По следам преступления

Драма на воде

Летом 1924 года в Ленинградскую прокуратуру (она называлась тогда губернской) поступило на расследование дело, носившее не совсем обычный характер. Речь шла о трагической гибели молодой артистки балета Лидии Ивановой, утонувшей в устье Невы при катании на моторной лодке.

Где бы ни встречались в те дни люди — на работе или в гостях, в театрах или кафе, в скверах или трамваях, тема для разговора неизменно была одна:

«Читали в «Красной вечерней», что произошло с артисткой?»

Ахали. Сочувствовали. Ужасались.

Несчастный случай на воде? Да. Но почему весть об этом всколыхнула весь город?

Лидия Иванова была еще совсем юной. Лишь три года выступала она солисткой на сцене бывшего Мариинского театра, куда пришла из хореографической школы. За это время она завоевала горячие симпатии всех, кто заполнял в дни балетных спектаклей сверкающий позолотой, отделанный голубым бархатом зал.

К поступившим в прокуратуру документам, в которых сухо и официально излагались обстоятельства гибели Ивановой, были приложены многочисленные некрологи и статьи, посвященные ее памяти. Их авторы не скупились на похвалы. Известный искусствовед Аким Волынский, знаток хореографии, видавший на своем веку немало выдающихся звезд русского балета, отмечал, что у Ивановой было «большое экспрессивное дарование», ее «душой исполненный полет» он называл «чудодейственным». Вспоминали, что однажды, выступая в «Дон-Кихоте», в котором она исполняла отнюдь не ведущую партию, Иванова так станцевала свой сольный номер, что удостоилась бурной овации.

К делу прилагались и фотографии Лидии Ивановой. У нее было миловидное, с чуть «монгольскими» чертами лицо, черные, блестящие волосы, причесанные, как это принято у балерин, гладко, на пробор, и гибкие, выразительные руки. Она была похожа на барышень сороковых годов прошлого столетия, И вместе с тем знавшие Иванову отмечали ее глубокую современность. Она жила интересами своего времени, имела среди артистов, художников, писателей немало друзей-единомышленников, стремившихся так же, как и она, сказать новое слово в советском искусстве.

Одна из статей, приложенных к делу, обращала на себя особое внимание. Она называлась «Лидочка Иванова» и была напечатана в журнале «Жизнь искусства» № 27 за 1924 год. Написал ее молодой в ту пору ленинградский писатель Николай Никитин, в будущем автор таких романов, как «Северная Аврора» и «Это было в Коканде». В статье, посвященной памяти Ивановой, Никитин шаг за шагом скрупулезно прослеживал последние три дня жизни юной танцовщицы. Он сообщал, где, когда и кто ее видел, при каких обстоятельствах. Выяснилось, например, что в эти три дня Лидочка ездила в Павловск на концерт симфонической музыки в Курзале, побывала на дневном сеансе в кино, где смотрела новый заграничный «боевик» «Капризы мисс Мей», выбрав время, забежала в кафе-мороженое. «Дайте мне абрикосовое! Только чтобы было холодное-холодное, со льдом!» — весело попросила она. Последним местом, которое посетила Лидочка, была студия «Ваятели масок», помещавшаяся в квартире № 23 дома № 60 на улице Некрасова. Здесь поздно вечером состоялась встреча с приехавшими из Москвы актерами второй студии МХАТа.

Н. Никитин не случайно проделал большую работу по восстановлению событий, предшествовавших смерти девушки. Он едва ли не первым публично поднял вопрос: кто виноват в гибели молодой танцовщицы? Нет ли тут того, что на языке криминалистов и юристов называется «составом преступления»? Ответ на этот вопрос и надлежало дать Ленинградской губернской прокуратуре.

Но что все же произошло в устье Невы, там, где река вырывается на широкий простор, сливая свои свинцово-холодные воды с водами Финского залива?

…Это случилось в понедельник 16 июня 1924 года. Стоявшая в последние дни жаркая погода манила ленинградцев за город, поближе к воде и зелени деревьев. Четверо солидных мужчин, а именно комендант Малого оперного театра Языков, администратор студии театра драмы, ныне носящего имя А. С. Пушкина, Гольдштейн, матрос Родионов и инженер Клемент, предложили Лидочке совершить прогулку на моторной лодке. Она согласилась.

В лодку сели около Аничкова моста, и она, управляемая Клементом, помчалась по Фонтанке к Летнему саду. Но выйти на Неву не смогла: проход загораживала баржа, каких много было в те годы на реках и каналах, — на них доставляли в Ленинград строительные материалы, дрова. Клемент повернул назад, и лодка направилась к Калинкину мосту. Вспенивая воду, оставляя за собой белый бурунный след, она выскочила на простор устья Невы и… столкнулась с проходившим в этот момент пассажирским пароходом «Чайка». От сильного удара борт лодки развалился, и она затонула. Троих из находившихся в ней удалось спасти, а двое — Иванова и Клемент — погибли.

Случай был довольно редким. Не так уж часто лодки сталкиваются с пароходами, тем более не ночью, не во время тумана, а днем, при ярком солнечном свете. Вот почему кое-кто склонен был думать, что дело обстояло не совсем так, как это было зафиксировано в сводке происшествий. Уж не умышленно ли была утоплена Иванова? Причины? Да мало ли может быть причин! Ну хотя бы с целью устранения ее как соперницы других балерин.

Больше всех был уверен в злонамеренности происшедшего отец погибшей. Смерть Лидочки явилась для него тяжелым ударом. Это понятно: единственная дочь, в которой он души не чаял, отцовская гордость и надежда, и вдруг эта неожиданная кончина, такая нелепая и страшная. Тут что угодно придет на ум!

Но каждая версия должна быть проверена. Была проверена и версия о якобы злонамеренном утоплении Лидочки. Она не подтвердилась. Да и нелепо было бы думать, что молодую балерину устранили как чью-то конкурентку по сцене: никогда раньше ничего подобного не наблюдалось. Но если квалифицировать происшествие как несчастный случай, то все равно надо было установить, кто должен нести ответственность за случившееся и должен ли.

Задача следствия облегчалась тем, что по делу имелось много свидетелей. Это были члены экипажа парохода «Чайка», его пассажиры, команда буксира «Моряк», проходившего неподалеку от места катастрофы. Их рассказы о том, как произошло столкновение парохода с лодкой, были дополнены показаниями главных свидетелей — тех, кто находился в тот злополучный день в лодке и остался в живых, — Гольдштейна, Языкова и Родионова.

Получалась такая картина. Столкновение произошло в узком фарватере устья Невы, огороженном вешками. Именно в этом месте на лодке перестал работать мотор. Она, слегка покачиваясь, стала медленно дрейфовать по течению. Инженер Клемент и матрос Родионов, склонившись над мотором, так были поглощены его исправлением, что даже не обратили внимания на появление парохода, шедшего очередным рейсом из Ленинграда в Кронштадт. Это была «Чайка», старое судно государственного речного пароходства, издавна курсировавшее между городом на Неве и Кронштадтом. Удар, который пришелся по лодке, был таким сильным, что она, разломившись, тут же пошла ко дну. Позже, при исследовании обломков лодки, было установлено, что форштевень «Чайки» проломил сразу пять досок вместе со шпангоутом, на котором они держались, на протяжении пяти футов, то есть более полутора метров со стороны правого борта.

Следовало выяснить, виноват ли капитан «Чайки» в том, что его судно потопило лодку.

Опросом свидетелей было установлено: как только на «Чайке» заметили лодку с пассажирами, беспомощно болтавшуюся на воде, то сразу же стали подавать предупредительные свистки. Но находившиеся в лодке не обратили внимания на сигналы, не отплыли в сторону, хотя бы с помощью весел.

Капитан скомандовал: «Право руля!» — и пароход резко подался вправо. Но тут произошло непредвиденное — на лодке неожиданно заработал мотор, и она пошла, но вместо того, чтобы уйти с пути, освободить его, двинулась наперерез пароходу.

Так как столкновение было неминуемо, оставалось одно — хотя бы ослабить силу удара. «Полный назад!» — прозвучала команда на «Чайке». Пароход дал задний ход, но предотвратить несчастье уже было невозможно… Разбитая лодка стала быстро погружаться в воду, пароход же продолжал двигаться по инерции вправо и, выскочив за вехи, обозначавшие линию фарватера, приткнулся к отмели. Правда, вскоре он сам сошел с нее без посторонней помощи.

В воде барахтались тонущие люди. С пассажирского парохода им были брошены спасательные круги, а с буксира «Моряк» к месту происшествия поспешила шлюпка. Тем не менее всех спасти не удалось…

«Видели ли вы, при каких обстоятельствах утонула Лидия Иванова?» — этот вопрос следователь задавал каждому из допрашиваемых. Однако никто не мог ответить на него утвердительно. Никто не видел Иванову в тот момент, когда лодка разломилась и сидевшие в ней оказались в воде. Один только начальник водолазной базы Зилов, стоявший на палубе «Чайки», показал, что видел, как были брошены спасательные круги тонувшим мужчине и женщине, причем мужчина за круг схватился, а женщине это сделать не удалось, — ее отнесло течением.

Но так ли все обстояло в действительности или начальнику водолазной базы лишь показалось, что он видел в воде Иванову, сказать было трудно. Скорее всего, она, как сидевшая в лодке ближе к правому борту, по которому пришелся удар, потеряла сознание, захлебнулась и первой пошла ко дну.

То, что это так, подтверждает один из очевидцев происшествия, с которым удалось побеседовать авторам этой книги. Ленинградский юрист С. А. Турин, в ту пору артиллерийский старшина эскадренного миноносца «Урицкий», в тот момент, когда произошло столкновение с лодкой, находился на борту «Чайки», возвращаясь из Ленинграда в Кронштадт. «Лидия Иванова была в светлом платье», — говорит Турин. И еще запомнилось ему, что обломки лодки ушли под киль. «Очевидно, Иванову тоже затянуло под гребной винт», — делает он вывод.

Немаловажное значение имел бы осмотр тела погибшей. Но сделать это было нельзя. Тела́ Ивановой и Клемента, несмотря на предпринятые энергичные поиски, обнаружить не удалось. Несколько раз спускались на дно Невы водолазы. Они обследовали весь район, где произошла катастрофа, но, к сожалению, безрезультатно.

Кое-кто предположил, что трупы, должно быть, отнесло течением в сторону Кронштадта. Были предприняты поиски и там, но снова напрасно…

Тщательное изучение материалов дела позволило прийти к выводу о том, что виновные в трагическом конце Лидии Ивановой все же есть.

Сначала давайте вновь обратимся к уже упоминавшемуся очерку Н. Никитина, опубликованному в журнале «Жизнь искусства».

