютая будет, но и живота запросто лишиться можно. Потому приходилось заверять правительницу, что не до девиц было за службой, что только на ее царственную мудрость — тонкий намек на имя — в делах семейных надежду имеет. Лесть? Да, лесть, но без нее-то, беда, совсем никуда… И хотя один мудрец как-то изрек, что «лесть подобна тонкому щиту, краской раскрашенному: нужды в нем никакой, лишь смотреть приятно», но уши всех, особенно женщин, для нее — широко распахнутые двери, тогда как правда — игольное ушко. По большому же счету, лесть — это мед и приправа во всяком общении между людьми.

Он, Шеин, царевну-правительницу не видел более двух лет. Почти с того времени, когда проходило венчание на царство Ивана и Петра. Она была всего лишь пятью годами старше него. Но уже тогда она, двадцатипятилетняя, крупнокостная, полнотелая, с не по-девичьи большой, как у совы, головой, высоким лбом, черными глазами и широкими скулами, выглядела не то, что старше, а много старше. Возможно, это впечатление усиливал ее невысокий рост и следы волчанки на лица.

Теперь же, когда ей исполнилось двадцать восемь, и она обрела власть и богатства, ее формы ничуть не уменьшились. Наоборот, она еще больше раздалась в плечах и в бедрах, а персями так отяжелела, что ей позавидовала бы любая деревенская баба-кормилица. Всего этого «дородства и богатства» не могли скрыть даже пышные наряды. Голова не стала крупнее, но и привлекательнее тоже нисколько не стала. Наоборот, государственные дела и заботы нашли свое отражение в чертах лица и на челе. Резче выделились скулы и немного длинноватый для женщины нос, складки пролегли по челу. Под глазами заметнее стали темные мешки — спутники бессонных ночных бдений или винопитий. Но все это компенсировалось живыми умными глазами и тонким умом, восторгавшим иностранцев. Она не чуралась иноземцев, наоборот, любила вести с ними беседы.

Конечно, Софья Алексеевна знала, что она далеко не красавица. В чем, в чем, а в уме и проницательности ей было не отказать. Не зря же ее учителем и наставником долгое время был пригретый и обласканный Алексеем Михайловичем Симеон Полоцкий. Да и сама она не удаляла от двора ни Сильвестра Медведева, ученого монаха, друга и последователя Симеона Полоцкого, знатока многих языков, переводчика, философа и сочинителя виршей, ни его земляка и родственника Кариона Истомина, прославившегося не только одами правительнице, но и греховной связью с крепостной крестьянкой, родившей ему детей. Возможно, поэтому, в палатах, где осуществлялся прием, и где все блестело золотом, зеркал было мало. Зачем лишний раз иметь напоминание о своей мужеподобной внешности…

Зато в палатах наипервейшего боярина Василия Васильевича Голицына золото не только сочеталось с хрусталем, но и многократно отражалось в бесконечном числе зеркал.

«Садись, боярин, и рассказывай о курском житье-бытье, — благосклонно предложил Василий Васильевич креслице с сиденьем из красного бархата напротив себя. — Подробно все рассказывай. Времени на то достаточно. Как ведут себя там московские стрельцы? Как сами курчане? Как обстоят дела с Белгородской засечной линией и городами-крепостями на ней? Ну, и конечно, о победе над ордой. Хочется все узнать, так сказать, из первых рук».

Пришлось рассказать и о прибытии в Курск, и о проведении разбора, и о размещении московских стрельцов да строительстве для них изб в слободе. «Открытого недовольства не высказывают, — подчеркнул особо. — Службу несут исправно». Потом рассказывал, как ходил с проверкой укрепленности и обустроенности Белгородской засечной линии. Василий Васильевич слушал внимательно, не перебивал, лишь тонкими длинными пальцами, унизанными перстнями, тихонечко барабанил по столешнице стола. И только когда зашла речь о сече с ногайцами, поинтересовался, насколько крепки и стойки те в бою.

«Из того, что довелось лично увидеть, — ответил честно, чувствуя, что вопрос был задан не просто из праздного любопытства, а с прикидкой на что-то большее, — стойкости как раз и не приметил. Фактор неожиданности для них стал, как гром среди ясного неба. Возникшая паника в единый миг перечеркнула всю стойкость. Но как поведут себя при иных обстоятельствах, судить не ручаюсь… А вообще, излюбленная их тактика скопом нападать при десятикратном перевесе. Откатываться, рассыпаясь, и снова, собравшись, нападать».

Суть этого вопроса стала более понятной в следующем году, когда Василий Васильевич по воле Софьи Алексеевны став во главе стотысячной русской армии, двинулся к Перекопу.

А пока… Пока были некоторые уточняющие вопросы по курскому воеводству и о дороге в Москву. Пришлось рассказать, как перед самой Москвой пришлось отбиваться от ватажки разбойников.

«Хорошо, что пару пистолей при себе держал да и с саблей не расставался, а то Бог знает, что бы было…» — «А стрельцы?» — Ну, конечно, и стрельцы подмогли. Правда, поначалу как-то растерялись от такой наглости, но тут же взяли себя в руки — и ринулись на разбойников. А еще стрелецкий сын Семка… Мальчонка-мальчонка, а из подаренного мной пистолета одного супостата подранил серьезно. Смелый. И сметливый. Ныне хочет на Москве своих земляков Сильвестра Медведева да Кариона Истомина отыскать. Кстати, нет ли их ныне при дворе?» — «Медведев, тот довольно часто тут бывает, — не то чтобы снизошел к ответу Голицын, но как бы даже и обрадовался возможности дать такой. — Все пытается Софью Алексеевну на устроение в Москве Академии, по образцу Франции и Англии, склонить. Оду за одой ей посвящает. Думает виршами ее пронять, — явно откровенничал, хотя и с долей иронии и скепсиса, Голицын. — Дело, по мне, хорошее, только как-то не ко времени… Да и патриарх Иоаким возражает. Что-то невзлюбил патриарх монашествующего виршетворца, целый полк «мудроборцев» против него сколотил. На каждом углу клеймят и порекают. Почти до опалы дело довел… Так что не ко времени…

Хотелось спросить: «Почто не ко времени?» Но сдержался.

А Василий Васильевич продолжал: «Да вряд ли что получится — на Руси-матушке живем, не во Франции… — усмехнулся и грустно, и иронично одновременно. — В последнее время этот ученый монах сошелся с Федором Шакловитым. Тот ему документы из Стрелецкого и Разрядного приказов для «Созерцания» дает». — «А это что за Нагорная проповедь?» — пошутил зачем-то, возможно, подлаживаясь под тон самого Голицына. «Да труд, либо трактат по исследованию причин и последствий последних стрелецких бунтов. И восхваление премудрости Софьи Алексеевны при пресечении этого воровства. Мол, она одна сподобилась своими мудрыми действиями погасить этот пожар». — «Понятно», — качнул головой, чтобы поддержать разговор.

Что бы кто ни говорил, но Василий Голицын не только франт известный, но и муж умнейший. Несколько языков иностранных знал. Потому слушать его было приятно и поучительно.

«Вот и завязалась на сей почве дружба между ними, — вел рассказ далее Голицын. — К тому же, как поговаривают, они из одних мест будут. Откуда-то с южных порубежий Руси. Словом, земляки. Кстати, — словно спохватился он, — ты с Шакловитым знаком?» — «Как-то не приходилось». — «Познакомься. В гору пошел человек. Из думных дьяков прямо в начальники Стрелецкого приказа прыгнул. Ловок, шельмец. Софья Алексеевна в нем души не чает», — усмехнулся легко, весело, без тени ревности или зависти.

Да и как, на самом деле, блистательный потомок Гедеминов мог позавидовать безродному выскочке?.. Смешно, право слово! Ведь яркий свет солнца не завидует же блеклому свету луны. Так почему же человек — дневное светило — должен завидовать ночному?..

«…А Карион… — избавившись от улыбки и помолчав малость, продолжил далее, — Карион ныне больше к Нарышкиным тяготеет. Их хлеб-соль привечает. Впрочем, и оды, восхваляющие премудрость Софьи Алексеевны, тоже пишет. На два фронта, так сказать, бьет… Кстати, его можно найти в Заиконоспасском монастыре. Там вместе с Медведевым в школе грамматику детям разных чинов и званий преподает…» — «Спасибо, князь!» — «Не стоит благодарить. Ты спросил, я ответил. Лучше скажи, про какого мальца-удальца ты мне давеча речь вел?» — «Про Семку что ли?..» — «Про него самого». — «Да так, напросился стрелецкий сын в Москву, первопрестольную повидать. Он в Курске на побегушках был… что-то вроде посыльного. А что так?» — «Да то, — несколько замялся Голицын, — что царь Петр Алексеевич ныне в Преображенском из недорослей потешный полк собирает. Тешится отрок. И Бог с ним, пусть себе тешится… Вот бы и пристроил мальца туда, раз такой смелый да сообразительный. Пусть с молодым царем воинскую премудрость постигает». — «А пусть. Заодно и сам Петру Алексеевичу и матушке его Наталье Кирилловне почтение засвидетельствую». — «С этим еще успеется… — повеяло холодком от взгляда Голицына, которому явно не пришлись по вкусу последние слова о засвидетельствовании почтения. — Пока же поговорим о твоей дальнейшей службе. Софья Алексеевна мыслит направить тебя воеводой в Новгородский полк. Как на это смотришь?»

Быть воеводой Новгородского полка — это сразу же прыгнуть, согласно служебному старшинству бояр по Уложению покойного Федора Алексеевича, с двадцать третьей степени на двенадцатую. При всем том, что всего степеней тридцать четыре. Да это же мечта каждого боярина! Поэтому язык так и просился брякнуть: «Я согласен!». Но осилил соблазн и молвил спокойно: «Как будет угодно государям, Софье Алексеевне и Боярской Думе». — «Хорошо. Тогда жди окончательного решения».

Аудиенция была окончена. Отвесив поклон, как того требовал дворцовый этикет вежливости, Шеин удалился.

Несмотря на тонкий намек Голицына о нежелательности посещения царя Петра и его матушки, в Преображенское съездил, представил Петру Алексеевичу Семку, и тот его сразу же забрал, буркнув: «Мне такие молодцы нужны».

Приложился к ручке и Натальи Кирилловны. При этом пришлось долго выслушивать ее жалобы на Софью Алексеевну, что та их с Петрушей выжила из царского дворца, что бояре никакого почитания сыну-царю не оказывают, что сам сын Петруша только военными играми и бредит. «Целыми днями домой не загонишь, все бегает и бегает с деревенскими мужиками да из ружей палит. Одежонку порвет, сам чумазый, словно цыган. И все: «Некогда, маменька!» Все куда-то спешит, торопится, сердешный. А куда торопиться-то, куда спешить?..»

Вдовая царица Наталья Кирилловна шестью годами старше Софьи Алексеевны. На момент беседы ей на тридцать пятый годок повернуло. У нее на руках сын-царь и дочь-царевна Наталья одиннадцати с половиной лет. В отличие от падчерицы, она и по эту пору сохранила миловидность лика, хотя телом раздобрела не менее. Впрочем, вся миловидность ее лика тут же растворяется в темных красках траурных одежд. И плат, и платья на Наталье Кирилловне хоть и из дорогих тканей, но черные. А вдовий цвет, как и само вдовство, как известно, никого не красит, даже цариц.

Терем Натальи Кирилловны наполняют богомольные старушки, мамки, няньки и просто бабы-шутихи, которые при появлении Петра Алексеевича, кудахча как куры, разбегаются и прячутся по щелям и норам. А то, ненароком, коли зазеваешься да царю-отроку под ноги попадешься, можно и пинка получить.

Петру Алексеевичу скоро тринадцать лет будет. Он худощав, высок, порывист в движениях. Да и в речах тоже. Говорит быстро, словно боится, что до конца не выскажется, что что-то забудет. Потому речь его часто взахлеб, со сглатыванием слов, местами невнятна.

Очи у него большие, черные, бесконечно глубокие. Что у них на поверхности, так это нескрываемый и неиссякаемый интерес ко всему, но особенно к делам и вещам ратного толка. Волосы — тоже черные, как крыло ворона, вьются крупными локонами до самых плеч. Часто всклокочены, словно и не ведали с самого утра гребня. На руках — царапины, под ногтями — полоски грязи…

Такое впечатление, что это не царь, а деревенский отрок-смерд только что с поля возвратившийся. Правда, головку старается держать гордо, властно, видно бояре да мать тому учат. Впрочем, из-за своей постоянной порывистости временами об этом забывает. Зато часто ею дергает — сказывается испуг, пережитый во время стрелецкого бунта.

Грамоте, цифири и письму Петра Алексеевича обучает дьяк Никита Моисеевич Зотов. Его сам Симеон Полоцкий экзаменовал, прежде чем допустить до столь важного и серьезного дела. Наталья Кирилловна привечает Зотова за тихий нрав, трезвость и боголюбие. Никита Моисеевич хоть и обучает царя-отрока, но сам боится его как огня. А потому обучение идет не шатко и не валко.

«Научился читать да писать — и слава Богу! — рассуждала простодушно Наталья Кирилловна. — Остальное дьяки с подьячими исполнят. И сочинят, и напишут. А если будет надобно, перетолмачат с любого языка на русский или же наоборот… Иначе за что же они царское жалованье получают?.. К тому же немалое».

Кроме вдовой царицы Натальи Кирилловны и царя Петра Алексеевича повидал он в тот день и боярина Ивана Борисовича Троекурова. Не виделись с того времени, как было венчание царевичей на царство. Потому обнялись, троекратно расцеловались по старинному обычаю. Перебросились парой слов.

«Скукота невозможная, — зевнул тот. — Царица либо плачет, либо всех бранит. Царь Петр Алексеевич шалит. Наверное, сам видел?» — «Видел». — «Вот то-то».

Полдня тогда пробыл он, Шеин, в Преображенском, но узнал столько, сколько порой и за месяц не познаешь. Особенно о раскладе сил вокруг престола, кто с кем дружит и хлеб-соль водит, кто с кем пребывает в контрах, во вражде и тяжбе. Для себя сделал вывод: в дрязги вокруг престола никоим образом не вмешиваться. Держаться от всего этого подальше, «коли голова дорога». Голова была дорога, шею и плечи не тяготила.

Когда от великих государей за подписью Софьи Алексеевны поступило распоряжение отбыть в Новгородский полк, принял это с удовлетворением. Не мешкая, собрался в дорогу. Ибо долгие сборы — это долгие душевные муки, бабьи слезы и сопли. Сына Сергея оставил на кормилицу и прочих домочадцев. Предупредил: «За сына головой отвечаете». С тем и покинул родимый очаг.

Великий Новгород не Курск. Куда старше и больше. Но порядки те же, и люди схожие нравом и повадками. Если что плохо лежит, тут же сопрут и глазом не моргнут, если пошли в кабак, то без драки никак. Все разные, но всех их объединяет одно: нелюбовь к московским людям. Все никак не могут забыть той расправы, которую некогда учинил царь Иван Васильевич Грозный. Больше века прошло, а рана та все кровоточит и кровоточит.

Полки Новгородского разряда частично находились в самом Великом Новгороде, частично в Пскове, но больше всего стояли по острожкам на границе с Литвой, Швецией и Польшей. «Значит, не только разбор придется проводить в самом городе, но и по всей границе несение службы проверять, — решил для себя. — Что ж, дело известное, на личном опыте испробованное».

Несмотря на то, что в 1678 году по Рождеству Христову стараниями царя Федора Алексеевича и его дипломатов, в том числе Василия Васильевича Голицына, удалось продлить мир с Речью Посполитой, обстановка между Польшей и Русью из-за Киева и украинского Левобережья была напряженной. Польский король Ян Собеский то и дело заключал сепаратные сделки с крымским ханом и даже «дарил» ему Киев и Украину. Начавшиеся в 1684 году новые переговоры с Яном Собеским о заключении «Вечного мира» закончились впустую. Воинственный король поляков мечтал о реванше и постоянно устремлял свой взгляд на земли Московии, как он называл Московское государство. В связи с этим, хотя на границе пока было без стычек и провокаций, ухо приходилось держать востро.

Но вот Ян Собеский, находясь с польской армией в Молдавии, потерпел страшное поражение от Белгородской орды. Теперь ему стало не до русских земель. Тут, как говорится, не до жиру, быть бы живу… Чтобы не лишиться престола и государства, он стал сговорчивым и подписал (правда, со слезами на глазах) в 1686 году по Рождеству Христову договор о «Вечном мире».

По этому договору к Москве отходили Киев и все потерянные Речью Посполитой по Андрусовскому перемирию земли — Смоленск и Левобережная Украина. Василий Васильевич Голицын, возглавлявший Посольский приказ, мог бы торжествовать. Ведь именно лично им было сделано немало, чтобы добиться «Вечного мира» и закрепить за Москвой земли Украины. Но тут союзники Польши — Франция, Венеция, Священная Римская империя — потребовали, чтобы Московское государство вступило в войну против Османской Турции.

Весной 1687 года Боярская дума приговорила: «Быть войне с Крымом и Турцией. Князю и боярину Василию Васильевичу Голицыну стать во главе русских войск и идти на Перекоп».

Голицын наказ принял и распорядился, чтобы немедленно собиралась рать для похода против Крыма.

Пришло распоряжение Василия Васильевича и в Новгородские полки: «Полкам Новгородского разряду ратных, конных и пеших людей строить и иметь во всякой готовности к воинскому походу!» Кроме того, в помощь ему, Шеину, прибыл воевода князь Даниил Афанасьевич Барятинский.

«Не доверяют?» — поинтересовался у Барятинского. «Почему не доверяют? Доверяют, — ответил тот без лукавства. — Только есть указание: воинских начальников как можно больше в поход отправить. Вот и прислали меня к тебе». — «Что ж, поратоборствуем». — «Поратоборствуем, если на то будет воля Господа и князя Василия». — «Что-то загадками молвишь?» — «К чему загадками, — взглянул резко, испытующе Барятинский. — На Москве был слух, что не с охотой идет в поход Голицын. «Не ко времени», — говорит». — «Раз не ко времени, так ты и не вел бы полки». — «А как не поведешь, коли Софья Алексеевна настаивает да Боярская дума требует — надо же союзнический долг исполнять. Думается мне, что поход сей больше для отводу глаз союзникам будет. Впрочем, кто знает, силы-то собираются нешуточные. Только наших войск около ста тысяч да еще казаки гетмана Самойловича».

Действительно планировалось двинуть на Крым сорок тысяч солдат иноземного строя и стрельцов, сорок тысяч человек московского служивого чина, служилых людей полковой службы и казаков, а также двадцать тысяч копейщиков и рейтар. Все это войско подлежало делению на семь приказов и должно было находиться под единым командованием «Большого полка дворового воеводы, царственных больших и государственных великих посольских дел оберегателя и наместника Новгородского» князя Голицына. Только как всегда: «гладко на бумаге, да забыли про овраги». То дети боярские со своими людьми вдруг в нетях оказались, то дворяне в таком виде пришли, что нищие у церковной паперти лучше выглядят и одежду крепче имеют… То кто-то о провизии не побеспокоился, то у пушек колеса поломанными оказались… Словом, в назначенное время собралось не более 50 тысяч. И это войско растянулось на десятки верст.

«Не войско — стадо, — видя такую дурную организацию управления, то и дело сетовал Даниил Афанасьевич Барятинский, славный потомок святого князя Михаила Черниговского. — С ним не на рать ходить, а только с рати бегать. Ничего путного от этого похода не будет».

О том, что ничего путного из этого похода не выйдет, думал не один Даниил Афанасьевич. Многие так думали.

Еще когда в Москве стрельцов и солдат благословлял архимандрит Новоспасского монастыря Игнатий, призывая их «спасти от турок православных братьев и на крыльях двуглавого орла вернуть крест Христов святой Константинопольской Софии», патриарх Иоаким во всеуслышанье заявлял, что на сей раз победы русскому оружию не будет. «Ибо русская рать заражена воеводами-иноверцами, — восклицал он истово. И, потрясая сухим крючковатым перстом, вещал страшно: — Бог-то все видит! Он не допустит!»

В том, что в русской армии было много командиров иностранцев, ничего страшного не было. Ведь еще со времен царя Алексея Михайловича многие иностранцы не только командовали отдельными стрелецкими полками, но и полками из иноземных солдат, полками драгун и рейтар. И ничего страшного не случалось. Одни сражения они выигрывали, в других имели поражение. Однако и поляков, и литовцев, и шведов, и крымцев вместе с русскими командирами не раз бивали во славу русского оружия.

У реки Конские Воды к армии Василия Голицына присоединились украинцы гетмана Ивана Самойловича и отряд знаменитого воеводы Григория Косагова, одержавшего не одну победу над крымцами, турками и поляками.

«О, еще два воеводы прибыло, — тут же отметил Барятинский с присущей ему иронической улыбкой. — И так было, кто в лес, а кто по дрова, теперь и того хлестче станет. Не дойти нам до Перекопа».

Данила Афанасьевич как в воду глядел. Едва углубились в степь, как выяснилось, что все колодцы степняками отравлены или же забросаны трупами животных. Жажда и без того мучает людей, а тут еще такая жара, что и продыху нет. Вздохнешь поглубже — не то что горло, все нутро обжигает.

Татарове тоже не дремали — степь подожгли, пал пустили. Хорошо, что ертуальные вовремя заметили, и полки отошли, а то бы за милую душу испеклись в огне, как перепела на вертеле. К безводию еще бескормица добавилась.

«Что будем делать? — собрал Василий Васильевич на военный совет воевод и прочих начальников и командиров. — В полках начался падеж лошадей. Да и люди мрут от безводья. Как бы чума не приключилась…»

Воеводы хмурились, мялись, посматривали друг на друга, но что-либо советовать не решались. Того же придерживался и он, Шеин, решив для себя, что «неча нос высовывать, когда головы можно лишиться. На то есть воеводы и возрастом постарше, и родом познатнее».

Затянувшуюся паузу нарушил Самойлович: «Надо до Днепра идти. Там воды на всех хватит». — «Так это же отступление», — вроде бы попенял Василий Васильевич. «Отступление не отступление, но войско сохраним… — стоял на своем Самойлович. «А гетман дело гутарит, — тут же поддержали его некоторые русские воеводы. — Отступление — это не поражение. Можно и вдругорядь пойти».

И только полковник Патрик Гордон да Григорий Косагов, лучше других приготовившие свои полки к подобной ситуации, настаивали на продолжении похода. «Стыд и срам, — говорили они, — не увидев крымцев, повернуть рать вспять!»

Особенно огорчался Косагов, который совсем недавно со своим экспедиционным отрядом разбил в пух и прах Белгородкую орду. Ту самую орду, от которой, потеряв армию, из Молдавии улепетывал в Польшу Ян Собеский.

Недовольны словами гетмана были и украинские казачки. Спали и видели, как грабят богатые татарские аулы. А тут на тебе — повертывай оглобли назад! Но Василия Васильевича недовольство украинских казаков мало беспокоило. Главное, что не из его уст прозвучали слова о возвращении домой.

И вот растянувшаяся на десять верст армия, не сделав ни одного выстрела, теряя из-за безводья людей и лошадей с амуницией, поспешно повернула назад.

«Кто-то же за эту неудачу должен ответить?..» — поделился он, воевода Новгородского полка Шеин, с Барятинским. «Это, как водится, — усмехнулся тот. — Кто-то ответит, но только не князь Голицын».

Ответил гетман Иван Самойлович.

В июле в ставку Голицына прибыл генеральный писарь Иван Мазепа со всей казацкой старшиной. Они сделали донос на Самойловича.

Судя по доносу, Самойлович, сговорившись с крымским ханом, специально завел войска в ту часть степи, где не было воды. И сделал гетман это не из-за трусости, а из корысти. Якобы крымский хан обещал Самойловичу военную помощь для отделения Украины от Московского государства. Тут все сразу же забыли, что сами, без гетмана Самойловича, забрели в безводный край. Главное — нашелся тот, кто станет козлом отпущения за неудачу.

Что еще говорил и обещал Мазепа Голицыну, осталось тайной, но донос был отправлен в Москву. И вскоре оттуда на перекладных конях примчался сам голова Стрелецкого приказа Федор Шакловитый с царским рескриптом: «Арестовать гетмана Самойловича и доставить с семьей для суда в Москву».

Чтобы не вбивать клин между украинцами и русскими, дело было обставлено так, что сами украинские казаки взбунтовались против гетмана. И тот был рад отдаться в руки московских властей.

После этого Шакловитый с конвоем и арестованными птицей полетел в первопрестольную. Казаки собрали раду и быстренько избрали гетманом Мазепу. Что же касаемо русской армии, то она черепахой продолжала ползти по выжженной солнцем и татарами степи к родным пределам.

До этого момента ему, Шеину, ни с Федором Леонтьевичем Шакловитым, ни с Иваном Степановичем Мазепой близко сталкиваться не приходилось. Слышал, знал, мельком видел — и все.

Шакловитый, как и многие выходцы из Южной Руси, был смугл, черноволос, голосист. Глаза — большие, голубые — бабья смерть. Нос с горбинкой, бородка клинышком. Потому в его облике что-то хищное, ястребиное. Это впечатление дополняли его подвижность, стремительность действий. Одевался Шакловитый щеголевато, но до нарядов Василия Голицына ему было далеко. Как от земли до луны. Вроде, и видна, и рядом, но попробуй, дотянись!.. Так бывает, когда из грязи да прямо в князи…

Родовитые, оттертые бывшим подьячим от царского двора и управления Стрелецким приказом, его, кроме как «ярыжкой с торговых рядов» и выскочкой, меж собой и не называли. Но это, понятно, за глаза. В глаза же, зная какую силу Федор Леонтьевич имеет при Софье Алексеевне, величали по имени отчеству и первыми спешили отвесить поклон. Спина, мол, не каменная, от поклона не треснет, не сломается. Сам Шакловитый бояр и прочих вельмож, отиравшихся при дворе правительницы, старался не задирать. Но стоило кому-либо из них выйти из милости Софьи Алексеевны и попасть в опалу, то уж спуску не давал.

Мазепа Иван Степанович росту был примерно такого же, как и Шакловитый, но телом грузнее и челом лобастее. Глаза имел черные, маслянистые, неспокойные. Взгляд этих глаз был неуловим, так как на одном месте не задерживался, а бегал туда-сюда, словно мышь в большом горшке. И на месте не стоит, и выбраться не может… Получив воспитание при дворе польского короля Яна Казимира, бороды, на польский манер, не носил, зато имел пышные усы.

Согласно слухам, ходившим в русской армии, к казакам Иван Степанович переметнулся из-за неудачных любовных похождений. Сказывали, что муж пани Фильбовской, застав супругу с Мазепой, приказал своим слугам изловить его и привязать к его же лошади так, чтобы голова была под лошадиным хвостом. И те исполнили волю пана, опозорив сладострастца на весь мир. Так не стало Мазепе места при дворе польского короля. Будучи человеком, от природы неглупым и пронырливым, он приглянулся гетману Петру Дорошенко, и тот произвел его в генеральные писари.

Позже, когда Дорошенко попал в немилость царю Федору Алексеевичу, Мазепа тут же переметнулся к Самойловичу. Теперь вот и Самойловичу ножку подставил, чтобы самому стать гетманом.

Было понятно, что такой человек, как Мазепа, ни перед чем не остановится, чтобы добиться собственного успеха. Не честь и совесть, а предательства и клятвопреступления будут его спутниками всю жизнь.

«Видит Бог, Иван Степанович еще нас не так удивит», — подумалось тогда.

Покидая Дикое Поле и негостеприимную степь, он, Шеин, предложил Голицыну построить где-нибудь в удобном местечке крепостицу. «Можно будет оставить в ней часть пушек и запасы пороха с ядрами, — дал практическое объяснение своему предложению. — Коснись в другой раз идти, а у нас уже есть запас». — «Верно придумано, — согласился Василий Васильевич. — И полкам облегчим путь, и на будущее передовой магазин иметь будем. Только надо воинский гарнизон в острожке оставить. Крепкий гарнизон».

Приняв решение, Голицын приказал в верховьях реки Самары найти пригодное для строительства крепости место.

Место было сыскано. Крепостица поставлена. Гарнизон сформирован.

Второй поход на Перекоп начался в марте 1689 года по Рождеству Христову. И вновь во главе русской армии Софьей Алексеевной и Боярской думой был поставлен князь Василий Голицын, которого иностранцы, наводнявшие Москву, уже называли канцлером и генералиссимусом. И, как поговаривали промеж собой воеводы, на этот раз уже не союзники требовали продолжение военных действий против Крыма, а сама правительница.

Неудача первого похода никак не отразилась на облике Василия Васильевича. Опять на нем был камзол такой стоимости, что только на него можно было снарядить целый полк. А еще он «поигрывал» тростью — модное увлечение, пришедшее из Франции и Польши — искусная резьба которой была густо усыпана алмазами. На нее можно было снарядить эскадрон драгун.

«Поручают тебе, Алексей Семенович командование ертаулом, — вызвав к себе в ставку и едва поинтересовавшись здоровьем сына, сразу же приступил князь к делу. — Можешь набирать себе кого угодно в передовой отряд». — «Курских служилых людей и казачков можно?» — «Я же сказал: кого угодно». — «Спасибо. Что ж, послужим Руси-матушке».

Вот так он, бывший курский воевода, вновь стал во главе курских ратников. Правда, не всех, только части. Но зато какой части!..

«Что, ребятушки, послужим государям и Отечеству? — объезжая сотни конных стрельцов, казаков и детей боярских и видя среди них прежних своих знакомцев Фрола Акимова, Федора Щеглова и Никиту Анненкова, спрашивал он. «Послужим, батюшка-воевода, — дружно отвечали сотни. — Еще как послужим! — «А не боязно быть впереди всех?» — «А мы и так всегда впереди многих, — не мешкали со словом самые бойкие. — Так чего нам пугаться. К тому же: волков бояться — в лес не ходить. А мы не только в лес, но и в Дикое Поле хаживаем». — «Вы — молодцы! — похвалил курчан. — Только что-то средь вас я одного дьячка не вижу… Неужель Пахомий изменил своей привычке быть с воями в походе? Что-то на него не похоже». — «Да помре дьячок-то. В прошлом годе еще помре. Потому и нема его с нами». — «Жаль, презабавный был старичок и рассказчик предивный». — «И нам жаль. Только смерть не спрашивается, когда и к кому придти. Пришла и забрала». — «А где же его рукописи? Он еще, помнится, все о граде Курске писал…» — «А Бог его знает… — замялись служивые. — Может, настоятелю отдал, а может, где-либо еще пылятся».

Было понятно, что служивых это, по большому счету, не интересовало. Другие заботы волновали их.

И только Никита Анненков обмолвился, что если Бог его убережет в сражениях с басурманами, то по возвращении в Курск он займется поисками рукописей.

Улучив момент, с челобитной по поводу сына обратился Фрол Акимов. А когда узнал, что сын его ныне состоит при самом государе Петре Алексеевиче в потешных солдатах, обрадовался. «Это же надо такой высоты достичь?! — вырвалось у него, простодушного. — Не хуже самого Медведева либо Кариона Истомина».

