Петербургские повести

Шинель

Предисловие «Полки»

История о мелком чиновнике, который потерял свою единственную радость и превратился в привидение. Повесть с фантастическим финалом, из которой вышел русский реализм.

Денис Ларионов

О чем эта повесть?

Скромный чиновник Акакий Акакиевич Башмачкин живет в морозном Петербурге и терпит издевательства сослуживцев. Единственная его отрада — мечта о новой шинели: он предвкушает обновку, живет в мыслях о ней и наконец тратит на шинель почти все свои деньги. Но его радость оказывается недолгой. Однажды «какие-то люди с усами» снимают с Башмачкина на улице новую шинель, а крупный полицейский чиновник («значительное лицо») отказывается помочь бедняге и грубо его отчитывает. Башмачкин не выдерживает удара и умирает, а после смерти становится привидением, преследующим зажиточных петербуржцев и срывающим с них шинели и шубы.

Последняя из повестей Николая Гоголя, «Шинель», оказала большое влияние на писателей-современников, стоявших у истоков натуральной школы, но особенно сильно — на литературу ХХ века, для которой унижение человека обществом стало одной из центральных тем.

Когда она написана?

Гоголь начал работать над повестью в 1839 году и возвращался к ней на протяжении двух следующих лет. Основная часть повести написана в Риме — как и поэма «Мертвые души», над которой Гоголь работал параллельно. В 1841 году повесть была закончена.

Борис Кустодиев. Акакий Акакиевич возвращается с вечера. Иллюстрация к повести. 1909 год{13}

Как она написана?

«Шинель» — длинный монолог повествователя, сквозь который иногда звучит бормотанье главного героя Акакия Акакиевича, речь сотрудников петербургских ведомств, голоса городского дна, анекдоты, легенды и т.д. Автор эталонного литературоведческого анализа «Шинели» Борис Эйхенбаум показал, что своеобразный мир Башмачкина создается при помощи нескольких конкретных стилистических приемов: многочисленных словесных игр (каламбуров), выразительно артикулированной «декламационно-патетической» речи рассказчика, жанровых контрастов между драмой и комедией, фантастикой и реализмом. Чтобы описать язык «Шинели», приближенный к разговорной речи, Эйхенбаум предложил термин «сказ».

При этом сюжет повести сведен к бытовому инциденту, по сути анекдоту, которыми Гоголь очень интересовался: Борис Эйхенбаум считал, что «сюжет у него всегда бедный, скорее — нет никакого сюжета, а взято только какое-нибудь одно комическое… положение». По сути, главное в «Шинели» — это неповторимые речевые жесты рассказчика, а не стройность и увлекательность самого рассказа.

Адольф Шарлемань. Рисунок формы работников Высочайшего двора. 1855 год{14}

Что на нее повлияло?

Близко общавшийся с Гоголем в 1830-е годы Павел Анненков вспоминал, как однажды писателю рассказали анекдот о рядовом чиновнике, страстном охотнике, который долго и трудно копил на лепажевское[28] ружье и потерял его на первой же охоте. После своей утраты он заболел, и только участие родственников и друзей, купивших ему новое ружье, смогло вернуть его к нормальной жизни. По словам Анненкова, «все смеялись анекдоту, имевшему в основании истинное происшествие, исключая Гоголя, который выслушал его задумчиво и опустил голову. Анекдот был первой мыслию чудной повести его “Шинель” и она заронилась в душу его в тот же самый вечер».

В более широком смысле «Шинель» — ироническое переосмысление литературы романтизма: Гоголь утрирует важный для романтизма мотив призрака, доводя его до абсурда и разбавляя гипертрофированно подробными деталями, которые на первый взгляд не имеют никакого значения. Вот характерный пример:

…Один коломенский будочник видел собственными глазами, как показалось из-за одного дома привидение; но, будучи по природе своей несколько бессилен, так что один раз обыкновенный взрослый поросенок, кинувшись из какого-то частного дома, сшиб его с ног, к величайшему смеху стоявших вокруг извозчиков, с которых он вытребовал за такую издевку по грошу на табак, — итак, будучи бессилен, он не посмел остановить его, а так шел за ним в темноте до тех пор, пока наконец привидение вдруг оглянулось и, остановясь, спросило: «Тебе чего хочется?» — и показало такой кулак, какого и у живых не найдешь. Будочник сказал: «ничего», — да и поворотил тот же час назад.

