Петербургские повести

Записки сумасшедшего

Предисловие «Полки»

Дневник петербургского чиновника, возомнившего себя испанским королем: множество комических сцен, переписка двух собак и финальный крик душевнобольного, оказавшегося в единственно возможном для себя социальном лифте — палате желтого дома.

Валерий Шубинский

О чем эта повесть?

Написанная от первого лица история петербургского мелкого чиновника Аксентия Ивановича Поприщина, постепенно погружающегося в безумие. Закомплексованный немолодой чиновник, влюбленный в дочь своего начальника и регулярно читающий в газетах внешнеполитические новости, начинает воображать себя испанским королем Фердинандом VIII (в действительности никогда не существовавшим) и в конце концов оказывается в лечебнице для умалишенных.

Когда она написана?

Гоголь работает над «Записками сумасшедшего» в августе–октябре 1834 года. Повесть связана с более ранними замыслами писателя (незаконченная комедия «Владимир III степени», «Записки сумасшедшего музыканта»). Толчком к написанию послужила застольная беседа с неким врачом об особенностях поведения душевнобольных.

Как она написана?

Повесть состоит из 20 фрагментов. Если в начале перед нами — теоретически — в самом деле дневниковые записи Поприщина, то ближе к концу условность этой формы становится очевидной: потерявший контакт с реальностью и заточенный в доме для умалишенных человек едва ли имеет возможность записывать свои мысли — скорее перед нами фиксация сбивчивого внутреннего монолога. Синтаксис повести также ближе к устной, а не к письменной речи — но это речь, на которую влияют стереотипные формулы и обороты романтической словесности.

Все записи датированы первоначально октябрем–декабрем некоего (по содержанию — 1833) года. Начиная с двенадцатого фрагмента, даты становятся абсурдными («Год 2000 апреля 43-го числа», «Мартобря 86-го числа. Между днем и ночью»). Но, судя по содержанию, запись от 86 мартобря (в которой описано саморазоблачение Поприщина в качестве испанского короля) относится к последним числам декабря, уже после Рождества (так как Поприщин более трех недель не был на службе). Действие последующих, все более эксцентричных и бессвязных, фрагментов относится, видимо, к январю– февралю 1834-го.

Разрыв между реальностью и ее отражением в сознании Поприщина постепенно возрастает, но реальность вполне реконструируема. Единственное исключение — сюжет с перепиской собачек Фидель и Меджи.

Что на нее повлияло?

В числе источников повести Гоголя в первую очередь упоминают произведения Э. Т. А. Гофмана «Серапионовы братья» (1821) и «Житейские воззрения кота Мурра» (1818). У Гофмана граф П*** воображает себя раннехристианским святым Серапионом. Он, подобно Поприщину, целиком погружен в свой мир, для него отсутствуют пространство и время, он по-своему перетолковывает окружающий мир, общается в своем воображении с Данте и Ариосто. Переписка собак (и вообще сам образ очеловеченного животного, соединяющего в себе антропоморфные и зооморфные черты и со своей точки зрения описывающего человеческий мир) отсылает к «Житейским воззрениям кота Мурра».

Франсиско Гойя. Сумасшедший дом. 1812–1819 годы{18}

Мотив безумия (высокого и низкого) — сквозной мотив романтической новеллы, в том числе русской. В числе таких произведений — три из четырех новелл, вошедших в книгу Антония Погорельского «Двойник, или Вечера в Малороссии» (1828), «Блаженство безумия» (1833) Николая Полевого и, наконец, незаконченный цикл Владимира Одоевского «Дом сумасшедших», фрагменты которого, написанные в начале 1830-х, вошли в его книгу «Русские ночи» (1844).

Отмечают и ироническую отсылку к «Горю от ума» Грибоедова: Поприщин неловко и безуспешно пытается добиться расположения Софи, дочери своего начальника, в то время как сердце Софьи Фамусовой тронул близкий Поприщину по статусу (но, в отличие от него, молодой и, вероятно, внешне привлекательный) Молчалин.

Не стоит преуменьшать влияния на повесть случайных источников, в том числе описаний лечебниц и патологических случаев, широко печатавшихся в газетах, и произведений бульварно-беллетристического характера (например, повести Фаддея Булгарина «Три листка из дома сумасшедших, или Психическое исцеление неизлечимой болезни», публиковавшейся в начале 1834 года в «Северной пчеле»)1.

