Под шорох наших дизелей

Вступив на борт подводной лодки «С-11», отправлявшейся вскоре на боевую службу, я ретиво приступил к приему дел командира штурманской боевой части. За плечами, помимо пяти лет, проведенных в стенах ВВМУ имени М.В. Фрунзе было лишь полуторамесячное пребывание на ремонтирующейся ПЛ «С-36», связанное с чем угодно, кроме морской службы. Душу согревало приятное чувство — наконец-то я на плавающем корабле! Впереди — то, к чему я стремился всю свою сознательную жизнь. Однако у моего предшественника — старшего лейтенанта Пьянзина подобное рвение вызывало откровенную усмешку. Прослужив целых три года, он изображал вековую усталость: «Ты не представляешь, как мне опротивело это «железо», а особенно, этот мерзкий дизельный выхлоп. Как я его ненавижу! Слава богу, теперь буду дышать свежим воздухом! Поверь, ты еще вспомнишь мои слова и не раз…»

Незадолго до этого штурмана Пьянзина сняли с должности вместе с командиром «С-37» за посадку этой лодки на мыс Чеврай. Есть такая каменистая полоска суши, вторгающаяся в Баренцево море, восточнее острова Кильдин. Теперь оба офицера направлялись к новому месту службы, в Северодвинск. Тот, что постарше — начальником, командиром береговой базы на остров Ягры, а тот, что помладше — его помощником. Веселая им предстояла жизнь: ведь каждый считал другого истинным виновником случившейся навигационной аварии. Скорей всего, виноваты были оба. Один, потому что не послушал, а второй, что не настоял. Речь идет о рекомендованном штурманом времени поворота. Случай лишний раз доказал, что людям следует доверять, проверенным в деле, разумеется…

Опального Пьянзина я почти не знал и поэтому не придал его пророчествам особого значения. И оказался совершенно прав. Не скажу, что сильно полюбил дизельный выхлоп, он действительно раздражал, особенно на верхней вахте при попутном ветре, но на крепнущем чувстве к подводному флоту, временами отвечавшему взаимностью, это совершенно не отразилось, в чем с удовольствием и расписываюсь ниже…

ВИДЯЕВО

Пишу эти строки с особым душевным трепетом, поскольку речь идет об одном из тех мест, где был по-настоящему счастлив. Может быть потому, что именно там начиналась самостоятельная жизнь. Разумеется, все это говорится не в обиду родному Севастополю и Ленинграду-Петербургу, где живу по сей день. Речь идет о поселке Видяево, расположенном в полусотне километров к северо-западу от Мурманска, ныне печально известном всему миру в связи с трагедией «Курска».

В 1958 г. здесь появилось селение Урица по имени речушки, впадавшей в одноименную губу, а с начала 60-х базировалось соединение дизельных подводных лодок, переведенных из Западной Лицы. Неудивительно, что население составляли преимущественно семьи подводников. И вскоре поселок был переименован в честь легендарного командира «Щ-421» Федора Видяева. Бюст героя Великой Отечественной украшал главную и единственную площадь, которую пересекала единственная улица, носившая имя Героя Советского Союза И.Ф. Кучеренко. К середине 70-х на ней стояла дюжина стандартных «хрущевок», а изгибом она повторяла речку Урицу. Несмотря на скромные размеры, ширина ее не превышала 15 метров, это была замечательная речушка, очень чистая и богатая семгой. Свое начало она брала из озера Большое Ура-губское, протекая затем через другое озеро со значащим названьем — Питьевое, кристальной водой которого и питала видяевский водопровод. Мы ее пили да похваливали. Ни о каких фильтрах в ту пору речи, конечно, не шло.

В районе «городских ворот» — КПП, прибывшие в Видяево впервые начинали чувствовать приближение моря. Из окна автобуса даже виднелся его кусочек — губа Урица — место базирования подводных лодок 9-й эскадры Краснознаменного Северного Флота. Появлялись матросы, довольно вяло проверявшие документы, по сравнению со строгими, но корректными пограничниками. «Зеленые» буравили пассажиров взглядом чуть раньше, у развилки перед поселком Ура-Губа — последним гражданском поселении на нашем пути, где располагался зажиточный по тогдашним понятиям рыбколхоз «Энергия». Здесь же заканчивала свой бег к морю полноводная и временами бурная река Ура, разбавляя пресной водой одноименный залив. К Видяево вел шестикилометровый отрезок «бетонки» с замысловатым поворотом под названием «тещин язык», ставший неодолимым препятствием для многих водителей, особенно тех, кто навеселе. С ним связывали и массу забавных случаев, один из которых произошел при мне.

«УАЗик» начальника штаба эскадры галантно притормозил возле двух женщин, нагруженных авоськами после набега на ура-губский магазин. Выбор там был невелик, но зато совершенно не зависел от периодически вводимого на флоте «сухого закона», чем видяевцы охотно пользовались. Когда в ходе форсирования «тещиного языка» автомобиль опрокинулся, и невредимые пассажиры благополучно выползли из салона, стало ясно, за чем тетки путешествовали в сельмаг. Адмиральский мундир был равномерно покрыт битыми яйцами, что вызвало красочную тираду его носителя, в которой самой пристойной частью было:

— Чтоб я еще раз…

Мы с другом наблюдали происходящее со склона сопки, единодушно заключив, что негоже джентльмену раскаиваться в добрых поступках, даже если те принесли ему ущерб, тем более что в большинстве случаев именно так и случается.

Поднимался шлагбаум КПП, и вы въезжали в одну из секретных баз советских подводных лодок, расположенных на Кольском полуострове. Спустившись с пригорка, автобус оказывался на небольшой площади. Там была конечная остановка, а в 1977-м появился Дом офицеров, роль которого до этого выполнял дощатый и неказистый клуб — одно из старейших зданий поселка наряду с находившейся неподалеку гауптвахтой. Это соседство порой многое упрощало. А близость к базе и отсутствие бюрократических проволочек, свойственных подобным учреждениям, немало способствовало повышению уровня воинской дисциплины, а значит и боеготовности, ради чего мы здесь собственно и служили.

История помнит, как в Урицу прибыл огромный баркас из Североморска, на котором живописно восседало несколько десятков переподготовщиков — офицеров запаса, более известных в народе как «военнопленные». Обмундировали их, как повелось, во что попало, не особенно утруждаясь уточнением размеров, не говоря уже о подгонке формы по фигуре. Порой казалось, что интенданты по-своему развлекаются, стараясь обрядить «военнопленных» посмешнее. Высокие получали шинели, обрезанные «по самое некуда», в то время как коротышки — максимальной длины — до пола в духе времен Первой империалистической. В толпе мелькали разнообразнейшие головные уборы: от растерзанных ушанок до бескозырок старинного покроя, на которых угадывались надписи «Пересветъ», «Ослябя», но никак не «Северный флот». Среди призванных на сборы была масса интеллигентных людей: инженеров, учителей…, но, попав в столь специфическую среду, они охотно сливались с массой, предпочитая сохранять нарочито бомжеватый вид. Впрочем, слово БОМЖ вошло в обиход несколько позже, а они выглядели, выражаясь языком одного из начальников, как «сброд блатных и шайка нищих». Бывали, конечно, и отрадные исключения. Но редко. Организация переподготовки лежала на командирах кораблей, к которым приписывали «партизан» (еще один распространенный эпитет!), но чаще всего от них отмахивались, предоставляя вариться в собственном соку. Чем те успешно и занимались.

Как-то, находясь в Североморске, зашел на БПК (большой противолодочный корабль) «Жгучий» проведать штурмана — моего училищного приятеля. В гиропосту, свернувшись калачиком, похрапывал сильно небритый мужчина средних лет в потертом ватнике. Храня детские картины образцовой службы на дивизии крейсеров ЧФ, где мой отец служил флагштуром, я удивленно уставился на своего друга.

— Тсс, — шепотом произнес он, — главный инженер крупного завода на переподготовке, пускай отоспится…

Между тем наш баркас решительно направлялся к одному из пирсов, по которому, в силу роковых обстоятельств, прогуливался командир эскадры. Он частенько обходил свои владения в поисках просчетов многочисленных подчиненных. Адмиральская тужурка была по обыкновению прикрыта повидавшей виды «канадкой», из-под капюшона которой вполне отчетливо выдавался крупный нос военачальника, обладавший редким чутьем на безобразия. До пирса оставались считанные метры, когда восседавший на носу баркаса «ушкуйник» зычно обратился к невзрачному «случайному прохожему»:

— Эй, нос, где у вас тут главный «бугор»?

