V


Всю ночь слышались отдаленные глухие раскаты грома, и в первый раз за все время Коробьин ворочался с боку на бок и почти не спал. Но молнии не было, и гроза так и не разрешилась. Иногда начинали шуметь деревья, прыскали крупные капли дождя, и через открытые окна вдруг доносился до Коробьина вместе с запахом смоченной пыли какой-нибудь отдельный аромат тополя или березы. На рассвете он забылся, но, должно быть, скоро после этого его разбудил стук. Он открыл глаза. Кто-то стучал снаружи по подоконнику зонтиком или палкой. Коробьин выглянул из-за ширмы и увидал в окне кончик кружевного зонтика Сусанны Михайловны.

-- Сейчас, сейчас! -- в непонятном волнении крикнул он.

Заспанный, в пиджаке с поднятым воротником, он подбежал к окну и увидел Сусанну Михайловну, всю в белом -- в белой косынке и белом кисейном платье, -- которая в ожидании стояла почти спиною к дому и обрывала какую-то веточку листок за листком.

-- Здравствуйте, -- сказал он, и она обернулась.

-- Одевайтесь скорее, -- говорила она, таинственно и чуть-чуть застенчиво улыбаясь, -- пойдемте гулять в Железный Лог. Я вас подожду на террасе. Вы не сердитесь, что я вас разбудила.

Он не сердился, но был очень удивлен. "Что это за железный лог, в который ходят гулять в пять часов утра?" -- думал он, одеваясь.

Утро было чудесное, необычайно душистое, и оно напомнило Коробьину его въезд в Анютин неделю тому назад. Тогда это еще был чужой, непонятный зеленый городок, теперь -- уже какое-то собственное поместье, в котором он чувствовал себя, как рыба в воде. Почему же однако не показывалась эти дни Сусанна Михайловна, и что значит этот ранний визит? Вдруг стало весело, интересно. Он надушил платок, надел на затылок шляпу и вышел.

Она тотчас же встала и направилась к калитке.

Городок спал, даже коров нигде не было видно, и только по всем дворам пели петухи.

-- Где вы все время пропадали? -- спросил Сусанну Михайловну Коробьин.

-- Сидела дома.

-- Были нездоровы?

-- Нет.

-- Заняты?

-- Нет.

-- Сердились?

Она подняла на него свои спокойные зеленоватые глаза и ответила вопросом на вопрос:

-- На кого?

-- Может быть, на доктора Ильина, -- неожиданно для себя ответил он.

На одно мгновение ее глаза впились в него вплотную, настойчиво, жестоко, как печать, и она сказала почти сердито:

-- Откуда вам это известно?

-- Представьте себе, я это совсем по вдохновению сказал.

Она поверила и успокоилась сразу, и опять, как тогда, в разговоре об инженере, стала откровенна.

-- Вы, действительно, угадали, -- медленно говорила она, -- я узнала, что он пьет, и спасалась дома от его преследований. Пьяный он безгранично дерзок, ищет и ловит меня на улице, и один раз уже был страшный скандал. Отец даже жаловался на него в Петербург. Этого, конечно, не следовало делать...

-- И вы сидели в плену?

-- Да. И только сегодня решила прогуляться, когда добрые люди спят. Вас разбудила не я, а доктор Ильин.

Шли в противоположную сторону от Дворянской, поворачивали из улицы в улицу, шагали по каким-то мостикам и дощечкам, и, наконец, миновали железнодорожное полотно, вступили в ущелье из двух красноватых обрывистых берегов. Это и были когда-то берега изменившей свое русло быстрой реки и назывались они теперь "Железным Логом". Стало сыро и холодновато. Под ногами зазвенели осколки железной руды, круглые, продолговатые, похожие на заржавленные утюги с ручками, на подсвечники, на какие-то причудливые браслеты. Ущелье постепенно расширялось, и через срезанный край одного из берегов вдруг брызнули совсем золотые длинные солнечные лучи. Зажглись наверху в траве сияющие изумрудные огоньки, осветились уютненькие терраски, пещерки, вкусно надломленные горизонтальные слои глины и железного грунта, напоминающие собою желто-красную "союзную" пастилу. Сусанна Михайловна подобрала платье и побежала. Коробьин за ней. Она оборачивалась к нему, и он видел ее совсем новое, доброе, детски улыбающееся лицо с зубками ласковой, расшалившейся лисички.

-- Догоните меня, -- говорила она.