Писатель задавал, и вполне резонно, вопрос: почему никто из находившихся в лодке мужчин после ее столкновения с пароходом не подумал о спасении девушки, тем более что она (а это было известно) плавала плохо? «Она надеялась на своих спутников, они казались ей настоящими моряками», — писал Николай Никитин. Но когда произошла катастрофа, «настоящие моряки» позаботились в первую очередь о собственном спасении. Об Ивановой они даже не подумали. И «девочку унесло в море».

Между прочим, невольно возникает и такой вопрос: почему Лидия Иванова оказалась в столь разношерстной компании, прямо скажем для нее совсем не подходящей? Что могло привлечь ее в этих людях?

Оказывается, спутники балерины считали себя ее поклонниками. Им лестно было близко общаться со своим «кумиром». Они решили Лиде доставить удовольствие (ведь прогулка по заливу обещала быть весьма приятной) и уговорили ее сесть с ними в лодку. Но когда произошло несчастье и пассажиры лодки очутились в воде, никому из них, считавших себя поклонниками талантливой балерины, ее «рыцарями», и в голову не пришло поступить по-рыцарски, помочь своей спутнице.

Испугались? Да. Ко это не аргумент. Разве мало мы знаем случаев, когда в критической ситуации люди думают не о себе, а о тех, кто находится рядом и более беспомощен, помогают им уйти от смертельной опасности? Те же, кто были рядом с Лидочкой в лодке и весело болтали с этой милой девушкой в светлом клетчатом платьице о том, о сем, а момент катастрофы разом позабыли о ней, заботясь лишь о собственном спасении. Они проявили «обывательскую растерянность» — так было охарактеризовано их поведение.

Организатором прогулочной поездки являлся инженер Клемент. Он же управлял лодкой. Однако разрешения на плавание по акватории Ленинградского торгового порта, включая устье Большой Невы, у Клемента не было. Управлять моторной лодкой он не имел никакого права. Да и сама лодка представляла опасность: эта старая шлюпка не была даже в полном смысле этого слова моторной. Просто к ней подвесили движок. Катание на такой лодке, тем более по взморью, было весьма рискованным предприятием.

Таким образом, можно сделать вывод, что исключительно одна лишь неосторожность людей, отправившихся в плавание на совершенно неподходящем для этой цели судне, пренебрежение мореходными знаниями и стали основной причиной катастрофы с человеческими жертвами.

Нельзя не осудить и лихачество, проявленное водителем лодки. После того как вновь заработал мотор, Клемент решил проскочить у «Чайки» под носом…

Конечно, останься он в живых, не миновать бы ему уголовной ответственности. Но так как сам он разделил трагическую участь с Ивановой, то оставалось только констатировать все вышесказанное.

Что же касается остальных пассажиров лодки, то их вина заключается в трусливом поведении в момент катастрофы. Но это относится не столько к уголовным деяниям, сколько к морально-этическим. Кто знает, может быть, спутники Ивановой и почувствовали стыд и раскаяние, когда, жалкие, мокрые, трясущиеся от страха, забрались на борт подошедшей к ним спасательной шлюпки, но было уже поздно. Во всяком случае, самой Лидии это уже ничем помочь не могло…

Прокуратура сделала и такой вывод: следует усилить работу по обеспечению безопасности на воде, необходимо принимать определенные меры против нарушителей.

Спасательная служба в дореволюционном Петрограде была налажена плохо. Можно сказать, что ее не было совсем. «Отцы города» даже ни разу не удосужились поставить вопрос об этом на заседании городской думы. В первые же годы Советской власти было не до катания на лодках. И лишь в середине двадцатых годов по предложению Ленинградской губернской прокуратуры административные органы совместно с водоспасательной базой приняли на специально созванном совещании постановление о мерах по предупреждению несчастных случаев на воде. Постановление обязывало владельцев лодок, содержателей перевозов, купален иметь на лодках и пристанях спасательные средства, держать наготове шлюпки для немедленного оказания помощи людям. Запрещалось давать лодки напрокат малолетним и лицам в нетрезвом состоянии.

Таковы были первые шаги по организации образцовой спасательной службы в городе с широкой сетью спасательных станций. Она зорко несет свою вахту, предупреждая несчастные случаи на воде, спасая попавших в беду людей.

Но, к сожалению, и в наши дни не обходится порой без человеческих жертв. Вот почему извлеченное из архива дело о трагической гибели балерины Лидии Ивановой не потеряло, думается, актуального значения и сегодня. Оно служит подтверждением тому, что не только на асфальтовых, но и на водных дорогах надо быть осторожным, нельзя допускать беспечности, ухарства.

В заключение хочется сказать, что Лидия Александровна Иванова не забыта теми, кто ее знал. Она до сих пор живет в памяти людей старшего поколения. Не так давно о ней вспомнил в своей книге «Жизнь в балете» бывший солист Государственного академического театра оперы и балета имени С. М. Кирова М. Михайлов. Он писал, что эта девушка была «воплощением бьющей через край жизни», талант ее покорял самого требовательного зрителя. О том же говорится и в книге известного балетмейстера Ф. Лопухова. Он отмечает, что у Ивановой была «большая и привлекательная индивидуальность», что ее «трагическая гибель… лишила советский балет первой крупной балерины новой формации».

Воспоминания Михайлова и Лопухова дополняют то, что было написано другими авторами 57 лет назад — сразу же после гибели Л. Ивановой.

Но мемуаристы не пишут о том, что не было бы никакого трагического исхода, что Иванова еще долго могла бы украшать советскую балетную сцену, если бы в тот, уже далекий от нас, день — 16 июня 1924 года — были проявлены осторожность и благоразумие людьми, которые в веселом, приподнятом настроении садились около Аничкова моста в лодку…

Поздней ночью на Лиговке

В середине двадцатых годов в Ленинграде улицы Лиговская, Боровая, Обводный канал пользовались дурной славой. С наступлением темноты здесь было небезопасно ходить. Около ворот, под арками домов стояли кучками парни. Они задевали прохожих, избивали их, приставали к девушкам.

Хулиганство было порождением неустроенного быта. После нескольких лет гражданской войны, в течение которых молодое Советское государство, напрягая все силы, вело борьбу с белогвардейцами и интервентами, первоочередной задачей являлось восстановление разрушенного народного хозяйства. На это были брошены все силы. В такой обстановке работа по культурному воспитанию масс почти не велась. Часть молодежи оказалась в стороне от общих интересов. Сказывалось и влияние нэпа с его сомнительными соблазнами.

Невский. Рестораны. Кабаре «Максим», «Кинь грусть», «Черный кот». В них прожигали жизнь «короли на час» — всевозможные дельцы, владельцы частных магазинов и предприятий. Они сорили деньгами, пили дорогое вино. Для них существовали бега с тотализатором, игорные клубы с цыганскими хорами, дома свиданий.

Публика «попроще» заполняла многочисленные пивные заведения, где к пиву подавались неизменные раки и моченый горох, где сквозь кабацкий шум и гам едва можно было расслышать звуки баянов, исполнявших разудалые «Купите бублики», и «Ламца-дрица».

Хулиганы наглели. Кульминационным моментом явилось так называемое «чубаровское дело». Старожилы города на Неве, наверное, хорошо помнят его. Оно всколыхнуло весь Ленинград, всю страну. Слово «чубаровщина» стало синонимом злостного, опасного хулиганства, трансформировавшегося в прямой бандитизм.

«Чубаровское дело»… То, что произошло в Чубаровом переулке, рядом с Лиговкой, случилось 21 августа 1926 года.

В тот субботний день трудовой Ленинград, который не имел ничего общего с Ленинградом нэпманским, жил, как и обычно, большой, напряженной жизнью. Заканчивался ввод в строй первенца ленинского плана ГОЭЛРО — Волховстроя. На 1-й ленинградской электростанции 21 августа началась сборка частей новой турбины, правда не такой уж значительной мощности — всего 30 тысяч киловатт. Но по тем временам и это было немало. В тот же день впервые пошел ток по Шлиссельбургской пригородной линии электропередачи. На предприятиях продолжался сбор средств в пользу бастующих английских углекопов. Физкультурные кружки готовились к спортивному празднику, который должен был состояться в воскресенье на стадионе имени В. И. Ленина.

Таковы были некоторые события того дня. Но было и еще одно, зафиксированное позже в протоколах милиции. Точнее, не событие, а происшествие.

…В субботу 21 августа двадцатилетняя работница пуговичной фабрики Любовь Б., жившая в одной комнате с братом, вернулась домой непривычно поздно, почти на заре. Брата это встревожило. Он стал расспрашивать сестру, но она не отвечала. Тихо легла спать.

Ничего не сказала она и на другой день. Не вставала с постели. Молчала, будто воды в рот набрала.

В понедельник брату позвонили из следственного отдела Ленинградского губернского суда. Попросили прийти.

— Что случилось? — спрашивал брат у сестры. — Говори!

— Иди, там тебе все расскажут. А я не могу…

Вот что узнал брат Любы от следователя.

В десятом часу вечера она шла по Лиговской улице, направляясь на Тамбовскую, где жила ее знакомая. Вдали стояла толпа парней. Вид у них был зловещий. Девушка свернула в Чубаров (ныне Транспортный) переулок. Внезапно ее остановили трое. Схватили за руки и за плечи. Тут же к ним присоединилась и вся ватага. В руках у некоторых были ножи. Хулиганы потащили Любу в огромный неосвещенный и неохраняемый сад «Сан-Галли» (он назывался так потому, что примыкал к заводу «Кооператор», некогда принадлежавшему промышленнику Сан-Галли).

— Что вы хотите сделать со мной? — спросила девушка, когда они очутились в саду. — Ограбить? Снять с меня пальто? Так нате, берите…

Да, пальто с нее сняли. И тут же кто-то сильно ударил ее в ухо. Другой нанес удар под коленки. Ноги у девушки подкосились, и она упала на кем-то предупредительно расстеленное на земле ее же пальто…

К первым негодяям присоединялись все новые и новые. Только в три часа ночи насильники отпустили свою жертву. Истерзанная, с трудом добралась она с помощью прохожего и дворника до Гончарной улицы, где находилось отделение милиции. Тотчас же была устроена облава. Менее чем через полчаса пятеро бандитов-насильников уже сидели в дежурной камере под арестом. Всего же по делу было привлечено к уголовной ответственности около тридцати человек.

Трудовой Ленинград с негодованием встретил весть о гнусном насилии, совершенном над девушкой. По заводам и фабрикам прокатилась волна собраний. В резолюциях рабочие требовали положить конец хулиганству, а бандитам вынести самую суровую меру наказания. «Хулиганству, тяжелому пережитку прошлого, не должно быть места в городе Ленина» — так говорилось в резолюции, принятой на собрании коллектива фабрики «Красное знамя». «Карать такие поступки не менее чем высшей мерой наказания», — требовали краснопутиловцы. Откликнулись также рабочие Москвы, Иванова и других городов. Резко прозвучали стихи Владимира Маяковского про хулиганов: «Надо в упор им — рабочьи дружины, надо, чтоб их судом обломало».