Исчерпывающий ответ не заставил себя ждать, поскольку давал его сам «бугор». «Революционных матросов» резко вернули на бренную землю, лишив всяческих иллюзий, а капитан баркаса получил приказ выгрузить всех до единого на пирсе у гауптвахты…

Пирс этот был первым причалом военно-морской базы, считая от поселка. Еще сотня метров по «бетонке» и вы на главном КПП, за которым начиналась собственно база подлодок с ее штабом, казармами, складами, стационарными и плавучими пирсами, у которых таинственно замерли (до поры до времени!) стальные сигары субмарин, а также: плавмастерские, плавдок и плавказарма «Кубань» — бывшая германская плавбаза «Вальдемар Кофамель». В ее кают-компании, где регулярно столовался штаб эскадры, все еще витал дух растаявших Кригсмарине. Концертный рояль, на котором якобы музицировал гроссадмирал Дениц, любимая каюта Гюнтера Прина и прочие легенды не имели под собой ни малейшего основания. «Кубань» была широко известна как рассадник крыс, чье нахальство соперничало с манерами немногочисленного экипажа, избалованного близостью к начальству. Но основной достопримечательностью была баня, в которой изредка парились и мы с другом Мишей Кузнецовым. Однажды это едва не закончилось трагически. Рискуя прослыть германофилом, я, как и прежде, уверен, что немцы не могли сотворить парную, дверь которой открывается внутрь. В самый разгар «процесса», когда глаза уже лезли на лоб от жары, Михаил дернул ручку, и она к великому ужасу обоих осталась в его руках. Распаренную дверь заклинило. Нервное веселье сменилось щемящим предчувствием надвигающейся трагедии. Воспоминания смутны и отрывочны: помню, что, собрав в кулак остатки сил, мы долго и неистово дубасили по злополучной двери.

«Какой нелепый конец!» — мелькнуло в перегретой голове, и тут пришло избавление. Невесть откуда появившийся боцман «Кубани» спас для флота парочку будущих командиров. Заметим, в абсолютно неурочное время! Впрочем, боцмана для того и существуют, чтобы появляться в нужном месте в нужный момент! Иначе откуда взяться порядку на кораблях?

«Кубань» закончила свой жизненный путь несколько лет спустя, послужив нашему флоту последний раз как мишень для ракетных стрельб, и унеся все свои тайны на дно Баренцева моря. (По уточненным данным — на корабельном кладбище у мыса Зеленый между Ростой и Мурманском. Согласитесь, что это не так романтично, но зато — правда!)

Чтобы попасть в море, лодки эскадры должны были около двадцати миль лавировать по Ура-губе — сравнительно узкому и глубоководному фьорду. Извилистый фарватер пролегал меж высоких гранитных берегов, скромно украшенных карликовой растительностью и навигационными знаками. На выходе из губы по правому борту оставался остров Шалим с рыбацким поселением Порт-Владимир. Основанный в 1830 г. как становище Еретик, он был переименован в честь великого князя Владимира Александровича — брата императора Александра III, на средства которого была создана и просуществовала целых пять лет (1884–1889) «Арская китбойная компания Шереметева». Участие князя было негласным, но августейшая персона регулярно инспектировала предприятие, которому, впрочем, и это не помогло. То, что прекрасно ладилось у соседей — «норвегов», у нас почему-то потерпело крах. Понеся до миллиона убытков, компания была ликвидирована. О неудавшемся начинании напоминали разбросанные по берегу кости морских исполинов, которыми теперь любовались моряки стоявшего там дивизиона ОВРа. Других развлечений на острове не было.

Как следует из названия, главная база компании располагалась в соседней Ара-губе. По саамски «ара» — пребывать в покое, отдыхать. И это действительно классное укрытие! Зашел за мыс Добрягин и тишина! С 1979 года в Ара-губе базировались атомные субмарины, для которых в скалах выдолбили уникальные укрытия длиной до 400 метров и шириной до 30 метров…

Так и плывут до сих пор перед глазами хмурые, поросшие полярной березой и мхом серо-зеленые, а чаще заснеженные берега Ура-Губы с характерными для Севера названиями: мыс Толстик, остров Зеленый, мыс Еретик… Сколько исхожено по этим берегам и пешком, и на лыжах: за грибами, на пикниках, на рыбалках. Больше всего я любил бродить в одиночестве. Не потому что чурался компаний, в этом меня по-прежнему трудно заподозрить. Это был тот случай, когда с природой хотелось побыть с глазу на глаз, без посредников. Да и оглядываться не надо в поисках отставших, а главное — горланить «Ау!», распугивая и без того немногочисленную живность. Без устали взбегаешь на очередную сопку в предвкушении еще невиданного… и так до полного изнеможения. В погоне за космическими пейзажами не обойти вниманием и нежную морошку в ложбинках сопок и разбросанные повсюду бусинки черники. А какая радость во внезапной встрече с кряжистым подосиновиком или простой лужицей меж замшелых валунов, вместившей всю синеву неба!

Все же гораздо чаще северное небо было хмурым. Не забыть и пронизывающий до костей встречный ветер, хлещущий снежной крупой по глазам, тщетно пытающимся хоть что-то узреть сквозь плотный снежный заряд. И туман, скрывавший порой даже нос собственной лодки и особо неприятное чувство, если этому сопутствовал доклад о выходе из строя пожилого радара под названием «Флаг». Но ничто не могло умерить душевный подъем, рождавшийся в нас, стоявших на мостике, когда из дымки, тумана и мглы выдвигалась полосатая башня маяка Выев-Наволок. Сейчас обменяемся позывными с постом НиС и возможно даже получим место швартовки. И… поскакали, ведь за траверзом маяка начиналась Ура-губа. А это означало — очень скорое возвращение домой. В семьи, к друзьям и любимым.

Луч прожектора настойчиво буравит мглу позывными, но частенько в вахтенном журнале появлялась запись «На неоднократные запросы пост Выев-Наволок не ответил…».

— Сигнальщик, хорош стучать, опять в «козла» заигрались, — ворчит командир, — тут авианосец под носом пройдет, никто не заметит.

Авианосец действительно появился в Ура-губе, но уже в 1991 году. К этому времени для флагмана ВМФ «Адмирала Флота Советского Союза Н.Г. Кузнецова» был построен специальный причал. Увы, по известным причинам, надолго он здесь не задержался…

Едва лишь лодка заходила в Урицу, защищенную со всех сторон высокими сопками, любой «мордотык» стихал, веяло патриархальным покоем, а предвкушения обострялись до полного неприличия. Зато зимой здесь, в отличие от незамерзающей Ура-губы, стоял лед, который неутомимо пытались сокрушить буксиры, а если у тех не хватало силенок, специально вызванные ледоколы. Помню как, возвращаясь зимой 1978-го из автономки и скрежеща ржавыми бортами по узкому черному и парящему каналу во льдах, лодка медленно подходила к ПМ-23. Судя по разноцветным женским фигуркам, командование решило сделать нам сюрприз. Впервые на моем веку на торжественную встречу пригласили семьи подводников.

— Глянь-ка, старпом, — стряхивая сосульку с клочковатой бороды, прохрипел «капитан», — что там за рыжая дамочка рядом с моей?

— Моя, наверное, — разминая заиндевевшие губы, предположил я, — хотя раньше была блондинкой.

— Всякое могло случиться, пока мы с тобой морячили, — справедливо заметил Виталий Семеныч. Он перевел взгляд на стоявшую особняком группку встречавшего командования, и его невозмутимое лицо подернулось тревогой, — Кому докладывать-то. Похоже, начальство поменялось!

Выручил флагманский штурман эскадры капитан 1 ранга И.Я. Хризман, сделавший указующий жест в сторону нового комэска — контр-адмирала Г.В. Егорова, до этого ни разу не виданного.

Быстро ошвартовавшись и доложив о достигнутых успехах, мы ознакомились с планами командования относительно наших утомленных душ, после чего радостно перемешались с толпой родных и близких. Увы, шумное ликование людей, измученных долгой разлукой и старавшихся за считанные мгновения ввести друг друга в курс пролетевших событий, вскоре было прервано самым пошлейшим образом.

«Свидание окончено!» — прогремел бас дежурного, тут же убравшегося с глаз долой «от греха подальше».

Бегло попрощавшись с обескураженными семьями, экипаж занялся «любимым делом» — выгрузкой боезапаса. Начали с электрических торпед, ведь именно с этой целью лодка подошла к ПМ-23, а вовсе не для того, чтобы подарить военморам возможность расцеловать полузабытых жен в комфортной обстановке…

Смело заявляю, что Видяево считалось истинной жемчужиной Севера. По крайней мере, его обитатели в этом нисколько не сомневались. Возможно, жители Западной Лицы или Лиинахамари попытаются это оспорить, но мнение человека, побывавшего почти во всех точках Кольского побережья чего-нибудь да стоит. Долина Урицы, в которой расположился поселок, была окружена сопками, среди которых господствовала гора Слоновка, известная также как Пик-Ник. Нетрудно догадаться, что гора была излюбленным местом для пикников. На ее вершине у каждой компании был свой заветный камень, под которым хранился инвентарь для ликований. Вплоть до фужеров.