Хотелось заметить старой поговоркой, что близ царя, как близ огня — можно не только крылышки опалить, но и полностью сгореть. Только зачем радость грустными байками омрачать. Пусть радуется служивый. Крепче воевать будет. Но Фрола беспокоил еще один вопрос, который он задать стеснялся. Поняв, о чем этот вопрос, помог ему: «Если ты хочешь узнать о судьбе стрельчихи Параски, то жива-здорова. В мамках у сына Сергея».

Зашла речь и о курском купчишке Ивашке Истоме — любителе совать свой нос в чужие дела.

«Этот убит разбойниками», — пояснил Фрол. «Как так?» — «Да припоздал в дороге с мошной после крупной сделки и наткнулся на лихих людей. Те, видимо, следили… Вот и не стало Истомы. Похоронили в Курске честь честью, но особо не горевали — многим успел насолить».

Отряд численностью в пять сотен стал острием всего авангарда, состоящего из полков Новгородского разряда, который Голицын поручил опять же ему, Шеину. И 13 мая, в первой половине дня, когда раскаленное добела солнце как раз подбиралось к зениту и в зыбком мареве уже виднелись крепостные сооружения Перекопа, дозорные посланные в степь, донесли, что впереди целая «тьма-тьмущая» татар.

Основные силы, ведомые князем Голицыным и гетманом Мазепой, были где-то позади. И когда они подойдут, неизвестно. Но не отступать же.

«Спешиться! — подал он команду. — Сомкнуть ряды! Пушкари, вперед. Приготовиться к бою!»

И пока со стороны Перекопа накатывала бесчисленная орда, ертаульный отряд курян и весь авангард успел выстроиться в большущее каре. В середине каре коноводы свели и держали лошадей, а пушкари с пушками и стрельцы с зависными пищалями, поджегши фитили, заняли позиции в челе каре. Но не в первой линии, а несколько позади стрельцов с мушкетами, чтобы раньше срока не оказать себя врагу.

И когда черный вал атакующих крымцев, которых возглавлял сын хана Нуреддин-Калга, визжа и крича «Аллах акбар!» стал в досягаемости ружейной пальбы, первых две шеренги стрельцов, одна — с колена, вторая — стоя, выпалили. В рядах атакующих, видно решивших в сабельном ударе смести с лица земли русский авангард, произошло замешательство. Они не ожидали такой стойкости русских. Но еще они не справились с замешательством от первого огня стрельцов, как две первые шеренги, разрядившие ружья, по команде резко упали ничком на дышащую жаром степь, освобождая пространство для стрельбы пушкарям. Дружно рявкнули пушки и пищали, посылая в гущу врага тысячи насмерть жалящих свинцовых пчелок. Секунда — и вражеская атака захлебнулась, наскочив на груды своих же конских и человеческих тел.

«Первая и вторая шеренги, заряжай! — Третья и четвертая выйти вперед и пали! — вслед за ним надрывали криком горло сотские и десятские начальники. — Пятая и шестая приготовиться».

Пока третья и четвертая шеренга целились и стреляли, а потом уступали место пятой и шестой, первая и вторая спешно заряжали мушкеты. Этим же занимались пушкари, в полусогнутом состоянии возясь у своих пушек.

Получив хороший удар по зубам, враг откатился в поле и стал там, недосягаемый для ружейного огня, перестраиваться для новой атаки, целя теперь во флаги каре. Пришлось снимать пушки с занятых ими позиций и быстро перемещать на фланги. Туда же были направлены и стрельцы с пищалями и ручницами.

И снова вражеская атака была отбита с большим уроном для врага. Гранаты, выпущенные из ручниц, компенсировали недостачу пушечной картечи. А уж страху нагоняли еще больше. Не меньшую, если не большую, панику вызывали и бомбы, метаемые с рук крепкими служивыми, которых, на иноземный манер, называли гренадерами.

Как ни пытался Нуреддин-Калга дотянуться саблями до первых рядов спешившихся стрельцов, казаков и жильцов, ему это не удалось. А тут подоспели и передовые части Большого полка Василия Голицына.

Русская артиллерия, находившаяся в боевых порядках полков, заговорила во весь голос. И теперь она не подпускала конные лавы даже на ружейный выстрел, выкашивая невидимой косой, целые полчища, прореживая густоту конницы до ощутимых просветов. Такого друзья и вассалы Порты и ее султана Сулеймана Второго точно не ожидали.

Понеся ощутимые потери, крымцы отошли к Перекопу, где к ним пришли дополнительные толпы всадников, удваивая и без того многочисленную татарскую армию. Теперь в их рядах были остатки Белгородской орды, Ногайцы из Малых Ногаев, черкесы, валахи и турецкий экспедиционный корпус. Силы немалые.

С 15 по 17 мая уже сам хан Салим-Гирей водил в бой свои бесчисленные орды. Сражения длились от утренних проблесков света и да позднего вечера. Уже звезды начинали густо покрывать черное южное небо, а стычки не прекращались. И только на короткую ночь, когда мгла становилась такой густой и вязкой, что на расстоянии вытянутой руки не видно ни зги, выматывающие душу атаки замирали. Тут уставшие воины, обожженные солнцем, мучимые жаждой, могли немного передохнуть, чтобы наутро, с первыми солнечными лучами опять начать убивать друг друга.

Иногда крымчакам удавалось все-таки дорваться до первых рядов русских полков и произвести в них опустошительный сабельный удар. Но, натолкнувшись на упорство русских воинов и выставленные им навстречу острия бердышей и копий, дальше первых рядов продвинуться им не удавалось. А тут поспевали стрельцы с ружейным боем, и лихим степным наездникам приходилось опять с диким воем откатываться назад.

Поняв, наконец, что русских сбить с занятых позиций не удастся и что его армия несет огромные, ничем не оправданные потери, 20 мая хан отдал приказ к отступлению за Перекоп. Уходя, они сжигали дотла свои селения, забрасывали трупами колодцы. Но это уже не останавливало русские полки. Русские войска достигли, наконец, долгожданного Перекопа, но переходить его не спешили. Что-то застопорилось в наступательном порыве армии… И даже не в армии, а в голове главнокомандующего, вступившего вдруг в переговоры с крымским ханом. И вскоре полки повернули назад.

В ближайшем окружении Василия Васильевича поговаривали, что Хан Салим-Гирей дал клятвенное обещание быть союзником русских царей. Насколько верны были эти слухи, никто толком не знал. Но многие понимали, что не будь задействованы тайные нити, затрагивающие интересы не только Османской Турции, Крыма и Московского государства, но и ненадежных союзников Руси, дело, возможно, обстояло по-иному. Но союзники, добившись некоторых результатов, готовы были к заключению сепаратных договоров с турками. Это, если не пугало, то настораживало. Коме того, нельзя было исключать и то обстоятельство, что и блеск крымского золота сыграл тут не последнюю роль.

Отход русских полков от Перекопа сопровождался невиданной жарой, безводьем, болезнями среди солдат и стрельцов, падежом коней. Лошадей жалели — зря гибла безвинная, бессловесная скотина. О стрельцах и солдатах тужили не очень — Русь велика, бабы русские плодовиты, детишек нарожают. А будут детишки, будут и служивые. Так-то…

По прибытии в Москву, Василий Васильевич был награжден и обласкан правительницей. Бояре и дворяне, участвовавшие в походе, получили земельные владения в южных пределах Московского государства. Не обойден царской милостью был и он, Шеин, получив земли за Белгородской засечной линией, которую некогда оборонял. Конечно, хотелось бы получить землицы где-нибудь поближе к Москве, а не у черта на куличках. Но как говорится, дареному коню в зубы не смотрят. Бери, что дают, и радуйся. Потому взял, но особой радости не испытывал.

Этот поход был преподнесен для всего мира, как славная победа. Хотя не то что славным, но и победным его назвать было затруднительно. Во-первых, поставленной цели — завоевание Крыма — достигнуто не было, во-вторых, потери русского войска (не столько от острых сабель крымчаков, сколько от безводья, жары и болезней) были ощутимые.

Имелись, конечно, потери и среди курских ратников. На войне без этого никак… Не стало славного казачьего головы Щеглова, были ранены Фрол Акимов и Никита Анненков. Но, к счастью, оба ранены не тяжело.

«Как на собаке заживет, — бодрился Фрол. — Главное — жив. Есть кому детишек на ноги поднимать».

Чтобы горечь потерь была не столь острой, кто-то надоумил Софью Алексеевну выпустить на Печатном дворе растиражированную реляцию о том, как в Стамбуле только при упоминании о том, что русские выступили из Москвы, поднялась несусветная паника. Султан с перепугу покинул столицу и скрылся в бескрайних просторах Азии, фанатики-мусульмане, чтобы не попасть в плен, бросались вниз головой с минаретов. Скорее всего, — это чушь, но как действует! И вот уж собственные потери вроде и не потери, а так, небольшая неприятность, о которой и вспоминать не стоит.

Кто не пел победных реляций князю, так это царь Петр Алексеевич, который заявил: «Такой ценой виктории не делаются». И долгое время не желал подписывать указ о награждении Голицына и остальных деньгами и землями.

Он же — единственный, кто не пожелал присутствовать при почестях Голицыну, устроенных Боярской думой. «Вы тут веселитесь, а мне некогда, — дернув нервно головой и левой щекой, усмешливо добавил он, — потешные ждут. Прешбург надобно у противника отбить».

И, сверкнув на Софью Алексеевну большими, словно совиными, очами, тут же укатил в Преображенское, где на берегу Яузы иностранными офицерами по всем современным правилам фортификационной науки была выстроена крепость, нареченная самим Петром Прешбургом.

Явный демарш молодого царя вызвал среди окружения Софьи Алексеевны некоторое замешательство, но тут же, под звуки музыки и пение хвалебных гимнов, был забыт. «Подумаешь, не первый раз юный царь на дыбки встает, норов свой показывает… Да кого сие волнует».

Со времени получения воеводства над Новгородскими полками увидеть царя Петра ему, Шеину Алексею Семеновичу, как-то не доводилось. То ежедневные труды на новом поприще, то подготовка к походам, то сами походы. Словом, время бежало, а засвидетельствовать молодому царю и его матушке Наталье Кирилловне свое почтение как-то не получалось.

И вот время сделало так, что не стало большеглазого непоседливого отрока, зато появился долговязый, немного сутоловатый безбородый юнец с темным пушком пробивающихся на верхней губе усов, с пышной гривой волос, крупными локонами спадающих на раздавшиеся вширь плечи. Он был на голову выше любого придворного боярина. Его большие, выразительные, широко посаженные на красивом лице карие очи, светились умом и жесткостью, которую, впрочем, он тут же прятал за напускной веселостью или бесшабашностью. Что же осталось от прежнего отрока в облике юноши, так это его порывистость, готовность бежать, если не сломя голову, то уж точно торопливо, вприпрыжку, словно жеребенок-стригунок, по всем важным для него делам.

Прошло уже полгода, как Петр Алексеевич матушкой и дядей Львом Кирилловичем был женат на красивой девице из рода Лопухиных — Евдокии Федоровне. Она же, как говаривал князь-острослов Борис Иванович Куракин, ума была небольшого, зато личиком приятна.

И уж кому-кому, как ни Куракину знать про то полагалось. Ведь он сам был женат на старшей сестре Евдокии — Ксении, а потому был вхож в дом Лопухиных и знал о семействе всю подноготную. И пусть у девицы с лица не пить водицы, но и у жены не умы-разумы важны, а ее тихость да на детишек плодовитость. На этом и основывался расчет.

К тому же надеялись матушка с дядюшкой, что женитьба Петра Алексеевича отвлечет его от забав с потешными полками, от строительства кораблей на Плещеевом озере и от участившихся поездок к немцам на Кукуй. И, вообще, от иноземного окружения. От всех этих Лефортов, Карстенов Брантов, Францев Тиммерманов и прочих манов да панов.

Неизвестно, на что надеялся ученый мних и правщик Печатного двора Карион Истомин, но свой подарок в виде книги с виршами и цветными рисунками, изображавшими Петра и Евдокию, он преподнес. А еще, действуя по пословице «Готовь сани летом, а дроги зимой», добился царственного благоволения на издание цветного букваря для будущего внука.

Только надеждам Нарышкиных сбыться не довелось. Ни молодая супруга, уже находившаяся в тягости, ни мать, ни дядюшка не могли отвлечь Петра от воинских потех и забав.

С помощью иностранных офицеров им были сформированы не только два полка — Преображенский и Семеновский численностью по триста солдат в каждом, но и проведен ряд настоящих воинских учений. Причем с боевыми стрельбами из пушек и ружей, со штурмами крепости Прешбург.

И если раньше в «потешных» были только холопы да конюхи, то ныне — немало отпрысков знатных родов. Например, внучатый племянник Василия Голицына, юный князь Михаил Голицын, был барабанщиком, а потомок знатного московского рода Иван Бутурлин, спальник и стольник Петра, начинал рядовым солдатом и «дослужился» уже до майора.

Да что там Миша Голицын или даже Иван Иванович Бутурлин, когда сам князь Федор Юрьевич Ромодановский, близкий родственник знаменитого полководца Григория Григорьевича, охотно исполнял роль «генералиссимуса Фридриха» во время учебных сражений между «потешными» и стрельцами. И не только сам «верховодил у потешных», но и сына своего Ивана к сему делу приобщал.

Зачастил к «потешным» и князь Борис Алексеевич Голицын, двоюродный брат Василия Васильевича. И не просто зачастил, а с советами да денежными ссудами. Деньги юному царю ой! как требовались. Не лишними были и советы, особенно, если мудрые…

Как рассказывали очевидцы военных учений, это была не просто потеха, безвинная игра, а серьезное дело, когда стороны, будь то защищающаяся или нападающая, несли потери ранеными и убитыми.

«Кажется, сей орел уже встает на крыло, — отметил он, Шеин, данное обстоятельство. — Клекота пока что не слышно, но снедь уже с кровью требуется».

Следовало, взяв пример с Ивана Борисовича Троекурова, Михайла Черкасского, Михаила Лыкова и Бориса Алексеевича, прибиться к двору Нарышкиных. За Петром и его родовой уже явно просматривалось будущее. Шеин это и сам понимал, и Троекуров при встречах уже не раз о том намекал.

Но семейные дела требовали его присутствия в стенах родных хором. И так сын рос без матери и отца. Благо, что Параска, возлюбив его как родного, день и ночь проводила с ним неотрывно. Сыну пять лет исполнилось. Уже во всю прыть бегает по горенке и светлице. Это радует и настораживает одновременно: в таком возрасте за ним только глаз да глаз нужен. Может ведь и ушибиться обо что угодно, и уколоться чем угодно, и в рот что угодно всунуть… Тогда и до хвори-болезни недалеко.

С Параской у него отношения не просто боярина и служанки. Куда больше и сложнее. В постель он ее время от времени, когда дорывками удается бывать в родном доме, укладывает. Ибо как же мужику в самом соку да без бабы?!. Но любви нет.

Впрочем, может, это и к лучшему: ублажили плоть, да и разбежались. И он, и Параска понимают, что мужем и женой им не стать — слишком большая пропасть происхождения между ними. Не домогайся он, Параска бы первой никогда и не посмела разделить с ним общее ложе. А так деваться-то некуда… Приходится. При этом своей близостью с «самим боярином» не кичится, нос не задирает.

По возвращении из похода войска Голицыным Василием Васильевичем были распущены. Но после окончания празднеств по случаю победы ему, Шеину, предписывалось вновь ехать в Новгород Великий воеводой Новгородского разряда. А раз приказано, то должно быть и исполнено. Он — человек служивый, а потому приказы государей, как никто иной, должен исполнять неукоснительно. Однако разрешалось несколько дней «погостить» в родном доме.

Но мирной жизни вновь не случилось. В одну из ночей в вотчину прискакал Семка Акимов, ставший уже сержантом Семеновского полка. Малец, будучи не робкого десятка, пришелся царю Петру Алексеевичу по нраву. И, пройдя путь от барабанщика до сержанта, теперь звался не просто Семкой, а Семеном Фроловичем Акимовым. Да и мальцом назвать его было трудно — вымахал детина в сажень ростом, да и в плечах был с аршин, не менее. Настоящий богатырь.

«Боярин, — добившись встречи с глазу на глаз, тревожным шепотом начал он, — ныне не след дома спать. Ныне требуется быть в Троицком монастыре, где уже Петр Алексеевич обитает и куда все его приверженцы съезжаются».. — «А что такое?» — «Да заговор Федьки Шакловитого раскрыт: готовилось покушение на царя Петра и его матушку. Стрельцы Шакловитого хотели Петра Алексеевича убить, а на трон возвести царевну Софью Алексеевну. Только нашлись верные люди среди стрельцов — предупредили. Так что не спи, Алексей Семенович, чтобы не попасть в ряд противников царя-батюшки». — «Сам о том надумал или послал кто?» — «Сам — шмыгнул тот по-мальчишески носом, как прежде случалось. — Помня твою доброту да ласку, решил вот предупредить… А послан царем, чтобы обстановку в Москве разведать да, возвратившись, обсказать». — «Что ж, спасибо за заботу».

Слова Семена Акимова убедили, что ни кисель заваривается, а каша крутая. И тут отсидеться в стороне никак не придется. А потому быстренько собрался, доспех и оружие прихватил, какое под руку попалось, да верхом вслед за Семкой в Троицкий монастырь.

А в монастыре уже оба потешных полка в полном вооружении стоят, пушками во все стороны ощетинившись. Из Москвы походным строем к ним спешит Сухарев полк, не поддавшийся на уговоры Шакловитого и его друзей-товарищей. Следом идут полки солдат Цыклера и Гордона.

Прибыв и доложившись царю, военачальники тут же со своими полками занимают боевые позиции на случай отражения атаки сторонников Шакловитого, которого, как говорят все открыто, поддерживает сама правительница Софья Алексеевна. Со всех сторон верхом или же в колымагах и рыдванах едут дети боярские и дворяне. Все при оружии и с людьми многими.

Постепенно окрестности монастыря приобретают вид военного лагеря. В одном месте возводятся оборонительные сооружения, в другом на кострах в походных казанах обед готовится, в третьем — маршируют колонны солдат.

Царь Петр враз забыл про ребячество. Хмур и серьезен. Лично встречает прибывающих, кратко беседует с глазу на глаз. Дает распоряжение, кому где стать или быть.

Возле Петра Алексеевича вьюном вертится новый царский знакомец Алексашка Меншиков.

Меншиков почти с царя ростом, но в плечах пошире. Да и телом покрепче, посолидней. Русоволос, голубоглаз, подвижен, расторопен. Все у него с шуточками, с прибауточками. Петр Алексеевич лишь взглянет на него — и в глазах вместо озабоченности лучики радости. Сразу понятно, с кем хлопотно, а с кем приятно общаться царю.

«Из грязи да в князи, — с неприязненным холодком шепчутся-шипят про Алексашку родовитые. — Пирожник и сын конюха. Немцем Лефортом к царю приставлен».

Но вслух это сказать — Боже упаси! Знают: в силе Алексашка, лучший друг-товарищ царю. Услышит да шепнет царю — быть в немилости, в опале.

Думные бояре — Иван Троекуров, Петр Толстой, Михаил Черкасский, Тихон Стрешнев и Борис Голицын — тоже тут. Но не возле Петра, а около его матушки Натальи Кирилловны и ее братца Льва Кирилловича вьются-ошиваются. Эти тоже что-то мыслят, прикидывают одно к другому. Глазки у всех масленятся, словно не в осаде сидят, а барыши подсчитывают. Впрочем, может, и подсчитывают, да места в Думе и Приказах делят…

Он же, Шеин Алексей Семенович, прибыв и представившись Петру Алексеевичу, услышал от того только краткое «Спасибо!» да «Располагайся где-нибудь».

Сказано — сделано. Нашел себе местечко. Расположился. Но пока что не у дел, как и многие прибывшие. Да и какие могут быть дела, коли из Москвы с войсками на Троицкий монастырь и не думают идти. Хотя, если подумать, как лицу, военному делу обученному, то давно пора. Однако не идут. Поэтому просто ходит он по монастырю, храмами любуется и радуется, что все пока без кровопролития обходится.

Возможно, так бы и без кровопролития и обошлось. Уступила бы Софья Алексеевна власть братцу Петру — на том вся замятня бы и закончилась. Но тут прибыл в стан Петра сам патриарх Иоаким. Худенький, щупленький; как только душа в теле держится?.. Кажется, дунь на него — и падет либо пополам переломится. Только это кажется. Патриарх, ежели с виду телом хил, то духом крепок. А дух в нем не христианский, смиренный, а воинственный. Вон как глаза огнем темным горят… И хотя сам одной ногой уже в могиле стоит, но и чужую душу хочет с собой прихватить…

«Надо не только Федьку Шакловитого казнить, но и друга его Сильвестра Медведева, этого «лешака», колдуна и еретика, пропитанного латинской ересью», — нашептывает Иоаким Петру Алексеевичу и Наталье Кирилловне. Нашептывает ежедневно, ежечасно…

Петр, со слов князя Куракина, упирается, не хочет самодержавное царствование свое с казней начинать. Тем более, с казни ученого монаха Медведева. К тому же о Медведеве слух имеется, что отговаривал он Федьку Шакловитого от окаянства и злоумышления против царских персон. Но Наталья Кирилловна и братец ее Лев Кириллович полностью на стороне патриарха: «Казнить — и все тут!»

Что им какой-то монах, когда монахов на Руси тысячи. Да и ученые найдутся, если надобность в том поимеется… К тому же лес рубят — щепки летят…

Вскоре Федор Шакловитый стараниями князя Петра Прозоровского был выдан Софьей, пытан прямо в монастыре и казнен на Московской дороге рядом с монастырем. Хотели в самом монастыре казнить, да настоятель, друг семейства Нарышкиных, упросил царя не осквернять обитель грехом — казнью. И Петр Алексеевич пошел навстречу.

Недалеко от польской границы был задержан и доставлен в Преображенский приказ для допросов с пристрастием и Сильвестр Медведев — гордость курского служивого люда, из среды которого он и вышел. Если бы Ивашка Истома, так любивший хвастаться своим родством с Медведевым, был жив, то его точно бы «кандратий» хватил от такого известия. А может, и не хватил бы… Не тот Ивашка человек.

Ученый монах сообразил, чем ему грозит близкое знакомство с правительницей и Шакловитым, и пытался скрыться. Ему удалось добраться до Бизюкова монастыря. Там игуменствовал его друг Варфоломей, которому Медведев некогда покровительствовал и помог материально. Здесь Сильвестр надеялся укрыться. Но Варфоломей, узнав, что Медведев находится в розыске, тут же донес на него властям.

Вот и делай после этого добро людям!.. Воистину, не делай добра, не получишь и зла.

Как ни был жестоко пытан Медведев, но, в отличие от Шакловитого, вины за собой не признал. Потому и брошен в железах «для пущего покаяния» в темный подвал-узилище Троицкого монастыря.

Высоко некогда взлетел и высоко парил ученик Симеона Полоцкого, автор «Епитафиона», «Приветства брачного», «Манны хлеба животного», «Оглавления книг» и «Созерцания», но упал ниже паперти храма. Принадлежащую ему библиотеку, в которой, по словам все того же всезнающего князя Куракина, хранилось более семисот книг, отписали казне. Но до казенной библиотеки книги не дошли — их растащили по своим домам ушлые приказные.

Поговаривали, что даже Карион Истомин, свидетельствовавший на суде против Медведева, тоже в том поучаствовал. А еще и счет по долгам выставил — на семьдесят пять рублей.

Попал под опалу и фаворит Софьи Алексеевны Василий Васильевич Голицын. Без долгих разбирательств и без суда он лишился вотчинных земель, всего имущества и вместе с семьей оказался в ссылке. Сначала в Каргополе, но через некоторое время еще дальше — в Пинеге. Считай, у черта на рогах.

«Еще легко отделался, — шептались между собой думцы. — Мог и живота лишиться, если бы не братец Борис Алексеевич».

Правительница Софья Алексеевна, как ни упрямилась, но оказалась в стенах женского Новодевичьего монастыря. Правда, без иноческого пострига и с хорошим обеспечением за счет царской казны. При ней же был оставлен и штат прислуги, разместившейся в нескольких кельях. Условия сносные, но все же не царские.

Нарышкины торжествовали. От имени царей Ивана и Петра все лица, поддержавшие в жаркие августовские дни и ночи Петра Алексеевича, были награждены. Кто землями, кто деньгами, кто чинами и местами в приказах.

Так, Лев Кириллович стал главой Посольского приказа. Дворцовый приказ оказался в руках Лопухина Петра Ивановича. Большая царская казна — в руках Петра Ивановича Прозоровского. Главой Иноземного приказа назначался Федор Семенович Урусов. Разрядный приказ, отвечавший за состояние и оснащение воинских сил, был пожалован Тихону Никитичу Стрешневу.

Не были забыты и другие бояре, вовремя прибывшие к Петру Алексеевичу в Троицкий монастырь, а также иностранцы. Например, Патрик Гордон получил чин генерала, а Лефорт — полковника.

Что же касается его самого, боярина Шеина Алексея Семеновича, то ни опалы, ни милости ему явлено не было. В силе остался рескрипт, изготовленный еще правительницей Софьей — направляться воеводой в Новгородский разряд.

«Где бы ни служить, лишь бы не прислуживать», — рассудил он, отправляясь в Новгород Великий.

И вот, по прошествии нескольких лет, в течение которых не стало ни патриарха Иоакима, преставившегося в патриарших палатах, ни Сильвестра Медведева, казненного на Красной площади, ни вдовой царицы Натальи Кирилловны, в бозе почившей в царском дворце, он, воевода Шеин Алексей Семенович, опять понадобился для военного похода.

ГЛАВА ВТОРАЯ, в которой рассказывается о первом походе войск царя Петра Алексеевича на турецкую крепость Азов, об участии в этом походе Шеина Алексея Семеновича, об истории Азова и прочих событиях, имевших отношение ко всему этому

Еще в конце 1694 года по Рождеству Христову стали появляться неясные, зыбкие, как марево над весенним полем, ожидавшем сохи пахаря, слухи о новом походе против крымцев и турок. Да и как было не быть этому походу, когда крымчаки и ногайцы в 1692 году пожгли несколько сел на Слободской Украине и увели в полон около полутора тысяч мирных поселян. И украинцы, и русские требовали отмщения. Гетман Мазепа в каждой реляции, в каждом донесении, присланном в Москву, призывал к походу против нехристей.

«Походу быть! — решил царь Петр Алексеевич, даже не посоветовавшись со старшим братом Иваном.

Да что советоваться, когда тот едва передвигается по дворцу. Причем не самостоятельно, а со слугами, которые придерживают его под руки. Впрочем, болезненное состояние царя Ивана Алексеевича не помешало ему с супругой Прасковьей Федоровной Салтыковой дочерей едва ли не каждый год строгать. Правда, первые — Мария и Феодосия — умерли сражу же после рождения. Зато Екатерина, Анна и Прасковья, родившаяся в год смерти Натальи Кирилловны, слава те Господи, живы и здоровы.

Такое обстоятельство заставляет многих недоумевать: «Как так, Иван Алексеевич на ладан едва дышит, а дочерей клепает с завидным постоянством? Аккурат каждый год…»

Однако для тех, кто посообразительнее да поусмешливее, секрета в том никакого. «Чей бы бычок ни прыгал, а теляти-то наши», — ухмыляются они.

Подготовка к походу, несмотря на принятое Петром Алексеевичем решение, до поры до времени держалась в строгом секрете. При царском дворе было столько посторонних ушей и глаз, что стоило только кашлянуть, как об этом было тут же известно и в Вене, и в Париже, и в Лондоне. Следовательно — и в Стамбуле. Так к чему гусей дразнить раньше срока?..

Правда, осенью все того же 1694 года по Рождеству Христову, Петр Алексеевич, неожиданно вернувшийся в Москву из Архангельска, где шло строительство и спуск на воду первых морских кораблей, учинил военные игры-потехи под Кожуховым. Недалеко от Симонова монастыря.

В играх приняло участие до тридцати тысяч человек: оба «потешных», а ныне гвардейских полка (Преображенский и Семеновский), вновь сформированный солдатский полк Лефорта и Бутырский стрелецкий полк, обученный иноземному строю. Кроме того, участвовала почти вся городовая артиллерия и конница.

Тон «потехам» задавали Гордон и Лефорт. Однако и русских воевод было немало. Взять хотя бы Федора Михайловича Апраксина, Федора Алексеевича Головина, Бориса Петровича Шереметева, специально отозванного из Белгородского разряда. Атакующей «русской» армией вновь командовал «генералиссимус» Федор Юрьевич Ромодановский, а «неприятельской» — «польский король» Иван Иванович Бутурлин.

У Ромодановского в «армии» были полки: Преображенский, Семеновский, Гордонов и Бутырский, три роты «гранатчиков», восемь рот рейтарских, две роты даточных людей под прозвищами Нахалов и Налетов и двадцать рот стольничных.

Армию Бутурлина составляли стрелецкие полки и роты из дьяков и подьячих.

Вновь не обошлось без убитых и раненых. Но кого и когда на Руси сие волновало? Никого и никогда. Бояре, заседавшие в Думе и Приказах, видя такое, посмеивались: «Чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не плакало».

Только царь Петр дитятей да и юнцом уже не был. Если до смерти матери он еще позволял дядьке Льву Кирилловичу вершить государственные дела, то после таковой бразды правления крепко взял в свои руки.

И вот 3 февраля 1695 года, почти ровно через год после смерти Натальи Кирилловны, Петр Алексеевич собрал многих военачальников и объявил о походе. Но не на Перекоп и Крым, как многие ожидали, а на турецкую крепость Азов. Впрочем, в официальном манифесте все же говорилось о Крыме и Перекопе. Да и основные воинские силы туда готовились.

— Это, — пояснил Петр Алексеевич кратко, — для шпионов.

И обвел собравшихся лупастыми, немного навыкате, как у покойной матери, глазами.

Петр Алексеевич не в царских бармах и прочих шитых золотом одеяниях, а в простом, зеленого сукна, мундире младшего офицера Преображенского полка. Всем известно, как не любит он царские одеяния, сковывающие движения, и официальные церемонии, требующие соблюдения строгого этикета. Другое дело — быть среди своих, когда ни за речами, ни за делами следить не надо. Действуй — и все тут! Вот и сидит он не в золотом царском кресле, а на простом свободном, с которого легко вскочить.

За стенами Грановитой палаты, где проходит военный совет, снежно и морозно. Крещенскские холода в самом разгаре. Небо — серо, солнце — стыло. Ветры поземку метут — пути перебивают. Вороны и галки перья распушили, похожи на тряпочные мячики, в которые мальцы любят играть. Так пытаются согреться. Воробьи под застрехи забились — от холодов спасаются. Людишки предпочитают по избам своим отсиживаться. А коли довелось нос на улицу высунуть, то не паче галок да ворон нахохлившимися ходят, в одежонку кутаются. Кто — в шубы медвежьи, а кто — в армячишки да дерюжки латанные-перелатанные.

