Глава 12


ТАЛИЯ



Меня выпроводили в другую комнату, где сидела недружелюбная сестра Джека. Я понимала, что разговор у Джека с его матерью пойдет обо мне.

За последние триста лет правила гостеприимства сильно изменились. Когда к нам в замок приезжали гости, родители не жалели ни сил, ни средств. Угощения подавались на тарелках с золотой каймой, а на пуховые перины стелили белоснежные полотняные простыни. Даже в тяжелый для королевства час, принимая Джека, отец велел подать к столу павлина. Беднейший крестьянин не посмел бы отказать утомленному путнику в ночлеге, уступая порой собственную постель.

Чем же я успела напугать мать Джека? Похоже, она думает, что я способна перерезать всем им глотки. Едва увидев ее, я прочитала на ее лице страх. Спустя триста лет люди стали очень боязливыми. В аэропорту нас осматривали, обыскивали и буквально обнюхивали. Нас заставили снять обувь, а поклажу засунули в особую машину, позволяющую видеть содержимое. У нас такого не бывало даже накануне войны.

И вот в этом времени мне теперь придется жить из-за злобного проклятия Мальволии. Я понимаю: за триста лет многое изменилось, но не в лучшую сторону.

Когда я вошла в комнату, называемую у них гостиной, Мерилл сидела на диване и смотрела большой ящик с окошком — телевизор. Звук оттуда гремел так, будто под ухом играл духовой оркестр. Шла пьеса с движущимися картинками. Люди были не настоящими, а странным образом нарисованными. Чувствовалось, они чем-то сильно возбуждены и разозлены. Они постоянно дрались друг с другом, причем очень жестоко, пиная противников ногами. Мерилл не обращала внимания на пьесу, а была поглощена своим альбомом для рисования. На меня она даже не взглянула. И все равно мне надо с ней подружиться. Наш прежний разговор не удался, но я много наблюдала за тем, как отец ведет государственные дела, и поняла: союзники очень важны. А я должна сделать Мерилл своей союзницей.

Я осторожно подошла сзади и заглянула через плечо Мерилл. Это был все тот же рисунок, который высмеяла невоспитанная соседская девица, теперь мне представилась возможность внимательно его рассмотреть.

Меня впечатлила живость этой картинки. Море вокруг русалки было нарисовано простым карандашом, но казалось, волны так и плещут вокруг камня. Угри, акулы, осьминоги и прочие обитатели моря, собравшиеся вокруг камня, тоже выглядели совершенно живыми. Но самой живой была русалка. Я поверила, что она — настоящая повелительница над всеми, кто ее окружал, и они выполняют ее приказы.

В замке у меня был учитель рисования — синьор Маратти. Он учил меня рисовать то, что подобает изображать молодым девицам из знатных семей, — натюрморты и пейзажи. Но увы, феи не наделили меня талантом художника.

А Мерилл талантлива. Вначале я хотела лишь вежливо похвалить ее рисунок, но теперь поняла, что похвала вполне заслуженная. Несколькими штрихами она превратила улыбку на губах русалки в язвительную усмешку. Я затаила дыхание. И вот тут-то Мерилл заметила мое присутствие.

— Чего пялишься? — грубо спросила она.

Она торопливо закрыла от меня рисунок, но забыла, что держит карандаш. Грифель процарапал лист, испортив все то, что еще мгновение назад дышало жизнью.

— Видишь? Это все из-за тебя! — крикнула она.

— Прости меня, пожалуйста. Ты не заметила, как я вошла, и потому испугалась.

Я села на другой край дивана. Мерилл сжалась в комок, будто я собиралась отнять у нее альбом. Рисовать она перестала. На телевизор не обращала внимания. Я попробовала следить за пьесой, но совершенно не понимала смысла разыгрываемого представления.

— Пришла болтать со мной? — угрюмо спросила Мерилл.

Я была бы рада поболтать с нею. Разговаривать для меня привычнее, чем смотреть движущиеся картинки. Мне очень хотелось поближе познакомиться с сестрой Джека. И в то же время я не собиралась становиться для нее сосудом, куда можно безнаказанно выплескивать свое дурное настроение. Если она показывала характер, я имела полное право показать свой.

— Не обольщайся, — сказала я. Этой фразе я научилась от Джека. — Твоя мама вынудила меня пойти сюда, чтобы они с Джеком смогли поговорить обо мне.

— В самом деле? — Мерилл почти улыбнулась. — Мамочка это любит. Никогда не скажет людям в глаза то, что о них думает. Она для этого слишком воспитанная. А за твоей спиной разберет тебя по всем косточкам.

— Я знаю достаточно людей, которые поступают схожим образом, — сказала я.

Мерилл не ответила. Она снова раскрыла альбом, но теперь села так, чтобы я не видела, что она рисует.

Мне оставалось лишь смотреть телевизионное повествование о двух юношах и девушке. Они хотели стать теми, кого называли странным словом «ниндзя». Мне понравились красивые розовые волосы девушки. У нас в Эфразии не было никого с розовыми волосами. Я не знала, кто такие ниндзя, а спрашивать у Мерилл не решалась. Некоторые сцены были смешными, и я смеялась.

Мерилл поднимала на меня глаза и тут же снова возвращалась к своему рисунку. После нескольких всплесков моего смеха она удостоила меня вопросом:

— Ты что, любишь аниме?