В полярный день, а временами лето было довольно жарким, «пикникеры» расходились по бесчисленным озерам, утопавшим в кущах лесотундровых зарослей. Преимущественно березовый лес был вполне приличным и напоминал именно лес, а не карликовые побеги, характерные для соседнего Гаджиево с его «лунным» ландшафтом… Купаться в озерах, прогревавшихся порой до 20 градусов, было одно удовольствие. Учитывая их первобытную чистоту, можно было утолять жажду, не прерывая заплыва. Главным условием было не сильно заглубляться, так как прогревался лишь поверхностный слой, не более метра. Дальше чувствовалось леденящее дыхание вечной мерзлоты. А нырнуть порой очень хотелось: тысячи комаров стремительно пикировали на спину купальщика, стоило той показаться на поверхности. Практика подсказала особый стиль плавания — «на спине, с веткой в руке», с которым соперничал стиль «с ведомым», когда вас прикрывал плывущий чуть сзади. Недостатком последнего считалась фатальная обреченность замыкающего в строю. С другой стороны, этот метод был на редкость хорош для сплачивания коллектива. Любой человек проверялся на способность к самопожертвованию за считанные минуты.

Зимой на отрогах горы Слоновки — видяевской доминанты, известной также как Пик-Ник, резвились лыжники, воздвигнувшие со временем некое подобие подъемника, саночники и просто веселая публика, способная съехать с крутого склона на чем попало. Впрочем, лыжники преобладали. Они разъезжались стайками (по интересам) кто с ружьями, кто со снастями, а кто и просто с закуской. Всех сплачивала мысль о том, что ни в коем случае нельзя отрываться от коллектива. Из уст в уста передавались рассказы о коварных росомахах, подстерегающих одиноких путников с запахом спиртного. Судя по тому, что от бедолаг оставались, в лучшем случае, только лыжи, росомахи, если это, конечно, были они, а не инопланетяне, становились в один ряд с тигровыми акулами и прочими людоедами. Все это добавляло остроты тем, кому ее недоставало на службе…

Конец лета носил ярко выраженный грибной привкус. Разнообразных грибов в окрестных лесах была просто тьма. Как-то раз наша лодка встала на стенд СБР (станции безобмоточного размагничивания) у острова Зеленый с твердым намерением, наконец, размагнититься фактически. Последнее слово вошло во флотский обиход с введением нового Корабельного устава 1978 г. для того, чтобы отличить реальные события от имитации и условностей, в которых моряки откровенно погрязли. Заставить их поверить в начавшийся пожар или поступление воды можно было, по мнению теоретиков, только добавив в аварийный доклад магическое слово — фактически. Было приказано срочно организовать дополнительные занятия по укоренению новинки в корабельную лексику, и вскоре она действительно прижилась. Лично я понял, что в нашем экипаже тема усвоена, когда, принимая утренний доклад от дежурного по команде, услышал: «Товарищ капитан-лейтенант, за время моего дежурства происшествий не случилось, только баталеру в поселке морду набили… фактически!»

Итак, наступило время всерьез заняться магнитным полем нашего «стального коня». Для непосвященных поясню, что размагничивание корпуса корабля регулярно проводится для снижения вероятности подрыва на магнитных минах. На берегу «лютовала» комплексная проверка, так что спешить было некуда. Наше решение вызвало полное недоумение командира СБР, привыкшего к обратному явлению. Недобросовестные командиры, спеша поскорее завершить этот довольно муторный процесс, имели обыкновение предлагать ему взятки в виде традиционных подводных изысков: воблы, шоколада и «шила» (корабельного спирта). Наш командир находился на сессии в военно-морской академии, и я, пользуясь правами старшего (помощника), гордо заявил, что с проклятым прошлым покончено, а мы не на шутку встревожены состоянием физических полей и боеготовности в целом. На СБРе загрустили и с тайной надеждой, что мы все же одумаемся, принялись замерять поле, а затем и мотать свои бесконечные обмотки. Погода продолжала радовать, а жизнь на фоне того, что творилось в базе, казалась еще прекрасней. Чтобы сделать ее еще лучше, а меню разнообразней, на остров Зеленый было высажено пятеро «грибников» на спасательной шлюпке «ЛАС-5». Им были выданы: десяток «дуковских» мешков (полиэтиленовый мешок емкостью до 20 кг для удаления мусора в подводном положении через спецустройство ДУК) и напутствие — брать только «красные» и волнушки. Через час на мой запрос в мегафон «Как дела?», зычный тенор боцмана Домашенко возвестил над заливом: «Погодите чуток, два мешка осталось нарвать!»

Заметьте, именно нарвать, а не пошло насобирать…

С пирса можно было запросто поймать огромную пикшу или треску, печень которой с трудом помещалась в кастрюлю средних размеров. Но настоящие моряки закусывали семгой. Не будучи одержимым рыбалкой, я вспомнил о необходимости лично отловить хотя бы одну «красную» рыбину лишь за неделю до ухода с Севера на Балтику. Перемет с семгой, который мы «случайно» подняли в районе Нордкапа, возвращаясь с учений в Норвежском море, не в счет. Девять огромных рыбин были настолько хороши, что бросить их обратно в море смог бы разве что Рекс Хант — автор популярной телепрограммы о спортивной рыбалке, как обычно обмерив и поцеловав. Да простят нас норвежские рыбаки, ведь скорей всего это был их перемет.

Нелегальный промысел семги в Видяево и Линахамаари, где базировалась 42-я бригада подводных лодок, входившая в состав нашей эскадры, велся достаточно широко. Несмотря на героические усилия Рыбнадзора, браконьеров хватало. В том числе и во флотских рядах, о чем свидетельствовали списки оштрафованных и даже осужденных, приводимые на читках приказов. Непревзойденными асами постановки сеток считались несколько старых мичманов, в числе которых был отмечен и наш старшина команды трюмных. Но это было его личной жизнью, и действовал он на свой страх и риск.

Организованным преступлением стоит считать «царскую рыбалку», свидетелем которой я невольно стал, находясь на борту одной из двух подводных лодок нашей бригады, изображавших некое учение в губе Печенга. Между лодками сновал торпедолов с комбригом на борту, манипулируя выставленной сетью. Не знаю, каков был улов, но отчетливо помню, как на берегу появились сотрудники Рыбнадзора с наганами и предложили прекратить безобразие. В свою очередь, им предложили не мешать «учению» и удалиться подобру-поздорову, погрозив для верности «калашниковым»…

Такой вид промысла был мне не по нутру, поэтому я обратился к бывшему доктору «С-28» — известному рыболову-джентльмену капитану Володе Корявикову с просьбой оказать мне дружескую услугу. Бивуак мы раскинули на берегу Петелинского озера. Закинули удочки и сели вечерять, вспоминая былое. Как-никак, три совместных автономки…

Проснулся я поутру от страшной мысли: «Неужели так и покину Север, не поймав ни одной стоящей рыбы? Дай, — думаю, — все же удочку проверю». Смотрю, а на крючке отличный голец на полкило. И свалился у меня камень с души. Зачет. Хотя уже неделю спустя, на мостике «С-7», огибающей Скандинавию, закралась в голову мыслишка: «А что если старый добряк Володя сам насадил ее мне на крючок? Не может быть», — поспешил я себя успокоить, вспоминая, как свеж и прекрасен был голец. И вновь сошла на меня благодать…

Как, впрочем, и повсюду на Севере, главным достоинством Видяево были его люди. Тамошние обитатели — особенная категория. Даже для известной своим гостеприимством России (в последнее время это качество, увы, стремительно исчезает) «Севера» всегда были оплотом радушия и бескорыстия. В гости к друзьям можно было прийти практически в любое время суток, и ни у кого никогда не возникал вопрос — «Удобно ли это?»

Бредут, бывало, в полярный день, часа эдак в два ночи, лейтенанты после изнурительного футбольного матча. Глядь, а в окне корабельного «разведчика» (командира группы ОСНАЗ — радиоразведки) подводной лодки «С-11» горит свет.

— В гости, в гости! И пусть «дядюшка Йоганн» попробует заявить, что не рад…

А дальше, главное, к подъему флага поспеть. Это святое!

Даже предположить трудно, что кто-то из семейных корабельных офицеров, проживающих в «роскошной» двухкомнатной квартире с «титаном» (дровяным водогреем) мог не пустить на помывку «бездомного» холостяка, коротающего вечера в холодном гостиничном номере, особенно если тот пожалует со своими дровами. Как правило, это был кусок старого забора или, на худой конец, засохший ствол карликовой березы, прихваченный по случаю на «тропе Хошимина». Этим кратчайшим путем из базы в поселок, через сопку, частенько пользовались молодожены и просто «заинтересованные лица», предпочитавшие активный отдых разлагающему «адмиральскому часу» (одна из флотских святынь — часовой послеобеденный отдых). Чтобы равномерно обременять «банными» визитами своих семейных друзей я, как холостяк, составлял график. Альтернативой культурной помывке было посещение так называемого общественного душа на первом этаже дома № 12, славившегося также шумными скандалами, благодаря размещавшемуся там женскому общежитию. На какое-то время в этом доме, в комнате убывшего в автономку товарища, поселился и я. Все бы ничего, да вот клопы донимали. Дом был относительно старым, но клопы вероятно еще старее, а главное, опытнее. Известно, что эти твари живут почти триста лет и способны на великие переселения, шагая на завоевания новых земель по линям электропередач целыми семьями. Мысль о том, что в жилах этих насекомых может течь кровь первых видяевцев, хоть и вдохновляла, но не настолько, чтобы продержаться в этой квартире более недели. В конце-концов, я, кажется, понял, почему мой товарищ так рвался в эту автономку. Из мебели в комнате присутствовала лишь кровать, не считая табуретки. Наивно замыслив перехитрить кровососов, я установил ее в центре комнаты под лампочкой, изящно убранной старинным абажуром. Первая же ночь убедила меня в том, что клопы отнюдь не утратили навыков канатоходцев и десантников. Они парашютировали прямо на грудь: кто с потолка, а кто побоязливей или, может постарше, с абажура.