Если у писателей-романтиков и близких им авторов (Алексея Погорельского, Александра Вельтмана, Владимира Одоевского, самого Гоголя как автора «Вия») призраки были проводниками в мир чудесного и таинственного, то у Гоголя в «Шинели» Акакий Акакиевич (и он ли это вообще?) даже после смерти продолжает пребывать в абсурдном и холодном мире Петербурга.

Как она была опубликована?

В отличие от других повестей петербургского цикла, публиковавшихся с 1835 года, «Шинель» была опубликована не в сборнике (как «Невский проспект») и не в периодическом издании (как «Нос»), а сразу в третьем томе собрания сочинений Гоголя, выпущенном издательством А. Бородина и Ко в 1842 году, в один год с «Мертвыми душами».

Как ее приняли?

Современники из демократического лагеря (например, Александр Герцен) прочитали повесть как «страшное» реалистическое произведение, герой которого — «маленький человек» Акакий Башмачкин, сломавшийся под грузом нищеты, бессмысленной работы и социального давления. А Николай Чернышевский, называвший «гоголевским» целый период в русской литературе (1820–1840-е), относился к повести амбивалентно: одновременно хвалил автора за сострадание к «маленькому человеку» и упрекал в том, что он поощряет в читателе самолюбование на фоне очевидно ущербного героя (и все это в одной статье — «Не начало ли перемены?»). При этом прихотливая авторская интонация повести практически не рассматривалась, а фантастические и даже мистические детали воспринимались как эпатаж, делающий проблему социальной уязвимости и неприкаянности «маленького человека» более явной. А такой апологет творчества Гоголя, как Виссарион Белинский, повестью не заинтересовался и отозвался о ней довольно формально: «…Новое произведение, отличающееся глубиной идеи и чувства, зрелостию художественного резца».

«Шинель». Издательство Адольфа Маркса, Санкт-Петербург, 1895 год. Иллюстрации Игоря Грабаря{15}

Критики-славянофилы (Юрий Самарин, Степан Шевырев, Алексей Хомяков), напротив, с одобрением подчеркивали стилистическое новаторство повести и отсутствие прямых социально-политических выводов.

Что было дальше?

Публикация «Шинели» совпала с публикацией поэмы «Мертвые души», которой, конечно, досталось больше заинтересованного внимания читателей и критиков. Новую жизнь повесть обрела в XX веке. «Шинель» (и творчество Гоголя в целом) повлияла как на литературу русского (в диапазоне от Андрея Белого до Юрия Мамлеева), так и мирового (Франц Кафка, Элиас Канетти) модернизма. Классик японской литературы Акутагава Рюноскэ даже написал своеобразный ремейк гоголевской повести — рассказ «Бататовая каша» (1916).

В 1918 году вышла знаменитая статья Бориса Эйхенбаума «Как сделана “Шинель” Гоголя» — один из манифестов формального метода в литературоведении. Во многом анализ Эйхенбаума актуален и по сей день. В более конвенциональном ключе рассматривает «Шинель» Владимир Набоков в своих лекциях по русской литературе и небольшой монографии «Николай Гоголь». Споря с теми, кто находил у Гоголя обличение общества (Герцен, Чернышевский), он утверждает, что «провалы и зияния в ткани гоголевского стиля соответствуют разрывам в ткани самой жизни. Что-то очень дурно устроено в мире, а люди — просто тихо помешанные, они стремятся к цели, которая кажется им очень важной, в то время как абсурдно-логическая сила удерживает их за никому не нужными занятиями — вот истинная “идея” повести»1.