Как она была опубликована?

«Записки сумасшедшего» вошли в сборник «Арабески», вышедший в первой половине января 1835 года (цензурное разрешение — 10 ноября 1834-го). В этом же сборнике напечатаны «Портрет», «Невский проспект», два отрывка из незаконченного романа «Гетьман» и несколько статей Гоголя, посвященных разным вопросам — от поэзии Пушкина до преподавания географии детям.

Как ее приняли?

Анонимный рецензент «Северной пчелы» (газеты, которая упоминается в повести) отметил, что в «Записках сумасшедшего» «есть… много остроумного, смешного и жалкого. Быт и характер некоторых петербургских чиновников схвачен и набросан живо и оригинально»2. Писатель и критик Осип Сенковский, в целом положительно оценив повесть, заметил, что «Записки сумасшедшего» «были бы лучше, если бы соединялись какою-нибудь идеею»3. Более развернут и весьма доброжелателен отзыв Виссариона Белинского: «Возьмите “Записки сумасшедшего”, этот уродливый гротеск, эту странную, прихотливую грезу художника, эту добродушную насмешку над жизнию и человеком, жалкою жизнию, жалким человеком, эту карикатуру, в которой такая бездна поэзии, такая бездна философии, эту психическую историю болезни, изложенную в поэтической форме, удивительную по своей истине и глубокости, достойную кисти Шекспира: вы еще смеетесь над простаком, но уже ваш смех растворен горечью; это смех над сумасшедшим, которого бред и смешит, и возбуждает сострадание»4.

Виссарион Белинский. Литография Петра Бореля с рисунка Кирилла Горбунова. 1843 год.

«Записки сумасшедшего» получили доброжелательный отзыв Белинског{19}

Что было дальше?

Образ героя повести — ограниченного «маленького человека», одержимого манией величия, — стал знаковым для русской культуры (сам Гоголь позднее вернется к этой теме в «Шинели»). Важное влияние имела и форма повести — фиксация заведомо субъективного и неадекватного отражения реальности. В этом смысле диапазон текстов, на которые повлияла повесть, очень широк — от «Записок из подполья» Достоевского до «Палаты №6» Чехова.

Лев Толстой в 1883 году пишет свой вариант «Записок сумасшедшего», полемический по отношению к Гоголю: его «сумасшедший» — человек, открывший для себя христианскую истину и вступивший в противоречие с укладом общества. Непосредственной рецепцией гоголевской повести стало стихотворение Апухтина «Сумасшедший», герой которого считает себя королем некоей страны. Сюжетная канва знаменитого романса на слова Петра Вейнберга (1859) — «Он был титулярный советник, / Она генеральская дочь» — тоже косвенно отсылает к гоголевской повести. Замечают влияние «Записок сумасшедшего» на поэму Иосифа Бродского «Горчаков и Горбунов» (1965–1968).

Влияние повести распространилось за пределы России. Так, классик китайской литературы Лу Синь во многом под влиянием Гоголя написал «Дневник сумасшедшего» (1918). Наконец, отзвук «Записок сумасшедшего» слышится в «Бледном огне» (1962) Набокова, герой-рассказчик которого, по-видимому, русский эмигрант Боткин, воображающий себя свергнутым с престола королем вымышленной страны Зембла.

Что нам известно о Поприщине?

Аксентий Иванович Поприщин — петербургский чиновник, то есть представитель весьма многочисленной и характерной социальной страты, к которой принадлежали пушкинский Евгений и герои Достоевского. Его чин (титулярный советник, IX класс, соответствует штабс-капитану) довольно скромен, но он занимает должность столоначальника, которая обычно соответствовала более высокому чину — надворного советника (чин VII класса). Другими словами, он возглавляет небольшую команду канцеляристов из 10–12 человек. Производство из титулярных советников в коллежские асессоры (VIII класс) было затруднено, так как этот чин давал потомственное дворянство. Хотя Поприщин упоминает о своем «благородном происхождении», возможно, что на самом деле он сын личного дворянина[30] или однодворца[31]. В этом случае и сам он всего лишь личный дворянин (это звание давалось первым же классным чином[32]). Для сравнения: Башмачкин также титулярный советник, Ковалев же из «Носа» — коллежский асессор.