В палате же — благодать. Натоплено так, что все шубы с себя поснимали, в кафтанах сидят. Если на улице серо, то тут светло. Сотни, если не тысячи, восковых свечей горят-потрескивают, многократно отражаясь в позолоте стен, потолка и прочего убранства. И во множестве зеркал, завезенных сюда еще по велению Алексея Михайловича, любившего поражать иностранцев роскошью своих дворцов и теремов.

— Главная же цель — Азов! — Вскочив с кресла во весь свой немалый рост, Петр нервно постучал перстом по карте, разложенной на столе. — Занозой торчит Азов, запирая нам выход в теплые моря, мешая торговли с другими странами. От этого государству убытки, — сверкнул гневно очами. — И доколь нам сие терпеть?!.

Все, соглашаясь, закивали бородами.

— Оно так, оно так…

Кивнули главами и безбородые иностранцы, Гордон и Лефорт. Оба ныне в личных приятелях царя. Особенно Лефорт. Именно он предоставляет свой дом на Кукуе для проведения по воскресным дням «Сумасброднейших, Всешутейших и Всепьянейших Соборов». Он же да еще Александр Данилович Меншиков и предоставляют на эти срамные «соборы», а попросту пьяные разгулы, разбитных девиц, готовых не только плясать до упаду всю ночь, но и удовлетворять плотскую похоть участников «Собора».

Устав для «Собора» составил сам Петр еще осенью 1691 года по Рождеству Христову, взяв за его основу церковный. Если в церковном вопрошалось «Веруешь ли?», то во «Всепьянейшем» — «Пиешь ли?». И если за этим не следовал ответ вопрошаемого «Пию», то горе было тому человеку. Он подвергался насмешкам и оскорблениям. И не только при попустительстве царя Петра, но и с его прямого «благословения».

Патриарх Адриан, конечно, негодовал, только Петра Алексеевича это мало заботило.

А 1 января 1692 года главой «кумпании» и «Собора» был поставлен Никита Зотов, получивший титул «князь-папы и святейшего кира Ианикиты, архиепископа Прешбургского, всея Яузы и всея Кукуя патриарха». Вторым «святейшим» лицом после него стал князь Федор Юрьевич Ромодановский, получивший от царя — «протодиакона Петра Михайлова» — титул «князь-кесаря». Мало того, в подчинении у «князь-папы Ианикиты» находился конклав из двенадцати кардиналов, среди которых видное место занимали Лефорт, Меншиков, Готовцов, Бехтерев, Бутурлины, Колычевы и другие. А сонм епископов, митрополитов и архимандритов составляли брат Меншикова — Гаврила, Головкин, Мусин-Пушкин, Борис Шереметев, Щербатов, Собакин, Лобанов, Михаил и Федор Головины, Ржевский, Савелов, Денисов, Протасьев, Оболенский, Стрешнев, Воейков, Чириков, Муханов, Апраксин, Хилков, Репнин, Прозоровский, Юшков, Тургенев, Колтовской, Шемякин, Полябин, Губин и многие другие.

Нашлось в «Соборе» место и женской половине — «игуменьям», «старицам», «послушницам», «богомолкам» и «смиренным грешницам». Так, супруга Ржевского Дарья Гавриловна, урожденная Соковнина, занимала почетную роль «князь-игуменьи». В «игуменьях» ходила ее дочь Евдокия, которая, как сказывали сведущие люди, уже с пятнадцати лет состояла в полюбовницах Петра Алексеевича. «Князь-царевной» величалась супруга Федора Ромодановского, «архиигуменьей» была супруга Стрешнева, в «игуменьях» хаживала супруга Бориса Алексеевича Голицына — Анастасия Петровна, урожденная княжна Прозоровская. В «сестрах-монахинях» числились родные сестры Александра Меншикова, девицы Арсеньевы и многие иные дочери да родственницы. Лишь бы личико посмазливей имелось, а мест в «Соборе» всем найдется…

Алексея Семеновича Шеина, которому исполнилось тридцать два года, «соборное кумпанство» не прельщало, хотя многие туда стремились попасть. Как же — рядом с самим царем-батюшкой!.. Но участие в совете о воинском походе — это не пьяные гульбища. Потому он внимательно слушает Петра Алексеевича.

— Так вот, — развивает тот мысль, — пусть все думают, что мы, как прежде нас делал Васька Голицын, двинем войска на Перекоп. Мы же, собрав полки, пойдем на Азов. Я уже, допрежь самого похода, сведался с донскими казаками, которые те места хорошо знают.

— Мудро, мудро, — шепнул одобрительно генерал Гордон, сидевший рядом с Алексеем Семеновичем. — Сначала разведать, а потом уж бить…

Патрик Гордон, или на русский манер Петр Иванович Гордон, как и Шеин, участвовал в походах Василия Васильевича Голицына к Перекопу. Он не понаслышке знал о всех трудностях затеваемого дела. Поэтому так эмоционально и оценил предусмотрительность государя.

«Что мудро, то мудро, — согласился с ним и Шеин. — Ибо, не зная брода, не суйся в воду». Однако свои выводы оставил при себе. Не след воеводе перебивать царствующую особу.

— И вообще, — продолжил Петр Алексеевич, усаживаясь в кресло, — казаки не только проводниками будут, но и воинской силой обещали помочь.

— Это хорошо, — молвил крупноликий, но короткошеий Автомон Головин. — Казаки — народ бедовый. Недаром же при деде твоем Михаиле Федоровиче пять лет в Азовском сидении были да турок с татарами били.

«Зря встрял он… — заметив, как нервно дернул царь щекой, что было явным признаком неудовольствия, подумал Шеин. — Петр Алексеевич не любит, когда его перебивают». Но государь, сдержав себя, продолжил:

— Уж если казачки могли осилить крепость эту, то нам, с войском, сам Господь Бог велит сие сделать.

— Бог не оставит… — гукнули многие. — Господь за правое дело…

— Впрочем, не только на Азов будет поход… — сделав паузу, рек далее Петр Алексеевич. — Мы еще нанесем противнику удар в верховьях Днепра. Он нас там не ждет — а мы на него, как снег на голову… среди лета. И хрясть по мордасам! Получи на калачи!

Царь, по-рачьи выкатив глаза, усмехнулся собственной шутке, а собравшиеся воеводы шумно вздохнули. Никто не ожидал такого поворота. Задвигались, засопели, стали переглядываться. Как, мол, так… войско дробить… Не след такого делать. И только Меншиков да Лефорт весело поглядывали на Петра Алексеевича, словно заранее знали, что тот именно это скажет.

— И кто же войска по Днепру поведет? — задал вопрос воевода Белгородского разряда Борис Петрович Шереметев.

С Борисом Петровичем, старшим сыном Петра Васильевича, Шеин знаком со времен первого похода к Перекопу. Тогда он, как и сам Алексей Семенович, а также князья Долгорукие — Владимир и Яков — да князь Константин Осипович Щербатов были «в товарищах» Василия Голицына.

Борис Петрович на десяток лет старше Шеина. Обликом напоминает своего батюшку: та же коренастость и плотность тела, тот же немалый рост, та же форма несколько продолговатой головы. Та же надменная осанка, неспешность в речах и поступках. И хотя между ними приятельство не состоялось, но друг друга рады видеть в здравии и благополучии. В отличие от многих присутствующих на совете, Борис Шереметев не просто боярин и воевода, а военный муж, имеющий боевой опыт.

— Ты и поведешь, — тут же пошевелил усами-стрелочками государь. — Конницу, — уточнил он. — А чтобы скучно не было, возьмешь в товарищи запорожских казаков. Они спят — и видят поход.

— С этими уж точно не заскучает… — хихикнул кто-то.

— Это кто же у нас такой веселый?.. — забуравил недобрым взглядом собравшихся Петр Алексеевич.

Однако «весельчак» предпочел оставить царский вопрос без ответа и промолчал. А государь не стал доискиваться и продолжил, обращаясь к Шереметеву:

— В низовьях Днепра несколько турецких крепостей стоит. Например, — уперся он взглядом в карту, — Кази-керман, Арслан-керман, Таган, Шагин-гирей… Крепости сии взять. Если взять не удастся, то артиллерией сравнять с землей. Построить свою крепостицу. Реляция ясна?

— Ясна, — встал с лавки Шереметев.

— Вопросы имеются?

— Имеются. — Не дрогнул голосом Борис Петрович.

— Задавай, — импульсивно дернул щекой государь, выражая недовольство.

— Какие полки брать? Какова численность войска, мне вручаемого?

— Хорошие вопросы, разумные, — позволил себе подобие улыбки Петр Алексеевич. — Что ж, попробую и ответы дать достойно вопросов, — пошутил привычно больше для кумпанства, чем для военного совета. — Полки собираешь из детей боярских да дворян. И, конечно же, артиллерия. А всего войск берешь тысяч сто-сто двадцать. Теперь ясно? — сверкнул огромными очами.

— Теперь, государь, ясно… — был явно ошарашен таким количеством вручаемых ему войск Шереметев.

Еще бы не быть ошарашенным, когда у Василия Голицына даже во втором походе к Перекопу войск было ничуть не больше. Правда, дворянские полки надо было еще суметь собрать. И сие теперь полностью зависело от расторопности самого Бориса Петровича.

— Раз ясно, то садись, а мы с твоего благоволения, — подмигнул игриво царь, — перейдем к походу на Азов.

Совет продолжился.

В ходе него стало видно, что на Азов идут несколько стрелецких и солдатских полков, отряды донских казаков и два «потешных» полка — Преображенский и Семеновский, а также Лефортов, Гордонов и Бутырский полки. Всего около тридцати тысяч служивых. Во главе полков были поставлены Гордон, Лефорт и Автомон Головин. Они составили так называемый «консилиумус» при царе. Сам же Петр Алексеевич, отправился в поход всего лишь «бомбардиром Преображенского полка Петром Алексеевым».

«Что ж, под Кожуховым мы потешились, а под Азовом поиграем», — было напутственным словом государя.

«Генералиссимус» потешных игр и «князь-кесарь «Всепьянейшего Собора» Федор Юрьевич Ромодановский, а также «премьер-майор» Иван Иванович Бутурлин оставались в Москве. Как пояснил Петр Алексеевич, «в помощь царствующему братцу нашему Ивану Алексеевичу».

Когда же очередь дошла до Шеина, то Петр Алексеевич сказал весело:

— Наслышан, воевода, о твоих геройских делах под Перекопом. Потому и ныне поведешь ертаул да донских казаков. Не против?

— Что прикажете, то и исполню, — встав, ответил тот кратко, как и положено военному человеку. — С божьей помощью, конечно…

— А ежели град Азов прикажу взять, возьмешь? — услышав ответ, теперь уже явно забавлялся Петр Алексеевич, что, впрочем, не мешало ему сверлить Шеина взглядом до самого нутра.

— Коли приказ будет, да вся армия поможет, да Господь своей милостью не оставит — возьму! — в тон царственной особе отозвался Алексей Семенович. — Грех не взять, государь, коли с армией да дружно…

— Вижу, ты не робкого десятка, Алексей Семенович. Однако ловлю на слове, — стал серьезным Петр Алексеевич. — Взялся за гуж, не говори, что не дюж…

— Буду стараться да на Господа надеяться…

— Что ж, поживем — увидим… — сдержанно хмыкнул Петр Алексеевич, однако сверлить взглядом перестал. — Кстати, — словно вдруг решив что-то, спохватился он, — а меня в свой полк не возьмешь? Бомбардиром. С ротой гренадер… Я, видит Бог, этому делу зело обучен.

Все, будто по команде, разом впились глазищами в Шеина. Как, мол, выкрутится?

— Рад буду видеть столь искусного бомбардира в рядах моего воинства, — не стушевался Алексей Семенович и на этот раз.

— Разрази меня гром, — улыбнулся доброжелательно царь, удовлетворившись полученным ответом, — всегда рад видеть и слышать толковых людей.

И, словно утеряв к данному собеседнику интерес, перешел к другим воеводам.

«А царь наш, хоть и молод, да не глуп, — подумал Шеин, оценивая сказанное и услышанное. — И опыт Голицына учел: идти безводной степью не намерен, и врага в заблуждение вводит, посылая большую армию с Шереметевым. Да и с выбором самого Шереметева Бориса Петровича маху не дал. Никто лучше Шереметева да Федора Барятинского, воеводы севского, побывавшего не раз в Малороссии, обстановку там не знает».

Многие воеводы завидуют друг другу. Возможно, в некоторые минуты кому-то завидовал и Шеин Алесей Семенович — ибо слаб человек, а дьявол-искуситель никогда не дремлет. Но тут он мыслил вполне объективно. Даже без намека на зависть.

«…И маршрут вдоль левобережья Днепра умно проложен, — размышлял сам с собой воевода. — Наши великие князья, взять хотя бы Святослава Воителя или Владимира Крестителя, или даже Мономаха — все этим путем на врага ходили. И как ходили! И Царьград дрожал, и хазары с печенегами биты бывали, да и половцам перепадало изрядно.

А вот с «консилиумусом» государем придумано явно опрометчиво, — перешел он от одобрения к сомнениям. — Единоначалие должно быть. Только единоначалие! А то начнут каждый в свою дуду дудеть… до звона в ушах. Шуму будет много, а толку — никакого. Да и маршрут к Азову уж больно напоминает путь похода северского князя Игоря Святославича в степь Половецкую, когда русичи битыми оказались… Не очень хороший путь…»

Еще до знакомства с курским дьячком Пахомием Шеин любил заглядывать в русские летописи. А уж после знакомства, загоревшись интересом к прошлому Отечества, — при всякой возможности старался прочесть что-нибудь новенькое. И не только прочесть, но и самому попробовать что-нибудь сочинить такое… этакое… Хотя бы о воинском утроении при походах и учениях. Или же о самих воинских походах. Но разве что-либо напишешь путное, ежели сам не будешь читать уже кем-то написанное?.. И не только реляции да указы, и не только вирши либо прехитростные повести «О Горе и Злосчастии» и «Ерше Ершовиче», но и серьезные, как, к примеру, «Жития» русских святых либо летописи. Вот теперь и пришла на память повесть о неудачном походе русских дружин против половцев ханов Кончака и Кзака.

«Но то когда было! — успокоил себя. — Ныне время иное и враг иной».

Первым, как и следовало ожидать, в марте месяце, сославшись с гетманом Мазепой, из Москвы выступил Шереметев, собирая по пути городовые полки. Как река вбирает на своем пути речки и ручейки, чтобы докатиться к морю во всем своем величии, так и воинство Шереметева, впитывая городовые службы, должно было придти к низовьям Днепра огромной армией, способной справиться с сильным и коварным врагом.

В середине апреля, когда реки после весеннего половодья вошли в берега, а от распутицы и памяти не стало, двинулись к Азову и полки Гордона. Двинулись без особой помпы сухопутьем на Тамбов. А из Тамбова, придерживаясь городов-крепостей Белгородской засечной линии, должны были идти к берегам Дона. Последним городом-крепостью перед Азовом на этом пути являлся Черкасск.

Среди полков Гордона в такт конской рыси покачивался в седле и воевода Шеин, истребовавший себе из Курска две сотни казаков да по столько же стрельцов и жилецкого служивого люда. Все знакомцы бывшего курского воеводы тут. И Никита Силыч Анненков, и сотник конных стрельцов Фрол Акимов, и Егор Боев, бывший во время курского воеводства Шеина всего лишь казачьим полусотником. Правда, тогда он внимания воеводы на себе не задерживал, другие опережали. Ныне, со смертью Федора Щеглова, Егор Петрович стал головой курских казаков.

Боев, как и покойный Щеглов, несмотря на свой возраст, — ему давно за сорок годков перескочило, — шустр, на слова и на действия скор. Везде поспеть спешит. Про таких говорят: «И швец, и жнец, и на дуде игрец», а еще, что «толкачом в ступе не изловишь». Он русоволос и чубаст, голубоглаз и бородат. Ростом не вышел, зато телом кряжист да жилист. В сечах за спины казачков не прячется, все впереди быть стремится. Словом, молодец что надо! Что отличает его от бывшего казачьего головы, так это присказка «ерш тя в пузо», которую он к делу и без дела всюду вставляет. И не только вставляет, но часто в ней меняет «ерша» на «ежа», а «пузо» — на «глотку» и прочие части человеческого тела. Бывает, что «добирается» и до внутренностей — печенки, селезенки и иной требухи.

Алексей Семенович знал, кого просил. Проверенные не раз в совместных походах куряне не должны были подвести и на этот раз. К тому же никто кроме них не мог лучше найти общий язык с донскими казаками, которыми предстояло командовать воеводе при взятии Азова. А что донцы проявят строптивость — тут и к бабке не ходи, заведомо известно. Привыкшие к воле вольной, донские казаки всегда косо смотрят на московских начальных людей. Когда же речь заходит о подчинении, то вообще волками смотрят.

Войска же Головина и Лефорта, ранее определенные для этого похода, двинулись по Москве 27 апреля.

Соблюдая торжественность, вначале ехал двор генерала Автомона Михайловича Головина, сродственник государя по покойной матушке. За двором — генеральская карета, возле которой справа и слева по четыре стрельца в красных кафтанах и при обнаженных саблях. Позади кареты в полном генеральском обличии, при шпаге и трости, важно, словно гусь перед гусиным стадом, немного вразвалочку шествовал сам Автомон Михайлович.

Следом, в двух шагах за ним, держа развернутыми хоругви, шли, усердно топая сапожищами, знаменосцы. Их сопровождали дворцовые слуги, вооруженные алебардами. Топали так, что земля, кажись, содрогалась. Да как не топать, коли в затылок им дышит сам государь. Тут не хочешь, да топнешь. Иначе по самому могут так топнуть, что и живота лишишься запросто… Петр Алексеевич шуток в военном строю не любит. Военный строй — это вам не «Всепьянейший Собор», где шутки приветствуются. Тут строго. Что не так — и батогов можно схлопотать…

Действительно, царь и великий князь Петр Алексеевич, всея Великия, Малыя и Белыя России самодержец, в простом зеленосуконном преображенском мундире, без треуголки, с развивающимися от движения и струй ветра волосами, весело вышагивал на длинных, как у журавля, ногах по Мясницой улице. Государь, возглавляя роту Преображенского полка, задает темп движения. За ним, держа форс, под барабанный бой барабанщиков дворцового полка вышагивал командир полка окольничий Тимофей Юшков. Юшков, как и положено, в полковничьей треуголке и при шпаге. Несколько позади него — командир первой роты и другие начальствующие лица, все в мундирах и при оружии. И только за ними, держа грудь «колесом», плечом к плечу, двигались солдаты этой роты.

Через небольшой интервал за первой ротой чеканил шаг капитан второй роты, князь и боярин Юрий Трубецкой. Где-то среди крепких начальников этой роты «затерялся» и бравый сын Трубецкого, тоже Юрий. Так что во второй роте было сразу два Юрия Юрьевича Трубецких.

Третью роту вел капитан князь Яков Лобанов-Ростовский. Тот самый Яков Иванов сын Лобанов-Ростовский, который в лето 7196 от сотворения мира вместе с Иваном Микулиным ездил разбойничать по Троицкой дороге к Красной сосне. Да был на том деле после убийства двух мужиков сыскан, приговорен к битью батогами в жилецкой подклети и к лишению четырех сот крестьянских дворов. И только заступничество его матушки Анны Никифоровны, вставшей на колени перед Софьей Алексеевной, спасло его от более серьезной опалы и высылки в Сибирь.

У Микулина таких заступников не сыскалось. И он после нещадного битья кнутом на площади и бесповоротного изъятия у него вотчины был сослан в Томск. Иван Андреевич Микулин ныне, поди, и сгинул в далекой Сибири, а вот Яков Иванович, божьим соизволение и царской милостью, ведет роту дворцовых гвардейцев в поход.

Последующие роты дворцовой пехоты возглавляли, соответственно, капитаны: князь Яков Урусов, князь Григорий Долгорукий, князь Михайло Никитич Голицын, князь Дмитрий Михайлович Голицын да Андрей Черкасский.

Далее, во главе стрелецких полков, поигрывая тростью и взором черных проницательных глаз, важно шествовал генерал Франц Яковлевич Лефорт. Друг и любимец Петра Алексеевича, а также первый весельчак «кумпанства». Он в генеральском походном мундире, при треугольной с белой оторочкой шляпе. На перевязи у левого бока в позолоченных ножнах шпага — подарок государя. Если Головин добр телом и немного мешковат, то Франц Яковлевич Лефорт подтянут, подвижен и весел глазом.

Как допрежь перед Автомоном Головиным, перед Лефортом шла его коляска, запряженная цугом в две пары. У коляски — почетный караул из солдат с обнаженными мечами. Сразу же позади Лефорта, держа строй, идут стольники и есаулы. За ними — со знаменами под нескончаемый барабанный бой шли стрелецкие полки.

Первый полк возглавлял полковник Лаврентий Сухарев. Именно этот полк в далекие уже августовские дни 1689 года по Рождеству Христову первым пришел на защиту Петра от происков Шакловитого и правительницы Софьи Алексеевны. Потому ныне и командир полка и сам полк в почете у Петра Алексеевича.

Во главе второго вышагивал полковник Федор Казаков. Далее следовал полк Бориса Бутурлина, сына «потешного» генералиссимуса Ивана Ивановича. Замыкал шествие стрелецких полков полк полковника Сергея Голицына.

За стрелецкими полками в зеленых мундирах стройными рядами двигался Преображенский полк, возглавляемый Гагиным, которому помогали командиры из немцев и дворцовых служивых людей. Не менее грозно следом вышагивал Семеновский во главе с немцем же Иваном Ивановичем Чамберсом.

Закрывали шествие полков думные бояре: князь Борис Алексеевич Голицын, князь Михайло Иванович Лыков и Петр Тимофеевич Кондырев. Эти все — в колясках цугом и в сопровождении большой оравы из челяди, слуг и прочей приказной мелюзги, без которой они как без рук.

Пройдя каменным Всесвятским мостом, спускались на берег Москвы-реки. Тут их уже ждали струги. Погрузившись на струги, по приказу государя, пальнули из ружей и пушек. Да так пальнули, что вскоре случился гром небесный с дождем.

«Дождь перед делом — хорошая примета», — рассудили многие, нисколько не печалясь, что промокли до нитки. Правда, того, что гремел гром и яростно сверкали молнии, они не учитывали.

Покинув златоглавую, по-прежнему продолжали двигаться на стругах, где под парусами, но больше на веслах по рекам Оке и Волге. Большой любитель «марсовых и нептуновых потех» царь Петр под личиной «бомбардира» Петра Алексеева» находился на головном струге. Государь хотел лично убедиться не только в том, как ходко могут идти гребные суда, но и в том, как подготовились местные воеводы и приказные люди. Им еще заранее предписывалось для обеспечения служивых провиантом позаботиться о провианте и кормлении.

Убедившись, не обрадовался. Многие даже за ухом не почесали, чтобы поторопиться с исполнением. Государь гневался, когда, причалив к берегу, не то что встречающих не было, но и ествы и провианта. Солдатам со стрельцами приходилось либо голодать, либо сухари грызть. Посылал верных преображенцев, чтобы воевод местных да старост ямских к нему доставили.

Преображенцы-молодцы мигом дело исполняли, виновных к царю прямо на струг доставляли. И тот собственноручно мутузил их, таскал за бороды и за волосы, пинал ногами. «Пошто? — спрашивал, бешено вращая страшными черными, выкатывающимися из орбит очами. — Пошто не исполняете моего решкрипта? Что — царь вам больше не указ?! У, воры! Изверги!»

И, как всегда в минуты гнева, голова его нервно дергалась, по скулам ходили желваки, брызги слюны летели во все стороны. Видя такое дело, тут же подлетал Алексашка Меншиков и начинал успокаивать, повторяя едва не через каждое слово излюбленное «мин херц» — «мое сердце». Государь постепенно успокаивался. А виновники царского гнева и раздражения, ползая на пузах у царских ног, лишь мычали что-то невразумительное, нечленораздельное, словно в одночасье языка лишились.

Кто-то из местных государевых людишек был тут же бит кнутом или батогами, но отпущен. Правда, с тем условием, чтобы к возвращению воинства приготовился бы лучше.

«Ну, уж если ты, вор, и на сей раз на воровстве будешь взят, — грозил Петр Алексеевич прощенному, — то моли Бога, чтобы все окончилось опалой да ссылкой в Сибирь, а не лишением живота».

Кто-то был сразу же взят в железа и отправлен в Москву. Но не щи хлебать да кашей заедать, а на розыск и суд в Преображенский приказ к страшному боярину Федору Юрьевичу Ромодановскому. Тот ныне сыском ведал по всем воровским делам. И его все боялись как огня, шепотом называя «монстрой» за страшный вид. Крестились и плевались одновременно только при одном упоминании его имени.

Кто-то, как Иван Ушаков, подрядившийся всякие припасы доставить под Царицын да не поставивший, в Москву отосланы не были, ибо скрылись от царских очей. Но туда пошла срочная депеша с наказом: изловить, заковать в железа и доставить под конвоем к Азову.

Однако случались и такие государевы люди, которые волю самодержца исполняли в соответствии с полученными указаниями. И тогда, покидая сей гостеприимный городишко, царь приказывал палить из пушек. Благодарил расторопного слугу своего, а заодно проводил тренировку в стрельбе.

Раздражал государя и «флот». Многие струги, наспех сколоченные из сырого материала, были явно не подготовлены к длительному плаванию. Давали течь так, что солдаты едва успевали вычерпывать ковшами и бадейками поступающую воду. И тяжелые, осевшие в воду по самые края бортов, не скользили по речной глади, а ползли, как черепахи.

Случалось, что головные суда уже приходили к очередному пункту назначения, а задние еще тащились трое суток. Тут уж доставалось шкиперам и судовой команде, также мало готовой к «нептуновым делам». «Воры, воры, кругом одни воры!» — гневался «бомбардир».

Первыми, как и предполагалось, к Азову подошел ертаул Шеина Алексея Семеновича. Произошло это отрадное для государя действо в последнюю седмицу мая.

— Вот он, Азов-то… — вглядываясь из-под ладони в приближающийся с каждым шагом город-крепость, молвил Егор Боев. — Деды наши его брали, ерш тя в пузо, пришел и наш черед.

— Пришел и наш черед, — согласился со старым воякой Алексей Семенович, доставая подзорную трубу, чтобы лучше рассмотреть стены и башни крепости. — Хочется верить, что мы не слабее дедов наших ни духом, ни телом, ни умишком.

Пока Шеин разглядывал Азов в подзорную трубу, Боев, покопавшись в переметной суме, вынул оттуда какой-то свиток и протянул воеводе:

— Посмотри, Алексей Семенович, все так ныне там, али что-то новое имеется?..

— Что это? — опуская трубу, поинтересовался Шеин.

— Да чертеж крепостицы сей, — оскалился улубкой казачий голова. — От деда достался. Дед, когда сиживал в ней еще при государе Михаиле Федоровиче, умельца сыскал, который и начертил сию крепостицу. Так, на всякий случай… Когда вы кликнули, я, грешным делом, подумал: авось сгодится. Вот и прихватил… ерш тя в ятребо.

— Что ж, посмотрим… — беря и разворачивая свиток, молвил воевода.

То впиваясь взором в чертеж свитка, то приставляя подзорную трубу к глазу, Алексей Семенович что-то нашептывал сам себе, едва шевеля губами. По-видимому, сравнивал полустертые данные чертежа с видимыми очертаниями крепости, ее стен и башен.

— Стены, кажись, поднарастили, — наконец обмолвился он. — Да и две каланчи, сиречь башни, на подступах к граду выстроили новые. На чертеже их нет.

Посчитав, что особой ценности в старом чертеже нет, Шеин возвратил его Боеву.

— Храни. Пусть даже как память о деде своем геройском…

— И что делать будем? — пряча свиток в суму, задал Егор Петрович интересовавший многих воинских начальников вопрос. — Может, ударим с ходу, еж тя в глотку, пока враг не изготовился к встрече?..

— Может, и вправду, ударим? — поддержали Боева его старые соперники по воинским делам Никита Анненков и Фрол Акимов. — С донскими казачками вместе. Вдруг да повезет… Чем черт не шутит, когда Бог спит!

Донские казаки, привыкшие к воле вольной, как-то сразу невзлюбили Гордона, требовавшего порядка и субординации. Особенно их походный атаман Кондрашка Булавин, больше называемый на запорожский лад Булавой, которому на вид было лет так сорок. Даже хотели покинуть войско. Но потом, пошушукавшись с курскими казаками и узнав, что они будут находиться в распоряжении «самого воеводы Шеина», гонору поубавили. И согласились быть впереди полка в ертауле. Правда, воеводу они тут же на свой манер окрестили «Шеей».

Как всегда, нашлись доброхоты, которые тут же донесли Алексею Семеновичу о воровстве казаков. Но тот только блеснул по-кошачьи зеленоватыми глазами, рассмеялся в курчавую бороду да рукой махнул: «Пусть буду для них «Шеей». Лишь бы не они мне на шею сели, а я сидел на их шеях».

Казачки про ответ прослышали и… зауважали воеводу. Трения сразу утихли, а поход продолжился до самого Азова без сучка, без задоринки.

— Маловато силенок у нас, чтобы ударить с ходу, как думку имеете, — отклонил Алексей Семенович предложение курских служивых. — Да и приказ государя был: до общего сбора в баталии не ввязываться…

После этой отповеди курские служивые как-то померкли. Что-то не хотелось в степи просто так стоять, словно у моря ждать погоды. Но воевода продолжил:

— Однако мы — ертаул, — поднял он указательный палец, призывая к вниманию. — И никто еще не отменял распоряжения проводить разведку окрестностей. Только связь между собой надо поддерживать. А то турки да татары — большие мастера на воинские хитрости и уловки.

— Иное дело! — тут же ожили курские служивые.

А Егор Боев и того больше:

— Мы мигом с донцами разведку да… как ее… будь неладна… тоже на ре… ерш тя в пузо либо за пазуху… — никак не мог вспомнить он заковыристого иностранного слова.

— Рекогносцировку что ли? — мягко так, со снисхождением и едва ощутимой насмешливостью, словно кот мартовский, млея и жмурясь на солнышке, оскалился Шеин.

— Во, во! — подхватил, нисколько не задетый насмешкой воеводы, Щеглов. — Эту самую… реко… цифровку… чертову проведем.

— Рекогносцировку, — поправил, покровительственно улыбнувшись Анненков.

— Ее самую, — отмахнулся от этого подсказчика голова курских казаков. Мол, воевода — это одно дело, а когда жилец какой-то, пусть и ученый — иное. И, горяча коня: — Ну, что? С Богом! Ерш тя в пузо.

Анненков и Акимов тоже тронули поводья уздечек, направляя коней к своим сотням.

— Погодите, — остановил их Шеин. — Пусть Боев с донскими казачками займется разведкой окрестностей, а мы Гордона с войском подождем. «Что позволено Юпитеру, не позволено быку его», — пошутил, сглаживая недовольство. — Кому — в поле ратовать, а кому — холсты скатывать, кому — на всю Ивановскую кричать, а кому — рати встречать да привечать…

Рейд Шеинского ертаула в окрестностях Азова дал не только разведывательные сведения, но и первых пленных татар — языков. Языки были допрошены. Выяснилось, что о походе русского войска в Азове знают уже давно. О том даже послали вестовых в Стамбул к султану. Заодно и помощь запросили. Сами же готовятся к обороне.