В 1926 году режиссеры Григорий Козинцев и Леонид Трауберг сняли по мотивам «Шинели» фильм — он стал одним из вершинных достижений советского кинематографа 1920-х. В 1951 году актер-мим Марсель Марсо создает пластическую композицию «Шинель», которая делает его суперзвездой пантомимы. В 1954 году английский режиссер Майкл Маккарти снял по мотивам гоголевской повести фильм «Пробуждение», пригласив на главную роль великого американского комика Бастера Китона. Повесть послужила источником вдохновения и для итальянского неореализма: в 1952 году выходит «Шинель» Альберто Латтуады, действие которой происходит в Северной Италии. В 1959 году в Советском Союзе вышла экранизация «Шинели», где роль Башмачкина играл Ролан Быков. В 1981 году режиссер-мультипликатор Юрий Норштейн начинает работу над мультфильмом «Шинель», который не закончен и по сей день, — к 2004 году, по словам режиссера, было готово 25 минут экранного времени. За последние двадцать лет в России по повести Гоголя были выпущены два спектакля: первый — самый необычный — поставил в «Современнике» Валерий Фокин, где роль Башмачкина играла Марина Неелова, а в 2008 году вышел спектакль Владимира Мирзоева с Евгением Стычкиным в главной роли.

Василий Садовников. Вид Зимнего дворца ночью. 1856 год{16}

«Шинель» — это фантастика или все-таки реализм?

Первоначально Гоголь хотел написать фантастический рассказ о «чиновнике, крадущем шинели» (именно так называлась «Шинель» в первом черновом наброске). Но за два года работы фантастический сюжет обрастал многочисленными деталями из жизни мелкого чиновничества, а также гротескными и порой саркастическими описаниями быта и нравов Петербурга 1820–1830-х годов. Когда повесть была закончена, стало очевидно, что ее сюжет и композиция балансируют между двумя замыслами, взаимно противоречащими и дополняющими друг друга в одно и то же время. Первый замысел — фантастический, основанный на городских легендах и слухах, второй — «психологически мотивированный», с «правильным» — нефантастическим — ходом действия»2, представляющий «суть современного… общественного уклада вообще»3. Подобный подход (Григорий Гуковский назвал его реалистической фантастикой) позволяет свободно включать в произведение фантастические мотивы. Они проявляются в гиперболизированных описаниях города или интерьеров («Вдали, Бог знает где, мелькал огонек в какой-то будке, которая казалась стоявшею на краю света. <…> Он вступил на площадь не без какой-то невольной боязни… <…> Он оглянулся назад и по сторонам: точное море вокруг него») или в грезах, страхах, галлюцинациях персонажа:

Явления, одно другого страннее, представлялись ему беспрестанно: то видел он Петровича и заказывал ему сделать шинель с какими-то западнями для воров, которые чудились ему беспрестанно под кроватью, и он поминутно призывал хозяйку вытащить у него одного вора даже из-под одеяла; то спрашивал, зачем висит перед ним старый капот его, что у него есть новая шинель; то чудилось ему, что он стоит перед генералом, выслушивая надлежащее распеканье, и приговаривает: «Виноват, ваше превосходительство!» — то, наконец, даже сквернохульничал, произнося самые страшные слова, так что старушка-хозяйка даже крестилась, отроду не слыхав от него ничего подобного, тем более что слова эти следовали непосредственно за словом «ваше превосходительство».

Почему Гоголь выбрал именно шинель (а не какой-нибудь другой предмет)?

В художественном мире Гоголя вещи всегда играли важную роль: от ружья, из-за которого нелепо поссорились Иван Иванович с Иваном Никифоровичем, до шкатулки Чичикова, представляющей собой как бы модель его внутреннего мира. В повести центральный вещный образ — шинель — балансирует между вполне утилитарным предметом и символической «вечной идеей». С одной стороны, шинель — это осязаемая вещь, необходимая Башмачкину для вполне конкретных нужд: с ее помощью он спасается от «врага всех, получающих четыреста рублей в год жалованья или около того», то есть от жестокого петербургского мороза. Кроме того, новая и недешевая для Башмачкина шинель должна поднять его акции в глазах сослуживцев — которые, впрочем, более всего заинтересованы в том, чтобы поскорее «вспрыснуть» покупку, чем доводят Акакия Акакиевича до исступления.

В то же время шинель — это почти фетишистская обсессия героя, которая не отпускает его ни на миг. В отличие от других гоголевских фетишей (например, носа в одноименной повести), шинель уже своей формой повторяет, так сказать, образ человека, причем человека, уже включенного в социальную иерархию (даже так несчастливо, как Башмачкин). В интерпретации же Юрия Лотмана шинель отождествляется с теплым домом, в котором полунищий Башмачкин мог бы укрыться от неуютного враждебного мира. Кроме того, Гоголь привносит в образ шинели матримониально-эротические коннотации, называя ее «приятной подругой жизни» Башмачкина, после соединения с которой «самое существование его сделалось как-то полнее, как будто бы он женился».