«Северная пчела» за 1832 год. В «Записках сумасшедшего» Поприщин читает газету «Северная пчела»{20}

Поприщин служит в департаменте, то есть в одном из управлений министерства, и завидует более выгодной (то есть коррупционной) службе «в губернии» или в судебных палатах. Он также выполняет обязанности канцелярского помощника («чинит перья») у директора департамента — «его превосходительства» — и потому вхож в его дом.

Поприщин нигде не упоминает о своем имении — такового у него, вероятно, нет; нет и крепостных. Из прислуги у него в наличии лишь наемная кухарка-«чухонка» (то есть финка, что характерно для Петербурга). Он живет, вероятно, только жалованьем, составляющим примерно 25–30 рублей в месяц серебром (около 100 рублей ассигнациями[33]). Четверть этих денег он отдает за квартиру, остального более или менее хватает на одинокое житье в столице.

Культурный багаж Поприщина весьма ограничен. Он читает «Северную пчелу», популярнейшую газету под редакцией Фаддея Булгарина и Николая Греча, ориентированную на «людей среднего состояния», ходит в театр на незамысловатые спектакли:

Был в театре. Играли русского дурака Филатку. Очень смеялся. Был еще какой-то водевиль с забавными стишками на стряпчих, особенно — на одного коллежского регистратора, весьма вольно написанные, так что я дивился, как пропустила цензура, а о купцах прямо говорят, что они обманывают народ и что сынки их дебошничают и лезут в дворяне. Про журналистов тоже очень забавный куплет: что они любят все бранить и что автор просит от публики защиты. Очень забавные пьесы пишут нынче сочинители.

Образцом поэзии для него служит популярное стихотворение Николая Николева[34], которое в 1830-е годы кажется уже весьма наивным и архаичным: «Душеньки часок не видя, Думал, год уж не видал; Жизнь мою возненавидя, Льзя ли жить мне, я сказал». Но Поприщин слышал имя Пушкина, который для него символизирует «поэта вообще», «главного поэта» (так же, как для Хлестакова), и потому приписывает стихотворение Николева Пушкину.

Поприщину сорок два года (возраст по тем временам более чем солидный), и, хотя он сам убеждает себя, что в этом возрасте «по-настоящему, только что начинается служба», очевидно, что на самом деле у него нет особых жизненных перспектив. Фамилия героя, произведенная от слова «поприще», оказывается, таким образом, жалкой насмешкой.

Другими словами, Поприщин — типичный «маленький человек». Обида на мир порождает у него комплекс неполноценности. Его мания величия — своего рода форма безнадежного и жалкого бунта.

Какие политические события имеет в виду Гоголь?

«Северная пчела» имела практически монопольное (среди немногочисленных частных газет) право печатать политические известия. Поскольку какого-либо гласного обсуждения внутренних проблем страны не допускалось, это компенсировалось международными новостями, которым уделялось большое внимание. Осенью 1833 года практически в каждом номере газеты печатались новости из Испании (перепечатки из иностранной прессы).

Суть проблемы состояла в следующем.

В Испании с XVIII века действовало салическое право, не допускавшее восшествия на престол женщин и престолонаследия по женской линии. Но в 1830 году король Фердинанд VII, не имевший сыновей, издал Прагматическую санкцию, открывавшую женщинам путь к престолу. После смерти Фердинанда 29 сентября 1833 года его трехлетняя дочь донна Изабелла была провозглашена королевой; это вызвало протест дона Карлоса, брата покойного короля, и его сторонников. В результате в Испании началась гражданская война. Сторонники Изабеллы были настроены более либерально, дон Карлос выступал под знаменами религии и абсолютизма. Опорой их были северные провинции страны, в частности Страна Басков. Англия, Франция и Португалия поддержали Изабеллу, Россия сохраняла нейтралитет. К 1839 году карлисты потерпели поражение, но в течение XIX века еще дважды инициировали долгие и кровопролитные войны, а во время Гражданской войны 1936–1939 годов активно поддерживали Франко. В настоящее время испанский престол занимает прапраправнук Изабеллы Филипп VI, а карлистским претендентом является Карлос Хавьер, герцог Пармский.