Как-то в лютый мороз я был зван в гости и, задумав по-быстрому привести себя в порядок, решился-таки на посещение «публичного душа». В целом, все было не так уж плохо. Равномерно, в отличие от корабельного душа, шла горячая вода, и было довольно жарко, как и принято в бане. К сожалению, напрочь отсутствовал такой важный элемент, как предбанник, отчего шинель приходилось вешать на гвоздь прямо в кабинке. В итоге, одежда оказывалась совершенно сырой, что после выхода на хрустящий мороз немедленно превращало вас в «статую командора». А попытка согнуть руку в локте неизбежно вела к звонкому откалыванию рукава. Неудивительно, что, встретив на улице Монтевидяево (одно из распространенных названий поселка) странных людей с растопыренными, подобно огородным пугалам, руками и «чаплинской» походкой, старожилы сочувственно провожали их взглядом, и сдержанно приветствовали, стараясь не провоцировать на резкие телодвижения…

Объемы жилищного строительства ширились. В связи с ожидаемым приходом соединения атомоходов в соседнюю Ара-губу к концу 70-х началась застройка правого берега Урицы — Заречья. Даже холостяки стали получать, если не квартиры, то, по крайней мере, комнаты в новых домах, с горячей водой и прочими прелестями цивилизации. В нашем экипаже таким счастливчиком стал доктор Юра Савран. Замечательный специалист и человек, он был, к сожалению, жутко раним и восприимчив к флотским подначкам, отчего постоянно становился объектом розыгрышей. Но о них разговор особый. Следующим обладателем комнаты почему-то стал уже упоминавшийся злодей-баталер. Как-то поутру один из сослуживцев поинтересовался, не читал ли я в «Гальюн таймс», как мы именовали флотскую многотиражку, статьи о себе?

Я искренне удивился, так как до этого единственным случаем отражения моей скромной персоны в печати была карикатура в училищной стенгазете. Истинным «героем» означенной статьи оказался наш проворовавшийся «вещевик», но в самом конце действительно фигурировала фраза, косвенно затрагивавшая меня — «…и этому человеку (баталеру) дали однокомнатную квартиру, в то время как гораздо более достойный человек — штурман этого же корабля, до сих пор живет в общежитии…». Я воспринял публикацию как тонкий комплимент и предвестник грядущего новоселья.

Свою первую комнату в новой двухкомнатной квартире (дом № 21–38) я получил уже старшим лейтенантом и был несказанно рад. Окно комнаты выходило на котельную и упиралось в сопку на северной стороне. Поэтому солнце, а точнее самый верхний его краешек, посещало мою обитель лишь раз в году в самый длинный день — День Летнего Солнцестояния. День этот широко отмечался штурманами, как профессиональный праздник, наряду с Днем зимнего солнцестояния и обоими Равноденствиями. Первое, что я сделал — расписал стены и потолок, картинами Страшного суда, наивно полагая, что это сможет остановить мою соседку в стремлении превратить мою комнату в зал вечернего телесеанса. Замки в коммуналках считались у нас дурным тоном и признаком недоверия… Вскоре в комнате появилась и первая мебель — новый, но слегка покосившийся диван. Он появился в ходе командировки в Североморск, в штурманские мастерские. Не близкий путь, почти 100 км, был проделан в полуоткрытом «Урале», правда, в очень приличной компании трех коллег-штурманов с соседних лодок. С мебелью в родном поселке была напряженка, поэтому, когда по завершении служебного задания на глаза попался чудный зеленый диван, я, не задумываясь, купил его. Настораживало одно, ближе к вечеру температура упала до минус 28°С. По-прежнему радовала добрая компания, которая, нахохлившись и готовясь к худшему, расположилась на «софе», предусмотрительно набрав выпивки. Последнее помогло лишь отчасти. Чтобы «не врезать дуба», мы были вынуждены постоянно подпрыгивать. Километров через 70 треснуло основание, а к моменту триумфального въезда в Видяево диван лишился всех четырех ножек… Однако в разобранном состоянии он был как новенький. Любил я поваляться на нем в ожидании неизбежных, как сама судьба, оповестителей. Со временем их перестала останавливать даже тарабарская записка на дверях «Коля, я у Васи» без указания адреса. Жили-то мы по «закону Бернулли» — в девять отпустили, а в десять вернули!

В редкие зимние вечера, проведенные на берегу, можно было из собственного окна любоваться полярным сиянием, радуясь от мысли, что при появлении звезд не надо опрометью мчаться за секстаном. Помимо прочего на штурманском факультете ВВМКУ им. М.В.Фрунзе, нас отменно учили астрономии. Это давало возможность со знанием дела бесконечно вещать доверчивой аудитории о небесном своде и его обитателях. У теплого моря ли, в горных странствиях репутация звездочета была совершенно не лишней, но чаще за этим стояла практическая польза. Сейчас, когда координаты добываются мановением пальца, особенно приятно вспомнить, каких трудов стоило получение точного места, без которого грош цена героическим усилиям экипажа в автономном плавании. Разве забудешь, как подгоняемый зычным командирским голосом из динамика «каштана», взлетаешь, бывало, на мостик с верным секстаном наперевес. Стараясь не отвлекаться на окружающее великолепие: сполохи сияния, могучие валы из черненого серебра и т. п., быстро находишь устойчивое положение и начинаешь «качать» звезды, если они, конечно, есть, массируя коченеющие пальцы. Хорошо, если горизонт оттеняется яркой луной. Совсем плохо, когда густой свинец туч полностью скрывает небеса. Наконец, радость — сиротливо блеснула звездочка, а то и целых две. Лучше, конечно, выражаясь словами Сергея Филиппова из «Карнавальной ночи», когда их пять, да еще в разных концах горизонта, но на безрыбье… Знать бы еще, что за светила. Ничего, внизу всех опознаем, поколдовав со звездным глобусом. Последний раз вдохнув морозно-пьянящего морского воздуха, ныряешь вниз, чтобы успеть взять пару-тройку лорановских линий (радионавигационных систем «Лоран-А» и «Лоран-С»), радиопеленгов или посчитать попискивания секторных радиомаяков (РНС «Консол» и «Консолан»), пока антенна торчит над водой. Но вот сеанс связи окончен, лодка вновь уходит на глубину, к облегчению укачивающихся и скорби курильщиков или просто скучающих по свежему воздуху. Через пару часов из огромной, в полкарты, фигуры погрешности рождается маленькая точка — обсервованное место корабля со среднеквадратической ошибкой мили в полторы-две. Уверяю вас, для Гренландского моря это совсем неплохо. Появлялся шанс встретиться с нашим «ракетовозом», проверка отсутствия слежения за которыми, была одной из задач подлодки. Параллельно продолжался поиск «супостата». В случае обнаружения подводной лодки противника, выданные нами координаты, если они, конечно, точны, позволят быстро передать ее на попечение более проворных братьев по оружию: атомоходчиков, надводников и, разумеется, летчиков. Если «летуны» никого не обнаружат, готовься по возвращении к проверке. И не дай бог выяснится, что ошибка твоя, ответишь за сожженный керосин по всей строгости. А путь из-под Вологды (место базирования противолодочной авиации СФ) в Северную Атлантику — не близкий.

Как ни странно, с удовольствием вспоминается время, проведенное на верхней вахте в бытность старпомом, возглавлявшим вторую боевую смену. Ближе к стихии бывать не приходилось даже во время странствий на яхте. И, если «яхтенный спорт — это возможность постоянно находиться в тесноте и сырости, причем за большие деньги», в нашем случае, за исполнение воинского долга в весьма схожих условиях, страна даже доплачивала 30 %, а с пересечением условной линии г. Тронхейм (Норвегия) — мыс Брустер (Гренландия) целых 50 % морского довольствия. Впрочем, о деньгах мы особенно не задумывались. Больше волновало, как защитить себя от хронической сырости на очередном всплытии. Химкомплект, натянутый поверх «канадки» и шерстяного водолазного белья, защищал от «хлябей морских» весьма условно.

Типичная картина: Норвежское море, семибальный шторм, вокруг плещет и свищет, только касаткам все нипочем. Нахально ощериваясь белозубым подобием улыбки, они неутомимо рассекают волны, гребни которых проносятся высоко над рубкой. Когда волна, что «гораздо выше сельсовета», подкрадывается с кормы, опасность того, что тебя приложит об ограждение рубки, возрастает. Зазевавшиеся вахтенные офицеры нередко спускались с мостика с окровавленными лицами, но исключительно после смены вахты. Тревожить товарищей на подмену считалось не менее дурным тоном, чем опаздывать на вахту. Едва лишь новая смена, не забыв привязаться, занимала штатные места на «жердочках» (откидываемые подножки на мостике ПЛ 633 проекта), верхний рубочный люк задраивался, дабы избежать заливания центрального поста (ЦП).