— Не взять вам Азова, — шевелили разбитыми губами языки. — Лучше сразу уходите, пока секир-башка вам всем нет. Знайте и содрогайтесь — из Крыма сам хан Салим-Гирей с войском идет.

Татары, хоть и пленены, и изрядно помяты казаками, но дерзки. То ли от природы своей, то ли потому, что хотят поскорее от мучений при пытках распросных избавиться. Быть пытанным языком — это тебе не шутки шутить, не в бирюльки играть. Тут и смерть подарком покажется…

— Ничего, — при молчании Шеина ответствовал им Боев, — вас изловили, а Бог даст — и хана вашего изловим… ерш тя в пузо и в глотку, — вновь ни к селу ни к городу вставил он свою присказку. — Вы лучше о собственных головушках подумайте. Не долго им при вашей дерзости на плечах красоваться.

Впрочем, как ни хорохорится Боев, судьбу пленников решать все же не ему. Даже не Шеину. Возможно, Гордону, а то бери выше — самому государю. А как государь решит, то никому допрежь неведомо.

1 июня, когда под Азов прибыли полки, ведомые Лефортом и Автомоном Головиным, «бомбардир Петр Алексеев» вновь собрал «консилиумус». Прямо под открытым небом, не дожидаясь, когда солдаты возведут шатер. А что? Погода позволяла. Теплынь стояла такая, что в шатре от зноя не усидишь. К тому же степной ветер нет-нет да и доносил запах степных трав и немного сухой свежести.

— С чего прикажите начать, господа генералы? — обвел он внимательным взглядом своих военачальников.

В облике «бомбардира», как и в облике Шеина, было что-то кошачье. Возможно, это сходство вносили щеточки черных усов, воинственно топорщившихся на безбородом лике государя. Возможно, на такую мысль наводили большие, навыкате, живые, очень подвижные глаза, про которые сказывают: «Кошачьи глаза дыму не боятся». Возможно, то и другое, дополняя друг друга. Только у Шеина, как правило, в лике было что-то от игривого, немного хитроватого либо вкрадчивого кота, а у «бомбардира» — от рассерженного или нацелившегося на добычу. В зависимости от того, в каком настроении он пребывал.

Вот и ныне, «бомбардир», воинственно шевеля усами, был схож с котом, явно настроившимся на добычу.

Так как Шеин Алексей Семенович, как, впрочем, и большинство воевод и командиров полков, к числу «господ генералов» не принадлежал, то он молча наблюдал за происходящим.

— Надо штурмовать, — предложил более пылкий генерал Лефорт. — Пока к гарнизону помощь из Стамбула не пришла, — обосновал он свою позицию.

— Чушь, — поморщился Гордон. — Чушь несусветная — повторил тем же твердым, без тени сомнения голосом.

Он хоть и доводился Францу Яковлевичу родственником по племяннице, супруге Лефорта, но самого «выскочку» и «скороспелку-генерала» недолюбливал. Возможно, и ревновал. Ибо Лефорт без году неделя как в России, а уже в любимцах у царя.

— Чушь, — еще раз повторил Гордон. — Надо не штурмовать, а брать в осаду. И методично, день за днем, прикрываясь апрошами, продвигаться к стенам крепости. При этом, установив на земляных развалах орудия, вести артиллерийский огонь, чтобы не дать противнику передыху. А еще нужно подвести подземные галереи под стены крепости, заложить в них пороховые заряды и взорвать. Стена рухнет, тогда можно будет и на штурм идти. Но никак не ранее! — выпятив нижнюю губу, важно внес он заключительное слово.

— А ты что скажешь? — недовольно зашевелив усами, спросил Петр Алексеевич Головина. — Ты что скажешь, генерал?

— Я — за осаду, — тут же отозвался Автомон Михайлович, огладив бороду. — А еще за то, чтобы, кроме внутреннего кольца, у нашей осады было и внешнее — от татарских орд, которые уже ныне пробуют наскакивать на наше войско. Но стоит нам за ними погнаться, как они сразу же в степь — и ищи-свищи их…

«У Автомона глаз с поволокою, а роток-то с позевотою», — вынес свою оценку Головину Шеин, отмечая, с какой ленцой тот участвует в совете.

Расхождение во мнениях «господ генералов» явно пришлась не по вкусу «бомбардиру», и он стал спрашивать командиров полков. Но те только пожимали плечами: наше дело, мол, маленькое, что прикажите, то и исполним. Но вот «очередь» дошла и до Шеина.

— Вот ты, воевода, дважды ходивший к Перекопу, что присоветуешь? — установил внимательно-цепкий взор Петр Алексеевич.

— Я, государь, за то, чтобы вначале штурмом взять каланчи, что в трех верстах от самой крепости…

— Поясни, — прервал Петр, прищурившись, что указывало на его явный интерес к доводам бывалого воеводы.

— Во-первых, они вместе с цепями, перегораживают ход по реке и не дают даже тому небольшому количеству стругов спуститься ниже, чтобы поддержать штурмующих со стороны Дона, — тут же принялся пояснять свою мысль Шеин. — Во-вторых, они, если не будут нами взяты, останутся в тылу нашего войска и будут постоянно беспокоить огнем своих пушек. Тогда то ли про осаду думай, то ли про свой тыл мысли… А это в нашем деле ни к чему…

— Две каланчи — не такая уж большая докука, — перебил с явным недовольством Головин. — Сам же сказываешь, что они в трех верстах от города. Значит, ядра их пушек войско не достанут.

— Вот, вот… — поддержал его Лефорт при молчаливом нейтралитете Гордона. Достал трубку и стал набивать ее табаком.

Царь не вмешиваясь, молча переводя взгляд с одного говорившего на другого. Помалкивали и полковники.

— Может, ядра и не достанут, но держать у себя в тылу врага, способного в любой момент на вылазку, не стоит — остался при своем мнении Алексей Семенович. — Мало того, я больше скажу: надобно по Дону собрать все струги, что покрупнее, да и спустить их с воинством пониже Азова, чтобы они вражеским кораблям прорваться в крепость ходу не давали.

— Ну, уж это совсем что-то из области сказок, — отверг Головин данное предложение с откровенной усмешкой. — Ты нам еще про корабли скажи, которые стоило бы с собой сюда привести.

— И скажу, — как можно мягче, не повышая голоса (ведь Головин все-таки генерал и член «консилиумуса»), ответил Шеин. — Стоило бы иметь. Конечно бы, стоило… Но раз их нет, то на нет, как говорится, и сказу нет. А почему я за осаду, а не за штурм, — обернувшись всем туловищем к государю, продолжил далее, — так потому, что Азов, насколько мне удалось рассмотреть его в подзорную трубу, имеет три линии крепостных стен. Они со всеми башнями и бастионами стоят одна за другой, прикрывая центр города. Так что даже при падении во время штурма одной линии укреплений, еще останутся две…

— А что, при осаде внутренние стены разве не придется преодолевать? — съязвил Лефорт, пыхнув дымом из трубки и изо рта. Он единственный из «консилиумуса», кто позволил себе курить при государе. — Или, быть может, они испарятся?..

— Придется, но они будут либо разрушены, либо значительно повреждены…

— Довольно споров, — остановил «бомбардир» начавшуюся перепалку. — Мне не споры нужны, а дельные советы. Как видите, — пошутил и с иронией, и с сожалением, — сам-то военного и полководческого опыта кроме потешных игр, не имею. Только лишь до чина «бомбардира» дорос, — дернул усмешливо кошачьими усами. — А тут, должен всем заметить, мы не потехой пришли заниматься, а в серьезные игры играть. То-то!

Государь, как давно приметил Шеин, даже в обществе, на глазах у многих, мог быть самокритичен. Вот и теперь, пусть и в ироничной форме, но высказался с иронией о своих воинских и полководческих познаниях и дарованиях.

«Это хорошо, — отметил Алексей Семенович. — Плохо то, что у «консилиумуса» нет единого мнения. Но, Бог даст, со временем оно появится. Если же не появится, то добра ждать не стоит».

Еще плохо было то, что «господа генералы» видели в Шеине не друга-товарища, а соперника. Поэтому все его слова тут же принимали в «штыки». И то — неверно, и это — неправильно…

Между тем, Петр Алексеевич, взвесив на ему одному лишь видимых весах поступившие предложения, пришел к выводу, что стоит придерживаться плана Гордона.

— Берем Азов в осаду. Устанавливаем пушки. Роем подкопы под стены. Ведем апроши, — распорядился кратко и ясно.

Только буквально вторая ночь показала, что оставлять у себя в тылу каланчи никак нельзя. Турки, как и предполагал Шеин, сделали оттуда вылазку. Несколько человек убили, еще больше покалечили, но больше того — устроили переполох, не дав солдатам выспаться. Беспокоили и орды крымчаков, неожиданно налетающие, словно знойный горячий ветер, из степи. Приходилось постоянно держать под ружьем целые роты, а также разворачивать пушки и бить по ним картечью. Теряя убитых и раненых, орды откатывались, чтобы через некоторое время, в самый неподходящий момент с визгом и криком рвануть на какой-нибудь полк или на солдат и стрельцов, занятых земляными работами.

— Надо с этим что-то делать? — попенял «бомбардир», перепачканный пороховой копотью, чистоликому генералу Гордону. — Не дают вести осадные работы и палить по городу из пушек.

Правда, тут Петр Алексеевич несколько лукавил. Он-то свою батарею все-таки установил и уже вел пристрелку ядрами и бомбами, которые сам же и снаряжал.

— Надо, — согласился генерал и приказал Шеину с отрядом курян и донских казаков «делать что угодно, но орды рассеять».

— Мне для этого дела надобны пушки, ручницы, зависные пищали, — попросил Алексей Семенович.

— Коли надобно, то бери, — не стал вдаваться в подробности Гордон. — Главное, чтобы был результат. Результат-то будет?

— Должен быть.

— Ну, смотри! А то «бомбардир» наш шею быстро скрутит, не посмотрит на боярство и воеводство, — предупредил на всякий случай.

Шеин и сам понимал, что в случае неудачи, похвальных реляций ожидать не стоит.

Собрав начальных людей над курскими служивыми и атамана донских казаков с его же сотниками, довел приказ государя и свою задумку повторить с крымчаками ту же игру, что некогда была исполнена с ногайцами на Белгородской засечной линии.

— А что, — загорелся идеей сразу же Егор Боев, — задумка хоть куды, ерш тя в печенку! Я со своими казачками за приманку сойду. Так заманю, что сам дедушка Сусанин позавидовал бы.

«И откуда он только про Сусанина знает?» — подивился Анненков, но план воеводы вместе с Фролом Акимовым одобрил.

— Хорошо придумано, — поддержал задумку и атаман донских казаков Булавин, сверкнув звездистыми, рассыпчатыми очами. — Надо только хорошее место для засады найти. Хотя, — залез пятерней в сивую бороду, — кажись, одно на примете есть. У речки Косухи. Там еще и дубравка некая имеется…

— Покажешь — посмотрим, — перешел к делу Шеин, порадовавшись, что его задумке есть уже и моральная и фактическая поддержка. — Посмотрев же, решим, пригодно или не пригодно то место для засады. Если будет пригодно, то и действовать начнем.

— А когда начнем?

— Да хоть сегодня. Если место удобное, то ночью пушки и засадный отряд переправим, чтобы враг не заметил. А с утречка, даст Бог, и приманку в поле вышлем.

Однако с этим делом пришлось обождать. Перед вечером бирючи по указанию «бомбардира» прошли по полкам в поисках добровольцев для взятия каланчей. Каждому добровольцу обещалось по 10 рублей золотом.

— Прости, воевода, — повинился атаман донцов, — мои казачки на царские червонцы позарились. Да, по правде говоря, — хмыкнул Булавин, — и самому охота счастье попытать. Не обессудь, будем живы, твою задумку тоже исполним.

Пришлось идти к Гордону, просить отсрочку. Однако тот даже обрадовался, что казаки, польстившись на обещанные деньги, решили начать с башен, перекрывающих подступы к Дону и сам Дон тяжелыми чугунными цепями. Стрельцы-то особой радости и желания к сему делу не проявили. Даже больше — роптать начали.

Утром 4 июня, воспользовавшись предрассветным туманом, густо стелившимся от Дона, добровольцы и донцы, кто пеше, кто на стругах, с лестницами и шестами дружно устремились к стенам башни, стоявшей на правом берегу. Турецкие часовые не спали, но из-за тумана заметили атакующих слишком поздно: те уже лестницы начали к бойницам приставлять… Раздались первые выстрелы. Потом пошло-поехало. Выстрелы гремели, не смолкая. Особенно дружно они раздавались со стороны атакующих. А вот в дело пошли и ручные гранаты, забрасываемые смельчаками прямо в черные зевы бойниц.

Турки сопротивлялись яростно. Отстреливались из янычарок, визжа, с кинжалами и кривыми мечами бросались на атакующих. Не удавалось убить либо заколоть — хватали мертвой хваткой и вместе выбрасывались из бойниц к подножию башен. Но добровольцы из служивых и казаков брали верх храбростью да удалью. И, конечно же, численностью. Вскоре последние защитники башни были перебиты, а пытавшиеся спастись вплавь, утонули.

— Все, дело сделано! — тряхнув кудрями, докладывал Булавин Шеину о взятии каланчи. — Теперь слово за царем. Мои казачки ждут обещанные червонцы. Как думаешь, воевода, и на погибших в деле выдаст, не обманет?

— Государь слов на ветер не бросает, — хмурясь, заметил Шеин.

Не нравилась ему, ох, не нравилась словесная вольность казачьего атамана. Не нравился и сам атаман, бравировавший своей независимостью и дружескими отношениями с гетманом Иваном Степановичем Мазепой. Про таких-то и идет молва: «Русы волосы — сто рублей, буйна головушка — тысяча, а всему молодцу — и цены нет».

Впрочем, атаман — не невеста, а воевода — не жених, чтобы про «нравится, не нравится» рассуждать. Дело делает — и ладно. Остальное же воеводу пока не касается.

— Царь, может быть, и не бросает слов на ветер, — усмехнулся с язвинкой Кондратий, — а вот «бомбардир»… так кто его знает…

— Кондратий, ты же не пес, чтобы лаяться да на ветер брехать, — сурово одернул Шеин атамана донцов. — Должен понимать, где слово сказать, а где и язык придержать. Ибо языкастых не всегда и не везде любят…

— Ты, воевода, это к чему? — резко крутнул сивой бородой Булава.

— А к тому, что надобно не пустозвонить, а дело делать. Мы же вчера вроде договорились…

— А червонцы?! — насупился атаман.

— Червонцы никуда не денутся. Получите. За Богом молитва, а за государем служба, как известно, не пропадет…

— Случается, — перебил атаман донцов, — что и не всякая молитва до ушей Бога доходит, а уж про государей… о том и говорить не стоит.

— Не богохульствуй, — вновь одернул Булаву Алексей Семенович. — К добру это не приводит. Давай лучше о деле толковать.

Петр Алексеевич взятием каланчи был несказанно доволен. Еще бы: взято тридцать две пушки, в том числе пятнадцать — чугунных, знамя отряда, куча ружей и ядер. Неплохое начало.

— Молодцы! — по-мальчишески, сверкая радостно очами, восторгался он смельчаками-добровольцами, большинство из которых, как выяснилось, были донские да курские казаки из ертаульного отряда Шеина. — Всем выдать золотые червонцы! И немедленно!

Казначеи, подчинясь царскому слову, стали готовиться к выдаче обещанной государем награды, согласно представленным спискам. Но оказалось, что золотых червонцев на всех не хватает. Дворцовая интендантская служба, отвечающая за своевременное обеспечение войска всем необходимым, в том числе и жалованьем, с золотыми червонцами, как и с солью, прямо сказать, обмишурилась.

— Тогда серебром, — зыркнул недобро «бомбардир» на казначеев, — но на ту же сумму. Я своего слова не нарушу.

— А ежели роптать начнут? — поинтересовались прижимистые казначеи.

Поинтересовались не потому, что радели о государевой казне — им на это было наплевать и растереть — а потому, что теплили надежду приберечь золото и серебро для себя, любимых. А с казачками да прочими смельчаками, рисковавшими своими головушками, мыслили расплатиться медными монетами.

— Кто роптать начнет, тем сказать, что можно запросто лишиться и награды и головы своей глупой заодно, — вмешался Александр Меншиков.

— Не тот случай, — не поддержал своего смышленого друга и денщика Петр Алексеевич. — Пусть люди знают о царской щедрости и царском великодушии. Охотнее воевать станут. А ты, Александр Данилыч, — переключился «бомбардир» на любимца, — лучше скажи: золотые червонцы имеешь?

— А что? — сразу насторожился Меншиков.

— А то, друг любезный, что надобно государя своего выручать. Мы же потом, в Москве, сочтемся. Ты меня знаешь. Мое слово твердо, как камень. Не зря же меня Петром назвали. Ведь Петр в переводе с греческого на наш язык — это камень, скала, утес. То-то!

— И рад бы был, мин херц, — расслабился Меншиков, поняв, что на этом деле можно не лишиться кровных денежек, а даже подзаработать малую толику, — но моих скудных запасов вряд ли хватит для столь щепетильного дела. Вот если Гордона, Лефорта да Головина потрясти… То пожалуй…

— Спасибо за подсказку, — затеплил насмешливо-веселыми огоньками очи Петр Алексеевич. — Я бы до сего сам сроду не докумекал.

— «Спасибо», мин херц, не золото, карман не тянет, — тут же нашелся хитрец, — только господам генералам о моей щедрости уж ни слова! Обидятся еще ненароком, скажут, почему не их спросили — они бы сами все это предложили.

— Ну, и хитрец же ты, Алексашка, — усмехнулся в усы «бомбардир».

К обеденной поре всем смельчакам — и живым, и десятникам для родственников павших, — принявшим участие в штурме каланчи, была выдана обещанная награда. Салютом же этому действу стал громовой взрыв, снесший до самой подошвы злосчастную башню. Это тоже было распоряжение царя, желавшего убрать на дно Дона чугунные цепи, перегораживающие реку.

Взятие и снос первой каланчи так подействовали на защитников второй, что они, не дожидаясь штурма, сами покинули ее. Захватив знамена, ружья и мелкие пушки, оставив только пять тяжелых, которые было не унести и не сбросить в Дон, турки бежали в Азов. Только не всем из них было суждено укрыться за крепостными стенами. Многие при отступлении были порубаны и заколоты драгунами и солдатами Лефорта. Добычей русского воинства стали и пушки, брошенные отступающим неприятелем.

На радостях первого успеха, Петр Алексеевич от имени «бомбардира Алексеева» отписал в Москву «князь-кесарю» Федору Ромодановскому и послал с сеунщиком следующее: «Июля в 4 числе милостию божию под Азовом две каланчи, сиречь башни, взяли. Одну — боем и с великим трудом, а другую — без боя потому, что от страха и ужаса великого турки безбожные побежали. И на тех обоих каланчах взято 37 пушек, также порох и ядра. Да языков взято на одной каланче 17 человек, а на другой — 14. А тех, которые побежали, всех порубали, а иные все перетонули».

— А ты, Фома неверующий, говорил, что с наградами что-то может случиться нехорошее, — попенял Алексей Семенович атаману донцов Булаве, пришедшему к нему в походный шатер. — Может, где-то такое и может быть, только не у нашего православного государя. У него слово с делом не расходится. Царь если жалует, то жалует.

— Жалует царь, да не жалует псарь, — сняв барашковую папаху и перекрестив лоб на иконку, прикрепленную в восточном углу шатра, даже не подумал о малейшем раскаянии Кондрат Булава. — Не всем моим казачкам червонцы достались. Кому-то и серебром за кровушку плачено. Впрочем, не о том ныне речь. Давай, воевода, думать, как над татарами промысел учинить, пока мои казачки охоту на то имеют.

— Давай, — не стал возражать Шеин. — Только нам стоит совместить разведку местности с приманкой.

— Это как? — заострился взглядом атаман.

— А так, — счел нужным пояснить свою мысль воевода, — чтобы не просто прокатиться на лошадях взад-вперед да местечко нужное присмотреть, а чтобы и местечко присмотреть под засаду, и небольшой татарский отряд за собой «хвостом» возле того места проволочь.

— Это как рыбу на прикормку брать что ли?! — поняв и одобрив воеводскую задумку, засмеялся раскатисто Булавин, сверкнув белизной зубов.

— Можно и так сказать, — улыбчиво мурлыкнул в усы и бороду Алексей Семенович. — Можно и так сказать.

Задумка удалась. И утром седьмого июня большая орда крымчаков, заприметив поблизости от себя казачий сабель в двести-триста отряд, вчера едва ушедший от их погони, погнавшись скопом, напоролась на засаду. И была в упор расстреляна из пушек, ручниц и пищалей на берегу реки Косухи.

Тех же, кто искал спасения от кошмара смертоносных ядер, бомб, пуль и картечи в степи, прижав к обрывистому берегу реки, начисто вырубили развернувшиеся и выскочившие из-за бора лавы казаков и курских служивых людей. Победа была столь внушительная, что курские ратники и донские казаки радовались как малые дети.

— Теперь крымчаки надолго будут отучены от набегов и погонь за нашими отрядами, — подвел итог молниеносной операции Алексей Семенович, когда в его шатре вновь собрались начальник курских служивых людей и атаман донских казаков. — Такого страху нагнали, что сто лет помнить будут.

— Это уж точно! — поддержали его курские начальные люди — Анненков, Боев и Акимов.

— Теперь, надо полагать, потише будет… — вставил свое слово и Фрол, давно собиравшийся повидаться с сыном и все не могший этого сделать.

— А мне кажется, — не согласился Кондрат Булава, — что горбатого только могила исправит. Опять нехристи в скором времени полезут. Вот немножко очухаются, поднакопят силенок — и полезут. Уж такова у них натура.

— А мы их снова, ерш тя в селезенку, по мордасам да по мордасам, — рубанул воздух рукой Боев. — Снова красной юшкой до самых пяток умоются.

— Да раньше-то разве мало бивали? — гнул свое атаман донцов. — Бивали не раз. Много раз бивали. Бивали так, что они пощады просили. Взять хотя бы второй поход к Перекопу. Ведь просили же пощады? — обратился он напрямую к воеводе.

— Просили, — согласился тот без особого желания. — Точнее, их хан просил, — добавил для верности.

— И что? — тут же подхватил, перебив, Кондрат. — Как ни рядились в овечьи шкуры, хвост-то волчий все равно видать. И волчьи повадки тоже.

«Да и сам ты волк — с неприязнью подумал об атамане Шеин. — Хоть и пробуешь при хозяине собакой взлаять, но волком остаешься, по-волчьи воешь. А волка, давно известно, сколько из рук ни корми, все равно в лес смотрит. Потому, не будь в тебе ныне необходимости, стоило бы взять под белы руки да в Преображенский приказ передать».

Гордон большого внимания победе над ордой крымчаков не придал. Лишь буркнул, пришедшему к нему с докладу Шеину: «Хорошо».

Зато «бомбардир» и «Спасибо!» сказал, и, наклонившись, так как был куда выше, обнял руками за голову и ткнулся влажными губами куда-то в щеку. А отпуская, пошутил:

— Помнится, я к тебе бомбардиром в роту просился, но, увы, не смогу этого исполнить. Ныне целую батарею орудий под началом имею. Ты уж прости.

— Пред государем за доброту его преклоняюсь, — снял Алексей Семенович соболью шапку и раскланялся в пояс, — а «бомбардиру», так и быть, прощаю.

— Молодец! Люблю находчивых, — еще раз обнял и поцеловал самодержец воеводу.

Царская милость Шеина радовала. Не радовали дела по осаде Азова. Даже не дела, а разноголосица среди «господ генералов». Каждый из них в «свою дуду дудел», а вот общего «оркестра» что-то не получалось.

Сто семьдесят русских пушек, установленных на земляные раскаты, день и ночь обстреливали город и крепость, нанося разрушения и вызывая пожары. Но турки пожары тушили и на огонь русских батарей отвечали огнем своих пушек.

Апроши к городу велись столь медленно и столь неумело, что казалось, окончанию этих работ конца-края не видится. К тому же интендантство оказалось самым неподготовленным звеном в походном войске: постоянные перебои с доставкой продовольствия, запасов воды, соли, фуража для коней — не раздражали даже, а злили государя. Порой дело доходило до того, что в стрелецких и солдатских полках есть было нечего, и отощавшие солдатики да стрельцы ходили христарадничать к казачкам атамана Булавы. Те зло шутили над ними, но ествой делились.

Дело в том, что вскоре после взятия двух первых башен и проведения засады против татарской орды, донцы задумали сходить в неприятельский тыл: «Ворога пугнем маленько — он нас там, мабуть, не ждет. Да, Бог даст, припасом разживемся, ибо на голодное брюхо воевать, что раньше сроку помирать».

В поход собирались идти не в конном строю, а на стругах, на которых приплыло войско Лефорта и Головина.

— Чего им без дела стоять.

Задумка была интересной, но разрешить ее воевода Шеин сам не мог, о чем он честно сказал атаману донцов.

— А ты с царем-батюшкой с глазу на глаз погуторь, — не моргнув глазом, рубанул тот. — Может, и согласится. Он тебя, воевода, как видим и не в обиду тебе будет сказано, полюбливает.

— Я не девица, чтобы меня полюбливать, — отбрил нагловатого атамана Алексей Семенович. — Однако до государя схожу, челобитную вашу доведу. Ибо и сам вижу в ней прок.

— Во, во, — раззявил рот в ироничной улыбке Булава, — доведи. Глядишь, и выгорит…

Петр Алексеевич выслушал задумку — и разрешил.

Казачки на тысяче отобранных ими стругах душной ночкой и ударили в набег. Уж что и как они там делали да творили, одному Богу известно, только вернулись и с припасами, и с иной добычей, и с новыми языками. Мало того, некоторые и красным товаром — молодыми татарками — обзавелись.

— А эта обуза зачем? — удивлялись некоторые курские вои, особенно молодые.

— Как зачем — объясняли более опытные — Женами сделают. У казаков завсегда так: полонянок, хоть татарок, хоть турчанок, обязательно в жены. Род от браков таких крепнет.

Часть съестных припасов донцы сдали интендантам, но другую часть, возможно куда большую — Шеин, если честно сказать, не приглядывался — припрятали. Потому всегда были и с пищей, и с питием.

— Сколько можно на одном месте топтаться? — гневался Петр Алексеевич.

— Осада — дело долгое и неспешное, — отбивался Гордон, к которому в основном и относились царские нарекания.

— А я говорил, что надо было сразу идти на штурм, — вставлял ему в самолюбие очередную занозу Лефорт. — Теперь же фактор неожиданности упущен. И штурм прежнего эффекта может не дать…

— Да нет, господа генералы, — позевывая и мелко крестя рот, гудел Автомон Головин, — время еще есть и на осаду, и на штурм.

— Гляжу я на вас, — дергая усами и становясь похожим на рассерженного кота, отчитывал «господ генералов» «бомбардир», — и диву даюсь: слов, как пушечного грохота, много, а дел — и с малое ядрышко не наберется. Один пшик. Только один воевода Шеин со своим ертаулом да донскими казачками что-то и сделал.

— Да мелочь то, — небрежно отмахнулся Лефорт.

— Вот именно, — поддержал его Головин. — Одна видимость, которая погоду не делает.

— Так делайте же погоду! — горячился Петр Алексеевич. — Сколько можно о ней говорить и ничего не делать! Мы говорим, а к туркам в Азове из Стамбула на кораблях очередное пополнение прибыло. Мало того, что людей добавилось, запас боевых припасов пополнился.

В словах государя была горькая правда. Со стороны моря к Азову беспрепятственно подходили военные корабли. Потому гарнизон крепости не только пополнялся резервами, но и поддержку извне чувствовал. А это укрепляло его боевой дух.

Пятого июля апрошами, шанцами и городками подошли вплотную к крепостным стенам. Турки сделали вылазку и попытались уничтожить подвижные городки, называемые казаками еще «гуляй-городами». Но были встречены такой дружной ружейной и пушечной пальбой, что понесли значительный урон и откатились назад в крепость.

Четырнадцатого июля казакам и курским служивым, ведомым в атаку самим воеводой, под прикрытием городков удалось добраться до угловой башни и даже занять ее. Опомнившись, турки повели такой жестокий огонь, что надо было бросать башню и отходить к своим, либо, дождавшись подкрепления, сбивать турок со стен и идти дальше. В противном случае потери, понесенные ертаулом, были бы неоправданными. Понимая это, Шеин отправил одного из своих людей к Гордону с депешей. Всего пять слов было нацарапано в ней: «Прошу помощи! Иначе башню не удержу».

Помощь не пришла, и башня была оставлена. Казаки: и донцы, и курские, не стесняясь, матерились. Стрельцы и жильцы были хмуры. Стало понятно, второй раз они на штурм уж не пойдут. К тому же был ранен Анненков и убит Фрол Акимов, который хоть ненадолго, но успел побывать в полку у сына Семена, дослужившегося уже до прапорщика-знаменосца. И только Боева с его «ерш тя в пузо» ни пули, ни сабли не брали. Однако прыти после гибели многих товарищей поубавилось и у него.

В этот день к туркам переметнулся Яков Янсен из голландских военных матросов, пользовавшийся расположением царя. Петр Алексеевич был взбешен. Да так, что офицеры из иностранцев, кроме разве что Гордона да Лефорта, боялись к нему подходить. К тому же пятнадцатого июля по подсказке Янсена, рассказавшего, как в послеобеденное время русские любят подремать, турки совершили вылазку из крепости и перебили около сотни солдат и стрельцов, дремавших в окопах.

Тут уж не только царь стал косо посматривать на своих выкормышей, но и многие русские военачальники средней и малой руки. А солдаты и стрельцы прямо говорили, что от иностранцев-засранцев добра ждать не приходится. Им русской кровушки не жалко.

Пятого августа русские войска вновь попытались овладеть крепостью, пойдя на штурм после длительной огневой подготовки. Шли четырьмя колоннами. Их по указу царя вели сами генералы и Шеин, которому государь, видя его удачу, доверил несколько стрелецких и солдатских полков и, конечно же, курских служивых из ертаула.

Около четырех с половиной тысяч человек было в подчинении Алексея Семеновича, но именно ему с этим меньшим числом служивых удалось взобраться на стены первой линии обороны. Тут-то бы его поддержать другим. Но ни Гордон, ведший свою колонну атакующих слева, ни Головин, ведший полки справа, не поддержали. Не пришел на помощь и Лефорт, так и не дошедший на своем участке до крепостной стены. Может быть, он бы и дошел, да подрывники, закладывавшие мину под стеной крепости на его участке, ошиблись в расчетах. При подрыве мины оказалось, что она бабахнула не под стеной, а в рядах атакующих. И атака захлебнулась в этом огненном аду.