Ем. Ярославский в статье «Против хулиганства», опубликованной 25 сентября 1926 года в «Ленинградской правде», писал: «Вопрос о борьбе с хулиганством должен быть поставлен в порядок дня всякой общественной организации». Видный советский журналист-публицист Д. Заславский, осуждая «дикость и зверство», в то же время подчеркивал, что «чубаровцы не типичны для рабочей молодежи», ибо не только они населяют ту же Лиговскую улицу, живет на ней и хорошая, трудовая молодежь.

29 октября 1926 года в Ленинграде состоялось специальное заседание по борьбе с хулиганством. На нем выступил возглавлявший прокуратуру РСФСР Н. В. Крыленко. Он сказал: «Общество установило… свой общественный строй и вправе требовать, и хочет требовать, и будет требовать, чтобы этот порядок соблюдался». Подчеркнув, что «хулиганство есть порождение исторических временных причин», Н. В. Крыленко заявил: «Справлялись и не с такими трудностями, справимся и с этим». Он согласился с тем, что «по отношению к верхушке хулиганства, к шпане, которая уже неисправима, нужна жестокая репрессия».

Кем же были эти злостные элементы, превратившиеся из хулиганов в бандитов-насильников?

Все они проживали в районе Чубарова переулка. По старой памяти эти места, расположенные близ Лиговки, позади завода «Кооператор» (ныне завод имени Второй пятилетки), носили название «колония Сан-Галли». Тут селились рабочие этого предприятия. Быт здесь сложился еще до Октябрьской революции. Книг население «колонии» не читало, никаких развлечений не знало, кроме бесцельного сидения на лавочках у ворот, лузганья семечек, посещения злачных заведений под желто-зеленой вывеской «Пиво», с намалеванными на стеклах витрин изображениями раков с растопыренными клешнями, да третьеразрядных «киношек», на серо-грязных экранах которых демонстрировались заграничные приключенческие «боевики» с участием Дугласа Фербенкса, Вильяма Харта и Гарри Пиля. Накачавшись водкой и пивом, великовозрастные и еще не достигшие совершеннолетия парни, вооруженные ножами и кастетами, до поздней ночи слонялись по ближайшим улицам, наводя страх на прохожих. Таковы были «герои» Чубарова переулка, «герои» Лиговки, считавшие себя хозяевами этих мест, установившие здесь свои «порядки».

Бандой, совершившей нападение на Любовь Б., верховодили подонки — П. Кочергин, М. Осипов, П. Михайлов, А. Петров, Г. Иванов и другие, имевшие судимости за хулиганство, за участие в кражах и даже в убийстве агента уголовного розыска. Ходили слухи, что они уже не раз завлекали женщин в закрытый для посетителей заводской сад и там совершали над ними надругательства, и если жертвы не обращались до сего времени в милицию, то это можно объяснить лишь чувством ложного стыда самих женщин или угрозами со стороны бандитов.

Любовь Б., ставшая жертвой гнусного насилия, в Ленинград приехала из деревни, чтобы поступить на рабфак, а после — в учебное заведение, готовящее специалистов для сельского хозяйства. Она мечтала стать агрономом. Пока же работала на пуговичной фабрике. Надругательство, которому она подверглась ночью в саду, нанесло ущерб ее здоровью, моральному состоянию. Ввиду крайне тяжелых душевных переживаний ее даже освободили от присутствия на суде, она давала показания только в последний день, а судебный процесс шел две недели.

Трудная задача стояла перед следователями. И не потому, что дело «чубаровцев» оказалось запутанным. Нет, все было более чем ясно, но лиговская шпана не желала сдаваться без боя. Сговорившись между собой еще заранее, преступники до самого последнего момента лгали, изворачивались как только могли, старались запутать следствие, а затем и суд. Правду приходилось извлекать по крупицам из массы лжи. Свидетели были запуганы, им угрожали дружки хулиганов.

Слушание дела началось 16-го, а окончилось 28 декабря 1926 года. Оно проходило в самом большом зале Ленинградского губернского суда, вмещавшем свыше четырехсот человек. Председательствовал член губсуда Яковченко. Государственное обвинение поддерживал прокурор Ленинградской губернии И. А. Крастин. Адвокатуру представляли видные по тому времени защитники Я. С. Киселев, Б. Н. Тимофеев-Еропкин, в будущем известный поэт-сатирик, и другие. За столом прессы можно было увидеть журналиста Бориса Энгельгарда, писавшего под псевдонимом «Э. Гард» судебные репортажи об уголовных процессах для вечерней «Красной газеты», Сергея Томского, ведшего в той же газете рубрику «По народным судам», Леонида Радищева, в ту пору еще не писателя, а боевого фельетониста комсомольской газеты «Смена», сделавшей очень много для разоблачения «чубаровцев» и «чубаровщины».

В течение всех тринадцати дней ленинградцы внимательно следили за ходом процесса. Еще никогда не было такого возмутительного преступления хулиганов, как то, которое совершили «чубаровцы». Об этом говорили государственные и общественные обвинители. Они подчеркивали, что нападение на Любовь Б. следует расценивать как «нападение на рабочую семью, на жизнь рабочего района, на советский правопорядок, на устои советского общества». Вопрос ставился со всей социальной остротой: «чубаровщину» необходимо вырвать с корнем.

Среди общественных обвинителей была женщина. Она выступала от имени сотен тысяч трудящихся ленинградок — матерей, жен, сестер рабочих. Она сказала:

— Нам надо добиться, чтобы в Советской Республике к женщине — работнице и крестьянке мужчины относились с уважением, как к товарищу и сестре по общей борьбе. А тот, кто цинично попирает достоинство женщины как гражданина, товарища и человека, должен нести самую строгую ответственность.

Государственные и общественные обвинители потребовали для главарей шайки насильников высшую меру наказания.

Было 5 часов 25 минут утра, когда судья и народные заседатели вышли из совещательной комнаты. Все встали. В зале воцарилась тишина. Председательствующий зачитал приговор. Советское правосудие признало виновными всех подсудимых. Семеро главарей, как социально особо опасные лица, были приговорены к расстрелу. Остальные — к лишению свободы на разные сроки: от одного года до десяти лет.

Этот приговор был встречен ленинградцами с удовлетворением. Верховный суд РСФСР, в который подсудимые подали кассацию, приговор Ленинградского губернского суда утвердил. Президиум ВЦИК, рассмотрев просьбу осужденных о помиловании, счел возможным помиловать лишь двоих из приговоренных к смертной казни. В отношении же пяти других — П. Кочергина, М. Осипова, П. Михайлова, Г. Иванова и А. Петрова — приговор был оставлен в силе.

Так был нанесен удар по «чубаровщине», по отживающему старому быту. Вместе с тем это было начало борьбы за решительное очищение Лиговки и других улиц Ленинграда от скверны. Но не сразу удалось это сделать.

Когда был вынесен приговор над шайкой бандитов-насильников, дружки «чубаровцев», такие же, как и они, бандитствующие хулиганы, решили мстить за осужденных. Около ста человек объединились в банду, которой верховодил некто Дубинин — матерый преступник, ярый враг Советской власти. Сначала они совершили поджог товарных складов Октябрьской железной дороги, а через некоторое время заполыхало зарево над заводом «Кооператор». Чтобы помешать тушению огня, обнаглевшие молодчики резали ножами пожарные шланги.

Но и этих преступников выловили и посадили на скамью подсудимых. Они получили то, что заслужили.

После этого хулиганство в городе пошло заметно на убыль. Старая Лиговка постепенно очищалась от плесени. Большую роль тут сыграл ленинградский комсомол, взявший под свою опеку работу по культурному воспитанию молодежи.

Гришка-тряпичник

Перенесемся с вами в далекий 1923 год. Петроград. Время нэпа. Раскрыв в один из февральских дней «Красную газету», читатели прочли в ней сообщение о крупной краже, совершенной со склада Петроградских государственных академических театров. Даже на фоне других серьезных преступлений, которых совершалось немало в ту пору, была она особо дерзкой и загадочной.

Кражу обнаружили служащие склада, пришедшие утром на работу. Открыв ключами навесные замки, сняв их с дверей, они вошли в помещение и увидели необычную картину: на полу валялись куски материи, обрывки оберточной бумаги, веревки, которыми перевязывались тюки… Неужели кто-то побывал здесь в ночную пору? Кинулись смотреть и установили, что совершено хищение.

Преступники знали, где поживиться! Они похитили около тринадцати тысяч аршин разной мануфактуры, в том числе много бархата и шелка, из которых шьют костюмы для сцены — платья, камзолы, кафтаны и прочее. Пропажа исчислялась в сумме, составившей по тогдашнему курсу денег более триллиона рублей!

Кто же это сделал? И как? Ведь все замки, двери остались совершенно целыми.

Позвали сторожей. Их было двое. Один ночью сидел в будке у ворот, другой периодически совершал обход дома со стороны улицы. Сторожа озадаченно чесали в затылке, клялись и божились, что никто в здание не проникал и, каким образом совершено ограбление, им абсолютно непонятно.

Непонятно это было и агентам уголовного розыска, прибывшим на место происшествия. Они выяснили, что склад находится в отдельном флигеле во дворе дома № 2 по Театральной улице (ныне улица Зодчего Росси). Вход в помещение склада — один. На окнах — толстые железные решетки, разогнуть которые не представляется никакой возможности.

«Так как же все-таки воры попали в помещение? Ведь не через замочную скважину! И где их искать?» — над этими вопросами ломали головы и в Петроградском губернском уголовном розыске, и в прокуратуре. Прошло уже немало времени, а преступники все еще не были пойманы. Они как в воду канули. Но разве бывает такое? Ведь как веревочка ни вьется…

Напряженные поиски продолжались. Особое внимание было обращено на рынки и скупочные пункты, «толкучки» и «барахолки». Но похищенное нигде не «всплывало». И это тоже было странно.

В один из дней агент угрозыска Будный ходил по Апраксину двору из магазина в магазин, присматриваясь к продавцам и покупателям. Его внимание привлек человек, который, нагнувшись к уху стоявшего за прилавком владельца магазина — юркого черноволосого нэпманчика, что-то сказал ему, а затем выложил на прилавок… несколько кусков шелка, заманчиво отливающего синевой. «Превосходный шелк! Уж не тот ли это, что похищен со склада?» — подумал Будный и решил поинтересоваться этим. С помощью постового милиционера он задержал подозрительного человека и на извозчике отвез в уголовный розыск.