Когда длинная океанская волна накрывала мостик, его обитатели оказывались под водой на добрые полминуты. Глубиномер ЦП в это время показывал перископную глубину (9-10 м), сводя на нет все усилия верхней вахты «выйти сухими из воды». Резиновые штаны стремительно заполнялись водой, которую затем приходилось греть собственным телом. Поэтому со временем я начал сверлить в пятках химкомплекта дырки, охотно поделившись с товарищами «ноу-хау». Вода быстро стекала, а нагреть сырую одежду собственным телом оказывалось гораздо проще, чем мокрую. Хорошо, если «накрытие» случалось не в самом начале четырехчасовой вахты…

Спустя годы, в схожей ситуации на борту крейсерской яхты «Океан», летящей на очередную регату «Катти Сарк», можно было свистнуть юнгу и потребовать «кофе по-капитански» (50 % рома + 50 % кофе). Эффект был потрясающий, штаны сохли на глазах изумленной публики за считанные минуты. Но, во-первых, в условиях боевой службы мы редко практиковали возлияния, а, во-вторых, с некоторыми ингредиентами на борту была явная напряженка. Однако, как-то раз зимой, всплывая на зарядку батареи в шторм, в районе Ян-Майена, я получил командирское «добро» на приготовление профилактического «глинтвейна». Корицы и гвоздики на лодке почему-то не оказалось. Вестовой доложил, что из пряностей в наличии лишь черный перец горошком, да «лаврушка».

«Валяй!» — опрометчиво бросил я, благословив искажение рецептуры. В целом же она была соблюдена: в кипящее подслащенное «каберне» выбулькали порцию «шила», щедро сдобрив полученное варево лавровым листом и перцем. Никому не рекомендую повторять этот опыт: редкостная гадость и перевод продуктов. Правда, то, что вас поначалу бросит в жар, я гарантирую. Совсем как в русской поговорке — «Вкуса не гарантирую, но горячо будет!» К тому же, процесс приготовления сопровождался жутким запахом. Невзирая на холод и сырость, мы попытались вернуться к данному эксперименту лишь однажды, резко снизив роль специй. В кают-компании пыхтел самовар, источая аромат, способный расшевелить мертвого. Облачаясь перед всплытием в многослойные «доспехи» в собственной каюте, больше напоминавшей просторный шкаф, я услышал за дверью топот матросских сапог, а затем тревожный крик: «Петька, бегим отсюда, пока не поздно, старпом опять «гликвейн» заварил…»

Впоследствии, став командиром, я нередко мысленно возвращался к годам своего старпомства, с радостью и теплотой вспоминая боевых товарищей, всех без исключения. Даже тех, кто пытался схитрить, слегка сократив время сырой и противной вахты «визуальным обнаружением» «нимродов» или «орионов» (самолеты базовой патрульной авиации соответственно Великобритании и США с Норвегией). Соображения скрытности — главного тактического свойства подводной лодки — в этом случае требовали «срочного погружения» и последующего маневра уклонения, но уже в подводном положении. А значит в тепле и комфорте. Бог им судья. Не все же, подобно Нельсону, укачиваясь, сохраняют способность мыслить и бороться, в том числе со своими слабостями. Но больше всего я испытываю благодарность по отношению к своим командирам, капитанам 2 ранга: Червакову Валентину Федоровичу («С-11») и Головко Виталию Семеновичу («С-28»), которые своим профессионализмом, а, главное, прекрасными человеческими качествами, четко прочертили для меня будущую стезю и линию поведения. Оба строили все на доверии к людям, а те изо всех сил старались их не подводить…

Но вернемся на землю, в Видяево. Как искренне переживал весь поселок, когда «сарафанное радио» приносило весть, что на одной из лодок боевой службы авария или, не дай бог, кто-то погиб. Всех сплачивал дух цеховой солидарности, жены офицеров аварийной лодки окружались вниманием и заботой.

Один из таких случаев произошел на борту «К-77» 35-й дивизии подводных лодок, возвращавшейся с боевой службы в Атлантике в канун 1976 года. Во время пожара в одном из отсеков была задействована система объемного пожаротушения ЛОХ. Пожар удалось потушить, но от отравления фреоном, использовавшимся в качестве огнегасителя, погибли офицер и старшина. Слухи о происшествии мгновенно достигли Видяева, и те две недели, что понадобились лодке, чтобы преодолеть расстояние от Бискайского залива до дома, запомнились надолго. Одним из офицеров лодки был мой друг, и увидев его, сходящим по трапу в абсолютном порядке, я был несказанно счастлив. Но возвращение корабля сопровождалось не только слезами радости. Тела погибших не предали морю по старинному обычаю, а бережно доставили (в провизионной морозильной камере) на родную землю. Командование сделало все, что было в их силах, дабы воздать последние почести погибшим. Капитан-лейтенант Анатолий Кочнев был похоронен неподалеку от Видяево на кладбище близ военного аэродрома Килп-Явр, где уже покоился его отец — летчик-испытатель. Тело старшины Пауля Тооса было препровождено на родину — в Эстонию.

Временами, впрочем, наблюдались и другие проявления внимания. Помню, как-то в ночь на Новый год из-за несчастной любви повесился капитан-лейтенант. Доставленный к месту происшествия начальник политотдела эскадры с прочувствованной скорбью изрек фразу, назавтра облетевшую весь поселок:

— Ну, как же он так?.. Как же он так повесился? С 31-го на 1-е. Теперь на весь год замечание…

О корабельных замполитах мы еще поговорим, хочу лишь, справедливости ради, отметить, что среди них была масса достойнейших людей. Чаще всего они действительно помогали сплачивать экипаж и поддерживать в нем высокий боевой дух. Порой приходилось удивляться, откуда в «комиссаре» такой задор, тем более, что предшествующие пару-тройку лет он простучал в «козла», исполняя должность бригадного или дивизионного «комсомольца». Так что попытка голливудских мифотворцев, да и не только их, малевать образ замполитов исключительно черной краской, выглядит, по меньшей мере, некорректно.

Чего стоил один лишь капитан 2 ранга Геннадий Александрович Мацкевич, ветеран 35-й дивизии, совершивший 18 полугодовых автономок, стоявший полнокровную верхнюю вахту и бывший «родным отцом» как для матросов, так и для молодых лейтенантов. Последние месяцами жили в его квартире, тем более, что хозяин не часто находился на суше, затыкая бреши в личном составе на чужих подлодках и безотказно подменяя коллег на выходах в море. Случалось и мне побывать в его видяевской квартире, где в это время обретался мой друг. Неухоженность жилища еще раз подтверждала выдающуюся самоотдачу «дяди Гены» на служебном поприще. Я застал Михаила К., известного художника, за росписью стены в ванной.

— Вот, Геннадий Александрович попросил набросать что-нибудь романтическое, дабы сгладить общую картину запустения.

Ее, надо отметить, значительно усугубляли развешанные под потолком тушки сушеной камбалы, которые дядя Гена ласково величал «мои трупики». «Трупиков» ему регулярно подбрасывали друзья-рыбаки, справедливо считая, что в трудный момент они смогут стать большим подспорьем для такого выдающегося холостяка, как Геннадий Александрович. Его личная жизнь чем-то напоминала жизнь П.С. Нахимова. Она отсутствовала напрочь, ибо без остатка отдавалась флоту. Таких замполитов я больше никогда не встречал. О его необыкновенной доброте и щедрости ходили легенды, впрочем, это видно из сказанного. Единственный раз я видел его возмущенным, да и то, как выяснилось, деланно.

— Представляешь, Серега, Мишка-то каков мерзавец! Я ему доверил ключ от квартиры, попросив взамен лишь одного. Изобразить мне в ванной что-нибудь романтическое, девушку, что ли, симпатичную. И что ты думаешь, он нарисовал?

Я исполнил сочувствующее недоумение.

— Голого волосатого мужика. Так я теперь боюсь там раздеваться! Единственное приличное место испохабил.

— Так заберите у негодяя ключ и отдайте мне, я вам точно заказ исполню.

— Спасибо, видел я твой Судный день! Пожалуй, Мишкин мужик повеселее будет.

Жизнь текла размеренно, мы бороздили полигоны боевой подготовки, сдавали задачи, участвовали в учениях, готовились к боевым службам, подвергались жестоким проверкам, уходили в море, а, возвращаясь, отправлялись в огромные отпуска, стараясь не превышать 90-суточного предела, чтобы не лишиться полярной надбавки. Деньги, которые никто не копил, их попросту негде было тратить, в отпуске спускались полностью. Что и неудивительно, в отпуске 1977 года я пролетел 23000 км, успев побывать на Тянь-Шане, на Кавказе и в Таллине. Кстати, из Киргизии меня вызвал телеграммой комбриг, и, когда я, демонстрируя высочайшую мобильность, доложил о прибытии в строго указанный срок, то услышал в ответ:

— Мы тут кое-что переиграли, можешь догуливать.