В конце повести упоминается алжирский дей. Деи — выборные (войском) и по существу полунезависимые правители Алжира, считавшиеся наместниками турецкого султана. В 1830 году дей Хусейн III был низложен вторгшимися французскими войсками, а страна оккупирована. Этот эпизод также широко обсуждался в «Северной пчеле». В посмертных публикациях «Записок сумасшедшего» слово «дей» было принято за опечатку и заменено на более привычное, но бессмысленное в данном контексте «бей». Текстологическое недоразумение иногда сохраняется по сей день. В рукописи, однако, вместо алжирского дея стоит «французский король» (изменения были внесены по требованию цензуры). В ряде изданий XX века этот (доцензурный) вариант восстановлен. О событиях во Франции упоминается и в начале повести. Июльская революция 1830 года и последующие события во французской политике также принимались в России близко к сердцу. Поприщин считает своим (то есть Фердинанда VIII) главным врагом князя Жюля Огюста Мари Армана Полиньяка — французского премьер-министра в 1829–1830 годах, который был низложен Июльской революцией и в 1833-м находился в заключении.

Почему Поприщин воображает себя именно испанским королем?

Испания в европейской культуре с конца XVIII века выполняет роль идеальной романтической страны. Испанская экзотика (сводящаяся обычно к набору стереотипов) чем дальше, тем больше используется писателями. С Испанией связано действие как многих ключевых произведений романтизма («Мельмот Скиталец» Мэтьюрина[35], «Дон Жуан» Байрона, «Театр Клары Газуль» и «Кармен» Мериме, «Каменный гость» Пушкина, первые редакции «Демона» Лермонтова), так и опусов, принадлежащих к низовой романтической культуре и пародируемых Козьмой Прутковым. Если говорить о более поздних текстах, можно вспомнить популярный роман Георга Борна[36] «Тайны Мадридского двора» (1870); любопытно, что его героиня — развратная королева Изабелла II, та самая донна Изабелла, чье восшествие на трон спровоцировало сумасшествие Поприщина.

В 1834 году мода на испанскую экзотику лишь начиналась. Но даже до человека с образовательным статусом Поприщина вполне мог дойти, скажем, романс Глинки на стихи Пушкина «Я здесь, Инезилья…», изданный вместе с нотами в 1830 году и сразу получивший популярность. Вместе с газетными известиями это могло повлиять на направление и тему его бреда.

Что означает безумие в эстетике романтизма?

Если для эпохи Просвещения утрата рассудка есть абсолютное и самоочевидное зло, то романтизм переосмысляет эту идею. Безумие, приводящее человека к конфликту с реальностью, но открывающее ему тайны, недоступные простым смертным, активизирующее его творческие потенции, — постоянный мотив романтической культуры. Цитируя Мишеля Фуко, можно сказать, что для романтиков (и постромантиков) «нелепые образы безумия на самом деле являются элементами некоего труднодостижимого, скрытого от всех, эзотерического знания».

Легион в наступлении во время Первой карлистской войны. Литография. 1837 год{21}

Гофмановский Серапион в своем безумии сохраняет высокие стороны своей личности, он живет в возвышенных, благородных грезах. Одоевский в статье «Кто сумасшедшие?»5, которая должна была стать предисловием к циклу «Дом сумасшедших», пишет:

Состояние сумасшедшего не имеет ли сходства с состоянием поэта, всякого гения-изобретателя? В самом деле, что мы замечаем в сумасшедших? В них все понятия, все чувства собираются в один фокус; у них частная сила одной какой-нибудь мысли втягивает в себя все сродственное этой мысли из всего мира, получает способность… отрывать части от предметов, тесно соединенных между собою для здорового человека, и сосредоточивать их в какой-то символ.

Героями новелл Одоевского были великие творцы — Бетховен, Пиранези[37] и другие, чьи образы соответственно перетолковывались: подчеркивалась их «странность», исключительность, разрыв с миром обыденной логики.

Очень любопытно пересекается с гоголевским сюжет повести Николая Полевого «Блаженство безумия» (1833). Герой ее, Антиох (еще более экзотическое имя, чем Аксентий), — петербургский чиновник, который влюбляется в Адельгейду, приемную дочь «шарлатана» Шреккенфельда, и погружается в мистическое безумие. Легко увидеть в «Записках сумасшедшего» пародию на выспреннюю повесть Полевого или ее травестию.