Чутье не подвело Будного. Шелк действительно оказался «тот самый» — это подтвердили работники склада. Задержанный — Антошкин — на вопрос, как попало к нему краденое, сначала ничего вразумительного не ответил. Он юлил, хитрил, но потом признался, что получил шелк для продажи от некоего Гришки. Кто такой Гришка — ему неизвестно, так как он встретился с ним впервые на квартире у своего знакомого Николайчика. Он добавил, что при этом присутствовала близкая Николайчику особа по имени Сонетка. Продав шелк, Антошкин должен был передать деньги Николайчику…

Утром следующего дня перед оперативниками, засевшими в засаде в квартире Антошкина, предстал Николайчик. Он пришел за деньгами и был изрядно ошарашен приготовленной ему встречей.

При обыске у него дома ни шелка, ни бархата не обнаружили. Нашли лишь несколько пар дамских шелковых чулок, похищенных со склада вместе с другими вещами.

Про Гришку Николайчик молчал. Оставили и в его квартире засаду. Но таинственный Гришка не появлялся. Вместо него была задержана Сонетка, пришедшая к своему дружку на свидание. Попутно установили, что в квартире Николайчика шла нелегальная торговля спиртным, привозимым из Пскова и других мест.

Николайчику и Сонетке предъявили обвинение в хранении и сбыте краденого. Следствие по-прежнему интересовало, кто такой Гришка. Но задержанные упорно твердили о том, что знать не знают никакого Гришки. Отрицали они и то, что давали Антошкину шелк для продажи. Так следствие по делу о краже со склада Петроградских государственных академических театров опять зашло в тупик.

Спустя некоторое время стало известно о некой Р. — знакомой Николайчика. Эту гражданку нашли, и при обыске у нее обнаружили еще шесть пар шелковых чулок. И снова работники склада подтвердили: «Наши».

— Откуда у вас эти чулки? — спросили у Р.

— Я получила их от Сонетки. Она просила эти чулки продать.

— Что вы! — удивленно воскликнула Сонетка, когда ее ознакомили с показаниями Р. — Эти чулки я ей преподнесла в подарок!

— А как чулки оказались у вас?

— Их привез вместе со спиртом из Пскова неизвестный мне человек. Он передал чулки Николайчику, а уж тот подарил их мне. Но я в чулках не нуждаюсь. Слава богу, есть в чем ходить!

— И это все, что вы можете сообщить?

— Все!

Тем не менее следствие уже располагало хоть и немногими, но существенными уликами: краденый шелк, чулки… А тут еще одна удача. На лестнице дома, где жил Николайчик, в нише нашли мешочек с шелковыми нитками. Они тоже были похищены со склада.

И Сонетка запаниковала, стала путаться в показаниях. До этого она пыталась строить из себя этакое по-женски слабое, беспомощное, наивное существо: «Ах, что вы!.. Разве я что-нибудь знаю? Я так далека от всего!..»

И вдруг куда все это девалось? Перед следователем предстала истинная Сонетка, пособница уголовников и сама уголовница.

— Дьяволы, ироды! — заорала Сонетка. — Пусть все катится к черту! Что мне, больше всех надо? Пишите! Чулки и шелк для продажи я получила от знакомого по кличке Жорка, адреса которого я не знаю, и от Гришки, который живет сейчас на даче в Лигове!

Выпалив все это, она зашлась в истерическом плаче. Ей дали стакан воды.

— Сейчас мы покажем вам альбом с фотографиями, — сказали Сонетке. — Вы должны опознать на них Гришку и Жорку, если только, конечно, их портреты там имеются.

Посмотрев на фотографии, она со злобой ткнула пальцем в две из них:

— Вот они, Гришка и Жорка!

Гришка оказался матерым вором-рецидивистом Васильевым Григорием Васильевичем, неоднократно судимым еще до революции, но его больше знали как Гришку-тряпичника. Последние годы о нем ничего не было слышно в Петрограде, а вот теперь, значит, он снова объявился. Жорка — Александров Георгий Михайлович — тоже был крупной птицей в уголовном мире.

Захватив с собой фотокарточку Васильева, Будный приехал в Лигово, где, как удалось установить, Гришка проживал на даче под фамилией Калашникова.

Перед Будным и двумя другими агентами уголовного розыска предстал импозантного вида мужчина средних лет. Был послеобеденный час, и Гришка-тряпичник отдыхал, сидя в плетеном кресле на веранде. Если не знать, кто он такой, то его можно было бы принять за преуспевающего нэпмана, владельца небольшого полукустарного заводика по производству сапожной ваксы или конторского клея.

— Чем могу?.. — приподнялся он и осекся, увидев в руках посетителей удостоверения сотрудников уголовного розыска и пистолеты.

— Можете убрать свои пушки, — произнес он, выпятив нижнюю губу. — Не бойтесь! Гришка-тряпичник никогда в жизни не занимался «мокрыми» делами. Поэтому вооруженного сопротивления я оказывать не буду… Но как вы меня все же нашли? Ведь я сейчас Калашников, а не Васильев!

— Секрет фирмы, — скромно ответил Будный.

— Хвалю за хорошую работу. Но что вам от меня нужно?

— Вы подозреваетесь в ограблении склада Петроградских государственных академических театров.

— А доказательства? Они у вас есть?

— Конечно. Сейчас мы произведем у вас обыск. Вот постановление прокурора.

— Ясно. Джеммочка! — позвал Гришка и, когда на веранде появилась яркая блондинка с золотыми кольцами на пальцах, обратился к ней: — Джеммочка, дай, пожалуйста, ключи от шифоньера, комода, стола… Пусть эти молодые люди произведут обыск, не взламывая замков. Не понимаю только, что они хотят у меня найти?

Однако наигранное спокойствие и фальшивая развязность, свойственные преступникам-рецидивистам, на какой-то момент покинули Гришку, когда агенты угрозыска нашли тщательно спрятанную мануфактуру — бархат и шелк, всего около 500 аршин. Разумеется, они находились не в буфете и не в шифоньере…

— Ну вот и доказательство, — сказал Будный.

— Ишь, барахла нахапал. Тряпичник и есть тряпичник! — произнес кто-то из понятых.

— Попрошу не переходить на личности! — неожиданно рассердился Гришка. — Вы знаете, с кем имеете дело? Я, можно сказать, виртуоз! Есть виртуозы-скрипачи, а я — виртуоз-грабитель. Когда вы, молодой человек, пардон, еще под стол пешком ходили, я уже дела делал. Да какие! Слышали вы что-нибудь о краже платины из музея Горного института? Это моих рук работа! А об ограблении Михайловского дворца, в котором находится музей, еще недавно носивший имя его императорского величества Александра Третьего? Это я ограбил его. Меня ловили лучшие полицейские силы России и даже некоторых европейских держав, не то что ваш уголовный розыск! Так что я себе цену знаю. Я не люблю, понятно, попадаться. Но если попадаюсь и против меня имеются доказательства, то обычно не спорю. К чему трепать нервы и себе и другим? Поэтому лучше везите меня поскорее к себе, потому что своим неожиданным вторжением вы нарушили мой послеобеденный отдых. А я, да будет вам известно, живу по режиму! Джеммочка, подай мне, пожалуйста, костюм. Да не этот, а тот, серый, английский, хотя носить мне его теперь придется не на даче, а в другом месте. Кстати, вы как меня повезете — в авто или на извозчике?

— На поезде! — буркнул Будный. Его рассердило неумное фанфаронство этого человека.

На первом же допросе Васильев, он же Калашников, он же Гришка-тряпичник, рассказал подробно о технике совершения кражи, о том, каким образом он со своими сообщниками проник во двор дома, минуя сторожей, как вскрывал замки, двери, не оставив на них ни малейшего следа какого-либо орудия взлома. Гришка-тряпичник был действительно виртуозом в воровском деле. А за то, что он умел проникать в любое, даже охраняемое помещение и столь же ловко уходить от преследования, у него имелась еще одна кличка — «Игла».

Преступную «карьеру» Васильев начал, когда ему было 15 лет. Сначала занимался карманными кражами, позже стал взломщиком, а незадолго до революции перешел исключительно на воровство мягких вещей. Он брал лишь костюмы, платья, белье, мануфактуру, за что его и прозвали Гришка-тряпичник. Будучи главарем воровских шаек, их атаманом, он принимал личное участие только в тех кражах, где требовалась особая изобретательность при вскрытии замков и всякого рода запоров. В остальном же брал на себя роль организатора и руководителя. Конечно, он был на голову выше своего окружения, состоявшего, как правило, из подонков, всякого рода отщепенцев, для которых главным в жизни были алкоголь, наркотики. Он никогда не заводил с ними дружбы, резко отделял от себя, но повиновения, послушания требовал беспрекословного, нередко добиваясь этого жестокими мерами.

Гришка-тряпичник назвал всех остальных участников «операции» по ограблению склада, добавив, что краденый материал они разделили поровну, после чего все его сообщники разъехались кто куда. Где их местопребывание — ему не известно. Между прочим, узнав, что его выдала Сонетка, Гришка-тряпичник горестно вздохнул: «Ну, ясно! Обыкновенная история. Если засыпался, то значит… шерше ля фам».

След других преступников отыскался в Ростове-на-Дону. Случилось это так. Двое из них — Копейкин и Михайлов — сидели на берегу Дона и попивали вино. Мирная вначале попойка окончилась ссорой, во время которой Копейкин убил Михайлова. Затем он привязал к трупу камень, вывез его на лодке на середину реки и бросил в воду. Предварительно он очистил карманы убитого, забрал бумажник с деньгами, багажные квитанции.

Но, думая, что все концы ушли в буквальном смысле в воду, Копейкин просчитался. На него все же пало подозрение в убийстве, а когда он явился на станцию Малороссийская, чтобы получить по документам Михайлова багаж — тюки с похищенной в Петрограде мануфактурой, то чуть было не попался. С трудом удалось ему скрыться.

В тот же день сотрудники уголовного розыска отправились арестовывать Копейкина. Дома его не оказалось. Тогда, оставив в квартире засаду, агенты пошли к его дружку Махаеву. Тот был не один. У него в этот момент находился Александров — тот самый, который значился в фотоальбоме Петроградского уголовного розыска как опасный рецидивист по кличке «Жорка».

Александров сумел убежать, спустившись по водосточной трубе, а Махаев оказал оперативникам сопротивление. Он схватил одного из агентов за горло и стал душить. Пришлось применить против него оружие. Выстрелом из пистолета Махаев был ранен. Но так как он обладал большой физической силой, то тоже бежал, воспользовавшись все той же водосточной трубой. Стрелять в него больше не стали. Важно было взять его живым, тем более что истекавший кровью преступник далеко уйти не мог.

Видя, что его настигает погоня, Махаев сдался. Был схвачен и Александров. Вечером арестовали и Копейкина. Всех троих привезли в Петроград. Там они признались, что участвовали в ограблении театрального склада.