Когда я заметил, что путь-то неблизкий, с китайской границы, мол, сорвался. Наступила очередь комбрига сорваться:

— Вечно ты забираешься в какие-то медвежьи углы, случись война и на службу не вызвать.

Комбриг, как и я, прекрасно знал, что из отпуска имеет право отозвать лишь начальник штаба флота, однако продолжал:

— Ты ведь у нас холостой?

— Пока вроде так.

— А родители в Питере живут?

— Так точно.

— Вот и славно, теперь проездные только до Питера будешь получать. А то раскатался на верблюдах!

— А если бы я сиротой был, вы мне их что, в Казань бы выписывали?

Дослушав грозную тираду, я получил недельную компенсацию за моральные издержки и в этот же день убыл в Душанбе, где предстояло сниматься в роли злодея в фильме таджикского режиссера Обида Мирзоалиева «На крутизне»… Жаль, но почему-то я никогда не встречал людей, которые бы его видели.

Как-то, отдыхая в Сочи, я пришел к выводу, что скучаю по родному Видяево, а скорее — по верным друзьям. На почте меня ожидало письмо корабельного доктора Юры С. Характер повествования напоминал известную песню с докладом «прекрасной маркизе», а суть сводилась к следующему: лодка села на мель, а командир провалился под лед одного из многочисленных озер. К счастью, завершалось все полнейшим хэппи-эндом. Командир — в добром здравии, а лодка, как и прежде, находится в первой линии (показатель боевой готовности).

Спустя некоторое время, приземлившись в старом аэропорту Мурманска, роль которого исполнял военный аэродром Килп-Явр (нынешний аэропорт Мурмаши только возводился), я поймал попутный грузовичок и затрясся по ухабистой дороге, с легким душевным трепетом ожидая встречи с Видяево, до которого оставалось километров 20. Где-то на полдороги угрюмый шофер вдруг оживился и, ткнув перстом в сторону небольшого озерца, сказал:

— Вот тут недавно один вояка из вашей Видяевки с обрыва спорхнул. То ли Чердаков, то ли Черпаков его фамилия. Теперь вот озеро его именем назвали.

— Наверное, все же Черваков, — строго произнес я, судорожно сопоставляя факты.

— А ты почем знаешь?

— Это мой командир, — гордо заявил я, удивляясь, как просто порой обессмертить свое имя.

Позднее выяснилось, что Валентин Федорович — добрейшая душа — не смог отказать соседке, опаздывавшей в аэропорт, и стремглав домчал ее в Килп. Не веря своему счастью, та угостила его коньяком, а командир, как галантный кавалер, снова не посмел отказать. Проводив даму, он поспешил домой, но измученный боевыми походами организм ослаб и впал в дрему. На известном повороте «жигуль» забыл повернуть и спикировал с пятиметрового обрыва прямиком в озеро. Хорошим людям определенно везет. Машина, проломив лед, ушла на дно, а командир, пробив собой лобовое стекло, остался на льду, отделавшись ссадиной на нижней губе. Не прошло и нескольких часов, как промытый практически дистиллированной водой автомобиль был поднят со дна краном в обеспечении опытных лодочных мичманов.

Что до посадки на мель, то впечатлительный доктор немного преувеличил. Лодка действительно коснулась грунта близ мыса Пикшуев (Мотовский залив), но флагштур, заменявший меня на время отпуска, был снят с должности лишь годом спустя, за другие прегрешения.

Аварийность на огромном (по сравнению с нынешним!) флоте присутствовала, но никогда не вызывала панических чувств в экипажах. Экипажи комплектовались образованными матросами, из которых выходили отличные специалисты. Руководили ими знающие и опытные офицеры. А флотский опыт, как и традиции, издревле пополнялся и закреплялся исключительно в море. А плавали мы в ту пору достаточно. Видяево было типичным флотским городком, и превалировали в нем оптимизм и светлые настроения. Там даже кладбища не было, за ненадобностью. Люди, безусловно, умирали, но крайне редко. Гораздо чаще там веселились, а жизнь не забывала подбрасывать забавные случаи буквально на каждом шагу.

СМЕРТЬ ШПИОНАМ!

Младший штурман «К-24» лейтенант Михаил Кузнецов привычно заступил в дежурство по гарнизону, явно не подозревая, чем оно завершится. Жизнь в поселке текла размеренно, и, если не считать выделения патруля в помощь комендантскому взводу для отлова бездомных собак, шумно праздновавших очередную свадьбу, можно было смело записывать в журнал стандартную фразу «происшествий не случилось». Незадолго до смены вернулись взлохмаченные и разгоряченные патрульные, но не успели они перевести дух, как в «дежурку» ворвался бригадный оперуполномоченный КГБ майор К.

— Кузнецов, вы мне нужны, — решительно заявил особист, — будем брать!

— Кого? — бодро осведомился лейтенант, предчувствуя избавление от рутины.

— Диверсантов, — переходя на доверительный шепот, сообщил К., - неделю выслеживал. Берите людей и оружие!

Люди: пожилой боцман Ерофеич и трое патрульных — лениво устремились за своим лейтенантом, вверив судьбу гарнизона рассыльному — матросу Пупкину.

Идти пришлось недолго. На окраине поселка стояло несколько самодельных гаражей, которые очередной командир гарнизона регулярно грозился снести, как оскверняющие благородный пейзаж. К одному из них примыкала небольшая покосившаяся сараюшка. Именно туда направилась опергруппа, ведомая многоопытным майором. Объяснив диспозицию, он расположил людей полукругом, не оставив противнику никаких шансов, и вынул пистолет. Припав к дощатой стене, майор прижался к ней ухом и жестом предложил лейтенанту последовать его примеру. Кузнецов последовал и отчетливо услышал странные звуки:

— Вжик-вжик, вжик-вжик, вжик-вжик.

Наступала пора действий. Майор снял пистолет с предохранителя, решительно насупился и, проломив ногой дверь, влетел в сарай с ужасающим криком: «Руки!»

Вслед за ним в сарай отважно ввалился лейтенант. В углу, дрожа от страха, сидели два десятилетних мальчика с лобзиком. Рядом в крошечных тисках была зажата какая-то железяка. Лицо майора исказилось гримасой разочарования. Конфуз был налицо. Только сейчас, в замкнутом пространстве, лейтенант почувствовал легкий запах спиртного, долетавший со стороны особиста. В дверном проеме появились любопытные физиономии остальных участников «операции».

— Значит так, вы, хлопцы, успокойтесь, — возвращая инициативу, бодро произнес майор, — можете пилить дальше, а вы, лейтенант, забирайте людей и пилите на службу. Будем считать это учением. И прошу всех держать язык за зубами! Ясно?

Ясно, ясно, — проворчал старый боцман и чуть тише продолжил, — закусывать лучше надо!

Бесспорно, внешне Видяево было обычным военным поселком, но что-то делало гарнизонную жизнь возвышеннее общепринятого уровня, добавляя какое-то подобие духовности в повседневную жизнь, не позволяя скатываться в пучину пьянства и уныния. Разумеется, мы не так уж много времени проводили на берегу. Месяц — два в году от силы. 200–250 суток в море, 100 — в отпуске на «большой земле». Вот и старались проводить время интересно и насыщенно, ценя каждое мгновение. Но главным стержнем был, несомненно, флотский стиль, которым мы издревле привыкли гордиться. Если в компанию попадал, скажем, пехотный офицер, он обязательно говорил, прощаясь:

— Убей бог, мужики, никак не могу понять, чем же мы все-таки отличаемся? И «шило» примерно одинаковое, и продукты те же, в одной ведь стране живем, а атмосфера совсем другая.

— Надо понимать лучше?

— Не то слово. Конечно!

И это было приятно.

Как-то раз в бригаде появился писатель из Ленинграда, да, самый настоящий писатель по фамилии Иванов из редакции известного журнала «Нева». Он выходил с нами в море, гулял «на всю железку» с командирами и произвел впечатление серьезного и искреннего человека. Несколько лет кряду мы упорно ждали появления «романа века», который, наконец, поведает миру о нашем замечательном поселке и его героических обитателях. Увы, так и не дождались. Все начало порастать быльем, как вдруг однажды, прогуливаясь по Невскому, я нос к носу столкнулся с Ивановым. Радость была взаимной, он затащил меня в редакцию, тут же извлек из сейфа бутылку, и мы весело принялись вспоминать былое.

Наконец я спросил:

— Так как же с романом, Петрович?

— Да что ты, Сережа, разве такое напечатают? Время еще не пришло, да и народ не созрел.