В поэзии мотив романтического безумия присутствует у Пушкина («Не дай мне Бог сойти с ума…», 1833) и у Тютчева («Безумие», 1830). У Пушкина антитезой субъективного счастья безумца, открывающего для себя таинственный (и, возможно, фиктивный, несуществующий) мир «нестройных, чудных грез», становятся прозаически описанные отношения его с внешним миром. У Тютчева претензии «безумья жалкого» на знание тайн мира заведомо ложны — и сама эта ложность трагична. Таким образом, оба поэта противопоставляют свою картину мира романтическому мейнстриму. Есть версия, что стихотворение Пушкина написано под впечатлением встречи с давно уже психически нездоровым Константином Батюшковым[38]. Однако судьба Батюшкова, который для нас воплощает образ возвышенного безумца, не воспринималась таким образом современниками и вообще не стала предметом культурного переживания в свое время.

Гоголь со своей стороны тоже демифологизирует безумие. Заурядный человек, лишившись рассудка, не получает доступа к лучшему и высшему миру, но теряет свое место в мире посюстороннем. В этом смысле «Записки сумасшедшего» перекликаются с написанной в том же году «Пиковой дамой» Пушкина. В 1833 году был написан «Медный всадник», который Гоголю, с высокой вероятностью, мог быть известен в рукописи. Евгения и Поприщина объединяет не только социальный статус и бедность, но и то, что безумие обоих связано с событиями «большой истории». Безумие Евгения — расплата за его бунт, так же как безумие Германна в «Пиковой даме» — расплата за попытку обмануть судьбу. Но в обоих случаях душевная болезнь лишена светлой, возвышенной стороны, болезнь здесь — только кара, а не дар.

Как лечили психические расстройства в первой половине XIX века?

Лечение психических расстройств в ту пору в большинстве случаев сводилось к механическому воздействию на организм, зачастую весьма жестокому. Практиковалось связывание, ограничение движения, различные «мешки» и «маски», принудительное стояние в неудобной позе, порка, кровопускания «до обморока», прижигания каленым железом, удары током и «вращательные машины», медикаменты, вызывающие тошноту.

Очень широко использовалась гидротерапия, описанная и у Гоголя: «Боже! что они делают со мною! Они льют мне на голову холодную воду!» Виды ее были многообразны. Иногда использовали ледяной душ с сильным напором, иногда воду капали на голову больному узкой струйкой из тонкой трубки.

Цели такого лечения были двояки: с одной стороны, пресечь физическое «буйство» больного, с другой — прервать «цепь бессвязных идей» и вернуть больного к реальности.

Поприщин в повести в повести, возможно, содержался в доллгаузе (корпусе для умалишенных) Обуховской больницы на Фонтанке (знаменитом «желтом доме») — там же, где и Германн из «Пиковой дамы». В 1821 году доллгауз выглядел так6:

В каждом коридоре находится 15 дверей, ведущих к такому же числу камер… всего для мужского и женского пола по 15 комнат. В каждой из сих комнат находится окно с железной решеткой, деревянная, прикрепленная к полу кровать и при оной ремень для привязывания беспокойных умалишенных.

<…>

В дверях сделаны маленькие отверстия, наподобие слуховых окошек, дабы можно было вечерами приглядывать за больными, запертыми в комнатах.

В нижнем этаже помещаются яростные и вообще неспокойные сумасшедшие, а в верхнем — тихие, задумчивые больные.

<…>

Средства для усмирения неспокойных состоят в ремне… коим связывают им ноги, и так называемых смирительных жилетах… к коим приделаны узкие рукава из парусины…

Обуховская больница. Около 1870-х годов. Поприщин в повести, возможно, содержался в корпусе для умалишенных Обуховской больницы на Фонтанке — знаменитом «желтом доме»{22}

Впрочем, в 1828 году была основана специализированная психиатрическая лечебница Всех Скорбящих на Петергофском шоссе, и больных стали переводить туда. Она находилась за городской чертой и была окружена садом. Восторженное описание новой больницы, одежды, питания больных и даже тамошних ватерклозетов (нового изобретения!) появилось 9 февраля 1834 года в «Северной пчеле». Однако методы лечения и обращение с больными в основном оставались прежними.