Выяснилось и их уголовное прошлое. Так, 15 октября 1922 года они совершили ограбление склада Харьковского единого потребительского общества, сделав подкоп под стену дома. Там их добыча составила 6525 аршин разной мануфактуры. Подкоп они произвели из соседнего магазина, предварительно сняв его в аренду на чужое имя, по поддельным документам. Разработал эту операцию все тот же Гришка-тряпичник.

Так была раскрыта и обезврежена опасная шайка. Описывая операцию по ее поимке, журнал «Рабочий суд» в 1923 году писал:

Когда следователь в последний раз, перед тем как закончить дело, допрашивал Гришку-тряпичника, он обратил внимание на то, что лицо его время от времени подергивалось в судорогах. Он поинтересовался причиной этого.

— А как вы полагаете? — ответил Гришка-тряпичник. — Наша работа разве не нервная? Еще какая нервная! Видимо, придется после отбытия наказания, если буду жив, окончательно завязать с прошлым. Советский уголовный розыск, прокуратура расправляют, я вижу, крылышки. Это уже теперь. А что-то будет дальше? — И со вздохом закончил: — Се ля ви — такова жизнь!

Алчные души

В архиве Ленинградского городского суда есть уголовные дела, на обложках которых написано: «Хранить вечно». Что же это за дела? Может быть, речь идет о каких-то особых преступлениях, сведения о которых необходимо сохранить в назидание потомству? Ничего подобного! И тем не менее их решили оставить на вечное хранение. Пусть о них помнят наши внуки и правнуки…

Раскроем же папки, вдохнем запах старой бумаги. Уже несколько поблекли, выцвели, порыжели от времени чернила. Хрупким, ломким стал сургуч, которым скреплены приложенные к делам конверты с документами. У следователей, которые вели эти дела, не всегда имелись форменные бланки. Иные протоколы допросов и акты зафиксированы на самой обыкновенной писчей бумаге, разлинованной от руки. Некоторые листы прожжены. Папирос тогда не было, курили махорку. Тлеющие крошки падали из самокруток. Вот они-то и оставили следы на бумаге…

Перед нами уголовные дела периода блокады Ленинграда. Они сохраняются как память о незабываемых днях, которых было девятьсот. Читаешь их, и перед взором возникают затемненные дома, зенитные орудия на Марсовом поле, огороды на берегу Лебяжьей канавки, памятник Петру Первому — знаменитый Медный всадник — в защитном слое из песка и досок, трамвайные вагоны, пробитые осколками снарядов, с фанерой в окнах вместо вылетевших при бомбежках стекол, закопченное от пожара здание Гостиного двора и надписи на стенах домов: «Граждане! Во время артиллерийского обстрела эта сторона улицы наиболее опасна».

И еще вспоминается зима 1941 года, когда к страданиям людей от голода, бомб и снарядов присоединились другие, вызванные холодом, отсутствием света, воды.

Но Ленинград не сдавался. Он жил и боролся. Ему удалось сдержать натиск врага.

В том, что ленинградцы мужественно стояли все девятьсот дней осады, сыграл свою роль не только высокий моральный дух защитников города, но и строгий, в буквальном смысле этого слова революционный порядок. Его помогали наводить милиция, прокуратура, суды. В условиях фронтового города прокуратура именовалась военной, а суд — трибуналом. Вместе со всеми защитниками города их работники голодали, страдали от холода, но даже в самые тяжелые дни неукоснительно выполняли свои обязанности.

Самым тяжким злодеянием в дни блокады было хищение продуктов. Хлеб, сахар, масло, мука являлись в ту пору для ленинградцев более чем драгоценными: ведь они доставлялись в осажденный город через Ладожское озеро — по легендарной Дороге жизни, под обстрелами и бомбежкой. «125 блокадных грамм с огнем и кровью пополам», — писала известная советская поэтесса Ольга Берггольц.

Да, хлеб, как и все продукты питания, доставался ленинградцам нелегко, порой ценой жизни. Он был источником сил, и его оберегали более тщательно, чем золото. Подбиралась каждая крошка. И только выродок, потерявший совесть, мог протягивать к хлебу нечестную руку, красть его у своих же товарищей.

За хищение продуктов судили строго. Закон был суров. Он предусматривал жесткие меры наказания, вплоть до расстрела.

Кого и за что судили тогда?

…27 октября 1943 года милиции стало известно, что продавщица булочной Елизавета Темнова занимается спекуляцией. В тот же день, под вечер, в дом № 6 на улице Салтыкова-Щедрина, где жила Темнова, пришли старший лейтенант милиции Шестаков и оперативный уполномоченный Якименко. Они предъявили Темновой постановление о производстве обыска. Но начали его не с квартиры, а с сарая, где Темнова хранила дрова. Жиденький свет электрических фонариков выхватил из темноты штабеля отсыревших поленьев. Когда Шестаков и Якименко разобрали их, то обнаружили за дровами возле стенки ящики с водкой — шестьдесят один литр. Немало бутылок со спиртным оказалось и в находившемся тут же старом сундуке.

Затем обыскали квартиру из двух комнат. Это было типичное жилье блокадных лет. На окнах — наклеенные крест-накрест бумажные полосы: считалось, что расположенные таким образом полоски бумаги лучше предохраняют стекла от взрывной волны во время бомбежек и обстрелов. В одной из комнат — низенькая железная печка-«буржуйка». Длинная узкая труба тянулась от нее через всю комнату и выходила в форточку. Такие трубы можно было видеть на всех этажах дома.

В октябре в Ленинграде темнеет рано. Поэтому, прежде чем зажечь свет, сотрудники милиции, согласно правилам фронтового города, опустили плотные, черные шторы, замаскировали окна. Обыск и тут не был напрасным: Шестаков и Якименко обнаружили объемистый бочонок с пивом, пять буханок хлеба, большое количество шоколада, конфет и яичного порошка, называвшегося «меланжем». Вряд ли все эти продукты были приобретены Темновой законным путем — на продовольственные карточки. Кроме того, сотрудники милиции нашли у нее золотые вещи: перстни, кольца и даже монеты царской чеканки.

— Придется вам, гражданка Темнова, пройти с нами и дать объяснения, — сказал Шестаков.

В милиции на вопрос, откуда у нее столько продуктов, особенно водки, Темнова ответила:

— Шла я как-то по Литейному проспекту. Около дома номер двадцать восемь меня окликнул шофер грузовой машины и спросил, не нужна ли мне водка. Я поинтересовалась, сколько будет стоить. Он назвал цену. Она оказалась подходящей. Вы, конечно, знаете, товарищ следователь, что такое в наше время водка? Ее можно обменять на продукты. Поэтому я сказала шоферу, что возьму у него семь ящиков. Он поехал ко мне домой и сгрузил водку в сарай. Чтобы ее у меня не украли, я поставила ящики за дрова. Шоферу дала деньги, пальто, отрез темно-синего материала и еще пятнадцать пачек папирос. В последний момент шофер передумал и один ящик забрал обратно. Фамилия его — Чистяков. Больше я ничего о нем не знаю… Бочонок с пивом? Да, его тоже дал тот же шофер. Продукты? Это лично мои. Мне их прислали из деревни. В общем, я считаю себя виновной только в том, что купила незаконным путем водку, больше ни в чем.

Допрос закончился. Продавщице дали ручку, и она написала:

Когда она ушла, следователь вздохнул и, обращаясь к сидящим в комнате товарищам, сказал:

— Видимо, с этим делом придется повозиться весьма изрядно.

Один из следователей растопил маленькую круглую печку, поставил на нее кофейник, и вскоре все присутствующие пили из кружек коричневатый водянистый напиток, который только при большом воображении можно было назвать «кофе». Попутно обсуждали показания Темновой. Правду она говорит или лжет?

Очень скоро выяснилось, что весь ее рассказ — от начала до конца — вымысел. Она заявила, например, что фамилия шофера, который был так щедр, что снабдил ее большим количеством водки, — Чистяков и что он развозит по магазинам продукты. Но никакого Чистякова среди водителей пищеторгов не обнаружили. Не подтвердилось и все остальное. Продуктов из деревни она не получала.

Более правдивым, чем Темнова, оказался Степан Васильевич Климачев, ветеринарный фельдшер, находившийся в близких отношениях с продавщицей булочной. Вызванный к следователю, он на вопрос, известно ли ему что-нибудь о найденных в сараях ящиках с водкой, ответил: «Известно. Эта водка получена от заведующего магазином Николая Михайловича Петрова. Я сам принимал участие в ее перевозке».

Далее Климачев рассказал, что однажды утром, когда он уходил от Темновой, она дала ему бумажный пакетик с талонами на вино и попросила съездить в магазин, которым заведовал Петров. Климачев не мог отказать ей в просьбе. Он взял пакетик, сел на велосипед и по пустынным улицам блокадного города покатил к Петрову.

Заведующий магазином оказался немолодым человеком, одутловатым, грузным, в полувоенном костюме и хромовых сапогах. Он взял пакетик, который ему вручил Климачев, вскрыл его, извлек оттуда отрезанные талоны, почему-то посмотрел их на свет и сказал: «Все в порядке, молодой человек. Передайте Лизе, что водка будет. Между прочим, не нужно ли вам еще чего-нибудь? Есть масло, яйца, шоколад, сухофрукты, консервы, сельди. Отличные сельди — жирные!»

Климачев передал об этом разговоре Темновой. Та назвала Климачева «молодцом» и «чудным мальчиком», протянула губы для поцелуя и сказала, что, пожалуй, надо будет взять и шоколад, и сухофрукты, и консервы, и сельди. Пригодятся!

Через несколько дней во двор дома № 6 на улице Салтыкова-Щедрина въехала полуторатонная грузовая машина. В кузове ее стояли ящики с водкой и бочонок пива. На ящиках восседала, пряча в рукава ватника озябшие руки, рабочая магазина Шура Демидова. Сам Петров сидел в кабине рядом с шофером. Перед грузовиком, показывая путь, бодро катил на велосипеде Климачев. Он тоже принимал активное участие в операции. Потом Шура стала переносить ящики в сарай. Бочку же с пивом снесли к Темновой на квартиру. Вечер закончился веселой пирушкой…

Немало кружек жидкого желудевого кофе выпили следователи и немало выкурили махорки, прежде чем Темнова сказала:

— До сих пор я давала ложные показания. Сейчас все обдумала, прочувствовала и считаю, что скрывать основных виновников — значит приносить вред государству. Хочу рассказать следствию всю правду.

И она сообщила, что талоны, которые она передала через Климачева Петрову и по которым были получены водка и пиво, фальшивые.

— Только не думайте, что Петров об этом не знал. Знал! Ведь водку-то эту он не просто так отпускал, а на определенных условиях. Пятьдесят процентов от всего ее количества — мне, пятьдесят — ему. Кроме того, он дал мне за нее золотые вещи. А вот Степа Климачев тут ни при чем. Ему о том, что талоны фальшивые, известно не было…

После этих существенных показаний клубок стал разматываться быстрее. В разные стороны города протянулись концы его нитей. А одна из них — самая главная — привела следствие в подпольную мастерскую, в которой фабриковались поддельные продовольственные карточки.