Под напором турок полкам Шеина Алексея Семеновича, неся потери, пришлось отступить на исходные позиции.

Государь вновь гневался, ходил сумрачный. Иностранцы, особенно инженеры-минеры, старались не попадаться ему на глаза. Адам Вейд, проводивший расчеты, а потому в глазах всего русского воинства считавшийся главным виновником гибели сотен людей, словно заяц, отсиживался в шатре Лефорта. Боялся, что кто-либо из стрельцов или солдат, не дожидаясь царского разбирательства над ним, учинит самосуд и прибьет без зазрения совести.

Шеину было обидно, что дважды «опытнейшие» генералы его не поддержали. Не поддержали не потому, что не могли, а потому, что завидовали его успехам. Но свою обиду Алексей Семенович замкнул в себе, а ключи от незримого замка выбросил. А мысль пойти и пожаловаться государю, помимо его воли, сверлившую голову, старался изгнать прочь, как привязавшуюся болезнь. Понимал: до добра она не доведет, только озлобит завистников.

Последняя попытка штурма Азова была предпринята потешными полками в октябре месяце. Преображенцы и семеновцы ворвались в город, но не получив поддержки остальных полков, были вынуждены отступить на исходные позиции.

— Все! — скрежетал зубами «бомбардир» в ближнем круге «господ генералов». — Игра с Азовом не удалась. Возвращаемся. И пусть историки этот наш поход запишут как «поход о невзятии Азова».

Около двух тысяч солдат, стрельцов, жильцов и казаков осталось навсегда под стенами Азова, в наспех вырытых могилах, под невысокими курганами с поминальными крестами. В одной из таких братских могил был погребен и Иван Ушаков, кровью искупивший при одном из штурмов стен Азова свое воровство. Государь позволил в виде милости сие.

В боях за Азов пали и друзья царя Петра по потешному полку Воронин и Лукин. Был убит под Азовом и князь Федор Троекуров, которого Петр также называл своим другом. Но его, как и еще нескольких особо родовитых вельмож, павших в боях за Азов, в гробу повезли хоронить в родовой усыпальнице. Смерду — смердово, а князю — князево.

Остальным, оплакивая невидимыми и беззвучными слезами павших товарищей, предстояло вернуться в родные грады и веси. Впрочем, и это доведется не всем. Весь возвратный путь будет отмечен могильными холмиками да кое-как сколоченными, а то и просто связанными бечевой крестами.

На месте отобранных у турок двух первых башен был заложен городок, названный Новогеоргиевском, затем переименованный в честь преподобного Сергия Радонежского в Новосергиевск. И в нем оставлен был до следующего года воевода Яким Ржевский с гарнизоном солдат при пушках.

— Держись, — напутствовал его «бомбардир», — и жди. Мы вернемся. Мы скоро вернемся.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ, в которой рассказывается о втором походе царя Петра Алексеевича с русскими войсками под Азов, о присвоении бывшему курскому воеводе воинского звания «генералиссимус» и о взятии Азова

Хотя поход к Азову и закончился ничем — крепость взята не была, но, имея пример помпезного возвращения из второго похода к Перекопу Василия Голицына, Петр Алексеевич также решил «подсластить» горечь неудачи победоносным вступлением войск в столицу. А то, что под стенами Азова осталось убитыми около двух тысяч русских солдат да примерно столько же раненых мыкает горе в селах и городках на всем пути от Азова до Москвы, никого не должно было печалить и волновать. Россия большая, и народцу в ней предостаточно.

К тому же, хоть и не блистательные, но все же значимые победы были одержаны войсками воеводы Бориса Петровича Шереметева и гетмана Ивана Степановича Мазепы. На нижнем Днепре приступом были взяты Кази-керман и Таган, а также захвачены Шагин-гирей и Арслан-керман, из которых турки бежали без боя.

В поход уходили по весне, когда природа оживала после зимней спячки. К Азову подошли вообще, когда зелень бушевала, когда небо было высоко-высоко и лазурно-лазурно, когда даже облака были редкими гостями, не говоря уже о тучках. А вот в Москву возвращались поздней осенью.

Давно уже отшумел листопад, и из всех красок этой поры остались только серые, свинцово-тяжелые. Серыми смотрелись лиственные леса, серо-зелеными — хвойные. Серым было небо, низко нависшее над землей, готовое в любой момент разродиться затяжными дождями. Свинцово-серыми виделись глади рек, которые приходилось переходить не только по мостам, но и вброд. Серым было настроение солдат и стрельцов в полках, понесших потери. Серым было настроение у жителей встречных деревень и селений. С этой серостью надо было что-то делать.

Остановившись в Туле, Петр Алексеевич направил «князю-кесарю» послание, чтобы Москва готовилась к торжественной встрече «православного воинства, пролившего кровь за веру Христову и Отечество». Федор Юрьевич Ромодановский, получив высочайший рескрипт, не откладывая дело в долгий ящик, стал готовить столицу и народец московский к торжественной встрече царя и воинства.

По улицам скакали бирючи и глашатые, призывая москвичей в нужный день и нужный час не сидеть по теремам да торговым лавкам, а дружненько выйти на привечание государя Петра Алексеевича и воинства русского. О том же вывешивались листы с указом государя Ивана Алексеевича и «князя-кесаря» Ромодановского. Попы в церквах также напоминали прихожанам об их долге. Словом, карусель закрутилась не хуже, чем при Софье Алексеевне, когда встречали князя Василия Васильевича Голицына.

Шеин Алексей Семенович, оставшись без воинства, так как донцы еще под Азовом покинули войско, а курские служивые — у Острогожска, мог до самой Москвы быть свободен от служебных дел. Воспользовавшись этим обстоятельством, на одном из привалов он посетил Семеновский полк. Полк изрядно поредел во время последнего штурма. Но Семен Акимов уцелел, даже ранен не был. Он уже знал о гибели отца, поэтому только поблагодарил воеводу за заботу.

— Будем в Москве — заходи, не чинясь, — пригласил Алексей Семенович Семена Акимова. — Я хоть и боярин, но воинское братство уважаю. Вместе ведь под пулями хаживали, вместе кровушку проливали. Да и ты, смотрю, не нынче-завтра офицером станешь… Значит, непростой человече.

— Зайду, обязательно зайду, — пообещал Семен. — Правда, коли служба позволит, — тут же смутился он. — Я хоть и не рядовой солдат, и благодетелю нашему Петру Алексеевичу лично знаком, но служба есть служба. Ее нити хоть незримы, но крепки. И просто так, по одному моему хотению, не отпускают.

— Что верно, то верно, — посочувствовал и Семену, и себе самому Шеин. — Сын у меня растет, а я его из-за службы этой самой почти не вижу. Хорошо хоть Параска присматривает…

— Дай ей Бог здоровья на многие лета за доброту, — от чистого сердца пожелал счастья землячке Семен.

— Да-да, дай Бог, — перекрестился Шеин. — Зело выручает меня… А как братцы твои младшие, сестры? — сменил он тему разговора. — Небось, уже выросли?

— Я-то сам давно их не видел, а отец говорил — подросли. При нем были. А ныне, — загрустил взором Семен, — при матушке вдовой остаются. Тяжеловато им будет…

— Господь милостив, — приободрил Шеин бывшего своего посыльного, — все как-нибудь утрясется.

— Вот я и уповаю на Господа нашего, — посветлел ликом Семен. — А еще мыслю братьев в наш полк призвать, а сестер, даст Бог, замуж выдадим. Они у нас красивые… Матушку же к себе заберу. Не дам горе мыкать одной.

«Лучше бы были счастливые», — подумал Шеин про сестер Семена, но вслух произнес другое:

— Верно мыслишь. Государева служба хоть и непроста, и тягостна, но важна. Да и денежки немалые дает. Ежели с умом, то жить можно…

Поговорив еще какое-то время о том о сем, Шеин покинул Семена и его Семеновский полк. А когда добрался до ставки генерала Гордона, при котором он формально и состоял на службе, то узнал, что его самого разыскивает государь.

— Поспеши, — напутствовал Гордон, — «бомбардир» ныне не очень-то весел. Смотри, чтобы не осерчал… за долгое отсутствие.

«Что невесел, то понятно: причин для веселья нет. Ты, Петр Иванович, тоже радостью не светишься… И у Лефорта прыти поубавилось… Да и мне что-то не до смеха ныне… — размышлял Шеин на пути к царю. — А вот для чего зовет — вопрос».

Но, вопреки опасениям Гордона, государь встретил улыбкой. Предложил сесть за стол и откушать с ним, «что Бог послал».

Бог на походный столик «бомбардира» послал каравай свежеиспеченного хлеба, жареного гуся, жбан вина и две серебряные чары возле него. Во время осады Петру Алексеевичу приходилось «поститься», теперь же он мог позволить себе и дары Бахуса.

— Выпьем, воевода, — собственноручно разлил по чарам вино Петр Алексеевич. — Обмоем по русскому обычаю не очень-то удачный поход… Да и поговорим о нем и ином прочем.

— За ваше царское здоровье! — отпил пару глотков Шеин из своей чары.

— Как ты, Алексей Семенович, считаешь, — сразу приступил к сути дела государь, — в чем основная причина нашей неудачи?

Он, по-видимому, приготовившись к серьезному разговору, а не к питию, поставил свою чару на столешницу. Последовав его примеру, поставил и Шеин.

— Мне тут одни разумники намекнули, что если бы у нас было войск тысяч на десять больше, то Азов бы пал… Так ли это?

— Государь, — глядя Петру Алексеевичу в лицо, держал ответ воевода, — я, конечно, иноземных академий не кончал, военному делу обучался у наших воевод да на собственных походах… Но даже это малое позволяет мне говорить о необходимости единовластия. А что же у нас получилось?

— Что? — поощрил улыбкой Петр Алексеевич.

— А то, что кто в лес по дрова, а кто в Киев… до кумы, — переиначил Шеин пословицу. — Словом, в огороде лебеда, а в Киеве дядька.

— Это ты о чем? — прищурился Петр.

— А о том, государь, — решил рубить «правду-матку» Алексей Семенович, — что пошел я с ертаулом да донецкими казачками на штурм, взял башню и бьюсь крепко. Тут бы меня и поддержать. Никто не поддержал!

— Это в тебе, воевода, видимо, обида говорит…

— Пусть обида, — не стал оспаривать царское замечание Шеин. — Но вот другой пример: преображенцы и семеновцы, считай, уже в город ворвались. Тут бы всем скопом им помочь, разом навалиться, по их следам хлынуть. Такая бы живая река появилась, что никаким туркам ее не остановить!.. Но не поддержали. Со стороны поглядывали… чем, мол, дело закончится… Закончилось пшиком и потерями хороших солдат, — погрустнел взором воевода. — Потому, государь, нравится или не нравится, но скажу прямо…

— Ну-ну! — усмехнулся Петр Алексеевич. — Режь правду-матку царю в глаза.

— Нужно единоначалие и лучшая организация осады и штурма. Чтобы не растопыркой, — показал Алексей Семенович Петру Алексеевичу ладонь с растопыренными пальцами, — а мощным кулаком бить. — Сжал он пальцы в кулак. — Кулаком!

— Еще что? — стал серьезен «бомбардир».

— Еще, государь, флот нужен. Большой флот. Чтобы отрезать гарнизон Азова от поддержки с моря. Это подорвет их дух. Да и подкреплений, и подвоза провизии и боеприпасов не будут. Нам же — польза и выгода знатная…

— Хорошо, — как бы полностью согласился с мнением воеводы Петр Алексеевич. — И кого же ты предлагаешь в главные военачальники? Гордона? Лефорта? Головина?

— Это, государь, не имеет значения, кого конкретно, — ответил Шеин. — Можно и Гордона, можно и Головина, можно и Лефорта. Главное, чтобы един был.

— Ясно, — воткнул взгляд своих огромных немигающих глаз в переносицу Шеина царь. — А как мыслишь, чтобы собственной персоной быть во главе войск… в следующем походе?

— На все воля государей, — выдержал взгляд Алексей Семенович. — Прикажете — стану. А там уж как Бог даст…

Едва ли не до самого вечера они вели неспешную беседу, почти не дотрагиваясь до еды и вина. А Александр Данилович Меншиков, предупрежденный Петром, делал все возможное, чтобы никто и ничто не мешало откровенному разговору царя и воеводы.

Двадцать второго ноября, в пятницу, из Коломенского, по разбитой за осень, в глубоких и извилистых колеях-шрамах, дороге, через Большой Каменный мост, в Москву входили полки, возвратившиеся из Азовского похода.

С утра был морозец, но к обеду, к появлению первых полков, выглянуло солнышко. Оно не грело, зато радостно отражалось в зеркальцах замерзших лужиц. Зима в этот год со снегом задержалась, и только замерзшие лужицы да морозец-щипонос говорили о ее присутствии.

По промерзшему воздуху с колоколен церквей разносился радостно-праздничный перебор колоколов. Это московские звонари старательно исполняли волю государей. Или, если быть точнее, волю царя Петра Алексеевича, так как Иван Алексеевич, часто хворавший, от всей этой кутерьмы держался в стороне.

Как и было велено, обочины дороги густо усеяли жители. Переминались с ноги на ногу, кто в сапогах, кто в валенках, но большинство все же в лаптишках. Похрустывали ледком лужиц. Только что-то праздничного настроения на их серых лицах не замечалось. Но быть может, сие от ноябрьской стылости…

Первым со всей важностью, словно гусак перед стадом, поигрывая при ходьбе тростью, шествовал генерал Гордон. В шубе и собольей шапке. Что и говорить — держал форс. За ним в шинели и простой форме капитана Преображенского полка шел Петр Алексеевич со всем своим синклитом военных начальников. И следом, поочередно, все полки во главе со своими командирами.

По мере того, как последний полк, прошествовав через Каменный мост, готовился скрыться за кремлевской стеной, народ дружно рассасывался по улицам и переулкам, и прекращали трезвон колокола. Уличное празднество окончилось. А вот дворцовое только начиналось. Как известно, каждому овощу свой срок. Кому-то нравится поп, а кому-то — и попова дочка.

Пока полки выстраивались на дворцовой площади, Петр Алексеевич, даже не проведав братца, соизволил пройти в свои царские чертоги. Здесь планировалось «пожалование к руке» всех начальных людей, ходивших к Азову. Сюда-то по распоряжению князя Петра Ивановича Прозоровского и направились генералы и остальные командиры столь «славного похода».

После целования царской руки и получения наград все вновь вышли к полкам. Здесь Петр Алексеевич поблагодарил солдат и стрельцов за доблестную службу Отечеству и поздравил с первыми успехами в нелегкой борьбе с безбожными турками. Полки отозвались дружным «Ура!».

На этом праздничная церемония была окончена. Впереди у всех были непростые будни…

Уже 27 ноября, на Знаменье, во всех церквах Москвы и прочих городов России попами и государевыми людьми читались указы государей Петра Алексеевича и Ивана Алексеевича о новом походе к Азову.

«Стольники и стряпчие, и дворяне московские, и жильцы, государевы люди иных городов! Великие государи, цари и великия князья Иоанн Алексеевич, Петр Алексеевич, всея Великая, Малыя и Белая России самодержцы, указали вам всем быть на своей, великих государей службе. И вы бы запасы готовили и лошадей кормили. А где кому у кого в полку быть — у бояр и у воевод ваши имена будут чтены в скором времени. Московским — на Постельном же крыльце. Остальным — у губных изб».

А буквально через день московским стольникам, стряпчим, дворянам и жильцам было сказано, чтобы первого декабря все они явились в Преображенское, где происходило формирование новых полков для похода под Азов. Делалось и послабление. Кто не мог или не желал идти в поход сам, либо не желал посылать своих людей, те обязывались уплатить по сто рублей за себя, либо за каждого своего служивого человека и освобождались от похода.

Осенний день в Москве краток. Туда-сюда — и вместо солнышка хмарь предвечерняя спешит, в двери стучится, в окошки скребется. Опасаясь ночных татей, воротные перегораживают улицы решетками. Сами же, усиленно топая валенками, греются у очагов — больших бочек из железных прутьев и пластин, в которых прячется огонь. Осторожность от пожаров. Москва, как и другие русские города, почитай сплошь деревянная. Малой искры достаточно, чтобы полыхнуло! А полыхнет в одном месте — целому граду не сдобровать! Тут же весь займется!.. Потому огонь и прячут в железные бочки. Так он, вроде, и свет, и тепло служивым дает. И не так опасен.

Добравшись под вечер до своей вотчины, Шеин, продрогший в пути, не раздеваясь, прошествовал скорым шагом в светелку. Хотелось увидеть сына. И чего греха таить — Параску. Что ни говори, а за девять месяцев похода отвык от женских ласк и женского тепла. Теперь хотелось наверстать упущенное. С лихвой наверстать.

Ойкнув, служанки и слуги, приотстав, чтобы захватить подсвечник с горящими свечами, топали в сумраке боярских хором позади.

«И чего они, дурни набитые, ойкают? — пронеслось в голове воеводы, пока он открывал тяжелую дубовую дверь светелки. — Радоваться должны, что хозяин жив-здоров вернулся. А может, радуются, потому и ойкают…»

Распахнув в светелку дверь, ни сына, ни Параски там не обнаружил. Обернулся к слугам:

— Где?

— В детской опочивальне… сынок-то, — растолкав остальных, вышел вперед лысоголовый, словно одуванчик, оставшийся без своих пушинок, и сивобородый постельничий Прошка. — С нянькой… Степанидой.

— Хворый что ли?

— Слава Богу, здравый, — набожно перекрестился Прошка.

— А Параска? Параска где? В церковь на вечерню что ли пошла?.. Так поздно уже.

— Нет, боярин Алексей Семенович, Параски-то…Совсем нет…

— Как нет? — удивился Шеин. — Отъехала что ли?..

— Не отъехала и не сбежала, — вздохнул Прошка. — Убита. Татем убита.

— Как убита? — опешил воевода. — Кем убита? Когда убита? За что убит?

— Да, вроде, ейным мужем…

— Так сгинул же он! — вырвалось против воли у Алексея Семеновича.

— Видать, не сгинул… — развел в темноте руками Прошка.

— Ладно, — взял себя в руки Шеин. — Что в переходе бестолку стоять да слова в ступе толочь. Возьми подсвечник, — приказал кратко, — и пойдем в опочивальню. Надеюсь, истоплено там?..

— Истоплено.

— Что истоплено — хорошо, — двинулся Шеин в сторону собственной опочивальни. — Там все обскажешь по порядку.

— Откушать изволите? Небось, проголодались…

— Что проголодался, то тут ты, Прошка, прав. Только после услышанного что-то и есть расхотелось. Ну, разве винца чарку да стерлядки малость…

— Слышали? — обернулся постельничий к слугам, гуськом топавшим поодаль. — Сей момент приготовить боярину повечерять!

Слуги, подчиняясь приказанию, засуетившись, горохом сыпанули вниз, ближе к печи и остальному хозяйству стряпухи Матрены.

Проводив боярина до опочивальни, Прошка хотел затеплить от свечи подсвечника еще несколько свечей. Но Алексей Семенович остановил его:

— Не стоит. И от одного подсвечника свету достаточно. Лучше помоги разоблачиться.

Прошка тут же поставил подсвечник на столешницу и в зыбком полумраке помог воеводе освободиться от набравшихся холода верхних одежд. Быстренько нашел в опочивальне теплый бухарский халат, гордость обладателя, который тут же сноровисто водрузил на хозяина.

— Так-то лучше…

— Да, так лучше, — согласился Шеин. — Теперь сказывай, когда сие произошло и как.

— Дней так с дюжину назад, — пошевелил губами, припоминая, Прошка, — средь бела дня в ворота постучался какой-то стрелец. «Чего надобно?» — спросил его воротный. «А повидать Параску да привет ей от курских знакомцев передать», — отвечает тот.

— Ну, и… — перебил нетерпеливо боярин.

— Позвали Параску, — поспешил с рассказом Прошка. — Подошла она, бедняжка, к стрельцу тому. Увидав, вроде отшатнулась. Но тот ее схватил за руку. О чем-то стали говорить…

— О чем? — тяжело уставился взором Шеин на постельничего.

— Прости, боярин, не знаю, — повинился тот. — Кто мог подумать…

— Ладно уж… — поморщился воевода. — Сказывай далее.

— А далее, — смахнул легкую старческую слезу Прошка. — Далее он ее, голубушку, пырнул ножом — да и был таков. Пока опомнились, «Караул!» крикнули — его и след простыл, — поник лысой главой постельничий. — Хорошо, что Сереженьки-света с ней рядом не было. Перепугался бы бедненький… Мог и родимчик приключиться…

— Что сына рядом не было — это хорошо, — согласился Шеин. — Еще неизвестно, что на уме у этого изверга было. — Перекрестился на едва угадывавшиеся в полумраке образа. — Знать, Господь уберег. А то и подумать страшно… Впрочем, что о том… Лучше скажи, как узнали, что тать — муж Параски? Словили что ли?..

— Не, не словили, — покаялся Прошка. — Куда там!.. Так стреканул, что только его и видели.

— Так откуда узнали? — вновь проявил нетерпение Алексей Семенович.

— Так она, голубушка, сама и молвила о том. Мол, муж ее, кажись, Никишка, злое дело учинил, — поспешил с пояснениями постельничий. — Ведь еще несколько минуток жива была… потому и сказала. Просила не мстить за ее смерть. «Грешна, — говорит, — я перед мужем». А в чем грешна — не сказала, — потупился Прошка. — Только это молвила, и тут же дух из нее вон.

— Надеюсь, похоронили-то по-христиански? — окончил расспрос Алексей Семенович, подумав про себя, что Семка Акимов, видать, не ошибался, когда в неожиданном подмосковном разбойничке стрельца Никишку приметил.

А еще он подумал о том, что судьбу, как и суженого, ни пешком обежать, ни на коне не объехать. «Даст Бог, еще свидимся, — наливаясь внутренним гневом, как чирей гноем, дал себе зарок воевода, — и тогда посмотрим, за кем будет…»

Какой-либо вины за собой воевода Шеин не видел.

— А как же, а как же… — проявил суетливость Прошка. — По-христиански… Чай, не басурмане же… На кладбище, у церкви Покрова похоронили… Честь по чести… И крест справили… Хороший крест, дубовый…

Тут распахнулась дверь, и слуги со свечами стали вносить приготовленный стряпухой ужин.

Долго скорбеть по поводу гибели Параски Шеину не приходилось. И не потому, что был жесток сердцем, а потому, что царская служба такие человеческие чувства среди прочих дел не видела, да и видеть не желала.

Повидав сына и обласкав, как только мог, уже через пару дней Алексей Семенович сутки напролет проводил то в Преображенском, где шло формирование новых полков, то в царском дворце, в чертогах царя Петра Алексеевича, то в Боярской думе.

Царь Петр Алексеевич — не чета князю Василию Васильевичу Голицыну, сникшему после неудачного похода к Перекопу. Он только злее стал да острее посверкивал глазищами. «На Руси так повелось, — шутил без тени улыбки, — что за одного битого двух небитых дают. У нас же ныне битых — пруд пруди. Все учены, как в ступе толчены. С ними — куда ни пойти, никак мимо виктории не пройти».

И пока в Москве и других городах по всем церквам указы о сборе воинства читались, царские посланцы, настегивая коней, в мороз и холод, в легкую поземку и крепкую пургу скакали к воеводам с царским рескриптом о подготовке городов и уездов к новому походу. Денно и нощно, при свете смолистых факелов, скакали.

Под угрозой смертной казни воеводам предписывалось по всему пути следования заготовить провизию для воинства и фураж для коней. А еще требовалось немедленно отправить в Воронеж плотников и других мастеровых людей для валки и пилки леса и строительства кораблей.

Только курский воевода, как сведал Шеин, данным рескриптом был обязан, кроме поставки припасов, служилых людей для походных полков, еще поставить по судовому либо струговому делу 1332 мастеровых курчан для валки леса и изготовления судов, а также 109 кормщиков и гребцов. Все они должны были прибыть в распоряжение московских государевых людей — стольника Григория Титова и подьячего Максима Бовыкина, отвечающих за изготовление 250 стругов и других судов, — не позднее Рождества. А всего планировалось направить в Воронеж и ближайшие к нему городки Сокольск, Козлов и прочие более 26 тысяч человек.

«Да, не позавидуешь ныне воеводе и князю Илье Михайловичу, — посочувствовал Шеин. — Столько всего разом на его плечи легло. Хоть и широки плечи у князюшки, да и груз тяжеленек. И воинство собери, и дороги обладь, и мосты поставь, и топи замости, и места для отдыха ратных людей исправь, и еству на остановку и последующий путь приготовь, и по судовому набору направь. А еще и в нетях сказавшихся найди да на царский суд предоставь. Тут волчком крутись — не успеешь! Но успеть-то надо. Государь-то успевает…»

Еще не стих клич глашатых, объявлявших царское распоряжение о струговом деле в городах Воронеже, Сокольске, Козлове и Добром, как в Воронеж из Москвы была доставлена в разобранном виде галера, заказанная в Голландии. По ее чертежам и ее образцам по повелению царя Петра Алексеевича должны были в скором времени появиться десятки подобных гребных судов.

Не успели высохнуть чернила на указе воеводам о заготовлении кормов, как дьяк Посольского приказа уже набело переписывал послание царя Петра императору Священной Римской империи Леопольду, а следом и польскому королю Яну Собескому. Обоих Петр Алексеевич призывал к союзу против турок и крымских татар.

При этом не забывал, заодно, попросить и знающих инженеров. Особенно таких, которые смыслили в проведении поземных галерей и в изготовлении пороховых зарядов большой мощности. Стены крепости ведь как-то надо было рушить…

Почему для строительства военной флотилии был выбран Воронеж, загадки не было. Во-первых, город стоял на реке Воронеже, которая впадала в Дон. Следовательно, сразу же со стапелей и пристани флот мог прямым путем, без проволочек и задержек, отправляться к месту действия. Во-вторых, еще со времен Михаила Федоровича, деда нынешних государей, в Воронеже была небольшая верфь, на которой строили плоскодонные речные суда. Опять же рядом были леса, пригодные для строительного дела. И дубовые, и буковые, и липовые, и сосновые. Стоило расширить верфь, построить пакгаузы и цейхгаузы, бараки для самих строителей — и производство готово. Трудись не ленись!

То в мундире Преображенского полка, то в кафтане иноземного покроя Петр Алексеевич стремительно перемещался из одного места в другое. Его долговязую фигуру с разлетающимися от быстрого движения волнистыми волосами можно было видеть то в Преображенском у «князя-кесаря» Федора Ромодановского, то в Боярской думе, то в Посольском приказе, то в Разрядном. Но чаще всего — в новом, Струговом, отвечающем за строительство кораблей.

Вечерами же, если он не отъезжал в сопровождении Алексашки Меншикова на Кукуй к девице Анне Монс, связь с которой даже не пытался скрывать, его можно было увидеть и в «кумпанстве» Всепьянейшего Собора. Отводил душу. Особенно после того, как ему доводилось во дворце проводить официальные встречи с послами иностранных государств, когда приходилось облачаться в парадные царские одежды со всеми шубами, бармами, Мономаховыми шапками. В такие минуты и часы всегда волевой, целенаправленный «бомбардир», привыкший командовать и действовать, сразу скисал, если вообще не терялся, робел перед невесть кем и когда придуманным церемониалом, замыкался.

А вот когда он спал и спал ли вообще — оставалось загадкой для всех, в том числе и для Алексея Семеновича Шеина. Ну, разве только не для его постоянной тени — Александра Даниловича Меншикова. Только неунывающий зубоскал Меншиков всегда безотлучно находился рядом с Петром Алексеевичем и днем и ночью. Про них даже шептались, что «живут в противоестественной связи, творя блудное дело и деля спальное ложе».

Да что там шептались. Каптенармус Боярский и управляющий имением князя Ивана Кикина Дуденков, выпив лишщку хмельного зелья, о том прямо говорили. Правда, вскоре «по слову и делу» оба были взяты под следствие, закованы в железа и преданы суду. Но отделались легко: после битья кнутом в Разрядном приказе были записаны солдатами в один из полков, которому предстояло вновь брать крепость Азов. Им даже языки не урезали. Впрочем, они сами после суда и наказания заткнули языки в такое место и так далеко, что их стало и не слышно, и не видно. Испытывать судьбу вдругорядь уже не хотелось.

«Странное дело, — размышлял над данным обстоятельством Алексей Семенович, — порой и за меньший поклеп на государя люди головы лишаются… А тут в мужеложестве обвинили — и смешное наказание. Знать, дыма без огня не бывает».

14 декабря государь собрал в Преображенском генералитет с приглашением Алексея Шеина, Ивана Бутурлина, Федора Ромодановского и князя Михаила Черкасского.

— Господа генералы, — посверкивая несколько увлажненными от скрытой иронии глазами, без обиняков, едва войдя в залу, приступил к сути дела государь, — прошлая кампания по невзятию Азова и вам, и мне открыла два важных промаха. Это отсутствие единого руководства войсками…

«Господа генералы» дружно закивали головами.

— …И отсутствие мало-мальски пригодного флота.

И вновь согласное кивание голов «господ генералов» сопроводило слова государя. Две из которых (у Гордона и Лефорта) были в париках, а остальные — в своем русском и русско-татарском естестве. Некоторые, как например, у Ромодановского, так и вообще с проплешинами.

— А потому нам необходимо эти причины устранить…

«О, да!» — закивали энергично головы, задергались им в такт бороды.

— На ваш выбор главным воеводой или генералиссимусом в предстоящем походе предлагаю бояр Шеина Алексея и Черкасского Михаила. Кого изберете?

Не успел Петр Алексеевич окончить последнюю фразу, как с лавки, словно ужаленный, вскочил князь Михайло Алегукович.

— Государь, отец родной, Петр Алексеевич, — возопил он слезно, — освободи от столь почетного и важного дела. Христом Богом прошу! Хвор я, государь, да и годы не те, чтобы по степи скакать да на стены взбираться… Пусть уж воевода Шеин… Он помоложе, пошустрее…

Князю Михайло Алегуковичу Черкасскому, старому приятелю Нарышкиных и приверженцу Петра в борьбе с Софьей, шел пятьдесят первый год. Он действительно был старше многих присутствующих на совете. Но Петр Иванович Гордон с Федором Юрьевичем Ромодановским были постарше и его самого.

Петр Алексеевич, скрывая улыбку, погладил воинственно топорщащиеся усы:

— Что, господа генералы, уважим просьбу князя? Освободим от главного воеводства?

— Да, да! — теперь уже не только кивали головами, но и прорезались, разродились словом «господа генералы».

— Тогда, князь, садись, — милостиво разрешил Петр Алексеевич. — В ногах, говорят, правды нет. А ты, воевода и боярин, привстань, — обратился он уже к Шеину.

Алексей Семенович тут же исполнил царское повеление.

— Слышал все?

— Слышал.

— Хорошо, что слышал, — ожег холодным пламенем глаз Петр Алексеевич. — Следовательно, и быть тебе генералиссимусом.

— Как вашему царскому величеству будет угодно, — зарделся Шеин.

Он хоть и ожидал нечто подобное, но все же не смог побороть внутреннего жара, вдруг накатившего на него.