На дворе стоял 1980 год. О Видяево заговорили двадцать лет спустя и, к сожалению, лишь в связи с трагедией «Курска». Теперь-то народ уж точно созрел…

ВРЕМЯ СКОРБИ

Как уже говорилось, с приходом в 1979 г. в Ара-губу атомоходов Видяево превратилось в мощную базу атомных подводных лодок. «Новые видяевцы», заселившие Заречье, мгновенно лишили нашу тихую заводь милой сердцу патриархальности. Со временем они, разумеется, как и мы в свое время, всей душой полюбили сей «медвежий угол» и стали гордиться званием видяевца. Но это случилось не сразу, ведь их перевели сюда из Западной Лицы, по их представлению, столицы атомного флота. Неутомимый ГИДРОСПЕЦСТРОЙ буравил штольни в Ара-Губе и строил авианосные причалы в Уре, рисуя радужные перспективы, как вдруг грянула «перестройка» с последовавшими реформами, от которых флот, Вооруженные силы, как впрочем, и вся страна, не в состоянии оправиться и по сей день. Не в обиду танкистам будет сказано, но если брошенный танк со временем почистить и смазать, его вполне можно эксплуатировать без опасения за жизнь экипажа. С кораблями, а тем паче с подводными гигантами-атомоходами, соперничающими по сложности с космическими кораблями, этот номер не проходит. Особенно в условиях сохраняющегося дефицита обеспечения, снабжения, а главное, кадров. Поколение командиров, самостоятельно не выходивших в море, сменилось поколением, зачастую, не бывавших там вообще. Оставленная без нужного внимания подводная лодка очень быстро становится жертвой необратимых процессов…

Прекрасное и благородное дело — шефство, знакомое русской армии и флоту еще с императорских времен, в наше время превратилось в единственную возможность скомпенсировать дефицит элементарного снабжения. Шефов следует выбирать состоятельных, чтоб и казарму отремонтировали, и продуктов подбросили, и телевизоры в команду поставили, а то и не узнаешь, что в родной державе происходит. Подводники с равной благодарностью примут и «подарочный обоз» от ЮАО г. Москвы стоимостью в полтора миллиона (ракетный подводный крейсер стратегического назначения [РПКСН] «Даниил Московский»), и скромную библиотеку от УФСБ по Воронежской области (ракетный подводный крейсер «Воронеж»). Есть в 7-й дивизии подводных лодок и «Пермь», и «Смоленск» и другие именные экипажи. Честь и слава доблестным шефам, восполняющим недоработки государства!

Только вот за судоремонт и перевооружение шефы почему-то не берутся. Не по карману. И чем позже государство вернется к своим непосредственным функциям, тем больше вероятность, что сытые и обутые подводники будут наблюдать из евроотремонтированных казарм, как тонут их некогда боевые корабли. Их боеготовность падает гораздо быстрее, чем это можно себе представить.

Наши трудности несомненно радуют вчерашнего противника — сегодняшнего «союзника». Судя по тому, насколько бесцеремонно вели себя американцы все прошедшее десятилетие, слабость России им очень даже на руку. 11 февраля 1992 года в полигоне боевой подготовки Северного флота в пределах наших территориальных вод американская ПЛА «Батон Руж» столкнулась с видяевской «Барракудой». Год спустя, в марте 1993 года РПКСН «К-407» столкнулась с преследовавшей ее ПЛА «Грейлинг» типа «Лос-Анджелес».

Не радует даже то, что обе американские лодки по возвращении домой, были отправлены в утиль.

Очередной инцидент с опасным маневрированием подлодки США вблизи РПКСН проекта 941 («Тайфун»), производившей пуск ракет с последующим подрывом в соответствии с договором СНВ-1, произошел в декабре 1997-го в Баренцевом море в присутствии американских инспекторов, находившихся на борту гидрографического судна.

Как бы ни складывались российско-американские отношения, вблизи наших баз на Кольском полуострове и Камчатке постоянно находятся 2–3 американские подлодки, ведущие непосредственное слежение за деятельностью сил флота…

А три года спустя, грянула катастрофа «Курска»… Бессмысленно оспаривать заключение официальной комиссии, но причиной гибели подводного крейсера в любом случае стала совокупность факторов, характер которых гораздо глубже нелепой случайности, возникшей при эксплуатации перекисноводородной торпеды-«толстушки». Так или иначе, трагедия вызвала невиданный резонанс в обществе и беспрецедентную реакцию правительства. Вспомним, что предшествующие подводные катастрофы были либо замолчаны, либо успешно преданы забвению.

Выступая в Видяево перед родственниками погибших членов экипажа «Курска», вице-премьер Валентина Матвиенко выполнила поручение правительства — вручила материальные возмещения, привлеченные из внебюджетных источников. В течение дня представитель каждой семьи получил сберкнижку с 720 тысячами рублей. Не было проволочек и с выплатами предусмотренных законодательством страховых компенсаций в размере 145 окладов каждой семье (на общую сумму 23 млн. рублей) со стороны Военно-страховой компании. Правительство также обеспечило каждую семью, желающую покинуть Видяево, жилплощадью в любом регионе России. Квартиры выкуплены кабинетом министров также из внебюджетных средств.

Указом Президента № 269 от 6 марта 2001 года Видяево было преобразовано в Закрытое Административное Территориальное Образование (ЗАТО) с утверждением его границ. Новый статус, по замыслу, должен был обеспечить приоритет в получении денег из госбюджета. А 31 марта 2003 г. жилой фонд поселка Видяево полностью перешел из собственности Северного флота в муниципальную собственность ЗАТО. Теперь у жителей самого молодого ЗАТО Мурманской области появилась надежда на более качественное жилищно-коммунальное обслуживание.

Перед лицом страшной трагедии страна оказалась единодушна в благородном порыве по оказанию помощи Видяево, хотя невольно напрашивался вопрос, а как же быть с другими базами все еще существующего флота? Лидировала, несомненно, московская администрация, оперативно предоставившая стройматериалы на 8 440 000 рублей для улучшения нечеловеческих условий проживания моряков, о которых страна, судя по высказываниям В. Матвиенко, раньше, вроде бы, и не догадывалась. Московское правительство выделило семьям погибших 80 млн. рублей и оказало помощь Северному флоту в реконструкции Дома офицеров. В распоряжении столичного мэра отмечалось, что акция проводилась в целях развития шефских связей Москвы и ВМФ. Благодарность правительству Москвы и лично Юрию Лужкову за помощь по ремонту ДОФа в гарнизоне Видяево выразил командующий СФ адмирал Вячеслав Попов.

Ну, а в целом, публикации российской прессы той поры, связанные с Видяево, нисколько не отличались от сводок из других военных гарнизонов.

…Рабочие судоремонтной базы Видяево, которым на 18 месяцев задерживают заработную плату, в феврале 1998-го объявили голодовку. Невзирая на это, они продолжали исполнять свои обязанности и даже не винили в создавшейся ситуации командование Северным флотом, пытающееся, по их мнению, время от времени оплачивать их труд. Известно, что нечто подобное складывается на многих базах и судоремонтных предприятиях. Командование СФ приняло решение о выпуске долговых обязательств, которые, правда, вступят в силу только с лета текущего года. Рабочие сомневаются, что их труд будет оплачен полностью, так как значительная часть сумм вернется государству в виде налогов. «Несмотря на голодовку, видяевские ремонтники ядерных подлодок продолжают работу». Ну в какой еще стране, скажите на милость, такое возможно?

…Матрос, проходящий службу на одной из атомных подводных лодок, похитил 24 витка палладиево-ванадиевой проволоки из системы управления реактором, нанеся ущерб примерно в 300 000 рублей, и продал похищенное мичману с соседнего корабля за 1050 рублей. Последний вознамерился перепродать с крупной выгодой для себя, но оба злоумышленника были арестованы 31 января 1999 года, так как офицеры пострадавшей лодки, которая, к счастью, не находилась в боевом дежурстве, обнаружили хищение. Увы, неисправность смогла быть устранена лишь в заводских условиях. По заявлению гарнизонного прокурора Владимира Дудкина данное происшествие следовало отнести к выходящим из ряда вон, так как большинство подводников любят свои корабли и на такое не способны.

…С августа по ноябрь 1999 года группа расхитителей из 8 военнослужащих и одного гражданского во главе с мичманом Александром Колесниковым похитила на военных складах, а затем продала: 5 автоматов «Калашникова», пулемет, 37 пистолетов, 33 гранаты, кортики, бинокли, тысячи патронов разного калибра и т. п. География продаж включала не только Мурманск и Петрозаводск, но и далекий Екатеринбург. Гарнизонный суд п. Видяево приговорил Колесникова к пяти годам заключения, остальные получили по убывающей. (В. Гудков «Караул устал жить по средствам», «Коммерсант», 26.02.2001 г.)