Более 35 лет прошло со дня окончания Великой Отечественной войны. За это время выросло новое поколение советских людей. Они и понятия не имеют, что такое продовольственные карточки, не слыхали о них и уж тем более никогда не видели. А вот для их отцов и дедов эти слова — «продовольственная карточка» — говорят о многом.

По продовольственным карточкам населению отпускались продукты — хлеб, сахар, мясо, крупа, жиры. В общем, все. По особым талонам выдавались табак и водка. Каждый грамм продовольствия строго учитывался. Потерять карточку для человека было страшнее, чем попасть под артиллерийский обстрел или бомбежку. Эти листки светло-зеленого, розового или желтого цвета, на которых были напечатаны маленькие квадратики со словами «хлеб», «сахар», «мясо», берегли пуще всего.

Карточки, карточки… Сколько с ними было связано всего — и горя, и слез! Разве можно забыть, как обнимались на улицах ленинградцы, как плакали они от счастья, когда впервые было объявлено о прибавке хлеба. «Ну, теперь выживем!» — говорили они.

И вот нашлись, оказывается, людишки, которые фабриковали карточки и талоны и незаконно получали по ним продукты, с таким трудом доставлявшиеся в осажденный Ленинград и предназначенные для выдачи по норме. И ведь не голод толкал их на это (они-то были сыты!), а желание нажиться, разбогатеть, заполучить золотишко, модельные туфельки, отрезы тканей.

Вот такие отвратительные типы жили рядом с настоящими ленинградцами, героями блокады, жили, может быть, на одной улице, в одном доме. Одни умирали от голода, замертво падали прямо на улицах, замерзали, другие, — правда, их была ничтожная кучка, — собирались в своих квартирах за опущенными шторами, ели и пили, ни в чем не зная отказа. Было ли что-либо омерзительнее их преступлений!

Организаторами подпольной мастерской, занимавшейся печатанием фальшивых карточек на продукты питания, оказались Константин Заламаев и его двоюродный брат Владимир Зенкевич. Заламаев был в близких отношениях с женщиной по имени Валя, которая работала там, где в дни войны печатались карточки — те самые, которые ежемесячно выдавались ленинградцам. Еще в декабре 1941 года он попросил Валю принести шрифты. Сказал, что ему нужны такие литеры, из которых можно было бы составить слова: «Завтрак», «Обед», «Ужин». Заламаев объяснил Вале, что хочет напечатать талоны ради поддержания здоровья ее брата, ученика ремесленного училища, находящегося на котловом довольствии, — по ним, дескать, он сможет получать лишние порции. На самом же деле Заламаев не столько заботился о здоровье подростка, сколько хотел произвести пробу — что получится.

Валя просьбу выполнила, литеры принесла. Но у Заламаева ничего не получилось: то ли шрифты были не те, то ли он еще не овладел техникой печатания. Это не обескуражило его. Он попросил Валю принести новые литеры, чтобы попробовать отпечатать талончики на хлеб, из которых состояла хлебная карточка.

Вале Елисеевой трудно было исполнить эту просьбу. Она работала не наборщицей, а штамповщицей и к шрифтам прямого отношения не имела. Но была знакома с молоденькой наборщицей Марией Сладковой, с которой свела Заламаева и его двоюродного брата. Мария вскоре принесла нужные литеры. Заламаев сделал пробный оттиск на листке бумаги и сказал: «Годится!» Затем он потребовал от Сладковой, чтобы она принесла еще шрифта, а также типографской краски.

Мария попробовала отказаться. Она дала понять, что ей вовсе не хотелось бы заниматься подобным делом. Но Заламаев накричал на нее и сказал, что она все равно уже встала на преступный путь. Он пригрозил, что в случае чего пойдет и донесет на нее. А потом, чтобы запугать девушку, достал имевшийся у него револьвер и покрутил им перед самым ее носом. Сладкова согласилась достать и шрифты, и краску.

Для печатания хлебных карточек требовалась особая бумага, которой Заламаев не имел. Но он недолго ломал голову, где ее раздобыть. Задача облегчалась тем, что листы, на которых печатались карточки, имели в то время довольно широкие поля. Их можно было отрезать и пустить в ход. Заламаев так и сделал.

Но одно дело — напечатать талоны, другое — сбыть их. Ведь при отпуске продуктов в магазинах существовало правило: талоны отрезают от карточек сами продавцы. От покупателей отрезанные талоны они не принимали. Заламаев же фабриковал не целиком карточку, а лишь отдельные талоны. В лучшем случае — ленточку, состоящую из нескольких талонов.

Первые фальшивые талоны взялась реализовать Валентина Елисеева. Она подошла к прилавку, за которым стояла бойкая девушка, и попросила взять отрезанные талоны. Продавщица талоны взяла и хлеб отпустила. Ликуя, Валентина вернулась домой. Заламаев, узнав, что мошенническая проделка удалась, потирал руки. Ему не терпелось приняться за изготовление новых талонов.

Вскоре к этому «делу» подключился Зенкевич. В четыре руки работа пошла быстрее. Помимо хлебных ловкие двоюродные братья стали изготовлять талоны и на другие продукты — крупу, сахар. Но особенно приохотились они штамповать талоны на водку: ее можно было не только самим пить, но и выгодно менять.

Теперь, кроме Елисеевой, продукты по поддельным талонам получала еще и родственница Заламаева — Зоя Малашенкова, работавшая начальником аварийной бригады в тресте канализации. Сладкову же на это дело не пускали, считали, что она еще «малолетка». В ее задачу входило лишь снабжать подпольную мастерскую нужным материалом. Шрифты и краски она приносила из наборного цеха, обрезки же бумаги ей давала Феодосия Калинина. Она была резальщицей и работала в спеццехе, где печатались продуктовые карточки.

Ленинград жил и боролся. Каждый вечер над городом поднимались аэростаты воздушного заграждения, настороженно смотрели в небо жерла зенитных орудий. На заводах и фабриках в промерзших цехах шла работа над заказами фронта. Девушки из бытовых отрядов, взяв котелки с жиденькими супами и кашами, ходили по квартирам, кормили обессилевших и заболевших людей, ухаживали за ними. Все помыслы защитников города были устремлены к одному — к победе. Ради этой высокой цели переносили они любые испытания. И лишь кучка жалких людишек жила совсем другими интересами — шкурническими. Поздним вечером они запирались у себя в квартире, плотно занавешивали окна, жарко натапливали печь, ставили на стол еду и бутылки с вином, пили, ели, а потом принимались за «работу». Наутро преступники имели новую партию фальшивых продовольственных карточек, по которым такие, как и они, нечестные люди отпускали им продукты.

Преступники втянули в свои темные махинации некоторых работников продовольственных магазинов. Бескорыстно эти продавцы и завмаги ничего не делали. Они тоже входили в «долю»…

Здесь мы должны сделать небольшое отступление.

Нелегок труд работников торговли. Подавляющее большинство их трудится самоотверженно, честно и добросовестно. Не случайно труд тех, кто посвятил себя сфере торгового обслуживания населения, окружен у нас почетом и уважением, установлен ежегодный праздник — День работника торговли. Наравне со всеми удостаиваются государственных наград — орденов, медалей, почетных званий продавцы и повара.

Их труд всегда считался нелегким, а в годы Великой Отечественной войны он усложнился в особенности. Тот, кто пережил ленинградскую блокаду, никогда, наверное, не забудет тех, кто в труднейших условиях делал свое казалось бы малозаметное дело — отпускал населению по карточкам, по жестким нормам, продукты питания: хлеб, крупу, жиры, сахар или (вместо него) конфеты… И пусть этих продуктов было ничтожно мало — они помогли сохранить жизнь многим.

Сами опухшие от голода, продавцы с трудом брали в обмороженные руки хлебные карточки, чтобы вырезать очередной талон. В торговых помещениях зимой было холодно, темно, самодельные коптилки едва освещали прилавки.

Д. В. Павлов, бывший уполномоченный Государственного Комитета Обороны по продовольственному снабжению войск Ленинградского фронта и населения города, написавший книгу «Ленинград в блокаде», посвятил тем, кто обслуживал ленинградцев, снабжал их продуктами питания, очень теплые слова. Он вспоминал:

Таково свидетельство человека, находившегося в Ленинграде с начала его осады до конца января 1942 года, непосредственно занимавшегося вопросами продовольственного снабжения города и фронта в самый суровый период блокады.

Если труд преобладающего числа работников торговли в условиях блокады можно назвать подвигом, то тем огорчительнее, что на него бросали тень отдельные выродки — хапуги, жулики, мародеры, спекулировавшие на трудностях блокадной поры, на страданиях людей ради своих шкурных интересов, личной выгоды.

Но вернемся к нашему рассказу.

Следственным органам пришлось немало потрудиться, чтобы обнаружить всех участников преступной шайки. Некоторые из них даже не были знакомы между собой. Впервые им пришлось встретиться друг с другом в милиции и прокуратуре. Были среди них такие, как молоденькая Шура Побритухина и преклонных лет Анна Ботикова — «баба Аня», вставшие на путь мошенничества скорее по недомыслию, чем из-за особой корысти. А были и такие матерые жулики, как директор продовольственного магазина Петров, директор булочной Грачев, продавщицы Темнова и Прокофьева.

Петров не опасался отпускать продукты по поддельным талонам, он и раньше разбазаривал товар, занимался спекуляцией. В этих делах у него был помощник — некто Шерешевский, с которым он познакомился еще до войны на ипподроме. Оба поигрывали, и довольно крупно.

С начала войны Петров встречаться с Шерешевским перестал, даже думать о нем забыл, и вдруг случай свел их вместе. Это произошло в сапожной мастерской. И тот и другой пришли туда, чтобы заказать сапоги. Шерешевский выглядел неплохо, блокада нисколько не отразилась на нем. О Петрове же и говорить было нечего.

Приятели обнялись, облобызались, а затем предались воспоминаниям:

— А помнишь Алмаза? Вот это был рысак!

— Алмаз? Ну нет. Вот Ласточка — это была лошадь! Я, помню, сделал на нее ставку и выиграл.

— А ты мне, брат Шерешевский, можешь быть полезным, — перебил его Петров.

— Ты мне, Николай Михайлович, тоже. Интересуюсь шоколадом.

— Заходи, подумаем.

— Обязательно зайду. Ну а как насчет девочек? С кем-нибудь крутишь?

— Есть у меня одна — наша продавщица Тонечка Сотскова. Глазища — как блюдца. Фигура — во!

— Старый ты ловелас! — рассмеялся Шерешевский.