С чего начинается безумие Поприщина?

В первых (октябрьских) записях Поприщин — вполне благополучный обыватель. Даже его комплекс неполноценности проявляется постепенно, исподволь. Единственное яркое проявление ненормальности — в том, что Поприщин «слышит» разговор собачек Меджи и Фидель. Между второй и третьей записью проходит больше месяца. Можно предположить, что все это время Поприщин работает в доме начальника, встречается с его дочерью, его страсть разгорается все сильнее и становится заметна окружающим. 6 ноября он изливает душу после разговора с начальником отделения. В эти же дни он начинает свое «расследование» — пытается расспрашивать Меджи, посещает дом, где живет Фидель, и крадет «связку… бумажек», которая представляется ему письмами Меджи.

Какое место занимает в повести переписка собак?

Письма Меджи к Фидели — своего рода вставная новелла. Она содержит три уровня. Первый — описание жизни молодой хозяйки и ее отца. Здесь совершенно отсутствуют следы специфической оптики Поприщина, весьма приблизительно представляющего себе великосветские «экивоки»; быт Софи и ее разговоры с камер-юнкером Тепловым описаны вполне правдоподобно; кроме того, в этой переписке фигурирует сам Поприщин, причем описание его очень далеко от его представления о себе: «Фамилия его престранная. Он всегда сидит и чинит перья. Волоса на голове его очень похожи на сено. Папа всегда посылает его вместо слуги…»

Второй уровень — параллельная история любви Меджи к псу Трезору (пародирующая роман хозяйки):

…У камер-юнкера совершенно гладкое широкое лицо и вокруг бакенбарды, как будто бы он обвязал его черным платком; а у Трезора мордочка тоненькая, и на самом лбу белая лысинка. Талию Трезора и сравнить нельзя с камер-юнкерскою. А глаза, приемы, ухватки совершенно не те. О, какая разница! Я не знаю, ma chère, что она нашла в своем Теплове. Отчего она так им восхищается?

Наконец, третий уровень — «чисто собачьи» переживания, связанные главным образом с пищей и вызывающие у Поприщина особенно сильный гнев: «Черт знает что такое! Экой вздор! Как будто бы не было предмета получше, о чем писать». Создается впечатление, что собачья переписка действительно существует, что начинающееся безумие в самом деле открыло Поприщину дверь в некий тайный мир — но этот мир тривиален и комичен.

В какой момент Поприщин окончательно сходит с ума?

«Собачья переписка» разрушает иллюзии Поприщина. Он осознаёт всю ничтожность своего положения. Оскорбленное самолюбие постепенно переходит в манию величия («…Разве я не могу быть сию же минуту пожалован генерал-губернатором, или интендантом, или там другим каким-нибудь? Мне бы хотелось знать, отчего я титулярный советник? Почему именно титулярный советник?»). Именно в этот момент его сознание фиксируется на «испанских делах», причем в патологическом преломлении: Поприщин почему-то зацикливается на мысли о том, что где-то существует «настоящий» испанский король (причем это не претендент на престол дон Карлос), который скрывается до поры.

Приемный покой в Обуховской больнице. 1887 год{23}

После 8 декабря Поприщин внезапно, без всякой внешней мотивации отождествляет себя с «отсутствующим» испанским королем и выпадает из времени и естественного хода вещей. С этого момента все его поступки, естественные и логичные для него (подписывает служебную бумагу «Фердинанд VIII», превращает свой мундир в «мантию» и т.д.), становятся предельно абсурдными для окружающих. Дом умалишенных в его представлении оказывается Испанией. Всем несоответствиям между своими представлениями и реальностью Поприщин дает изобретательное толкование: так, побои, которые он получает, воспринимаются им как посвящение в рыцари; затем он предполагает, что его «испытывают», и, наконец, что он «попал в руки инквизиции».

В то же время его бред время от времени (и чем дальше, тем больше) уходит в сторону и теряет логическую связь с основной навязчивой идеей:

Завтра в семь часов совершится странное явление: земля сядет на луну. Об этом и знаменитый английский химик Веллингтон пишет. Признаюсь, я ощутил сердечное беспокойство, когда вообразил себе необыкновенную нежность и непрочность луны. Луна ведь обыкновенно делается в Гамбурге; и прескверно делается. Я удивляюсь, как не обратит на это внимание Англия. Делает ее хромой бочар, и видно, что дурак, никакого понятия не имеет о луне.