Башмачкин — действительно «маленький человек»?

Мотив «маленького человека» появляется в русской литературе задолго до «Шинели»: например, литературовед Антон Аникин в качестве его первоисточника называет «Бедную Лизу» Николая Карамзина. Но именно в произведениях 1820–1840-х, времени ужесточившихся нравов и законов Николаевской эпохи, задавленный социальным окружением и законами мироздания «маленький человек» становится одним из ключевых персонажей, о котором так или иначе высказываются все крупные авторы, начиная с Александра Пушкина (Самсон Вырин из повести «Станционный смотритель»).

Первым «маленького человека» как социальный тип закавычил Белинский в статье 1840 года «Горе от ума», разбирая образ городничего из гоголевского «Ревизора»: «По понятию нашего городничего, быть генералом значит видеть перед собою унижение и подлость от низших, гнести всех негенералов своим чванством и надменностию; отнять лошадей у человека нечиновного или меньшего чином, по своей подорожной имеющего равное на них право; говорить братец и ты тому, кто говорит ему ваше превосходительство и вы, и проч. Сделайся наш городничий генералом — и, когда он живет в уездном городе, горе маленькому человеку, если он, считая себя “не имеющим чести быть знакомым с г. генералом”, не поклонится ему или на балу не уступит места, хотя бы этот маленький человек готовился быть великим человеком!.. тогда из комедии могла бы выйти трагедия для “маленького человека”…»

У Белинского маленький человек упоминается пока как безымянная жертва облеченного властью самодура; в «Шинели» он появляется во плоти. Однако гоголевский Акакий Акакиевич (как и пушкинский Самсон Вырин) совсем не сводится к своему социальному измерению, важному для демократической критики; для Гоголя гораздо большее значение имеет экзистенциально-религиозный подтекст «малости», на который нам намекает имя персонажа. Акакий Акакиевич не просто затюканный обществом невротик, но своеобразный религиозный аскет, практически не участвующий в делах мира и сохраняющий свою малость перед божественным взором. Думается, для Гоголя, в конце 1830-х — начале 1840-х годов переживающего тяжелый экзистенциальный кризис, такая интерпретация мотива «маленького человека» была очень важна.

В последующие годы (вплоть до начала XX века) «маленький человек» воспринимался преимущественно как социальный тип, описание жизни которого должно повлиять на положение таких людей в обществе. Лучше всего это выразил Николай Чернышевский в статье «Не начало ли перемены?»: он сетует, что Гоголь создал слишком жалостливый портрет Акакия Акакиевича, которому можно лишь посочувствовать, но никак нельзя вдохновиться его социальным темпераментом и использовать в политической деятельности. Этот «недостаток» гоголевской повести, по мнению Чернышевского, исправляют авторы, знакомые с тонкостями народной жизни не понаслышке: например, Николай Успенский (а также, добавим, его двоюродный брат Глеб Успенский, авторы натуральной школы в 1840-е годы), показывающий своих героев не с лучшей стороны, обнажает унизительные социальные условия, в которых они живут.

Почему у героя «Шинели» такое странное имя?

Имена в произведениях Гоголя всегда «семантически значительны»4 и, как правило, представляют собой соединение несоединимых слов, взятых из откровенно несовместимых контекстов. Например, он часто сталкивает античные имена с «говорящими» русскими или украинскими фамилиями, или наоборот (самые яркие примеры — Хома Брут из повести «Вий» и дети помещика Манилова Фемистоклюс и Алкид из поэмы «Мертвые души»).

Имя для Башмачкина его мать выбирала по святцам из целого списка имен, напоминающих об Античности и раннем христианстве и при этом комично звучащих для русского уха: Моккий, Соссий, Хоздазат, Павсикахий, — эти имена ее не устроили.

«Нет, — подумала покойница, — имена-то все такие». Чтобы угодить ей, развернули календарь в другом месте; вышли опять три имени: Трифилий, Дула и Варахасий. «Вот это наказание, — проговорила старуха, — какие все имена; я, право, никогда и не слыхивала таких. Пусть бы еще Варадат или Варух, а то Трифилий и Варахасий».