— Мне это просто, — улыбнулся Петров. — Ведь девочки тоже хотят кушать. Принесешь окорочка, сухариков, порошка яичного, картошечки, капустки — и любая на шею кинется…

— Циник! — захохотал с восторгом Шерешевский. — Так я зайду насчет шоколада.

— Буду ждать, — ответил Петров.

Он считал себя широкой натурой. И дела свои вел широко, с размахом. Встреча с Шерешевским открывала ему новые возможности для спекуляции. Через него он начал сбывать «налево» шоколад, водку, сахарин. Понятно, что в магазине образовалась изрядная недостача. Когда же появилась возможность заполучить поддельные талоны на продукты, Петров обрадовался: повезло!

Осмелев, он стал действовать особенно нагло, создавал у себя в магазине излишки товаров. Недостачу по мясу покрывал жирами, а по жирам — сельдями. Вскрывал коробки с конфетами. Водку и пиво похищал ящиками и бочками. Когда перед ним предстал Климачев с пакетиком фальшивых талонов на вино, Петров, не задумываясь, согласился их отоварить. Но где достать такое количество водки и пива? Пришлось обратиться к некоторым знакомым завмагам. Те не отказали — почему бы не сделать одолжение коллеге? — и «подкинули» требуемое. Попутно Петров интересовался золотом. Деньги и золото он прятал в тайники. В частности, крупная сумма денег у него хранилась в магазине, в пустой винной бочке.

Таким же матерым хищником был и директор булочной Грачев. Он тоже, не задумываясь, вступил в преступную сделку с Заламаевым, предложившим ему поддельные талоны. Только спросил у Заламаева, когда тот подошел к нему во дворе и сказал, что у него есть талоны: «Пятьдесят процентов — вам, пятьдесят процентов — мне, согласны?». Заламаев кивнул головой.

За хлебом к Грачеву приходила все та же Елисеева. Пока в торговом зале при тусклом свете стоявших на прилавке коптилок продавцы отпускали людям хлеб по карточкам, Грачев тайком «отоваривал» Елисееву хлебными буханками и выпускал с черного хода. Получаемые жульническим путем продукты Елисеева обменивала на вещи. Она приобрела новенькую кожаную куртку, несколько пар модельных туфель, отрезы тканей, золотые цепочки, кольца, серьги.

Преступники всячески старались уйти от ответственности. Узнав, что арестована Темнова, Заламаев спрятал увесистый пакет с продуктами в давно бездействующем лифте, а чемодан со шрифтами, краской и бумагой отнес к Малашенковой, полагая, что там-то уж его не найдут.

Но следственные органы напали на след всей преступной группы. Грачев, когда его везли в милицию, пытался бежать. Он выскочил из трамвая и затерялся на Невском среди прохожих. Спустя день он был обнаружен на квартире у своей сожительницы на Выборгской стороне и снова сделал попытку к бегству.

Уйти от ответственности никому не удалось. Главари преступной группы были приговорены к расстрелу, а остальные — к лишению свободы на разные сроки.

Другое уголовное дело тех лет также связано с хищением продуктов питания.

Тот, кто жил в Ленинграде во время блокады, помнит, наверное, что на стенах многих домов появлялись частные объявления, написанные от руки. Почти все — об обмене или продаже. Чего только не меняли и не продавали ленинградцы! Обувь, посуду, картины, книги, одежду, часы, белье… Вещи отдавали за бесценок — в обмен на продукты, на кусок черного блокадного хлеба.

И вот нашлись в такую пору люди, которые трудности блокадной жизни использовали для личной наживы. Они читали объявления, записывали адреса, а затем ходили по квартирам и приобретали разные редкие вещи, золото, драгоценности, хрусталь и фарфор.

К таким «скупщикам» принадлежал и кладовщик Николаев, работавший на кондитерской базе, которая снабжала магазины Васильевского острова.

Однажды покупатели магазина № 25 были немало удивлены. Конфеты «Какао с молоком», выдававшиеся в тот день по карточкам вместо сахара, почему-то шли по цене других конфет, более дорогих, — «Крем-какао».

Вызвали торгового инспектора, сотрудников ОБХСС. Они проверили накладные и установили, что по документам числилось, будто магазин получил четыре ящика конфет «Крем-какао», на самом же деле было получено «Какао с молоком». Обнаружился и еще один подлог. По накладным значилось, что магазин получил с базы конфеты «Походная» и «Крокет», но в наличии их не оказалось. Директор магазина Таранова сказала, что вместо «Крокета» и «Походной» она получила «Мозаику» и «Наше строительство». Разницу в цене кладовщик Николаев должен был, по ее словам, покрыть собственными деньгами.

Объясняя, почему она согласилась принять один товар вместо другого, Таранова сказала, что ее просил об этом Николаев. У него в кладовой произошла якобы некоторая путаница в ассортименте — вот он и уговорил выручить его…

Такие же махинации обнаружились в этот день и в некоторых других магазинах Василеостровского райпищеторга. Их директора в один голос заявляли, что во всем виноват Николаев. Это он втянул их в незаконные сделки, хотя никакой корысти они не имели — все делали по доброте душевной.

Это случилось 7 апреля 1943 года. А на следующий день по распоряжению директора райпищеторга на кондитерскую базу в Биржевом переулке явились комиссия и новый кладовщик, которому Николаев должен был сдать дела. Николаев, низенького роста человек, одетый в добротное кожаное пальто, с невозмутимым видом открыл замок, и комиссия вошла в помещение, заставленное ящиками с шоколадом, мешками с конфетами и банками с джемом. В углу стояла большая деревянная бочка.

— Последний раз переучет товаров был у вас пятого апреля, — сказал Николаеву председатель комиссии. — Проверка обнаружила недостачу, причем большую.

— Не знаю, — пожав плечами, ответил Николаев. — Кажется, всегда все было в порядке, и вдруг — на тебе! Недостача! Да еще большая! Впрочем, дело ваше. Садитесь и принимайте товар.

И он начал перечислять: конфет столько-то, шоколада столько-то…

— Э, так не пойдет! — воскликнул вновь назначенный кладовщик Углов. — Надо, чтобы все было по полной форме. Мы должны взвесить весь товар и лично посмотреть, что содержится в каждом пакете, в каждом ящике.

— Пожалуйста! — еще раз пожал плечами Николаев и даже изобразил на лице подобие иронической улыбки.

Члены комиссии стали осматривать ящик за ящиком, коробку за коробкой.

Углов был прав, когда настаивал на тщательной проверке. Далеко не все коробки и ящики оказались с содержимым. Многие были пусты и стояли лишь для маскировки. В некоторых пакетах с шоколадом была порвана упаковка, и из пакетов взято то 50, то 100 граммов шоколада.

— Да что же это делается! — жалобно воскликнул председатель комиссии. — Как вы объясните все это, Борис Григорьевич? — повернулся он к Николаеву.

Но того и след простыл. Увидев, что его махинации раскрыты, он сбежал из кладовой.

Комиссия стала производить проверку дальше.

— А здесь вино? — постучал по бочке Углов. — Тоже надо проверить.

Первым попробовал содержимое бочки тот же неугомонный Углов.

— Вода! — воскликнул он и, поморщившись, сплюнул. — Чистейшая вода! Да этот Николаев — настоящий жулик, а мы его упустили!..

Николаев был задержан через несколько дней. Доставленный в милицию, он признал свою вину лишь частично. Недостачу по кондитерской базе объяснил тем, что отпускал товар без карточек разным лицам, действуя так якобы по указанию руководящих работников пищеторга. Себе же он, Николаев, дескать, не взял ни грамма…

Существенные показания дала его жена Надежда Кухарец, совместная жизнь которой с Николаевым продолжалась всего две недели. 19 марта она познакомилась с ним на улице, была приглашена к нему домой пить чай, а 25-го они уже расписались в загсе. На следующий день после женитьбы Николаев повел свою молодую двадцатилетнюю супругу на Мальцевский рынок. Там приобрел для нее шерстяной жакет, шелковое платье, чулки. Расплачивался за покупки не только деньгами, но и шоколадом, который извлекал из находившегося при нем портфеля. Шоколада было много.

— Откуда его у тебя столько? — спросила Кухарец.

— Все законно, — ответил Николаев. — Не беспокойся.

За те две недели, что они прожили вместе, Николаев ни разу не приходил домой с пустыми руками. Все что-нибудь приносил. Заказав для Кухарец сапожки, он расплатился за них коробкой шоколада. Шоколадом угощал и приходивших к ним гостей.

Надежда Кухарец давала подробные показания потому, что брак с Николаевым для нее оказался явным просчетом. Все надежды, что, выйдя замуж, она будет жить обеспеченно, по крайней мере, в условиях блокады, рухнули. Не успела выйти замуж, как супруга посадили.

Кухарец была у Николаева не единственной «блокадной женой». До нее он три месяца жил с работницей кладовой Надеждой Буровой. Когда же объявил ей, что к нему придет другая женщина, Бурова ушла, не предъявляя особых претензий. С Николаевым ее ничто не связывало. Никаких чувств, так же как и у Кухарец, к этому уже немолодому человеку у нее не было.

Николаева вполне устраивала скромная должность кладовщика кондитерской базы. Он вел себя так, будто конфеты, шоколад, изюмовый джем, вино, с таким трудом доставлявшиеся в осажденный Ленинград с Большой земли, принадлежали лично ему. Он брал кондитерские изделия, чтобы угощать женщин, обменивать на вещи да и самому есть. В то время, как другие голодали, умирали от истощения, от дистрофии, Николаев буквально обжирался. «Я на эти конфеты смотреть уже не могу», — признавался он. Его портфель всегда был набит чем-нибудь из сладостей. Николаев действовал на складе, как настоящий грызун. Съест то, попробует это. Откусит от одной плитки шоколада, бросит, начнет другую. Он один опустошил целую бочку плодоягодного вина.

Конечно, если бы приходившие на базу ревизоры не так безответственно выполняли свои обязанности, они бы давно схватили хищника за руку. Но ревизоры были слишком доверчивы. Они лишь бросали беглый взгляд на штабеля коробок и ящиков. А между тем многие из этих коробок и ящиков были давно опустошены. Содержимое бочки ревизоры тоже ни разу не проверили. Однажды один из них подошел к бочке, потолкал ее, услышал, что в ней что-то плещется, и решил: вино. А в бочке была… вода, которую Николаев налил туда, когда вино было выпито.

Ревизоры были беспечны, а директора магазинов, которые получали от Николаева товар, слишком добры. Попросил Николаев Таранову принять вместо одного сорта конфет другой, и та согласилась. Так же поступила и заместитель директора соседнего магазина Балакина.