— Господа генералы, а вы слышали? — обвел Петр всех цепким, внимательным взглядом.

— Слышали, слышали, — поспешили заверить самодержца генералы, заворочавшись медведями в своих шубах на лавках.

— Раз слышали, то будьте добры если не любить, то жаловать, — усмехнулся озорно, даже, кажись, подмигнул малость Петр Алексеевич. — А главное, исполнять его распоряжения, как мои. Без раздумий и проволочек. По первому слову.

Генералы кивнули. А что им еще оставалось делать?.. Не соглашаться что ли?..

— Я же буду при воеводе Шеине капитаном бомбардирной роты. Мыслю, — вновь созорничал Петр Алексеевич, — за Азовскую кампанию дорос до этого звания.

Все понимающе изобразили подобие улыбок на своих лицах.

— Не возражаешь, генералиссимус?

— Если ранее в моем полку находилось место бомбардиру, то почему во всей армии не найтись месту для капитана бомбардиров, — на иноземный манер поклонился Шеин.

— Ха-ха-ха! — рассмеялся государь, оценив ответ. — Все растем. — Но тут же, обрывая смех, продолжил далее вполне серьезно: — Садись, генералиссимус. Ибо у нас остался еще один вопрос: назначение адмирала строящегося флота. С вашего соизволения я вношу кандидатуру Лефорта. Возражения имеются? Возражений нет, — даже не обводя взглядом господ генералов, констатировал он.

Тут же, в Преображенском, по русскому обычаю, «обмыли» новые назначения. А несколько позже, уже во дворце Лефорта «обмывку» продолжили в более широком кругу. Несмотря на все старания «князь-папы» Никиты Зотова и других членов «соборного кумпанства», Шеин почтение Бахусу отдавал умеренно, до «черных риз» не упивался. А, приглядываясь к молодым «инокам» из боярских детей, подбирал помощников для свиты. Ведь кто-то должен же был передавать в полки его распоряжения. Причем немедленно и толково. У немцев такая свита называлась штабом, у русских же пока синклитом.

26 декабря, в четверг, перед самым Рождеством, когда бы о божественном подумать, у Петра Алексеевича очередное собрание. Но не Всешутейший да Всепьянейший Собор, а серьезный сбор. Созваны не только генералы да полковники, но и прочие служивые да приказные московские люди. Многие — впервые в Кремле, впервые в царских палатах и чертогах. Во все стороны глазами таращатся, зыркают — запомнить норовят. Это для того, чтобы потом, в кругу знакомцев, увиденным похвастать. Мол, знай наших… В Кремле бывал, царей видал!

Шеин в Кремле не первый раз. Его сверканьем злата не удивишь. Удивляет многолюдье. Тут, как в Ноевом ковчеге, всякой твари по паре. А еще удивляет отсутствие важных царских церемониалов, словно это не царский дворец, а «парадиз» Лефорта.

Царский рескрипт разрядный дьяк Иван Тимофеев протодиаконовским басом читает — цветные стекла, снаружи подернутые изморозью, дрожат. Не голос — настоящая иерихонская труба.

«А стать на Валуйках ратным людям, согласно царскому рескрипту, 1 февраля. И быть полкам под рукой Петра Ивановича Гордона, Франца Яковлевича Лефорта, Автонома Михайловича Головина. А кому под кем быть, слушайте далее…» — оглашал, наслаждаясь собственным басом, дьяк Тимофеев государево решение.

Все перестали глазеть по сторонам и на лепнину потолочных сводов, чутко внемля голосу дьяка. Не дай бог, что-либо пропустить — Петр Алексеевич враз память дубиной освежит, мозги на место поставит. Тут уж ни родовитость не поможет, ни прежние заслуги.

«…А к генерал-майору Карлусу Андреевичу Регимонту солдат вести Симеону Желябужинскому, Федору Потемкину, Ивану Нащекину, Ивану Бегичеву, Федору Арсеньеву да Осипу Тухачевскому.

А к генералу…»

Когда дьяк окончил читать государев рескрипт, то все московские служивые люди знали, кто к какому полку приписан и у кого из генералов под началом состоит.

«Разумно, разумно, — с внутренним удовлетворением отметил Шеин данный царский указ. — К началу похода полки должны быть полностью сформированы и хоть малость, но обучены. А это уже на мне и остальных господах генералах да полковниках».

13 января 1696 года по Рождеству Христову последовало новое распоряжение Петра Алексеевича о наборе служивых людей в полки для похода под Азов. И было читано оно на Болотной площади. Согласно этому рескрипту «всех чинов» холопы бояр при желании могли безбоязненно идти в Преображенское и вступать солдатами в полки. Боярам же под угрозой наказания — лишения вотчин и всего имущества — запрещалось препятствовать отходу холопов в солдаты.

Едва утихли «волнения» с холопьим набором, прозванным «обросимовским», как Москва вновь всколыхнулась: все частные кузнецы обязывались под страхом наказания предоставить казне железные предметы: скобы, болты, гвозди, шкворни, клинья и всевозможные строительные инструменты. И все без оплаты. «Плата же после взятия Азова, — говорилось в рескрипте. — А потому, православные, молитесь, чтобы Азов был взят».

«Азов из камня, а железо ест», — стала гулять по московским кузнечным мастерским невесть кем придуманная пословица. Петр Алексеевич ее слышал, но только ухмымлялся.

В конце января преставился Иван Алексеевич, оставив на попечение Петра вдовую царицу Прасковью Федоровну и трех племянниц: Екатерину — пяти лет, Анну — трех и Прасковью — неполных двух лет.

Церемония погребения венценосного покойника была соблюдена. Однако особых поминальных торжеств и трапез не последовало. Петр Алексеевич собирался с инспекторской поездкой в Воронеж, чтобы собственнолично убедиться в продвижении работ по строительству флота. «Доверяй, но проверяй», — стало его девизом после Азовской конфузии. Мыслил взять с собой Лефорта, но тот после очередной «соборной» попойки простыл, сильно температурил и страдал жестокой простудной лихорадкой. Направленные Петром к нему врачи даже опасались за его жизнь.

Помпезности начала похода в этот раз не было. В течение всей зимы и марта месяца собранные в Москве и других городах полки неспешным маршем были переправлены в Воронеж. Там происходило окончательное формирование трех сухопутных колонн и личного состава достраиваемого флота.

Флот, пусть и сырорубленный, пусть и грузноватый — времени для сушки строительных материалов не было — выглядел повнушительней прошлогоднего. Еще бы: два 36-пушечных двухмачтовых корабля, среди которых особенно грозно смотрелся «Апостол Петр», 23 галеры, одна из которых «Принципиум» стала флагманом, 2 галеаса, 4 брандера, 30 морских высокобортных лодок.

Первой на воду 2 апреля, еще до ледохода и половодья, была спущена галера «Принципиум», сразу же облюбованная государем под флагман. За ней, словно цыплята из насиженных яиц, стали «вылупляться» и становиться в строй другие. Тут же новоиспеченными капитанами из голландцев, датчан и шотландцев формировались флотские экипажи из солдат и стрельцов. И далее, с помощью зуботычин, дубинок и русского мата, шло обучение управлению парусами, ведению стрельбы из корабельных пушек, абордажному бою.

Не был забыт государем и князь-воевода Борис Петрович Шереметев. Он с конницей из детей боярских и дворян вновь выступил к низовьям Днепра, присоединив к своей армии запорожских казаков. Но гетмана Мазепы с ним не было. Гетман, по замыслу Петра Алексеевича, с частью украинских полков должен был придти под Азов и «оттянуть» на себя часть татарских орд.

23 апреля из Воронежа двинулась войсковая колонна Гордона со стрелецкими полками Кривцова, Сухарева, а также Бутырским полком солдат. Следом за ними, получив необходимые запасы хлеба и прочей провизии, двинулись полки Ивана Черного и Михаила Протопопова. Интендантскую команду возглавлял думный дворянин Семен Иванович Языков. Всего под рукой Гордона у Азова предполагалось быть 14 тысяч служивых.

— С Богом! — благословил уходившие полки Алексей Семенович.

Он с конницей и пешими полками решил идти последним, чтобы лично проследить потери среди личного состава полков на марше.

25 апреля с преображенцами и семеновцами да со стрелецкими полками Афанасия Чубарова, Дмитрия Воронцова, Тихона Гундеркмарка покинул Воронеж Автомон Михайлович Головин. Покинул точно в срок, согласно царского указа.

Это была еще одна колонна, в которой должно было быть около 9 тысяч пехоты.

26 апреля тронулся с конницей и остальными полками и Шеин Алексей Семенович, оставив в Воронеже два стрелецких полка для сопровождения к Азову запасов ружейного зелья, шанцевого инструмента и продовольствия. Все это должно было сплавиться к Азову на 78 стругах. И охрана требовалась надежная.

Как заметил Алексей Семенович, разработанный им и государем план движения войск соблюдался в точности. Да и отстающих солдат и стрельцов пока не встречалось. Никто не желал быть в нерадивцах и испытать на собственной шкуре царский гнев.

«Начало, слава Богу, положено неплохое, — отметил он, пройдя Коротоярк, Дивногорский монастырь и Пашин. — И график движения полков соблюдается, и интендантство ныне не прошлому чета — везде успевает».

23 мая, когда главный воевода находился в Черкасске, поступило сообщение, что донские казаки с их флотилией из утлых суденышек, 20 мая, выйдя в Азовское море, напали на турецкие корабли и, как ни странно, одержали блистательную победу. Их трофеями стали струги с казной, ядрами, порохом и несколько пленных турок. Правда, забрав груз, турецкие суда пришлось затопить. Некому было управляться с ними.

Турецкий военный флот был рядом, но вступиться за свои погибающие суда не решился, опасаясь нападения русской военной флотилии. Та, пройдя мимо Азова, надежно заперла устье реки и подступы к крепости со стороны моря. И хотя она не вступила в огневое столкновение с противником, но одно только ее присутствие уже давало видимые плоды.

Начало морской осады было положено. И сделал это государь, находясь на галере «Принципиум».

«Что ж, теперь дело за нами, — решил Шеин и приказал полкам, действуя по примеру государя, по случаю неожиданной морской виктории палить из пушек и ружей. — Лишняя тренировка не помешает».

И вскоре Черкасск огласился громом орудий и окутался облаками дыма. Войска ликовали. Пороховая же гарь только бодрила сердца русичей. А потом был молебен и колокольный благовест. И, наконец, движение к стенам Азова.

28 мая к Азову подошел Карлус Регимонт со своим полком и конницей казаков и калмыков. Остановился на том месте, где в прошлом году стоял с войсками Головин. Вскоре ближе к нему подошел с полками Гордон, до того стоявший на некотором отдалении от Азова и изредка постреливающий из орудий в сторону степи, где начала скапливаться татарская конница.

Когда же из Черкасска пришел князь Львов с пехотой и конницей, чьи полки формировались еще в Валуйках, то Алесей Семенович собрал совет. Пора было приступать к активным действиям.

— Господа генералы, — обратился он к собравшимся военачальникам, — властью, данной мне государем, приказываю стояние в степи закончить и приступить к планомерной осаде крепости.

Сказав, подошел к заранее закрепленному на большом планшете крупному чертежу крепости, на котором хорошо просматривались каждая башня, каждый бастион, каждый участок трех линий стен.

— Как и планировали ранее, будем действовать тремя колоннами. Я и приданные мне войска в количестве 15 тысяч пехоты и 10 тысяч конницы становимся в середине войска. Вот здесь, — полуобернувшись к чертежу, отметил рукой место рассредоточения своих полков. — Полки генерала Гордона, — продолжил далее, — которому придаются преображенцы и семеновцы — всего 14 тысяч — становятся от меня по правую руку. Вот тут, — вновь жестом руки указал место, где должны были стать полки старого генерала. — Петр Иванович, все понятно?

— Понятно, — буркнул Гордон, не поднимая холодных, цвета речной воды глаз, подернутых белизной времени и недовольства собственного подчинения русскому воеводе.

— Раз понятно, то продолжим далее, — не обратил внимания Шеин на холодок генеральского ответа. — Между нами и под нашей охраной от орд татар — бомбардирные роты со своими пушками и амуницией. Капитаны, вам понятно, где ставить свои роты?

— Понятно, — куда воодушевленнее заверили главного воеводу молодые капитаны пушкарей. — Только нам придется насыпь до уровня стен возводить, чтобы эффект от стрельбы был лучше. Люди потребуются…

— Будут люди, лишь бы было дело, — не стал задерживаться на этом Шеин.

— Дело будет, — пообещали начальники бомбардиров.

— Слева от меня, — метнулся Шеин рукой к чертежу, — располагаются полки генерала Карлуса Регимонта. Это 7 тысяч пехоты. Да еще 10 тысяч пехоты и 6 тысяч войск гетмана Мазепы, которые должны вот-вот подойти. Они прикроют тыл твоих полков, господин генерал, — обратился Алексей Семенович к Регимонту. — И станут вот тут, — неспешно указал рукой на предстоящее место расположения украинских войск.

— Гуд! Карашо! — расплылся в улыбке Карлус, полагая, что общее командование его и украинскими полками останется за ним.

«Зря, генерал, радуешься, — заметив это, тут же мысленно предостерег немца Шеин. — Ты еще упертости украинских казачков не знаешь. Узнаешь — улыбок поубавится».

Левее полков генерала Регимонта занимают позиции 4 тысячи донских казаков, — продолжил расстановку сил Шеин, сопровождая слова указующими жестами руки. — А на каланчах, отбитых нами в прошлый раз размещается конный отряд дружественных нам калмыков. Резерв против татарских орд. Калмыки не умеют на стены карабкаться, зато в степи — не хуже татар и казаков.

— Это хорошо, — обмолвился Автомон Головин. — Фланги надежно прикрыты. Только где мне с полками быть?..

— А по ту сторону Дона, — сразу же отозвался Шеин. — Где в прошлом годе князь Яков Федорович Долгорукий стоял, — указал на чертеже нужное место он.

— Так моста-то нет… Как переправляться?..

— Наведем. Ты, Автомон Михайлович, и наведешь, — распорядился Шеин. — Струги в ряд поставишь, заякоришь, а поверх них настилы из досок бросишь — и переправляй полки. Да что тебя учить, когда сам все знаешь… не хуже моего. А ученого учить — только портить…

Чтобы штурмовать крепость с противоположного берега, в соответствии с утвержденным государем планом, необходимо было под огнем турок наводить мост, используя лодки и плоты. Мост должен был протянуться от берега до слабо укрепленных с этой стороны стен крепости. А чтобы зыбкую переправу не громили турки, планировалось построить земляные укрепления. Русские пушки с этих укреплений своим огнем должны были, во-первых, подавить огонь вражеских пушек, во-вторых, поддерживать штурмующую колонну до самого соприкосновения с противником. Непростая задача, но выполнимая.

Вылазок самих турок в этом направлении не предвиделось. Поэтому такой опасности для русских войск не было. Не появились в степи и кубанцы с черными черкесами — союзники турок с предгорий Кавказа.

Сложность же заключалась в том, как удержать струги на месте. А еще, как по шаткому настилу, шириной в три аршина, быстро переправить полки под стены крепости. С первой трудностью надеялись справиться с помощью якорей. Течение реки в этом месте не было стремительным, и по паре тяжелых якорей с лодки должны были удержать ее на месте.

Что же касательно второй трудности, то теплилась надежда завершить дело осадой. Ну, а если… То полагались на милость Господа да на удачу. И, конечно же, на помощь флотилии.

— Думаю, что с поставленной задачей твои полки справятся, — продолжил Шеин напутствовать Головина. — И переправу наведут, и переправятся без потерь, и шанцы напротив града возведут, и пушки с мортирами на них возведут, и от кубанцев, ежели те появятся, оборониться сумеют. Так что действуй, Автомон Михайлович! Да связь держи постоянно, чтобы все в нужный момент единым кулаком били, а не в разброд.

7 июня, после общего молебна, русские войска одновременно двинулись к Азову, беря его в замкнутое кольцо. К вечеру русские полки, строго соблюдая определенную для них диспозицию, находились на расстоянии полета пушечного ядра. Теперь же стоило закрепиться и, использую полуразрушенную систему прошлогодних шанцев и апрошей, подступить к стенам крепости.

Не стоял на месте и Автомон Головин. Ему, как и Гордону, не очень-то нравилось быть в подчинении Шеина. Да что поделаешь, коли так решено самим государем. Переправившись через Дон, он тут же приказал возвести две насыпные горы, на которых установил 12 пушек и 17 мортир.

Чтобы усилить полки Головина, Шеин направил к нему три стрелецких полка Александра Шарфа, только что подошедшие водным путем. Им предписывалось развернуться фронтом в сторону степи и не подпускать к осадным полкам черных черкесов, ногайцев и прочих кавказских союзников турок.

— Подпускайте их лавы на пушечно-ружейный выстрел — и бейте нещадно, — напутствовал Алексей Семенович Александра Шарфа. — Они этого страсть как не любят. По собственному опыту знаю. Подпускайте — и бейте! Картечь не жалейте.

13 июня турки попытались пушечным огнем отогнать русские команды, медленно, но неуклонно, словно кроты земляные, продвигавшиеся апрошами и шанцами к стенам крепости. Пороху сожгли немало — стен не стало видно за пороховой гарью — однако ущерба не причинили. Ядра и бомбы вражеские в большинстве своем до русских позиций не долетали. А те, что долетели, лиши в землю у фашин зарылись. Только жаром, как из пекла, и пахнули. Ни один воин не пострадал. Это радовало, ибо русские пушки оказались дальнобойнее, а их огонь действеннее. И Алексей Семенович тотчас в срочной депеше государю на «Принципиум» все как есть отписал.

В ответ на депешу от государя для Шеина поступило письменное сообщение о новых победах русской флотилии. «Милостию божиею, — писал «капитан Петр Алексеев», как всегда своим торопливым, едва читаемым почерком, с частыми кляксами по тексту, — вновь турецких людей на море побили и 45 фуркатов их со всем имуществом тамошним взяли. А еще взяли один боевой корабль со всеми припасами. И пороху много взяли. А другой корабль взять не дался. Пришлось потопить со всем припасом. Вновь казаки-молодцы в том деле старались. За службу пришлось весь трофей им отдать. Так три дня дуванили».

Петр Алексеевич не писал, что к прежнему турецкому флоту подошел новый в составе 23 судов. Об этом по команде ертуальные казачки сообщали. А еще они сообщали, что, несмотря на свою численность, турецкий флот, как только завидит движение русских кораблей, тотчас поднимает паруса — да и тикать в море.

«Слава Богу, — крестился Шеин, — хоть и мала наша флотилия, да помощь-то от нее вон какая! Только лишь бы государь на рожон не лез. Уж слишком горяч! Да и быть везде первым норовит. Пуля же, дура, не разбирает, где простой смерд или холоп боярский, а где сам царь…»

Неизвестно, знал ли, догадывался ли Алексей Семенович, что государя просили поберечься его сестры, особенно Наталья Алексеевна. Ее Петр привечал более остальных. Зато известной стала шуточная отписка царя, в которой он сообщал Наталье Алексеевне: «К ядрам и пушкам близко не хожу, зато они сами ко мне летят. Прикажи, сестра им, чтобы не ходили». Тут, по-видимому, Меншиков постарался.

К 16 июня с помощью шанцев и апрошей, земляных валов и раскатов русские войска настолько близко со всех сторон подошли к Азову, что Шеин принял решение о начале общей бомбардировки города и крепости.

Крепость, как уже отмечалось, включала в себя три линии обороны. Первая — это наружный земляной вал, правильным четырехугольником охватывавший город. Перед валом был ров, а на вершине вала — крепкий бревенчатый палисад. Вторая, средняя, линия обороны представляла собой каменную стену, также охватывающую город с четырех сторон. Протяженность этой стены была около 600 саженей, высота стены со стороны степи была не менее 3 саженей, а со стороны реки — не менее 2 саженей; ширина верхней части достигала 3 саженей. Стену опоясывал ров глубиной до 2 и шириной до 4 саженей. Для пущей прочности ров был выложен камнем. На этой стене по всему ее периметру было 11 каменных башен и с дюжину бастионов. В башнях и бастионах, по подсчету Шеина, находилось не менее 350–400 пушек. Третьей же линией обороны являлся каменный замок, возвышавшийся своими башенками и остроконечным шпилем над всем городом. В замке также предполагалось нахождение нескольких десятков пушек. А еще у северного рукава Дона, так называемого Мертвого Донца, стоял каменный форт Лютик, на вооружении которого было не менее четырех-пяти десятков пушек. И гарнизон не менее двух сотен человек.

Вот эту-то твердыню, правда, уже со всех сторон крепко окруженную, предстояло измотать бомбардировками и взять штурмом.

«Ничего, возьмем, — возможно, в сотый раз вглядываясь в чертеж крепости, — мысленно говорил сам себе главный воевода Алексей Семенович Шеин. — Глаза боятся, а руки дело делают. Вон уже сколько насыпных раскатов изготовлено и под пушки, и под мортиры. Да еще каких раскатов — повыше каменных стен будут. Главное, действовать не спешно, а дружно. И пока, слава Богу, сие удается. Генералы Петр Гордон и Автомон Головин, конечно, морщатся, фыркают — не нравится им быть под моим началом — но ничего, из узды не выходят, действуют слаженно».

Если что и печалило главного воеводу, так это то, что государь до сих пор не написал официального рескрипта о его чине генералиссимуса. Но в этой печали Алесей Семенович даже себе не хотел признаваться, а не то чтобы ею с кем-то делиться. «Честь ни в чинах и званиях, — успокаивал он себя, — а делах славных да правильных, богоугодных».

17, 18 и 20 июня турки, сидевшие в Азове, видя свое полное окружение, сделали три вылазки, намериваясь разрушить земляные раскаты и уничтожить русские пушки, от которых несли ощутимые потери. Но эти вылазки для них окончились плачевно. До раскатов они не дошли, зато потери понесли изрядные.

А 22 июня, после бесед со стрельцами и солдатами, как лучше взять Азов, приступили к строительству земляной насыпи, которая должна была сомкнуться с земляным же валом Азова. «И тогда вал наш», — были единогласны служивые.

«Работа титаническая, но польза от нее очевидная, — сообщал государю в очередной депеше Шеин. — И чтобы работа по возведению насыпи шла быстрее, отправлено на нее сразу пятнадцать тысяч служивых. Землю носят не только по ночам, но и ясным днем: кто — на носилках, кто — в мешках, кто — в корзинах, а кто — и в собственных плащах».

Шеин нисколько не преувеличивал, когда писал государю о быстром возведении огромной насыпи, с каждым часом на несколько аршин, а то и саженей подвигавшейся к земляному валу крепости. Прибывшие 25 июня в русский лагерь иностранные инженеры (выписанные Петром Алексеевичем еще зимой, но явно не спешившие в Россию) от удивления головами качали — так были поражены увиденным.

Утром 24 июня, на праздник рождества Ивана Предтечи, из крепости была предпринята очередная вылазка, которую поддержали крымчаки со стороны степи и орды кубанцев численностью до шести тысяч человек на противоположном берегу Дона. Крымчаки и кубанцы были отбиты конницею казаков, а вот при отражении вылазки турок была допущена оплошность. Некоторые дети боярские да дворяне так увлеклись погоней за начавшими отступать к вратам крепости турками, что сами были либо убиты, либо пленены.

Среди убитых были князь Никита Ухтомский — весельчак и хлебосол, Семен Тургенев, братья Юрий да Василий Лодыженские, отец и сын Волженские. Попавшими в плен значились князь Петр Гагарин, Дмитрий Воейков, Федор Хрущов и еще три или четыре человека.

Как ни хотелось Шеину печалить такими известиями государя, только ничего не поделаешь, доклад есть доклад. Отписал и депешу скорой эстафетой послал. В ответ ждал царского разноса да нарекания, ан нет, ошибся. Еще как ошибся. Пришла депеша с рескриптом государя о присвоении ему, воеводе Большого полка, чина генералиссимуса. На гербовой бумаге, черным по белому написано!

Радость распирала грудь. И до него многие в «генералиссимусах» хаживали. Взять хотя бы Федора Ромоданоского или Ивана Ивановича Бутурлина. Только величались-то они этим чином потешно, несерьезно, с насмешкой, с иронией. Был еще и Василий Васильевич Голицын, ныне влачивший опальное существование где-то под Архангельском. Но его так величали только иностранные дипломаты в своих письмах да депешах. Русские государи, даже правительница Софья Алексеевна, так не величали.

Радость распирала грудь. Но поделиться ею было не с кем. Не станешь же показывать царский рескрипт Гордону или Головину — за бахвальщика сочтут. Мало того, еще больше возненавидят, пакостить почнут, «палки в колеса» ставить. И так рожи при встрече косоротят — завидуют. А тогда и вообще… не дай бог.

«Вот если бы курские служивые… Анненков, Фрол Акимов, Федор Щеглов… — мелькнула мысль. — Эти бы поняли и искренне порадовались вместе со мной. Только нет ныне ни сотника курских стрельцов Фрола, ни казачьего головы Щеглова, — гася первую мысль, плеснула горечью вторая. — А Никита Анненков?.. — вырвалась из-под груза второй первая. — Может, жив… Ну и что из того, что жив, — бесцеремонно одержала верх вторая, — не пойдешь же его искать в многотысячном скопище людском. — Так по полкам же… Э, оставь полки в покое. Их ныне и за седмицу не обойти. — Может, попытаться… — Не стоит. — Тогда, может Семку, то бишь, Семена Акимова, сына покойного Фрола, разыскать средь семеновцев?.. Офицер как-никак… — А кто он такой, Семка-то, чтобы с генералиссимусом хлеб-соль делить?.. — Да никто… стрелецкий сын всего-навсего… — Вот то-то».

Так ни с кем и не поделился Алексей Семенович своей радостью, оказавшись вдруг в пустоте среди десятков тысяч подвластных ему людей. Махнул рукой и оставил все до лучших времен, лишь с новой энергией отдался делу взятия Азова. Был бы рядом государь, он бы что-нибудь придумал. Что ни говори, а Петр Алексеевич большой мастер на разные выдумки. А так…

Зато сообщением государя об удачном рейде запорожских казаков из войска Шереметева под стены Очакова и захвате ими 20 фуркат Шеин поделился с удовольствием. И с Гордоном, и с Автомоном Головиным, и с другими генералами и полковниками. Мало того, попросил довести сие известие в полках до всех стрельцов и солдат.

— Это воинский дух укрепляет.

Если радостью не поделился, то способ отметить ее нашел. 29 июня, на день Петра и Павла, не только с полками очередную вылазку турков и их союзников отбил, но так «завел» пушкарей и мортирщиков на земляных раскатах, сосредоточив огонь на правом угловом бастионе, что от башни и бастиона только развалины остались. Эта сторона крепости надолго перестала огрызаться огнем пушек.

«Вот ты, генералиссимус, и поделился радостью, — усмехнулся с грустинкой сам себе Шеин. — И с друзьями, и с врагами поделился… Почаще бы так».

Июль месяц начался с того, что турки из горящего Азова предприняли новую вылазку. Но были отброшены с большими потерями для них же. В этот же день попытались татары, пришедшие с Кубани, прорваться до крепости, но были отбиты, понеся значительный урон.

Алексей Семенович, видя, как настырно рвутся вперед татары, вспомнив свои молодые годы, сам повел ближайшие полки в атаку на них. Более полутора часов длился бой, покрывая ратное поле клубами дыма. Сотни татарских трупов остались лежать на обожженной солнцем степи. Среди них труп мурзы — ближнего родственника хана Салим-Гирея. Десять верст, до самой речки Кагальника, гнали русские конные полки остатки татарской орды, едва не взяв в плен нурадина — третье лицо в иерархии Крымского ханства.

Самое замечательное же было то, что в столь жарком сражении никто из русских воинов не погиб. Были раненые, как, например, дворянин Кофтырев, у которого пулей пол-уха срезало, но и те легко.

После этого поражения татарские орды больше русским полкам не досаждали. Если и появлялись в степи, то у самого окоема. Помаячат, помаячат — да и скроются тут же. Словно не они были, а миражи с их обличьем. То же самое — и с ногайцами, и с кубанцами, и с черными черкесами.

«Ага, пошла наука впрок, — отметил данное обстоятельство Алексей Семенович, поведя покатыми плечами. После той атаки силушка играла в теле воеводы, искала выплеска. — А сунутся — еще крепче поучим и проучим. За нами это теперь не заржавеет. Научились, слава Богу».

В ночь с 16 на 17 июля земляная насыпь, столь упорно возводимая стрельцами и солдатами русских полков, наконец, сомкнулась с оборонительным валом Азова. И не успели последние кули с мусором и вязанки хвороста, которыми забрасывали ров, упасть на поверхность рукотворного кургана, как поддерживаемые пушечными и ружейными залпами в атаку бросились донские и украинские казаки. Почти не оказывая сопротивления, уцелевшие от огня русских батарей турки поспешили укрыться за каменной стеной, во многих местах уже сильно разрушенной.

— Еще один натиск — и город наш! — докладывал Шеину, возбужденно сверкая глазами, походный атаман донцов Фрол Минаев.

— Тут и гуторить нечего! — поддерживал его наказной гетман Яков Лизогуб. — Единым махом смахнем!

— Спасибо, братцы, за службу! — был растроган таким порывом Алексей Семенович. — Государь вас и ваших казачков отблагодарит. Только спешить с приступом не будем. Побережем христианские души и кровь христианскую. Пошлем парламентеров — сдаться предложим.

— Да не сдадутся они, — вспыхнул Лизогуб. — Это же турки! Понимать надо…

— Турки тоже люди, тоже жить хотят, — мягко остановил его Шеин. — Но если ультиматум наш не примут, то продолжим осаду и далее. Только думаю, что сдадутся… Впрочем, последнее слово все же за государем нашим Петром Алексеевичем. Ему сейчас депешу сготовлю и, не мешкая, пошлю скорой эстафетой. А вы пока пушки, оставленные врагом, в его сторону разворачивайте да трофеи подсчитывайте.

Петр Алексеевич, получив эстафетой депешу Шеина, тут же дал ответ, одобряя действия своего генералиссимуса.

«Переговоры одобряю. Обещай почетную сдачу с разрешением всем безбоязненно и с личным имуществом, сколько кто на себе вынести может, покинуть крепость. Оружие и прочие припасы должны оставить все без порчи. Капитан Петр Алексеев».

Турки русских парламентеров приняли и обещали ответ дать 18 июля, в субботу.

— Что же, день подождем, — сказал генералам Шеин. — А чтобы время быстрее бежало, устанавливайте пушки да мортиры на валу. Поможем туркам правильное решение принять.

Турки «любезность» Алексея Семеновича оценили и к полудню, когда солнце начало припекать так, что степь зазыбилась маревом, прислали своих парламентеров. Глава азовского гарнизона, комендант крепости Мустава-Гачи, в качестве переговорщиков прислал беев Шаабана и Али-агу — самых знатных турок. А еще, как знак доброй воли, выдал головой Якова Янсена, бежавшего, как известно, к туркам в прошлом году.