В конце концов ребенка просто называют в честь отца. Но имя Акакий естественно встраивается в тот же ряд. Невольно вызывающее скатологические ассоциации, оно переводится как «кроткий, не делающий зла» и при этом снижается забавной фамилией Башмачкин, которая «когда-то произошла от башмака; но когда, в какое время и каким образом произошла от башмака, ничего этого не известно». В этой фамилии есть едва уловимая неестественность: по правилам русской ономастики фамилии с окончанием на «-ин» не образуются от существительных второго склонения (таких, как «башмак» или «башмачок»). Очевидно, что соединение имени и фамилии героя создает комический эффект, в свете которого и воспринимается печальная судьба Акакия Акакиевича.

Может быть, Башмачкин чем-то болен?

В самом начале повести Акакий Акакиевич описан так: «…низенького роста, несколько рябоват, несколько рыжеват, несколько даже на вид подслеповат, с небольшой лысиной на лбу, с морщинами по обеим сторонам щек и цветом лица что называется геморроидальным…». В общем, перед нами неопрятный пожилой человек с ослабленным иммунитетом и не особенно внимательный к своему здоровью. На это указывает и его быстрая смерть из-за сильной простуды на фоне нервного потрясения: кончину Башмачкина ускорил разнос, устроенный ему крупным чиновником («значительным лицом») в полицейском ведомстве.

Возможно, здоровье Акакия Акакиевича было подорвано каким-то психическим расстройством депрессивного спектра (по мнению Михаила Эпштейна — социальной фобией5), возникшим в результате понимания предопределенности своей судьбы: «Ребенка окрестили, причем он заплакал и сделал такую гримасу, как будто предчувствовал, что будет титулярный советник». Жизненный мир Башмачкина чрезвычайно ограничен, а сам он подавлен, боится всего на свете, не способен общаться с людьми, а в моменты сильного волнения даже с трудом складывает отдельные слова во фразы («А я вот, того, Петрович… шинель-то, сукно… вот видишь, везде в других местах, совсем крепкое, оно немножко запылилось, и кажется, как будто старое, а оно новое, да вот только в одном месте немного того…»). Единственное исключение — обращенная к сослуживцам фраза: «Оставьте меня, зачем вы меня обижаете?» Она лишний раз указывает на беззащитность и ранимость Башмачкина, но это не столько черты его характера, сколько симптомы, с которыми он уже свыкся.

Почему Петербург в «Шинели» — такой мрачный город?

Гоголя связывали с Петербургом и его историей достаточно сложные отношения притяжения и отталкивания, которые отразились и на изображении петербургского пространства в его текстах. В «Шинели» социально-экономический и, так сказать, метафизический образ города доведен до наибольшей выразительности.

«Петербургские» повести были написаны во время правления Николая I, который после подавления восстания декабристов ввел жесткую цензуру, фактически подчинив публичную сферу полицейскому ведомству и себе лично. В «Шинели» возникает противоречивый образ Петербурга — современного, но в то же время закрытого и основанного на бюрократической иерархии города:

Сначала надо было Акакию Акакиевичу пройти кое-какие пустынные улицы с тощим освещением, но по мере приближения к квартире чиновника улицы становились все живее, населенней и сильней освещены. Пешеходы стали мелькать чаще, начали попадаться и дамы, красиво одетые, на мужчинах попадались бобровые воротники…

Если в ранних повестях Гоголя, например в сборнике «Миргород», возникают идиллические, комические, теплые (хоть и не лишенные абсурда) картины сел, хуторов и частных владений, то мир «пустынного» Петербурга холоден и враждебен всему человеческому, жители его разобщены и прячутся от холода, одиночества и насмешек в своих съемных квартирах-норах или, как Акакий Акакиевич, в шинели. Единственное, что, по мнению Юрия Лотмана, их может объединять, — это «причастность к бумагам, делопроизводству, бюрократии». В этом смысле Башмачкин — типичный гоголевский петербуржец, помешанный на документах, которые он вновь и вновь истово переписывает, не стремясь хоть немного выйти за рамки своей повседневной работы или задуматься о повышении по службе: «Нет, лучше дайте я перепишу что-нибудь», — говорит он, когда «один директор, будучи добрый человек» предложил Акакию Акакиевичу более сложную работу, чтобы увеличить ему жалованье.