Слова эти представляет собой цепочку алогизмов (начать с превращения полководца Веллингтона в «знаменитого химика»). Но дальнейшие действия Поприщина, в рамках его бреда, логичны: он отправляется в «залу государственного совета» и призывает «бритых грандов» (то есть своих собратьев сумасшедших) «спасать луну».

О чем говорит финал повести?

Заключительная «запись» Поприщина резко отличается от предыдущих. Он теряет всякую самоидентификацию: он уже не чиновник и не король, а жертва, отданная во власть беспощадной стихии, олицетворенное страдание. Он как будто обретает в страдании свою исходную, первоначальную, истинно человеческую природу; он почти становится поэтом:

За что они мучат меня? Чего хотят они от меня, бедного? Что могу дать я им? Я ничего не имею. Я не в силах, я не могу вынести всех мук их, голова горит моя, и все кружится предо мною. Спасите меня! возьмите меня! дайте мне тройку быстрых, как вихорь, коней! Садись, мой ямщик, звени, мой колокольчик, взвейтеся, кони, и несите меня с этого света! Далее, далее, чтобы не видно было ничего, ничего. Вон небо клубится передо мною; звездочка сверкает вдали; лес несется с темными деревьями и месяцем; сизый туман стелется под ногами; струна звенит в тумане; с одной стороны море, с другой Италия; вон и русские избы виднеют. Дом ли то мой синеет вдали? Мать ли моя сидит перед окном? Матушка, спаси твоего бедного сына! урони слезинку на его больную головушку! посмотри, как мучат они его! прижми ко груди своей бедного сиротку! ему нет места на свете! его гонят! Матушка! пожалей о своем больном дитятке!

Однако этот прорыв к своей истинной сущности, несущий зародыш катарсиса, оказывается временным. Поприщин возвращается к своему тривиальному бреду. Повесть заканчивается нелепым сообщением про «шишку» под носом алжирского дея.

Какое место занимает повесть в творчестве Гоголя?

«Записки сумасшедшего», наряду с «Портретом», «Шинелью», «Невским проспектом» и «Носом», относят к так называемым петербургским повестям Гоголя. Герои всех этих повестей — небогатые представители столичного среднего класса (чиновники, офицеры, художники), страдающие от комплекса неполноценности, социальной неустроенности, одиночества. С каждым из героев происходят гротескные, комичные и зачастую фантастические события, порожденные причудливой стихией столичной жизни. Среди героев есть и раздавленные жизнью «маленькие люди» (Башмачкин), и самодовольные обыватели (майор Ковалев, поручик Пирогов), и романтики (Пискарёв), и честолюбцы (Чартков). Но лишь Поприщин соединяет в себе все эти типажи.

Если говорить о конкретных перекличках, то в «Записках сумасшедшего» дважды возникает мотив «носа» («мы не можем видеть носов своих, ибо они все находятся в луне» и «у алжирского дея под носом шишка»). По мнению многих исследователей, этот мотив у Гоголя имеет фаллический подтекст, причем он — сквозной для «Петербургских повестей» (кроме собственно «Носа» он присутствует также в «Невском проспекте»).

Тема безумия, кроме «Записок сумасшедшего», прямо обозначена только в незаконченной пьесе «Владимир III степени»: ее герой в финале (текст которого не дошел до нас) воображает, что сам превратился в чаемый им орден. Между прочим, судя по описанию, именно этот орден (III или II степени) получил отец Софи (это соответствует и его предполагаемому чину — действительный статский советник, и описанию ордена — лента на шее). В юности, в Нежинской гимназии, Гоголь сам симулировал сумасшествие для освобождения от занятий (позднее к такой же форме социальной самозащиты прибегал Хармс). Жизнь Гоголя при этом действительно закончилась, по мнению многих биографов, ментальным расстройством.

Вообще же мотив человека, который принимает себя / выдает себя / принимается другими за кого-то более важного и значительного, — сквозной уже для всего творчества Гоголя, включая, конечно, «Ревизора».

Таким образом, «Записки сумасшедшего» в каком-то смысле — узловой гоголевский текст, в котором сходятся многие важные для писателя сюжеты и образы.