Государев изменник за год полностью отуречился, даже веру сменил на магометанскую. Впрочем, ныне от его прежнего лоска и следа не осталось. Стоял на подгибающихся ногах, дрожа как овечий хвост.

— Спасибо за подарок, — бросив брезгливый взгляд на Якушку, как с нескрываемым презрением все русские величали изменника-голландца, поблагодарил парламентеров Шеин. — Государь рад будет несказанно. И по достоинству воздаст Иуде за тридцать серебренников.

Около 6 часов вышел и сам комендант Мустафа-Гачи. Был в парадной одежде, при многих наградах. Подойдя к Алексею Семеновичу, преклонил колено и поцеловал полу его кафтана. Встав, горячо благодарил за то, что гарнизону с женами, детьми и личным имуществом разрешено беспрепятственно покинуть крепость. Краснорожий толмач едва успевал переводить слова коменданта. Затем Мустафа-Гачи мановением руки приказал сопровождавшим его бекам сложить к ногам Шеина знамена и бунчуки. На бархатной подушечке принесены были ключи.

— Прими ключи от города, — поклонился поясно Мустафа-гачи, вручая ключи. — Азов отныне ваш.

— Отныне и навсегда, — улыбнулся Шеин.

Понял или не понял комендант реплику Шеина, неизвестно, но сразу после этого, опустив глаза долу, попросил дать еще время до полдника следующего дня.

— Хорошо — не стал возражать Шеин. — Время получите, но сами все остаетесь в нашем лагере до следующего утра.

20 июля, в воскресенье, русские пехотные и кавалерийские полки неспешно, один за другим стали входить в город. Вошел с генералами туда и Шеин, чтобы принять от Мустафы-гачи пушки, ружья, запасы пороха и ядер, денежную казну.

Когда формальности о приеме-передаче города были выполнены, турки с женами и детьми — всего около 3000 человек — погрузились на 28 будар — грузовых стругов и поплыли вниз по течению, к своим кораблям, по-прежнему стоявшим в море.

— Все, слава Господу нашему, дело сделано, — с нескрываемым облегчением вытер пот с лица Алексей Семенович.

— Слава Господу! — перекрестившись, последовали его примеру генералы и полковники.

Все радовались тому, что почти без потерь взяли вражескую твердыню. И только атаман донцов да походный гетман запорожцев немного хмурились — не довелось их казачкам пограбить турчанок. Жалели, что столько золота уплыло из их рук.

Вслед за Азовом, 21 июля, без единого выстрела сдался и форт Лютик. Двести турок, находившихся там, как и азовских сидельцев, отпустили безбранно, разрешив взять личное имущество и немного продовольствия на дорогу.

Азовская эпопея закончилась.

Когда подсчитали трофеи, то выяснилось, что призом для победителей стало 96 исправных пушек в Азове и 36 в Лютике, 4 мортиры, более 400 тысяч пудов пороха, большой запас ядер, более двух тысяч ружей, несколько десятков пудов олова и свинца. Немалы были запасы хлеба, муки, рыбы копченой и вяленой, копченого мяса, икры и прочей воинской амуниции.

Начиная с 17 июля и заканчивая 21 числом, Алексей Семенович депешу за депешей слал государю скорой эстафетой. Порой в день по несколько, чтобы Петр Алексеевич был в курсе всех событий, происходивших в Азове.

«Бывало, что на юге фортуна от нас бежала, — в одном из ответов пошутил государь, — а ныне так случилось, что у нас очутилась».

И благодарил генералиссимуса за ратный труд.

Еще русские полки, приводя себя в порядок, отдыхали после победной баталии, а в Москве уже по велению Петра Алексеевича и с благословения патриарха Андриана думный дьяк Емельян Украинцев прямо в кафедральном соборе зачитывал царский рескрипт о победе. И здесь немало добрых слов было сказано в адрес боярина Алексея Семеновича Шеина, достойно потрудившегося во славу Отечества.

Забрав отпущенный русскими азовский гарнизон и служивых форта Лютик, турецкие корабли, подняв паруса, отплыли в Стамбул или в Царьград, как продолжали по привычке называть этот город русские люди.

«Теперь и мне можно флот мой покинуть», — решил Петр Алексеевич и, сдав бразды правления «Принципиума» его настоящему капитану, в сопровождении Меншикова и других соратников отправился к Азову. Прибыв, поручил князю Петру Григорьевичу Львову принять крепость под свое воеводство.

— Принимай и обустраивай, — распорядился Петр Алексеевич, даже и не думая гасить огонь радостного торжества в своих глазах. — Да возьми себе в товарищи дьяков Василия Русинова и Ивана Саморуцкого. А им в помощь десять подьячих. Хоть и крапивное семя, но как без оного. Не самому же челобитные писать, — сыпал шутками, как спелым горохом, с веселой бесшабашностью.

Шутить шутил, но о пользе дела не забывал. Кроме дьяков и подьячих князю в помощь даны были четыре стрелецких полка — полковников Афанасия Чубарева, Ивана Чернова, Федора Афанасьева да Тихона Гундеркмарка. А еще около пяти тысяч солдат из других полков.

— Что, князь, журишься, как любит говорить наш друг гетман Мазепа, — посмеивался, весело вращая лупастыми глазами, — мало что ли? Или боишься, что не прокормишь?

Князь Львов, возможно, и не думал журиться-печалиться, но помалкивал, соглашаясь.

— Так не бойся. Турок — не русский, на авось не надеется. Харчей на год вперед заготовил. Всех прокормишь, еще и с нами, сирыми, поделишься. Правда, с питием незадача — не запасли хмельного зелья басурмане. Вера запрещает. Но, ничего, год-другой потерпишь. Зато в пост не оскоромишься…

Дав распоряжение Львову, Петр Алексеевич приступил к награждению украинских казаков. Полковники были милостиво одарены по 30 рублей червонным золотом и по рулону камки, старшины казацкие — по 15 червонцев, а рядовые — по 1 золотому червонцу. Наказному же гетману Якову Лизогубу подарено было 200 рублей, 40 шкурок соболей и два рулона парчи. После чего они были отпущены к родным куреням.

Донцам за их ратный труд достался форт Лютик и земли в окрестностях Азова. Самому Шеину — 13 золотых червонцев. Ну а стрельцам и солдатам русского войска — слава! Она и карман не тянет, и душу радует. Ее и до дому легко нести — не потерять и не растрясти. А блеску и звону — злату так не сиять, не звенеть. Слава же!..

В середине августа, когда в Азове на месте одной из двух мечетей, имевшихся в городе, был поставлен храм пресвятой Богородицы, русские полки, совершив молебен и отсалютовав из ружей, двинулись домой. Двинулись весело, с песнями.

30 сентября, когда осень только тронула позолотой березовые рощи, Москва, огласившись малиновыми звонами колоколов и забурлив людскими потоками, устремилась к Всесвятскому каменному мосту. Здесь происходило действо торжественной встречи победителей.

Перед полками, восседая в открытой карете, ехал «князь-папа» Никита Зотов. На этот раз был трезв. У него щит на руке да сабля в другой. Коня перед каретой вели два дюжих конюших царского дворца.

За Зотовым верхом на конях ехали государевы певчие люди, распевая хвалебные псалмы и гимны. В другой карете восседал Кирилл Алексеевич Нарышкин.

За этой каретой конюшенные слуги вели пятнадцать коней под седлами адмирала Лефорта. Сам же Лефорт в парадном мундире, при шпаге и с тростью, важно шествовал за своей адмиральской каретой, двигавшейся вслед за пятнадцатью адмиральскими конями.

За Францем Лефортом, держа строй, голенасто вышагивали, смеша московский люд, офицеры из немцев и дети московских бояр — бояричи.

Позади немцев и бояричей в немецком же кургузом платье, в треугольной шляпе и при шпаге шел сам государь Петр Алексеевич. Шел размашисто, высоко задирая длинные, как у журавля, ноги. Шел, вызывая у москвичей недоумение: «Как же так, царь и самодержец, а беднее бедного одет да еще и не в челе процессии идет?.. После иноземца. Бесчестье. Прямое бесчестье».

После царя, молодцевато прошли полки Преображенский и Семеновский. За ними — вновь бояричи. А позади них — на позорных дрогах везли изменника Якушку-немчина, которого крепко держали под руки два московских палача — Алешка да Терешка. Оба в красных рубахах до колен и без поясов. И рожи у обоих такие же красные, как рубахи. Не от крови ли человеческой?.. Не от руды ли жертв загубленных?.. Возле одного топор, вогнанный в дубовую плаху, возле другого — палаш и два ножа. Тоже в деревянную плаху воткнуты. Тут же и кнут, свернувшись в змеиные кольца, и сам со змеей схожий, лежит. Любимое орудие палача.

Ручищи у обоих, что плахи дубовые, любого в дугу согнут. Взгляд водянистых глаз даже не дурашливый, пустой какой-то, отсутствующий. Словно они сами по себе, а взгляд их — сам по себе. Только с таким взглядом и идти в мастера заплечных дел.

На Алешку и Терешку издали взглянешь — и то оторопь берет. А ежели вблизи?.. Точно порты обмараешь.

Видя изменника-немчина, москвичи — и мужики, и бабы — радостно скалили зубы: «Так ему, нехристю, и надо! Мы ишо придем — на казнь его полюбуемся! Милое дело смотреть, как нехристь ближе с Алешкой и Терешкой познакомится, как ужом у них завертится, словно у чертей в преисподней да на горячей сковородке».

Что говорить, казнь — кому мучения лютые, а кому и зрелище, душу радующее.

За позорной телегой пара молодых стольников вела кубанского полонянина — мурзу Осалыка. Другие стольники волокли по московской пыли 17 знамен и бунчуков, захваченных в Азове и Лютике.

После них, восседая на конях, ехала свита Шеина Алексея Семеновича. Все — в сверкающих на солнце панцирях, дорогих шапках, с перьями на польский манер, при саблях и пистолетах. Следом в карете, запряженной восьмериком, ехал сам генералиссимус в полной русской воеводской справе, при сабле и государевом знамени. Только на голове у него вместо стального шишака красовалась любимая им соболья шапка, привезенная некогда из Тобольска. Лицо генералиссимуса выражало добродушную уверенность в себе и в правоте своего дела. А вот восторга, тем паче тщеславия, прочесть на нем было невозможно.

За Шеиным шли полки, особо отличившиеся при осаде Азова. И только после них в своих каретах ехали Автомон Михайлович Головин и Петр Иванович Гордон. За каретой Гордона с развевающимся знаменем и под барабанный бой промаршировал Бутырский полк. И не успела пыль, поднятая сапогами бутырцев, осесть, как один за другим прошествовали стрелецкие полки в своих длиннополых разноцветных кафтанах.

И когда карета генералиссимуса докатила до середины Всесвятского моста, где красовалось аллегорическое изображение Азова, в одной из «башен» показался думный дьяк Андрей Андреевич Виниус с благодарственным листом и громким голосом зачел слова государевой признательности.

Тут уж Шеин не сдержал эмоций и позволил слезам увлажнить его глаза. Ибо такого почета еще никогда и никому не делалось. Но вот Виниус замолк, и округа огласилась пронзительными звуками военных труб и треском барабанов. А потом полки, ранее прошедшие через мост и выстроившиеся на Царицыном лугу, отсалютовали ему пушечными и ружейными залпами.

«Господи, благодарю Тебя за заботу обо мне, недостойном, — расчувствовался Алексей Семенович. — Да после такого можно и умереть! Жизнь состоялась».

Через месяц после прибытия в Москву, по указу государя на Монетном дворе были отлиты золотые и серебряные медали за взятие Азова. Одна из золотых медалей досталась и Алексею Семеновичу.

— В память о славной виктории, твоими руками сделанной, — вручая ее, молвил государь. И, дыхнув вчерашним перегаром, обнял и расцеловал. — Служи и далее так.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ, в которой сообщается о последних годах жизни славного воеводы и генералиссимуса боярина Алексея Семеновича Шеина. А также о строительстве и защите города Таганрога, о Великом посольстве царя Петра Алексеевича и о стрелецких бунтах

Всего лишь зиму и побыл генералиссимус Шеин в родной вотчине. Да и то неполную: только тогда, когда не был в царском дворце по зову государя. А бывать в царских палатах приходилось частенько. Трижды, например, в ноябре. Государь тогда воевод по градам расписывал. Потому совет как с главным генералом держал. Потом в декабре речь о Великом посольстве и об Азове заходила. Решался вопрос: кому в посольстве быть, кому на державе оставаться и какие полки куда послать. Шла речь и о том, кто из полковников лучше со строительством на Дону справится. Петр Алексеевич остановил свой выбор на Иване Цыклере.

«Он меня одним из первых в августовские дни поддержал против Софьи и Шакловитого, — аргументировал свой выбор государь. — Ему можно доверять». — «А не он ли во время майского бунта стрельцов среди заводчиков был?» — «Был, — согласился Петр Алексеевич. — Но только потом помог с другим ворогом, Хованским, расправиться». — «Воля твоя, государь, но моя душа к нему не лежит». — «Достаточно того, что моя лежит, — покровительственно улыбнулся Петр Алексеевич и росчерком пера направил на Дон Цыклера вместе с другими полковниками.

Из генералов в Азов направлялся Петр Иванович Гордон. Хоть и старый совсем, но верный и честный вояка. А главным генералом опять же он, Шеин Алексей Семенович. Решение об этом его назначении государем было принято 6 января. И в этот же день обнародовано. А до того имел государь с ним беседу с глазу на глаз.

— Мыслю ныне, в феврале, если Бог даст, с великим нашим посольством в страны Европы наведаться, — отставив обычный насмешливо-покровительственный тон, поделился заботами государь. — Во-первых, надо крепкий союз против турок и крымцев учинить. Надоело в одиночку корячиться…

Во-вторых, мир посмотреть, себя показать. А потому государство на время моей отлучки вручаю князю Федору Ромодановскому, а армию нашу — тебе, Алексей Семенович. С вас и спрос будет, коли что, — уколол взглядом, словно шпагой острой. Да так, что по телу против воли дрожь пошла и мерзкий холодок, родившись где-то в низу живота, к самому горлу подступил.

Кроме того, что он, Шеин Алексей Семенович, был назначен вновь главным генералом, в его подчинение волей государя отходили Пушкарный, Рейтарский и Иноземный приказы. Власть в его руках сосредотачивалась большая, и многие родовитые князья да бояре ему откровенно завидовали. И, как доносили верные люди, желали, чтобы он «споткнулся» как следует, к их пущей радости.

10 января с участием государя были расписаны все солдатские и стрелецкие полки, кому куда идти. А 22 января, после молебна, по зимнику они уже двинулись к Азову и к литовской границе. Москва очищалась от стрельцов.

Так что посидеть дома Шеину почти не удалось. Все опять было оставлено на управляющего и дворовых слуг.

Налюбоваться сыном родитель никогда не сможет, а вот наглядеться… Нагляделся Алексей Семенович сыном достаточно. И приласкал по-мужски сурово, как мог, и наставления дал.

Хотя Сергей рос и без матери, но пригляд имел. Поначалу со стороны Параски, а после нее Степанидой обласкан. Однако не заласкан. Из отрока должен славный воин выйти, а не лежебока запечный.

Сергею только одиннадцатый годок идет. Но он уже года три как на мужской половине дома больше обитает, чем на женской. Грамотке с шести лет обучается. Читать и писать быстрее родителя может. Это радует. Радует и его желание ратному делу обучиться. Да, ныне время такое, что без грамоты да без знаний иных языков — никуда. Вон Петр Андреевич Толстой, пень трухлявый, лысина — что блин масленичный, ему уже за пятьдесят, а просится у государя в земли неметчины языкам тамошним обучиться, морскому делу у итальянцев учиться. Или взять хотя бы Алексашку Меншикова. Безродный такой, что безродней и не придумаешь: всего лишь сын царского конюшенного… Но и он в люди бьется-выбивается, языки голландский да немецкий у Лефорта и Виниуса учит. Петру Алексеевичу сие нравится. И Алексашка сегодня в фаворе. Сергею же сам Господь Бог подобное велит. Время такое…

Сергею бы тоже вместе с другими недорослями в Италию либо Англию поехать, но, к сожалению, возрастом не поспел. Маловат еще. Это даже сам Петр Алексеевич с сожалением отметил. Потому Сергея не только дьячок местный грамотке да цифири учит, но и Карион Истомин время от времени заглядывает — с философией да гисторией знакомит, вирши учить заставляет.

Сильвестр Медведев, державшийся Софьи Алексеевны да дерзновенно перечивший патриарху Иоакиму, сгинул. Постарался Иоаким, обвинив в колдовстве да в желании патриаршества его, Иоакима, лишить. Все понимали и понимают, что сие надумано, но… нет больше Сильвестра, среди бродяг его обезглавленный труп зарыт.

А вот Карион, хоть и родственник Медведеву был, но вовремя подсуетился, на нужную карту поставил, к Нарышкиным прибился — и ныне вновь в почете. Ему заранее уже доверено царского дитятю, Алексея свет-Петровича, обучать. Даже два букваря издать разрешено. Чудо буквари получились. Красочные. С картинками. Поучительные и назидательные. Но пока Алексей Петрович до нужного возраста созреет, так пусть Карион над Сережей потрудится, уму-разуму поучит.

А еще Алексей Семенович приглядел немца одного, из младших офицеров. Шустренький такой, разговорчивый, но и в воинском деле сметку имеет. И тоже сговорился, чтобы тот и фехтованию на шпагах Сергея обучал, и стрельбе из пистолетов да ружей, и, конечно же, иностранному языку.

Год-другой подучит, тогда можно будет и в «потешные» преображенцы записывать. Хотя бы барабанщиком, как Миша Голицын или Семка Акимов. Те тоже в юном возрасте пришли. Ныне же офицеры и прекрасно показали себя в последней Азовской кампании. Голицын, конечно, родовит, и по роду выбился бы в люди, а Семка — сам по себе, по собственной сметке да отцовской закалке. Петр Алексеевич только рад тому будет. Так что — расти, Сергей!

Была, конечно, думка взять сына с собой. Пусть бы Русь-матушку посмотрел, настоящей пороховой гари на вкус попробовал, у костров бивуачных дымком пропах. Но тогда пришлось бы об учебе забыть. И оставил он сию думку в покое, а Сергея без тревог и ненужных мечтаний.

О себе Алексей Семенович как-то уже и не думал. Жил как жил, царю верно служил. Петр Алексеевич однажды полушутя, полусерьезно намекнул, что готов просватать своего главного генерала, который умеет покорять вражеские каменные крепости, но трусит перед женскими крепостями, защищенными бастионами из шелковых да парчовых одежд.

Но Шеину удалось отделаться шуткой от столь «лестного» предложения, и государь оставил его в покое. Даже не стал приглашать, как иных прочих, на Всепьянейшие Соборы. «И без него желающих, что в Яузе грязи».

Шеин не то чтобы на себя рукой махнул в вопросе создания новой семьи, но все как-то недосуг. Походы, походы, походы… Да и привык уже к такой неспокойной жизни. А менять — это опять обременять себя беспокойствами, переживаниями. Уж пусть все идет, как идет…

Вот и ныне. На дворе — февраль, морозы, снег, поземка, а ему вновь предстоит к Азову идти, крепость строить. Таганрог. Государь еще в прошлом году место под этот город присмотрел, на карте обозначил.

Просто сказать «пойти строить», да непросто сделать сие. Ладно, с полками все понятно: какие укажет государь, те и возьмешь… А вот с инструментом, с инженерами, с мастеровыми, наконец, с продовольственными запасами как быть?.. Тут с бухты-барахты дело не пойдет, тут подготовка нужна… А кому, кроме него, за всем смотреть, все предугадывать?.. Некому. Можно, конечно, и на помощников довериться. Их ныне десятка три, не менее, за ним числится. Но хорошо, ежели расторопные да сметливые будут. А коли сонливы да зевасты… А еще, не дай Бог, вороваты… Тогда червь сомнения самого сгрызет. Поэтому лучше уж везде самому побывать, повидать. Свой глаз — алмаз, а чужой — бельмо сплошное.

Некоторая часть войск еще по зимнику тронулась в путь. Другие весны дожидались. Ибо интендантству всех под Азовом было не прокормить.

С первыми полками покинул Москву и дом родной и он, главный воевода и генерал Русской земли Алексей Семенович Шеин. И уже без него в Москве царь Петр Алексеевич, задержав на неделю свой отъезд с Великим посольством, проводил розыск по вскрывшемуся делу об измене полковника Цыклера и «обличительстве» старца Аврамия из Андреевского монастыря.

Следствие по обоим воровским делам было споро, а суд быстр. Старца и слушателей его обличительных речей выпороли плетьми да и сослали в Сибирь. А вот Иван Цыклер, его сродственник Алексей Соковнин и боярин Федор Пушкин были казнены. Та же участь постигла двух стрелецких начальников — Филиппова да Кожина и одного казака — Петрушку Лукьянова.

Узнав о казни Цыклера из письма государя, писавшего, что «он, государь, в том их споре был не прав, а он, генералиссимус Шеин, оказался едва ли не провидцем и правым», Алексей Семенович только руками развел. Жалости к Цыклеру не было, но и радости по поводу его казни тоже. Да и самого спора с царем, конечно, не было. Петр Алексеевич несколько преувеличил значение их беседы по поводу назначения Цыклера на службу в Азов.

Наладив работы по восстановлению выжженного дотла Азова, заготовке строительных материалов для возведения Таганрога, Шеин и занедуживший генерал Гордон возвратились в Москву. Того требовала государева служба, и о том же ходатайствовал перед царем Ромодановский. К тому же Шеину предстояло вести к Азову новые полки.

В апреле, едва сошли полые воды, и ветры в союзе с солнышком наладили пути, все остальные полки, закрепленные царским рескриптом за Шеиным для службы в Азове и Таганроге, двинулись в поход. Интендантство, постоянно подгоняемое Шеинскими окриками, за зиму все же сумело и нужное количество продовольствия обеспечить, и равномерно вдоль пути следования его рассредоточить.

Конное воинство двигалось по суше, пешее — сплавлялось на стругах. Всего 26 тысяч человек. В Черкасске присоединилось еще 5 тысяч донских казаков да с тысячу калмыков Аюки-хана. Сила немалая. У государя в первом Азовском походе войска меньше было. И с этой немалой силой предстояло не только Отечество оборонять, но и град строить и крепостицы в низовьях Дона, и пристани, и гавань на реке Миус. А еще эту силу надо было кормить и в строгой дисциплине держать. Так что забот невпроворот…

Сопровождая войска, посетил Воронеж и воронежскую верфь. Тут по слову государя продолжалось строительство судов для Азовской флотилии. Адмирал Лефорт был в посольстве — и дело легло на плечи воеводы Федора Апраксина. Он был всего на год старше царя Петра Алексеевича и состоял с ним в родстве, так как доводился братом царицы Марфы Матвеевны.

— Что делать, — жаловался Апраксин, угощая Шеина свежей осетриной, — даже не знаю. Воеводы местные нужного количества людишек не присылают, а те, которых и прислали, норовят убежать. Лодыри и лежебоки. Сплошь и рядом больными сказываются. К тому же мрут, как мухи… Сроки же поджимают. Государь чуть ли не каждую седмицу письма шлет, спрашивает, сколько судов готово и сколько новых заложено. Что отвечать, как отвечать — голову не приложу…

— Так за струговое дело государь определил Козьму Титова, хлебными запасами ведать Федора Давыдова. Они что, уклоняются?

— Почему уклоняются? Тянут бремя свое. Но все равно основной спрос с меня, воеводы. Даже эти и то что-то требуют: то подводы им дай, то людишек подкинь…

Сочувствовал, кивал головой, говорил, что и стрельцы из полков бегут. Они, как некогда изрекал голова курских казаков Егор Боев, хрящ им в ребро или ерш тя в пузо, действительно бежали. И все на Москву. В место хлебное да квасное, сонливо-зевастое, всех можедомов привечающее.

Люди Федора Ромодановского из Преображенского приказа их ловили, секли плетьми, били батогами, возвращали назад или же отсылали в дальние города. Но беглецов не уменьшалось. На смену изловленным и наказанным тут же приходили другие. Излюбленным местом для них почему-то стал Арбат. Точнее, оградка церкви Николая Явленного. Тут они гомонились, тут друг другу письма подметные читали, тут призывы о походе к Девичьему монастырю время от времени выкрикивали.

Стрельцы находились в подчинении начальника Стрелецкого приказа князя Троекурова Ивана Борисовича. Потому первый спрос за разброд и шатание будет с князя. Почему допустил, почему не пресек?! Но и с него, генералиссимуса, которому государь всю армию вручил, спрос будет немалый. Тем более что, прибыв в Азом, сам с этим напрямую столкнулся.

Зимовавшие в Азове стрелецкие полки Афанасия Чубарева, Ивана Чернова, Федора Афанасьева да Тихона Гундеркмарка вначале были рады радешеньки — смена пришла. Но когда узнали, что они должны идти на литовскую границу в войско Михайлы Григорьевича Ромодановского, зароптали. В Москву запросились, к женам и семьям. А еще, как понимал Шеин, к сытной и спокойной московской жизни. Только Алексей Семенович пристыдил самых шумливых, напомнил о воинском долге, об их славном прошлом — и полки со знаменами и пушками пошли туда, куда им было сказано идти — в Великие Луки.

В середине мая, позади Азова, ближе к морю, на высокой горе на берегу Дона заложили земляной городок, названный Алексеевским.

Дни стояли долгие, теплые. Работы длились весь световой день. Скрипели колесами тяжелогруженые телеги и дроги, на которых из ближних боров подвозили бревна, визжали пилы, стучали топоры, с грохотом падали сгружаемые каменья. Вгрызаясь в прокаленную солнцем землю, глухо ухали кирки и заступы. Обнаженные до пояса стрельцы и солдаты, блестя на солнце загорелыми до черноты потными спинами и плечами, рыли, пилили, рубили, строгали. У окоема, едва различимые в зыбком мареве, исходившем от раскаленной степи, маячили сторожи из казаков и калмыков, чтобы не быть захваченными врасплох ордами крымчаков либо кубанцев. На земляных раскатах, у пушек, направивших свои жерла в степной простор, сменяя друг друга, дежурили пушкари с дымящимися фитилями. Пока солдатики, бросив работу, схватятся за свои ружья да построятся в полковые каре, пушкари должны картечью смести передние лавы. А тут и донцы с драгунами должны подоспеть. Если не смогут повернуть противника вспять, то попридержат до той поры, пока солдатики изготовятся. А коли пехота будет готова, то ей сам черт не брат. Так погонит ворога, что у того только пятки засверкают.

Справившись с закладкой Алексеевского городка, 4 июня приступили к возведению земляного же городка-крепости Петровского на Каланчинском острове посреди Дона. Покидая Алексеевский, Шеин оставил в нем небольшой гарнизон. Как сам говорил, «на всякий случай». Ибо даже Господь Бог бережет береженого, а от того, кто сам не бережется, может и лик свой отвратить.

После возведения земляного городка на острове, взялись за строительство Таганрога. И одновременно с ним и в пяти верстах от него — форта Павловского. На Петрушиной Губе. Объем работ расширился. Растянулся и фронт обороны от степняков. Ее вести пришлось уже не сплошной линией, а вокруг строек. От этого, как и предвидел Алексей Семенович, управляемость упала.

Впрочем, скоро стало и не до улучшения управляемости, и не до самого строительства. Прибыла срочная эстафета из Москвы: волей государя князь Федор Ромодановский отзывал его в столицу. Четыре полка, некогда отправленные им из Азова в Великие Луки, взбунтовались, избили своих полковников, изгнали их из полков и теперь оружно, со знаменами и пушками, шли на Москву.

«Бояре трусят и бегут из Москвы, — писал Ромодановский. — Думцы, царская опора и надежа, тоже готовы бросить все к чертовой бабушке да и укатить в свои отдаленные вотчины. Приезжай немедленно!»

Да, беда пришла откуда и не ждали. За поднятый стрельцами бунт государь уж точно по головке не погладит. Следовало действовать, действовать немедленно и решительно, не жалея ни правых, ни виноватых.

Бросив строительство, не останавливаясь ни на час на постоялых дворах, лишь меняя уставших лошадей на свежих, Алексей Семенович хищной птицей кинулся в столицу. Позади верхами скакали его есаулы и ординарцы. Человек десять — не больше, все, что позволил он взять себе для охраны в пути.

Москва встретила Шеина и Гордона не только хмарью, слякотью и грязью улиц — шли дожди, но и настороженностью. Осязаемой, гнетущей, давящей. Особенно на окраинах, в стрелецких слободах. Все уже знали о движении восставших полков.

Не задерживаясь в Москве, примчал в Преображенское.

Ромодановский встретил мрачный и злой. Глаза красные, борода всклокочена, лысина потом покрыта, пальцы дрожат то ли от нервного напряжения, то ли от чего иного… Страшный человек, и дела у него страшные.

— Уже в пятидесяти верстах от Москвы. Грозятся бояр побить, Софью освободить и на престол возвести.

— Зачинщики выявлены?

— Выявлены. Из стрельцов… — рыгнул перегаром Федор Юрьевич. — Васька Тома, Ивашка Маслов, Прошка Зорин да какой-то Никишка Курский.

— Кто, кто последний? — насторожился Шеин.

— Никишка, — по-рачьи выкатил одурманенные пьянством и ночными бдениями в пытошной глазищи Федор Юрьевич. — То ли Курский, то ли из Курска. Точнее неизвестно. Пока что неизвестно… — подчеркнул значительно.

— Изловлены?

— Были изловлены, да стрельцами отбиты же. Ныне, по слухам, в полках воровских.

— Государя уведомил?

— Да, послал эстафету. Но когда отыщет в Европе-то…

— Европа — не Россия. Там страны маленькие. За один день можно из конца в конец любую проскакать. Впрочем, что о Европе гутарить… Надо о том думать, как бузу унять. А то Петр Алексеевич, возвратясь, спасибо нам такое скажет, что от него уши заложит и живот к спине подтянет…

— Вот и я о том же. С нас, с меня да с тебя, спрос будет первый: «Почему допустили? Почему не справились?»

— Придется справляться, иного выхода нет, — развел руками Шеин. — Поднимем потешные полки Автомона Головина да Гордоновский Бухтырский — и встречь ворам. Думаю, этих сил будет достаточно, чтобы строптивцев усмирить.

— Пушки, пушки возьми, сговорчивее будут… — посоветовал «князь-кесарь». — Да пожестче, пожестче с ними. А то драгуны племянника моего, Михаила Григорьевича, не могли с ними справиться…

— Да, пушки — веский аргумент, — согласился Шеин. — Обязательно возьму. Впрочем, постараюсь уладить дело миром. Устыдить, усовестить, о воинском долге перед Отечеством напомнить. Ведь русские же…

— Иногда и русские хуже басурман, — зло сплюнул густой комок слюны Ромодановский. — Вот Васька Голицын или Федька Шакловитый, или Ивашка Цыклер, например, разве не русские?..

— Цыклер не русский, а только обрусевший «кормовой иноземец», хоть и думный дворянин да полковник, — поправил страшного начальника Преображенского приказа Алексей Семенович. — Наемник он, искатель приключений, чинов и червленого золота.