Всего Николаев похитил 1002 килограмма шоколада, 999 килограммов конфет, 25 килограммов джема, 246 литров вина. Его объяснения о том, что он делал это якобы по указанию руководящих работников райпищеторга, не подтвердились. Учитывая тяжесть преступления, совершенного Николаевым в условиях военного времени, суд приговорил его к высшей мере наказания — расстрелу.

И еще об одном деле из судебного архива блокадной поры мы хотим рассказать. Его «герои» — работники одной из столовых.

Правильно налаженное общественное питание имело во фронтовом городе огромное значение. Многие столовые в Ленинграде назывались рационными. Ленинградцы отдавали туда свои карточки, и работники столовых обеспечивали их трехразовым питанием. Они несли ответственность за то, чтоб люди полностью получали продукты, которые им полагались по норме.

Та пищеточка, о которой пойдет речь, тоже была рационной. Но…

Началось все с заявления, написанного командиром роты строительного батальона, питавшегося в этой столовой. Товарищ Величко сообщал, что приготовляемые здесь супы безвкусны, кроме воды, соли и малого количества крупы, ничего не содержат, никакими специями не заправляются. Каши — чересчур жидкие. Масло в них обнаружить трудно, так как оно не подается отдельным кусочком, а кладется прямо в котел. Пойди проверь, положили ли его туда и сколько!

Так писал Величко. Его заявление заинтересовало сотрудников милиции, прокуратуры.

Первые же проверки и допросы работников столовой показали, что не неопытностью поваров, не отсутствием продуктов объясняется то, что в этом пункте питания супы и каши были водянистыми, невкусными, малопитательными. Причина заключалась в другом — здесь занимались хищением продуктов.

Всем распоряжался руководящий повар Никифоров, уже немолодой, обрюзгший мужчина. От него постоянно несло табаком и вином. Его белая рабочая куртка, колпак и передник всегда были не первой свежести. Судя по их измятому виду, можно было подумать, что он в этой одежде и спал.

Никифоров начинал свою поварскую работу еще до революции. В 1913 году открыл собственную столовую на 2-м Муринском проспекте. И хотя после революции работать ему пришлось уже в системе советского общественного питания, замашки у него на всю жизнь остались старые. И вот этот тип оказался в дни блокады во главе производства в столовой.

Поваром работала Мария Лебедева, смазливая, разбитная женщина с лукавыми глазами. Проводив мужа на фронт и отправив в эвакуацию шестилетнего сынишку, она осталась в Ленинграде. Один из ее ухажеров, некто Крылов, помог ей устроиться в столовую к Никифорову. Не прошло и месяца, как Лебедева стала любовницей руководящего. Разница между ними в возрасте нисколько не смущала ее. Наоборот, это дало ей возможность «прибрать» Никифорова к рукам. Через некоторое время она стала в столовой чуть ли не главной фигурой. Никифоров даже переложил на нее часть своих обязанностей, перестал присутствовать при закладке продуктов в котлы, полностью передоверив эту процедуру Лебедевой, отдал ей ключи от кладовой: распоряжайся…

Самого его интересовала главным образом выпивка. Дня не проходило, чтобы руководящий не был пьян. В разгар рабочего времени он нередко уходил к себе в конторку и прикладывался к бутылке. Выпив, шеф-повар запирал в конторке дверь и укладывался спать.

Спиртное он доставал через мужа хлеборезчицы Евдокии Вишняковой.

С Григорием Вишняковым Никифоров когда-то работал в одной столовой: он, Никифоров, — поваром, Вишняков — булочником. Вишняков был под стать своему дружку. В Петербург он приехал мальчишкой и поступил учеником к булочнику Селиверстову. Это было в 1906 году. До 1924 года Вишняков работал в частных пекарнях, а в 1924-м нашел компаньона и открыл вместе с ним собственное заведение, где выпекал булки, сайки и калачи. Но кончился нэп, частные булочные прекратили свое существование, и Григорий стал работать булочником на 1-м государственном хлебозаводе. В 1940 году Вишнякова судили за кражу сливочного масла и приговорили к одному году лишения свободы.

Из заключения он вышел в начале войны — в августе 1941-го. Работал в столовой, а затем, когда многие предприятия общественного питания из-за отсутствия продуктов, воды и света закрылись, никуда устраиваться не стал. Занялся спекуляцией водкой и спиртом, которыми его снабжал некий Грапман. Работая сварщиком в автопарке треста очистки города, Грапман получай для подогрева карбюраторов спиртовую пасту, но в дело ее не употреблял, а оставлял для обмена на продукты.

Шеф-повар Никифоров расплачивался с Вишняковым за спиртное пшеном, рисом, шпиком, которые брал из кладовой. Кроме того, Вишняков в столовой кормился, получая обеды без всяких карточек.

— Ты, Гришка, держись возле меня, — говорил с важностью Никифоров, останавливаясь около хлебавшего суп Вишнякова и пошевеливая короткими толстыми пальцами. — За моей спиной тебе никакая блокада страшна не будет…

И, повернувшись, шел дальше. А Вишняков с уважением смотрел на его спину. Спина у Никифорова действительно внушала доверие. Она была широкая, плотная. Одним словом, надежной казалась Вишнякову эта спина.

…Следственные органы установили, что из столовой было похищено около 15 тонн нормированных продуктов, Помимо этого, за счет «экономии», под которой подразумевалось разбавление пищи водой, преступники создали в кладовой излишки продуктов, шедших на обмен. Любовница Никифорова Лебедева без конца приобретала платья, модельные туфли, жакетки, золотые серьги, кольца.

Следователей, естественно, заинтересовало: как же так все получилось? Почему в течение длительного времени Никифоров и Лебедева могли безнаказанно расхищать народное добро? Почему никто не схватил их за руку? А работники районного треста столовых? Ведь на предприятиях торговли и общественного питания регулярно проводятся ревизии…

Следственные органы установили, что, во-первых, длительное время трест никаких ревизий не проводил: мол, блокада. Тяжелые условия. Ни света, ни топлива. Какие уж тут ревизии! А во-вторых, некоторые работники треста сами были связаны преступной ниточкой с хищниками. Что же касается персонала столовой, то он молчал по простой причине: добрая половина состояла из «своих» людей. Судомойкой работала тетя Лебедевой — Татьяна, ночной уборщицей — другая тетя, Анастасия. Каждый старался урвать кусок из норм, полагающихся столующимся. Анастасия каждое утро, выходя из столовой, выносила под своим широким пальто продукты.

Моральное падение всех этих людей началось не сразу. Оно происходило постепенно. Старший бухгалтер треста К. А. Ивановская, например, заходя в столовую «попить чайку», сперва получала от Никифорова и Лебедевой (сверх положенного) то кусочек масла, то конфетку. Но аппетиты растут. Когда в один из декабрьских дней 1941 года Никифоров подошел к ней и предложил взять уже не маленький кусочек масла, а целый кусок, Ивановская покраснела, но не сказала: «Не надо!» После этого она стала уже систематически брать из столовой продукты. Обнаглела настолько, что часто не сама приходила к Никифорову, а присылала свою мать, и та выносила из столовой сумки, набитые продуктами.

— Если я вначале брала продукты, чтобы поддержать свою семью, — говорила Ивановская на допросе, — то потом делала это уже по привычке. К тому же, оказавшись тесно связанной с другими преступниками, я не имела силы воли, чтобы вырваться из затянувшей меня паутины…

Идя по следам матерых хищников, работники прокуратуры и милиции установили, что в преступную шайку были втянуты и заместитель старшего бухгалтера Лаптева, и кладовщик Пузанова, и агент по снабжению Унгефухт.

Последний действовал первоначально сам по себе. Но когда Ивановская обнаружила по накладным, что он не оприходовал большое количество цыплят, между ними произошел с глазу на глаз разговор, который окончился тем, что прожженный жулик Унгефухт стал «работать» на всю шайку. Получая продукты для столовых треста, он кое-какие из них не оприходовал, а доставлял в столовую на улице Герцена, где их растаскивали в своих корыстных целях: Никифоров — чтобы приобрести спирт, водку и папиросы, Лебедева — чтобы купить еще одно платье, плюшевую жакетку или золотое кольцо, Ивановская — чтобы тоже приобрести ценности и дорогие вещи.

Чтобы скрыть недостачи и излишки, преступники совершали всевозможные махинации. Кладовщица Пузанова делала в накладных приписки. Унгефухт умышленно не вел книги учета документов. Когда замещавшая его одно время сотрудница завела такую книгу, он не стал ее заполнять и вскоре выбросил.

Преступники отпирались. Чтобы уличить их, следственным органам пришлось производить ревизии, бухгалтерские экспертизы. Были изучены старые квитанции, счета, доверенности, накладные. Целый том в следственном деле заняли сличительные и сводные ведомости недостач и излишков.

Следствие интересовало, в частности, чьей рукой сделаны многочисленные приписки в накладных. На графическую экспертизу поступило 46 квитанций, показавшихся подозрительными. Для удобства графологов записи в этих квитанциях, сделанные, по мнению следователей, позднее, были обведены красным карандашом. Исследовав квитанции, эксперты пришли к выводу о том, что слова, обведенные красным карандашом, во всех 46 квитанциях действительно появились позднее. Почерк соответствовал почерку кладовщицы Пузановой.

Припертые к стене неопровержимыми уликами, преступники сознались, чго занимались хищениями продуктов на протяжении длительного времени.

Да, были шкурники, воры, но абсолютное большинство работников общественного питания в годы блокады работало честно. Нелегко им приходилось, но даже в самые тяжелые дни они старались приготовить для людей горячую, хоть сколь-нибудь калорийную пищу. Не шла вода из водопроводных кранов — ее привозили в бочках прямо с Невы. Не было топлива — работники столовых разбирали старые деревянные дома, сараи. В пищу шли суррогаты: казеин, шроты, соя. Эти названия ничего не говорят людям, выросшим после войны, но хорошо знакомы их дедам и отцам. В меню немалое место занимали такие блюда, как щи из крапивы, из лебеды, дрожжевые супы. Тысячи людей были спасены от голодной смерти благодаря общественным столовым и самоотверженности работавших в них поваров и их помощников, официанток, буфетчиц. С благодарностью называют ленинградцы имена многих из них.

Но такие, как Никифоров, Лебедева, Ивановская, заслуживают лишь презрения.

На суде выступила прокурор Лунина. Она сказала:

— Перед вами, товарищи судьи, группа людей, занимавшихся в условиях блокады Ленинграда расхищением продовольствия. В то время, когда население голодало, когда многие получали норму хлеба в сто двадцать пять граммов, они протягивали к этому хлебу свои жадные руки. Тот же Никифоров заявил цинично: «Я был сыт, похищал продукты с одной целью — чтобы выпить…» Требую самого сурового приговора для преступников…

И он был вынесен, суровый и справедливый приговор военного времени — такой, какой только и заслуживали эти потерявшие честь и совесть алчные люди, которые в лихую годину наживались на чужом горе.