Вопрос я посчитала разрешением взглянуть на нее. Всем своим видом я показала, что не понимаю последнего слова.

— Ну, аниме, — повторила она. — Японские мультики.

Я покачала головой. Слова «мультики» я тоже не знала, но сказала:

— Я их никогда не видела.

— А сейчас ты что смотришь?

— Понятно. Благодарю.

Девушка с розовыми волосами жестоко с кем-то сражалась. Ее звали Сакура.

— А мне нравится Сакура. Она обязательно станет воином, как и те юноши. Правда, она чем-то похожа на судью Джуди?

— Судью Джуди?

— Не обращай внимания, — улыбнулась я.

— Мне тоже нравится Сакура, — сообщила Мерилл.

Она вернулась к рисованию, уже не столь угрюмая, как прежде. Телевизионная пьеса с движущимися картинками окончилась, и тут же началась другая. Мерилл была целиком поглощена рисованием. Джек и его мать говорили достаточно громко, но звук телевизора мешал расслышать их слова. Я подавила зевок. Глаза начали закрываться. Если Мерилл не будет со мной говорить, я просто усну.

Она молчала. Тогда я сказала сама:

— Извини, что без разрешения посмотрела на твой рисунок.

Мерилл провела несколько штрихов, потом небрежно бросила мне:

— Проехали.

— Ты знаешь, у себя на родине я тоже рисовала. У меня был учитель — итальянский художник Карло Маратти.

— Решила хвастануть? — с прежней угрюмостью спросила Мерилл.

— Мне нечем хвастать. У меня не было способностей к рисованию. Синьор Маратти очень сердился на меня. Наконец он сказал моему отцу, что больше не желает тратить на меня свое драгоценное время, и вернулся к себе в Италию.

Мерилл засмеялась.

— Представляю, как ты его достала!

— Ты права, Мерилл. Синьор Маратти говорил мне то же самое. Правда, в иных выражениях. Но я не сердилась на него. А у тебя — талант. Мне бы так никогда не нарисовать.

Она повернула альбом, и теперь я видела часть рисунка. Но намеренно на него не глядела. Вместо этого я указала на окошко телевизора:

— Какие красивые розовые волосы. У вас много женщин с розовыми волосами?

Тогда Мерилл подвинула альбом едва ли мне не под нос.

— Рисунок — так себе. Я еще могу нарисовать людей, разные предметы. А вот с фоном торможу. Даже дурацкое небо не нарисовать.

Я оторвалась от телевизора.

— Можно взглянуть?

Мерилл подала мне альбом. И в самом деле: русалка и морские животные были очень живыми, а небо напоминало скомканную простыню.

— Я понимаю, о чем ты говоришь. И все равно твой рисунок меня удивляет. Ты изучала понятие о негативном пространстве?

— По правде говоря, я самоучка. Отец считает мое рисование дурью, на которую не стоит тратить деньги. А что такое негативное пространство?

— Синьор Маратти говорил, что это фон рисунка, а также пространство между отдельными предметами и вокруг них. Он постоянно твердил мне: предметы располагаются на фоне чего-то, поэтому прежде всего нужно изобразить фон. Иначе потом он будет выглядеть неправдоподобным.

— А-а, так я тоже до этого доперла. Я пробовала сначала нарисовать небо. Все равно плохо получалось.

Я села ближе.

— Ты, скорее всего, вначале рисовала пустое небо, а потом на его фоне располагала другие детали рисунка. А синьор Маратти учил меня по-другому. Можно, я покажу?

Мерилл подала мне альбом. Я нашла чистую страницу и попыталась нарисовать небо вокруг контура летящей птицы.

— Я знаю, что рисую плохо, но смысл, надеюсь, донесла.

Мерилл попыталась сделать то же самое. Я одобрительно кивала, не позволяя себе покровительственных слов или жестов. В ее возрасте меня опекали все подряд, и меня это очень злило. Но Мерилл нравилось, что я всерьез заинтересовалась ее рисунками. Наконец она нарисовала птицу, окруженную небом. И птица, и небо получились гораздо лучше, чем у меня. А главное — небо теперь не выглядело «простыней».

— Ухты! — воскликнула Мерилл. — Невероятно, но так действительно лучше.

В это время в комнату вошли Джек и его мать.

— Талия, боюсь, у моей мамы не самые лучшие новости для тебя, — сказал Джек.

— Постой, Джек, — перебила его мать. — Мерилл, это сейчас твои слова я слышала за дверью?

— Да, а что?

— И это твой альбом?

Мать Джека потянулась за альбомом, но ее дочь спрятала альбом у себя за спиной.

— Мерилл, значит, ты позволила этой... этой... девушке...

— Ее зовут Талия, — напомнил матери Джек.

— Ты позволила Талии смотреть твои рисунки?

Мерилл зажала альбом между спиной и спинкой дивана.

— А чего такого? Она училась у итальянского художника. Правда, круто?

— Да, — с некоторой растерянностью ответила мать Джека. — Значит, родители Талии должны вернуться за ней через неделю?

Джек кивнул.

— И ты действительно знаком с ее родителями?

— Мы отлично поужинали вместе! — засмеялся Джек.

— Хорошо. Эту неделю Талия может жить у нас. Но спать ей придется в кабинете, на надувном матрасе.

Хотела бы я знать, что такое «надувной матрас»!

Загрузка...