— Хорошо, — не стал спорить тот, — первых двух достаточно, чтобы на их примере показать иудино нутро некоторых русских. Или же ты не согласен? — метнул вдруг ястребиный глаз на главного генерала.

— Почему не согласен, — внутренне подобрался Шеин, — согласен. Всякое в жизни бывает. Жизнь так устроена…

— А знаешь ли ты, Алексей Семенович, — расслабленно, словно у себя в пытошной, поинтересовался «князь-кесарь», немного склонив набок голову и прищурив глаз, — как о тебе говорил Цыклер на дыбе?

— Откуда? Я же…

— …в пытошную не хожу, хочешь ты сказать, — со скрытой за насмешкой угрозой, перебив Шеина, досказал фразу Ромодановский.

— Нет. Я хотел сказать, что в то время меня в Москве не было. К Азову полки водил, — спокойно, с достоинством пояснил Алексей Семенович то, что хотел сказать ранее. — А еще я хотел сказать, что опросных листов не читал. Потому знать, что обо мне говорил под пыткой Цыклер, не могу.

— Ладно, не обижайся, — попытался улыбкой сгладить прежний угрожающий тон «князь-кесарь».

Но улыбка его оказалась еще страшнее угрозы. Это была не улыбка, а какая-то гримаса, от которой мороз по коже.

— Цыклер показал, что ты, Шеин, «безроден, что у тебя всего лишь один сын, и что ты добрый человек», а потому для стрельцов не опасен.

— Его слова пусть на его совести останутся. От них мне ни жарко, ни холодно. У нас есть государь, который один может оценить нас и сказать, кто чего стоит. Вот его слово и ценно. А остальное — пустой звук.

— Верно, — зазмеил подобие улыбки Ромодановский. — Только государево слово надо заслужить.

— Будем стараться.

18 июня, ясным солнечным днем, Алексей Семенович Шеин, имея в своем подчинении три полка и 25 полевых пушек, в 47 верстах от Москвы, вблизи Воскресенского монастыря, на берегу реки Истры, перехватил мятежные полки.

Две русских рати встали друг против друга. У стрельцов по самым оптимистичным подсчетам было около 2200 человек. У Шеина — 2300. Разницы почти никакой. Только у стрельцов, кроме заводчиков, их активных помощников и друзей, были и шатающиеся. То есть те, кто не прочь был подчиниться требованию командиров и продолжать службу, а не буянить. На стороне же Шеина была высокая организация, твердая дисциплина в приведенных полках. И 25 пушек — наиважнейший аргумент.

— Попытаемся образумить словом, — пряча подзорную трубу, сказал Шеин генералу Гордону. — Ты, Петр Иванович, как человек в войсках известный, годами умудренный, попытайся урезонить. Надоумь повиниться перед государем да и продолжить службу там, куда посланы.

— Зер гут, — согласился, поморщившись, Гордон. — Я постараюсь блеснуть перед ними риторикой.

Не взяв ни шпаги, ни пистолета — явный намек на мирный настрой — оставив даже трость, старый генерал пошел в стан мятежников.

Стрельцы хорошо знали Гордона. Не раз видели его идущим в первых рядах атакующих полков. Знали, что Гордон пулям и ядрам не кланяется. Поэтому в стан к себе пустили и долго слушали. Но, в конце концов, передали ему челобитную и попросили возвращаться назад: «Иди, пока не зажали тебе рот». Это была откровенная угроза, и они не побоялись ее произнести.

Алексей Семенович бегло прочел челобитную. В ней стрельцы жаловались, что в Азове они терпели нужду, зимой и летом трудясь над восстановлением крепости. Что когда перешли в войско Михайлы Ромодановского, то опять голод и холод да всякую нужду терпели. Главным же их требованием было: побывать в Москве, повидаться с родными, с женами и детьми, помыться по-человечески в бане и поесть сносных харчей. При исполнении этих требований обещали всем воинством вернуться к месту службы.

— Хитрят, шельмы, — невесело усмехнулся Шеин. — За дураков нас считают.

— Хитрят, — поддержал его в этом и Петр Иванович Гордон. — Любым путем мыслят добраться до Москвы. — На все уловки идут.

— До Москвы их пускать нельзя, — нахмурился Шеин, став похожим на рассерженного кота. — Надо тут все решить.

— Тогда — бой!

— Бой начать — не урожай собрать. Всегда успеем. Еще раз попытаемся уговорить.

— Я больше на переговоры не пойду, — заявил Гордон, цепляя шпагу и ладняя за поясом пистолет. — Бесполезно сие. Эти деревянные головы не словами, ядрами можно образумить.

— Пойдет князь Иван Михайлович Кольцов-Масальский, — сделал свой выбор Шеин.

— Я? — удивился князь, приставленный к полкам главой Боярской думы Борисом Алексеевичем Голицыным.

Пятидесятилетнему тучному Ивану Михайловичу больше приходилось в царских палатах да думских хоромах находиться, чем на ратном поле бывать.

— Ты, — подтвердил Шеин. — Вы в Боярской думе речи всякие вести мастера, не в пример нам, людям военным, грубым, к политесам не привыкшим. Вот тебе и прапор в руки — прояви красноречие, сделай доброе дело — послужи Отечеству.

— Да, да, — пряча ядовитую усмешку за внешней любезностью, поддержал своего начальника Гордон, — послужи, князь, Отечеству.

— Почему я? — нахмурился князь, которому страшно как не хотелось идти к мятежным стрельцам. Это не спор в Думе, где если буза и начнется, то клок бороды — самая большая потеря может быть. Тут же запросто и живота лишить могут.

— Потому, что мудр и опытен, — не стал вдаваться в лишние рассуждения о причинах своего выбора Шеин. — Да и не Мишу же Голицына мне к ним посылать. Тот сгоряча таких дров наломает, что на сотню костров хватит.

— Иди, иди, князь, — включился и Автомон Головин, до сей поры предпочитавший держаться в тени. — Ты человек мирный, тебя они скорее послушают.

Видя, что генералов не переубедить, князь Кольцов-Масальский побрел к стану бунтовщиков. Но его, в отличие от Гордона, внутрь полков не пустили, а выслали навстречу двух переговорщиков. Одним из переговорщиков был десятник Зорин, а другим, как понял Шеин, бывший курский стрелец Никишка.

«Вот и свела нас судьба на узкой дорожке, — усмехнулся генералиссимус. — Не о том ли ты мечтал, стрелец, дюжину лет тому назад, когда грозился меня убить? Кажется, и ныне ты о том же мечтаешь… Что ж, посмотрим, кто кого…»

Зорин и Никишка вручили князю листы с новой, более пространной челобитной и вернулись в свои полки. Вернулся жив-здоров к своим и Кольцов-Масальский, так и не сумевший даже пары слов стрельцам сказать.

— Требуют, чтобы челобитная была зачтена в наших полках, — передавая Шеину челобитную, заметил князь.

А ключей от царской казны они не возжелали? — жестокой прозеленью блеснули глаза Шеина. — К бою! — подал он команду.

Генералы и полковники, стоявшие рядом с ним, рысью бросились к своим полкам.

Первый залп пушек был дан над головами бунтовщиков. Но те не испугались и по приказу заводчиков пальнули из ружей в ответ. В царских полках кто-то, будучи раненым, вскрикнул. Двое или трое упали замертво.

«Видит Бог, я крови не жаждал, они первыми ее захотели», — оправдывая последующие действия, сказал сам себе Шеин и приказал бить прицельно.

Несколько залпов из пушек сделали свое дело — мятежные стрельцы бросились бежать, кто куда. Их ловили, вязали, брали под караул. Особенно усердствовали конные драгуны.

Среди пойманных оказался и Никишка.

Поначалу у Шеина была мысль лично допросить невесть как «воскресшего» курского стрельца, оказавшегося одним из заводчиков стрелецкого бунта. Хотелось выяснить, что стало с ним после стычки на Белгородской засечной черте со степняками, где обитал все это время, как оказался среди московских стрельцов и, главное, зачем убил Параску. Вопросов к Никишке было много и хотелось на них получить ответы. Но, подумав, махнул рукой: кто такой Никишка, чтобы на него было трачено внимание самого генералиссимуса. Как одному из основных заводчиков бунта, ему и так голову отсекут… или повесят. Впрочем, хрен редьки не слаще…

Как только изловленные мятежные стрельцы были доставлены в Москву и Преображенское, Ромодановский и Шеин, посоветовавшись, учинили розыск по делу о мятеже.

— Будем Софью подпрягать? — спросил повеселевший после благополучного окончания столь тяжкой докуки Федор Юрьевич.

— Смотри сам, — ушел от прямого ответа Алексей Семенович. — Ты у нас к сыску государевых воров приставлен. Тебе и решать. Надо бы, конечно, с Петром Алексеевичем совет иметь в столь щепетильном деле. Только где он ныне, Петр Алексеевич?.. Мое мнение такое: если сами мятежники прямо не укажут на свою связь с бывшей правительницей, то нам подтягивать это за уши не стоит. Наша задача — крамолу среди стрельцов извести. Сюда и направим усилия.

— Разумно, — согласился Ромодановский. — А на допросах присутствовать желаешь?

— Уж уволь, — поморщился Шеин. — Я все-таки человек военный, а не приказной. Мне крови и на поле боя хватает.

— Чистеньким быть хочешь? — скорчил недовольную гримасу «князь-кесарь».

— Хочу своим делом заниматься, — постарался уйти от прямого ответа главный генерал.

— Все хотят своими делами промышлять, а в грязи возиться — только Федька Ромодановский, — сплюнул под ноги генералиссимусу Ромодановский. — Впрочем, Бог тебе судья.

— Бог нам всем судья.

Розыск был проведен быстро. Из числа арестованных, а их было более двух тысяч, 254 стрельца было пытано. По приговору суда, утвержденного Шеиным и Ромодановским, 56 «пущих заводчиков» было казнено, в том числе Тома, Маслов, Зорин и Никишка Курский. А 1965 человек отправлено по монастырям и в отдаленную ссылку.

«Чтобы отдохнули от тягот государевой службы», — шутил Ромодановский.

Те стрельцы, кому удалось выйти «из воды сухим» и уцелеть, собираясь по кабакам. Подвыпив, грозились наточить копье и для Шеина. Ему доносили сие. Но он только рукой махнул: «Один точил, да сам напоролся. Как бы и эти точильщики тем же самым не окончили дни свои. Не уймутся — уж как пить дать с плахой сведаются».

Вскоре после казни главных заводчиков Шеин отбыл к Азову — дела со строительством Таганрога того требовали. А Боярская дума вместе с Федором Ромодановским продолжила следствие и по итогам его приговорила еще 74 беглеца к повешению. «В науку другим».

20 июля день начался как обычно. Еще на рассвете дневные сторожи в степи сменили ночных. А еще допрежь того несколько казачков с заводными лошадками к самой Кубани ертаулом вышли. Стрельцы и солдаты полков, пожевав, что Бог послал — с харчишками по-прежнему было скудновато — приступили к строительным работам. Казаки, драгуны и калмыки суетились возле своих лошадей. Кто чистил, кто копыта проверял — не разбились ли… Кто, оседлав, хлебцем подкармливал, кто просто одобрительно похлопывал ладонью по холке. Лошадь — животина понятливая, ласку не хуже женщины любит. Словом, день начинался как день, все люди при деле, и ничто ничего плохого вроде бы не предвещало.

Вдруг один из есаулов, неотлучно находившихся при Шеине, взглянув из-под ладони в степь, насторожился.

— Что-то сторожи нашей не видать.

— Как не видать? — оборотился к нему Алексей Семенович.

— Не видать — и все тут… — пожал есаул плечами и, словно девица, захлопал длинными ресницами.

Достав подзорную трубу, Шеин приник глазом к окуляру. Повел туда-сюда… Как ни всматривался, как ни выискивал, сторожи видно не было, зато окоем стал чернеть от множества степных всадников.

«Проспала сторожа ворога, будь она неладна… Небось, стрелами издали снята… Без шума и звука», — сразу все понял боярин.

— Пушкари, к бою! — подал он команду. — Казаки и драгуны — к бою! Ударить «тревогу» в колокол!

Это уже относилось к есаулам.

«Тревогу» прокричали, в тревожный колокол ударили. Но пушкари что-то замешкались, казаки и драгуны запоздало вскочили на своих коней, а степная орда, численностью в две-две с половиной тысячи лихих наездников, уже ворвалась в русский лагерь. Только солдатики и стрельцы, подхваченные от работ сполошным колоколом, не дрогнули: кто заступом, кто киркой, кто просто подвернувшимся под руку дрекольем встретили степняков. Те, не ожидая такого дружного отпора и не дожидаясь, когда по ним ударит казацкая лава, с гиком и свистом уже мчавшаяся навстречу, развернулись и поспешили к своим основным силам.

Что говорили мурзы и беки первой орды остальным начальным людям, осталось тайной. Явью же стало то, что крымцы и кубанцы, численностью до 15 тысяч всадников и до 5 тысяч пехоты, решили утопить «зарвавшихся» урусов в реке. Только не учли они, что русским было достаточно небольшой их заминки, чтобы взять свое оружие и стать в полковые каре. И как только вражеская лава докатилась до той незримой черты, где ружейный огонь был особенно эффективен, дружно ударили русские пушки, изрыгая с клубами дыма десятки пудов картечи.

Первые ряды атакующих вместе с их конями буквально смело. Но черный вал продолжал по инерции накатываться — и тут уже полки показали свое умение. Солдаты и стрельцы, сведенные многодневными тренировками в жесткие каре, кто с колена, кто в полный рост по команде своих полковников дали такой дружный залп, что урон врагу был причинен ничуть не меньший, чем от пушечного огня. И пока пушкари и стрельцы перезаряжали ружья и орудия, казаки и драгуны уже чихвостили пиками и саблями рассеянные по степи клочья орды. Впрочем, далеко в погоне не зарывались.

Откатив подальше в степь, степняки вновь собрались в единый кулак и снова, подбадривая себя криком и визгом, понеслись черной лавой на русские полки. Но пушки с ружьями уже были заряжены. И лихих всадников ждал «горячий» прием.

Когда рассеялся дым, Шеин увидел удалявшиеся к окоему отряды степняков.

— Зарядить ружья, примкнуть багинеты, — приказал он солдатским полкам. — Вперед! В атаку!

И первым, обнажив свою шпагу, пошел впереди полков. Но к нему тут же подбежали его есаулы и, прикрывая его собой, решительно зашагали рядом.

Прикрываемые с правого фланга конницей донцов, с левого — драгунами и калмыками солдатские полки скорым шагом двинулись за отступающим противником. Орудия на колесах катили в атакующих рядах пехоты. Дошли до Кагальника, но степняки даже не подумали останавливаться. Дальнейшее их преследование Шеин посчитал бесполезным и дал команду о возвращении в лагерь.

Когда сочли вражеские трупы, то их оказалось без малого две тысячи. Потери же в полках и русской кавалерии исчислялись десятком убитых и раненых.

Поблагодарив служивых за ратный труд, Алексей Семенович сел за составление срочной депеши государю.

«Мой милостивый государь, — писал он четкой скорописью, не доверяя данного дела подьячим и дьяку, прикрепленным к его полкам, — спешу порадовать тебя новой викторией, учиненной над кубанцами. Они хотели испытать нас на прочность, да сами показали слабину против нашего оружия. С Божией помощью нами разбиты и отогнаны за Кагальник». И далее обстоятельно, со всеми подробностями, едва ли не поминутно, описал случившееся сражение.

Закончив депешу, прочел написанное. К собственному удивлению, оно понравилось. Перечел еще раз. «Вроде, написано складно…» И тут же поймал себя на мысли: «А не написать ли потомкам поучение о взятии Азова». Усмехнулся: «Почему и не написать. Чем я хуже Василия Голицына и иных прочих, писавших наставления по руководству боем, конными сторожами, станицами?.. Да ничем. Вот возьму и напишу».

Родившись, мысль уже не давала покоя. «Точно придется писать, — решил серьезно и окончательно. — Но сначала отправим депешу государю».

Депеша была отправлена, однако ответ на нее последовал только после прибытия Петра Алексеевича. Ему пришлось прервать поездку по странам Европы и срочно вернуться в Россию.

Нарушение царем прежних своих планов добра никому не сулило. Понимая это, Шеин еще до прибытия государя из-за заграницы, передав дела по строительству Таганрога своим помощникам, срочно вернулся в Москву.

«Лучше самому государя встретить, чем он за мной пришлет да на рандеву позовет, — решил главный генерал. — И вообще «семь бед — один ответ». А от ответа перед государем не убежишь, не спрячешься».

26 августа в Преображенском, куда прибыл Петр Алексеевич, минуя Москву, был объявлен прием. И родовитым и простолюдинам.

— Наверное, благодарности ждешь? — встретил ухмылкой Федор Ромодановский Шеина, спешащего в парадной одежде, а потому несколько запыхавшегося, на встречу с царем.

— Жду с государем встречи, — был дипломатичен тот, не желая конфликтовать перед аудиенцией с кем бы то ни было. — А уж что выпадет, то и приемлю…

— Я — тоже… жду встречи, — оставил задиристый тон «князь-кесарь».

— Что ж, будем вдвоем ждать. Вдвоем — сподручнее…

Не успел Шеин окончить последнюю фразу, как из комнаты государя вышел веселоглазый, скалозубый Меншиков. Он был в форме сержанта Преображенского полка.

«На глазах растет», — отметил данное обстоятельство Шеин.

Меж тем Меншиков громогласно и торжественно произнес, что Петр Алексеевич желает видеть их обоих разом.

— Этот бес просто так скалиться при мне не станет, — успел шепнуть Ромодановский Шеину. — Хоть при государе, но опаску имеет. Значит, жди подвоха…

Петр Алексеевич, в простом кафтане зеленого сукна и, под цвет ему, оливковом камзоле, расслабленно восседал за небольшим столиком.

— Садитесь, бояре, — не дав вошедшим, как следует, поприветствовать себя и облобызать царственную руку, указал государь на широкую дубовую скамью напротив себя. — Хватит вам ползать у царских ног, подметая бородами полы. Будем отныне жить так, как живут в западных странах. Согласны?

— Согласны, согласны, — в разнобой закивали головами и бородами «князь-кесарь» и генералиссимус, присаживаясь на скамью.

— Раз согласны, — взял Петр Алексеевич со столика ножницы, — то подставляйте бороды. Начнем ныне с бород. Кто смелый?

Это было столь неожиданно, что и Шеин, и Ромодановский поначалу растерялись. Да что там растерялись — опешили, откачнувшись всем корпусом назад. Потом стали тупо смотреть друг на друга. Сначала — на лицо в целом, затем, сосредотачивая и фиксируя взгляд, на бороду — гордость русского человека.

Да и как было не смотреть на то, что из века в век возводилось властью и церковью едва ли не в главное достоинство русичей. Возьми любого великого князя — бородат, возьми любого царя — бородат! Про патриархов и говорить не стоит — у каждого борода чуть ли не до пояса! К тому же последние патриархи — Иоаким и Адриан — даже целые духовные трактаты о пользе бород написали, в проповедях с амвонов превозносили. И на тебе — в одно мгновение лишиться главного богатства и достоинства!..

Но вот оба, едва ли не разом, перевели взгляды на царя — не шутит ли?.. Шутник-то известный! С отроческих лет шуткует. То с потешными, то с царедворцами…

Царь, хоть и посверкивал насмешливо-весело лупатыми глазами, но явно не шутил. Обмирая, поняли: «Серьезно сказано».

— Так кто же первый? — пощелкивая ножницами и проявляя уже явное нетерпение, привстал Петр Алексеевич из-за стола. — Может, ты, Федор Юрьевич? Ты у нас человек смелый, ко всему привыкший…

Ромодановский вновь откачнулся, словно увидел перед собой не государя-батюшку, а дыбу в своей пыточной, с которой ему в этот раз самому знакомиться, а не других знакомить-веселить… Откачнулся и замер.

— Давайте уж я… — встав со скамьи, шагнул ближе к царю Шеин. Он не собирался своим «героическим» поступком защищать «князь-кесаря», просто не желал злить государя. — Я все же помоложе… и борода у меня еще не достигла такого великолепия, как у князя.

— Ножницам, боярин, все едино, — усмехнулся государь и, приблизившись, ловко, словно всю жизнь этому учился, отхватил первый клок боярско-генералиссимусовской бороды.

Так первые государевы люди стали первыми, кто лишился годами и десятилетиями взращиваемых, елеем и гребнями лелеемых бород. Государь хоть и ловко орудовал ножницами, но «стерня» получилась неровная. После стрижки пришлось еще идти к немецким брадобреям — цирюльникам — и за умеренную плату договориться с ними о бритье.

«Ноне к зеркалу лучше не подходить, — поглаживая себя перстами по непривычно голому подбородку, решил Шеин. И, успокаивая взбрыкнувшее норовистой лошадкой воображение, мысленно добавил: — Без зеркала можно и обойтись, чай, не баба, чтобы перед зеркалом крутиться да разглядывать себя и так, и этак… Впрочем, и без бороды можно жить, — ехидно добавил внутренний голос воеводы. — Государь, вон, живет — и ничего. Да давно ли и сам без нее жил… Главное, что после всего случившегося с головой не расстался».

Да, это было главное.

К вечеру, как стало известно, из всех прибывших на встречу с царем с бородами остались только думские старцы Тихон Никитич Стрешнев да Михаил Алегукович Черкасский. Остальные напрочь лишились.

И тут же многие, кто подогадливее, не дожидаясь «царской милости», сами начали сбривать упружистую поросль. Плакали, но сбривали.

Отпуская Алексея Семеновича, государь поблагодарил за службу вообще. Особенно за последний разгром степняков под Таганрогом:

— Молодец! Не зря я тебя главным генералом пожаловал. Прадедовой закваски. Это, брат, за версту чувствуется.

И тут же пожурил за мягкотелость в проведении розыска по делу взбунтовавшихся стрельцов:

— По верхушкам прошлись с «князь-кесарем», листву кое-какую пощипали, веточки обломали, а до корней-то не достали. Придется мне самому, как всегда, все исправлять, выкорчевывать.

Пришлось повиниться:

— Уж прости, милостивый государь. Как разумели, так и сумели…

— Ладно, — досадливо махнул тот мощной дланью, — что теперь бить в барабан, когда палочки сломаны, да и шкура содрана. Ступай да помни: новый год справляем у тебя. А то я с «кумпанством» соборным у многих побывал, а к тебе, боярин, все как-то недосуг было. Ты, должно быть, обижаешься?.. — подмигнул игриво-насмешливо: знал, что не всем московским боярам нравились такие посещения, особенно среди ночи. — Готовься.

— Спасибо за честь, — отвесил поясной поклон.

Когда же покинул не только апартаменты государя, как стали величаться комнаты во дворце, занимаемые им, но и само Преображенское, облегченно вздохнул: «Ух, кажись, пронесло… Господь не оставил своей милостью… Могло быть и хуже».

До 1 сентября нового 7206 года осталось буквально пять дней. И за этот срок надо было приготовиться к шумному празднеству. Проще говоря, следовало заготовить такое количество еды и вина, чтобы упоить «до черных риз» весь «Всепьянейший Собор» и его гостей. А это, самое малое, человек сто пятьдесят… И все с такими лужеными глотками, что каждому жбан подавай — мало будет. Но, как говорится, «Бог не выдаст, свинья не съест».

А еще надо было запасти воз восковых свечей, так как гульба могла продлиться и до утра. Такое уже часто случалось. И тогда гостям не в темноте же сидеть…

Кроме всего прочего, стоило подумать и об огненной потехе. Лефорт такую иногда устраивал, к пущей радости государя. Так чем же Шеин хуже Лефорта?! Благо, что воеводский двор на берегу Москвы-реки стоит. И все эти хитроумные фейерверки можно учинить на плотах во избежание пожара.

Как и предполагал Алексей Семенович, первого числа, сразу же после полдника, к нему съехалась чуть ли не вся хорошо выспавшаяся боярская Москва. Многие, следуя веяниям времени, прибыли с женами и старшими детьми. Молодой поросли пора уже была и себя показать, и на других посмотреть.

Хорошо, что день был погожий — столы поставили не только в хоромах, но и во дворе. Получился не рядовой праздник, а пир, как во времена князя Владимира Красное Солнышко. Только пир устраивал не князь киевский, а боярин московский.

До прибытия государя все вели себя чинно. К хмельному зелью если и притрагивались, то аккуратно, едва касаясь губами. Знали, что Петр Алексеевич не любил, чтобы напивались допьяна без него. Никакой корысти в том для него не было. Просто государю хотелось лично увидеть, кого и как разбирает Ивашка Хмельницкий или эллинский бог Бахус, в честь которого и устраивались застолья. И, главное, кто и что при этом болтает. Известно, что у трезвого на уме, то у пьяного на языке.

Многие из бояр средней руки были бородаты. Старины придерживались. «Зря это они с бородами на званый пир пожаловали, — глядя на бородачей и непроизвольно теребя себя за голый подбородок, подумал Шеин. — Государь непременно на этот факт обратит внимание». Однако вслух мыслями своими ни с кем не поделился. Ни к чему портить гостям праздник раньше времени. И без него есть, кому это сделать наилучшим образом.

Но вот прикатил в карете царь. Прикатил не один, а с «другом любезным» Александром Меншиковым, Францем Лефортом, Петром Гордоном. И, естественно, со всем «всепьянейшим синклитом» — с «князь-папой» Никитой Зотовым, с «князь-кесарем» Федором Ромодановским, с «митрополитом яузским» Петром Бутурлиным, с «князь-игуменьей» Дарьей Ржевской, с «князь-цесаревной» Евдокией Ромодановской и с «обер-игуменьей» Анастасией Голицыной.

За ними в возках, каретах и старинных колымагах, запряженных у кого тройкой, у кого — четверней, у кого — восьмериком прибыли и остальные потешные попы, диаконы, протодиаконы, игуменьи, старицы, белицы и смиренные грешницы. Все напомажены, накрашены, одеты по-иноземному.

«Слава те, Господи, что хоть по-людски приехали, а не козлищах и свиньях, как приезжали в прошлом году на Рождество к Лопухину Сергею, — тайком перекрестился Алексей Семенович, обрадовавшись. — Может все пройдет без скандалов и посмешищ… Дай-то Бог».

Но вот, повизгивая, попискивая, посмеиваясь, позвякивая бубенцами на колпаках, пощипывая и подталкивая друг дружку, строя всякие рожицы, за государем и «всесвятейшим синклитом» ввалились гурьбой царские шуты и шутихи.

«Господи, а эти-то зачем?! — обомлел генералиссимус, отчетливо понимая, что «тихости» на празднике явно не будет. Обомлеть обомлел, но виду старался не подавать. Ко всем был приветлив и радушен.

— Милости просим, милости просим…

Весело здороваясь, бегло поздравляя всех с новым годом, Петр Алексеевич, постукивая тросточкой в такт шагам своих журавлиноподобных ног, сопровождаемый «синклитом», прошествовал к праздничному столу.

Стол для государя и наиближайших ему персон был поставлен в самом лучшем месте. Накрыт белыми скатертями. Поверх скатертей на серебряных, фаянсовых, чаще — деревянных блюдах всевозможная снедь, которую только знала хлебосольная Москва. Меж блюдами граненые штофы из разноцветного стекла с водкой. Тут же и кувшины с винами, квасом и фруктовыми соками. Румяными боками, поджаристыми корочками радуют калачи, круглые пшеничные хлеба, золотистые пироги.

У царского стола и у других столов суетятся слуги Шеинского дома. Все умыты, причесаны. Мужики приодеты по такому случаю в лучшие чистые одежды иностранного покроя с кургузыми полами. Бабы же — в русских сарафанах. Ибо не придумали еще одежды красивее сарафанов. Особенно, если сарафаны и талию подчеркивают, и перси напоказ выставляют.

Едва Петр Алексеевич уселся за стол, как Шеин Алексей Семенович, исполняя обязанности хозяина дома, провозгласил первый тост за здоровье государя и лично поднес тому золотой кубок с вином.

— За здоровье государя! — тут же подхватили присутствующие дружно и вдохновенно. — За здоровье государя! Дай Бог ему многие лета!

И сразу после тоста также дружно застучали чары и бокалы, кубки и кружки. А следом — ложки, вилки и ножи по блюдам и тарелкам. Слуги проворно бросились заполнять опорожненные кубки новыми порциями хмельного зелья.

Второй тост царь традиционно провозгласил за здоровье хозяина и главного генерала русской армии.

— За здоровье хозяина дома! — хоть и вразнобой, но довольно громко поддержали тост гости.

Вновь выпили, вновь застучали вилками и ложками, вновь задвигали скулами, заработали зубами, засопели, захрустели хлебными корочками, солеными и свеженькими огурчиками, первыми, еще зеленобокими яблочками, зачмокали икоркой, зачавкали ушицей. Все чин чином, все наилучшим образом…

«Господи, неужели ныне все пройдет без скандалов…» — подумал Шеин, видя, как мирно протекает празднество.

Но едва он так подумал, как вновь встал государь и с улыбкой заметил, что не все званые гости в новый год идут с новым настроением, что многие тащат с собой старый багаж и груз прошлых лет и веков.

— Я подобное предвидел, — заиграл он очами, — потому и прихватил с собой «святейший» синклит, чтобы избавить закоренелых грешников от грехов.

Все настороженно затихли. Перестали шушукаться и тыкать вилками в тарелки. А государь, не покидая стола, уже подал команду «Собору» и шутам своим приступить к «исповеданию и отпущению грехов».

Царские шуты и шутихи, шумно повскакав со своих мест, собаками-ищейками бросились на поиски «грешников». Обнаружив боярина-бородача, бесцеремонно вытаскивали его из-за стола и тащили пред очи «соборного кумпанства».

— Отпустить грехи! — командовал царь.

— Грехи рабу Божию (называлось имя боярина) отпускаются, — пели с веселым задором «соборные певчие». А шуты под это пение уже кромсали большими овечьими ножницами бороду.

После этого грехоотпущенник подводился кем-либо из «синклита» к царю за благословением. И тот под веселый гам всего «Собора» собственноручно вручал «причащающемуся» жбан с вином.

— Милости прошу откушати!

— Пей до дна! Пей до дна! — горланили дружно члены «синклита» до тех пор, пока несчастный боярин не опорожнивал посудину до дна.

Некоторым боярам после такого возлияния удавалось добираться до своих мест за столом и потом вместе с остальными потешаться над другими незадачливыми бородачами. Но были и такие, которые после выпитого тут же падали замертво. И тогда слугам Шеина приходилось относить их в какой-нибудь угол боярских хором для протрезвления.

В этот день, точнее, в эту ночь были резаны не только бороды, но и полы длинных боярских кафтанов.

И хотя Шеин от всего случившегося в его доме не знал, куда прятать свои глаза, праздник, по мнению государя, удался, как нельзя лучше. Все вдоволь насмеялись и повеселились. А те, кто стал объектом насмешек и шуток, похожих на издевательство, сами виноваты. Нечего было являться на новогодний пир с грузом прошлых веков.