Как «Шинель» связана с другими гоголевскими повестями 1830-х?

Гоголь часто писал циклами. Так называемые петербургские повести не исключение, но в цикл их объединил не Гоголь — это было сделано уже после смерти писателя его исследователями.

По мнению филолога Владимира Марковича, их объединяют «и сквозные темы, и ассоциативные переклички, и общность возникающих в них проблем, и родство стилистических принципов, и единство сложного, но при всем том, несомненно, целостного авторского взгляда». В «Петербургских повестях» самый европейский город Российской империи чуть ли не впервые становится полноценным героем произведения, раскрывает противоречивые, непарадные стороны своего характера (то же самое происходит в пушкинской поэме «Медный всадник»; недаром лингвист Владимир Топоров считал Пушкина и Гоголя основателями традиции «петербургского текста»).

«Петербургские повести» объединяет не просто место действия. У их героев схожие амплуа и мировоззрения, в своей жизни они сталкиваются с пограничными ситуациями, которые могут быть связаны с безответной любовью («Невский проспект») или трагикомическим ощущением утраты («Нос», «Шинель»). Столкнувшись с кризисом, почти все герои петербургских повестей делают неадекватный выбор или терпят сокрушительное фиаско. От последствий краха их не спасают ни фантазия, ни воображение, которые лишь усугубляют конфликт между ранимым человеком и третирующей его социальной средой. Заостряя этот конфликт, Гоголь не оставляет камня на камне от умозрительных (романтических) представлений о человеке и обществе, показывая сложную и многоуровневую социальную жизнь Петербурга середины XIX века.

Что необычного в сцене ограбления Башмачкина?

Сцена ограбления Башмачкина — одна из самых таинственных в повести. Поздно возвращающийся с застолья, где «обмывали» его шинель, Башмачкин внезапно оказывается на загадочной площади, которая разверзается словно «море вокруг него». Несмотря на то что площадь находится в черте города, она пустынна и, кажется, вызывает у Башмачкина приступ агорафобии. Здесь-то его и подкарауливают «какие-то люди с усами»: избив Башмачкина, они отбирают у него новую шинель. На первый взгляд очевидно, что речь идет о банальных грабителях, промышляющих уличным разбоем, — такими они оказываются у современного драматурга Олега Богаева, написавшего своеобразный ремейк «Шинели». Но для Гоголя все-таки важно сохранить таинственную, почти мистическую природу этого инцидента, в котором уличные грабители, сами того не ведая, становятся инструментами метафизического зла. То же самое можно сказать и про значительное лицо, и даже про жестоких коллег Башмачкина. После смерти и сам Акакий Акакиевич сделается таким инфернальным субъектом:

По Петербургу пронеслись вдруг слухи, что у Калинкина моста и далеко подальше стал показываться по ночам мертвец в виде чиновника, ищущего какой-то утащенной шинели и под видом стащенной шинели сдирающий со всех плеч, не разбирая чина и звания, всякие шинели: на кошках, на бобрах, на вате, енотовые, лисьи, медвежьи шубы — словом, всякого рода меха и кожи, какие только придумали люди для прикрытия собственной. Один из департаментских чиновников видел своими глазами мертвеца и узнал в нем тотчас Акакия Акакиевича; но это внушило ему, однако же, такой страх, что он бросился бежать со всех ног и оттого не мог хорошенько рассмотреть, а видел только, как тот издали погрозил ему пальцем.

Невский проспект. Гравюра Ж.Л. Жакотте и Г.Л.-П. Регаме по рисунку Иосифа Шарлеманя. 1850-е годы{17}

Почему Гоголь называет генерала «значительное лицо», а не по имени-отчеству?