Он догнал и невольно задержал ее, охватив выше, локтей ее твердые почти голенькие руки, а она также невольно подняла лицо, и он стал рассматривать близко-близко очаровательные темно-зеленые точечки в ее серых глазах.

-- Недурственно! -- раздался откуда-то сверху, точно с неба, размеренный авторитетный бас.

Сусанна Михайловна испуганно метнулась в сторону и чуть не упала. На самом краю обрыва в коротенькой, словно подстриженной ежиком траве, свесив вниз ноги, сидел без шапки всклокоченный, бледный мужчина в испачканном землей пиджачке, в задравшихся почти до колен брюках и язвительно улыбался. Рядом с ним, тоже на самом краю, виднелась четвертная водочная бутыль.

-- Стыдно, стыдно, доктор! -- со слезами, с мучительным гневом крикнула Сусанна Михайловна и быстро пошла назад.

-- Не ваше дело! -- вдруг каким-то звериным голосом заорал сверху человек и быстро начал карабкаться руками, чтобы встать.

-- К чертовой матери! -- еще раз тем же звериным голосом крикнул он.

Коробьин устремился за Сусанной Михайловной, бежавшей все быстрее и быстрее, и наконец догнал ее в узеньком ущелье лога. Он дружески взял ее под руку и почувствовал, как дрожат ее плечи.

-- Какой ужас, какой ужас! -- твердила она, не поворачивая к нему головы, точно стыдясь случившегося и не решаясь взглянуть ему в лицо.

-- Совершенные пустяки, забудьте думать об этом, -- успокаивал ее Коробьин.

По железнодорожной насыпи мимо них мягко прокатился поезд и на минуту задержал их. Коробьину представилось, как точно такой же поезд по той же насыпи скоро увезет его в Петербург, и, должно быть, то же представилось и Сусанне Михайловне, так как она чуть-чуть теснее придвинулась к нему. Или она чувствовала себя под его защитой? А вдруг он уже немножко нравится ей? Да ведь и она как-то незаметно стала нравиться ему. Думая об этом, Коробьин случайно посмотрел на свои ободранные об осколки руды желтые туфли, вспомнил о пятнышке, которое так тщательно вытирал носовым платком в Летнем саду, вспомнил почему-то о том, как Сусанна Михайловна в первую встречу просила его не ухаживать за нею, и засмеялся.

-- А все-таки хорошо у вас здесь, -- говорил он, помогая ей перебираться через канавку и через насыпь. -- И вы хорошая, и ваш несчастный доктор Ильин хороший, и, вероятно, инженер Дориомедов был очень хороший человек. Вы просто немного напуганы этой общей влюбленностью, которую вы сами бессознательно сеете вокруг себя. Смотрите на нее весело. Я бы на вашем месте показал доктору снизу длинный-предлинный нос. Да, ей-Богу.

Должно быть, оттого, что на открытом месте ласково пригревало солнце, что вправо и влево весело бежали рельсы, что со всех сторон пахло полевыми цветами, на всех дворах кудахтали куры и из всех труб вились коричневые дымки, Коробьину сделалось окончательно весело, и он продолжал:

-- Женщине нужна атмосфера влюбленности: только в этой атмосфере по-настоящему расцветает ее душа, ее красота. Пусть сопьются все доктора в мире, перестреляются все инженеры, а вы возьмите и сами полюбите кого-нибудь всем назло...

-- Ах, нет, нет, -- говорила она почти наивно, -- мне никто не нравится, я никого не могу полюбить.

-- Вы холодная, -- шутил Коробьин, -- вы неразбуженная... Вот подождите, в один прекрасный момент на вас налетит какой-нибудь знойный самум и сотрет вас с лица земли.

И он начал шутить с ней совсем на петербургский лад, и ему казалось странным, как это недавно, когда он провожал ее в библиотеку, его могли стеснять ее замкнутость, недоступность, и он не умел завязать разговор. Идя с ним вместе под зонтиком, она уже спокойно улыбалась на его шутки, не отодвигалась от него, но все же как будто по-прежнему скрытничала, молчала, и только изредка шевелились ее немного бледные губки.

Свернули на Златоустовскую, показался совсем-совсем знакомый кирпичный одноэтажный дом. У калитки, заслоняясь рукой от солнца, стояла Евлампия Петровна, качала головой и говорила:

-- Беглецы, беглецы! Только меня перепугали. Ну, входите, входите, мои милые, тепленьким молочком вас напою.


Загрузка...