Почти во всех поздних произведениях Гоголя (помимо «Шинели» можно вспомнить повесть «Нос», комедию «Ревизор» и поэму «Мертвые души») бюрократическое лицемерие и произвол приобретают гиперболизированные масштабы. Человеческие отношения в «Шинели» регулируются «китайской иерархией»6, свойственной времени Николая I, когда бюрократическая субординация определяла практически все, а социальной иерархии был придан почти божественный статус. В «Шинели» гоголевский сарказм очевиден уже с первых слов: прежде чем рассказать о рождении, выборе имени и характере Акакия Акакиевича, повествователь долго прикидывает, как надо правильно описать место работы и сферу деятельности Башмачкина. При этом возникает картина экзистенциального отчуждения, которым пронизана жизнь всех мелких служащих: «…в одном департаменте служил один чиновник; чиновник нельзя сказать чтобы очень замечательный, низенького роста, несколько рябоват… <…> Что же касается до чина (ибо у нас прежде всего нужно объявить чин), то он был то, что прежде называют вечный титулярный советник…» Впрочем, незавидная участь Акакия Акакиевича Башмачкина, существующего на самом дне карьерной иерархии, делает его человеком, то есть ранимым и слабым существом, беззащитным перед анонимными «значительными лицами» бюрократов. Для Гоголя, который в момент написания «Шинели» все более погружался в консервативное православие, Башмачкин близок христианским святым: его жизнь характеризуют «очевидная предызбранность… пути, безбрачие, отказ от жизненных благ и мирских соблазнов, исполнение черных работ, бегство от суеты, уклонение от любых возможностей возвышения, уединение, молчание, непреоборимая внутренняя сосредоточенность на своей задаче»7.

Ничего подобного нельзя сказать о генерале, значительном лице, к которому Башмачкин, на свою беду, попадает на прием после того, как у него крадут шинель. Рассказывая о значительном лице (который, по словам филолога Григория Гуковского, не более чем «пустышка, фикция, звание, за которым ничего нет»), Гоголь вновь обращается к отстраненно-саркастической интонации, описывая жизнь и мнения среднестатистического чиновника, актуальные и по сей день:

Нужно знать, что одно значительное лицо недавно сделался лицом значительным, а до этого времени он был незначительным лицом. Впрочем, место его и теперь не почиталось значительным, в сравнении с другими, еще более значительнейшими. <…> Главным основанием его системы была строгость. «Строгость, строгость и — строгость», — говаривал он обыкновенно и при последнем слове обыкновенно смотрел очень значительно в лицо тому, которому говорил.

Гуковский прямо называет значительное лицо, типичного среднего «функционера» Николаевской эпохи, убийцей Акакия Акакиевича, поскольку он не только не попытался разобраться в инциденте с шинелью, но и устроил бедному Башмачкину проработку, от которой он уже не оправился:

— Что, что, что? — сказал значительное лицо. — Откуда вы набрались такого духу? откуда вы мыслей таких набрались? Что за буйство такое распространилось между молодыми людьми против начальников и высших?

Значительное лицо, кажется, не заметил, что Акакию Акакиевичу забралось уже за пятьдесят лет. <…>

— Знаете ли вы, кому это говорите? понимаете ли вы, кто стоит перед вами? понимаете ли вы это? понимаете ли это? Я вас спрашиваю.

Есть ли в повести Гоголя хоть что-то светлое?

Несмотря на всю мрачность «Шинели», в ней красной нитью проходит мотив доброты и участия отдельных людей. Эти примеры на общем бесчеловечном фоне кажутся даже эксцентричными. Доброта, как и власть, анонимна, но почти незаметна и часто бесполезна, что не умаляет ее значения в повести. Так, например, «один молодой человек» прекращает общаться с унижающими Башмачкина сослуживцами, которых он прежде принял «за приличных, светских людей». В еле слышной просьбе Акакия Акакиевича («Оставьте меня, зачем вы меня обижаете?») ему слышится христианское утверждение: «Я брат твой». «И закрывал себя рукою бедный молодой человек, и много раз содрогался он потом на веку своем, как много в человеке бесчеловечья…» Также «один кто-то» проникается бедой Башмачкина и советует ему обратиться к значительному лицу — увы, встреча с ним стала для Акакия Акакиевича роковой. Впрочем, и сам значительное лицо, сильно напуганный призраком Башмачкина, в конце повести изменяется и становится более человечным в отношениях с родственниками и подчиненными. Можно сказать, что Акакий Акакиевич, оправдывая христианские коннотации своего имени, возвращает человечность людям-функциям, сдирая с них официозную оболочку.