Наконец, журнал «Итоги» (№ 35, 08.05.2003 г.) в заметке «Все ненужное — на продажу» рассказал и об официальных распродажах государственного имущества в России… «Российский фонд федерального имущества продолжает успешно торговать «высвобождаемым военным имуществом». В основном это номерные изделия, превращенные в лом цветных и черных металлов, однако попадаются и почти целые подводные лодки. Например, неразделанную лодку проекта 651 можно купить всего за 280 тысяч рублей (есть и подешевле — за 180 тысяч). В гарнизоне Видяево продается передвижная кухня-столовая, а в поселке Росляково можно купить дозиметрические приборы (по 232 рубля за штуку), приборы химразведки и кипятильники (по 114 рублей за штуку)…»

Кому же не известно, что вся планета заставлена бывшими советскими подлодками, играющими роль ресторанов, а в лучшем случае музейных экспонатов? Одна из бывших видяевских лодок («К-77»), успев послужить финнам рестораном и сняться в роли «К-19» в одноименном голливудском триллере, получила последний приют в музее американского города Провиденс. Однотипная «К-24»(Б-24), поначалу попав в Копенгаген, затем перекочевала в Морской музей германского Пеенемюнде, где, отдадим должное немцам, ей вернули божеский вид. Узнав о гибели «Курска» и его командира, руководитель музея Томас Ламла организовал сбор средств в помощь семьям погибших подводников. Весной 2001-го 50 000 немецких марок, собранных сотрудниками музея, были переданы по назначению. Господин Ламла с группой своих единомышленников специально приехал в Мурманск, чтобы почтить память «Курска». Они вышли в Баренцево море, чтобы опустить на воду живые цветы и венок. Затем германские гости организовали за свой счет отдых двух десятков детей погибших подводников в живописной местности на берегу Балтийского моря. По приглашению туристической фирмы «Музендис турз» 28 человек отправились в Грецию. В декабре 2001 года еще две группы посетили Германию и Австрию. Все расходы, связанные с этими поездками, взяли на себя Росзарубеж центр в Германии, Фонд западноевропейских встреч и фирма «Олимпия райзен». Надо отметить, что не только сердобольные иноземцы проявили заботу о своих восточных соседях, вечно ходящих в пасынках у собственной власти. В данном случае власть похвально усердствует. Однако есть подозрение, что вышеперечисленные реляции о широкомасштабной отечественной помощи нередко оказываются традиционной выдачей желаемого за действительное. Цитируя бывшего видяевца Алексея Баранова, автора интернет-сайта «Видяево — оно моё», судьба семей погибших на «Курске» складывается далеко не безоблачно. «…Люди вынуждены отсуживать средства, собранные для них всем миром. Им говорят, что на эти средства ремонтируют поселок. Врут? По слухам ремонт заключается в навешивании новых дверей с кодовыми замками на подъезды. И даже фирму, которая эти двери навешивает, вроде бы возглавляет жена какого-то начальника…» (12.06.2002 г.) Согласитесь, что если это правда, то она вряд ли кого-то удивит!

В любом случае за счет трагедии «Курска» Видяево получило определенные преимущества перед десятком других, подобных ему, подводных гарнизонов и тысяч военных городков по всей территории России. В местной школе даже появился компьютерный класс. А совсем недавно вырос крупнейший на Севере аквапарк, который обошелся казне не в одну сотню миллионов. Многие недоумевали, что же подвигло власти на невиданные щедроты семьям погибших подводников. Это ведь совершенно нетипично, особенно если вспомнить, что вдова командира погибшего «Комсомольца» была вынуждена подрабатывать уборщицей, а семьи тысяч погибших в «горячих точках» отнюдь не обласканы жизнью… И вот, девочка Яна из Полярного в отчаянии пишет Президенту В.В. Путину письмо «Хочу быть дочерью погибшего подводника с «Курска»… После надлежащей проверки — уж не хитроумные ли взрослые надоумили? — Президент помог Яне и ее маме, вдове бывшего подводника, выехать из Полярного и обзавестись квартирой. Ну а как же остальным? Всем миром сесть за сочинение прочувствованных писем? Вряд ли это возможно. Вот и зияют пустыми глазницами окон дома в камчатском Вилючинске и кольской Гремихе, как знамение продолжающейся разрухи. Скитаются по российским просторам семьи 170 000 бездомных офицеров, зачастую сохраняющих свой ничем не подкрепленный оптимизм. Самое интересное, что никому из них и в голову не придет винить в своих мытарствах армию или флот, необходимость которых для России становится все более очевидной даже для воинствующих пацифистов. Впрочем, в нашей истории такое уже случалось, и не раз. Традиция, однако! Вот грянет гром, тогда и перекрестимся.

ДИД

Рулевого Дидыка звали Василием, но на лодке все без исключения величали его Дид. Росту он был высокого, слегка сутуловат. По краям туловища топорщились длиннющие руки-грабли, а венчала его круглая конопатая физиономия со вздернутым носом. Родом он был из Западной Украины, оказался картинно набожен и, несмотря на законченное среднее образование, частенько выдавал перлы, ставившее этот факт под сомнение. Как-то проводя с рулевыми занятие по штурманским приборам, я завел речь о гироскопах, для пояснения принципа действия которых начертал земной шар, векторы сил и т. п. Завершил все, как и повелось, традиционным вопросом «Все ли понятно?»

И тут с загадочным видом поднялся Дид.

— Вот вы тут, товарыщ старший лейтэнант, тильки шо казали, шо Зэмля шар, так?

— Ну, — внутренне готовясь к подвоху, утвердительно ответил я.

— И на двэ трэти покритый водой?

— Совершенно верно, Дидык.

— Так почэму жэ уся вода униз нэ стэкае? — торжествующим тоном знатока, срезавшего невежду, произнес Дид. Раздался взрыв хохота, на который не замедлил пожаловать старпом, проверявший занятие в соседнем отсеке. Он и стал свидетелем восполнения пробелов в дидыковских познаниях.

Стоит отметить, что в ту пору, общеобразовательный уровень матросов был достаточно высок. Даже на дизельных лодках подавляющее число моряков срочной службы имели за плечами десятилетки и техникумы. Про атомоходы и говорить не приходится. Причем, в отличие от Российского императорского флота, куда направляли исключительно славян и прибалтов, у нас можно было встретить представителя, практически, любой национальности, что свидетельствует лишь о том, что вопрос о народном образовании решался масштабно и без ущемления интересов какой-либо нации.

Возвращаясь к Дидыку, хочу отметить, что со временем он стал отличным командиром отделения, и наш минный офицер Коля Гришин, впоследствии командир лодки на ЧФ, нахвалиться на него не мог. Кто на него жаловался, так это флагманский штурман Бориска по кличке Винни-Пух, о котором подробнее речь пойдет чуть дальше.

— Мне твой Дидык всю печень проел своей религиозной агитацией. Стоит только дать слово, как через пару минут уже вещает про заповеди божьи. А переходы какие! Упомянул как-то, что в магнитном компасе спирт разбавленный не только картушку поддерживает, но и, помимо прочего, препятствует, чтобы всякая гадость там заводилась. Так у него вроде нормальный вопрос возник: «Пьют ли его?»

Я, конечно, ответил, что за подрыв боеготовности в военное время — расстрел на месте. Тот хмыкнул и вдруг понес, почему же у них в Киево-Печерской лавре тогда умершие монахи не тлеют несколько сот лет и безо всякого спирта никто не заводится. Короче говоря, кощунственно увел занятие в сторону и чуть было вообще его не сорвал.

— Насколько мне известно, нет плохих вопросов, есть люди, которые затрудняются на них ответить, — имел неосторожность заявить я, чем навлек на себя бурю гнева своего шефа по специальности.

Мужик-то он в целом был неплохой и даже имел представление о специальности, но имел несколько слабостей. В частности, до безумия обожал консервы «Севрюга в томате», входившие в лодочной рацион, ну и, конечно, поспать без всякой меры. Консервы он успешно вытягивал из подшефных штурманов. Дело доходило до абсурда. Лодка готовится к выходу на учения. Флагспециалисты обязаны доложить комбригу о готовности боевых частей. А командиры этих самых частей об успешной проверке флагманами своему командиру. И вот наш Бориска подходит к борту лодки и, вызвав штурмана мостик, нахально заявляет, что не ступит на борт субмарины, если тот не обеспечит его хотя бы парой банок «севрюжки». Первое желание — спросить, а кому это собственно нужней? И вот тут-то начинается психологическая дуэль, в которой Бориска порой одерживал верх. Особенно над штурманами, у которых что-нибудь было не в порядке. Из положительных качеств можно было отметить определенную начитанность, так как в промежутках между актами чревоугодия и сном он проглатывал изрядное количество популярных журналов. А вот спал он везде, где только мог вместить свое короткое жирненькое тельце. Источая при этом весьма специфический аромат, что для окружающих в погруженной дизелюхе хуже горькой редьки.

Рядовой эпизод. Подводная лодка «С-11», штурманом которой я был в ту пору, находилась в Баренцевом море на учениях. Пройдя три боевых службы, я считал себя вполне зрелым специалистом, чтобы не принимать близко к сердцу придирки флагштура типа: «Да у вас на перископе риски не видны, как вы пеленга считываете?»

«Молча», — цедил я сквозь зубы, видя, что весь концерт разыгрывается для начальника штаба бригады Г.В. Емелина, находившегося на борту, дабы убедить последнего в жуткой принципиальности офицера вверенного ему штаба. Геннадий Валентинович, (впоследствии контр-адмирал и начальник минно-торпедного управления СФ) — отличный дядька, знающий и не мешавший командиру в море, в конце концов, рявкнул: «Да отвяжись ты от штурмана, нормально работает офицер!»

Отвязавшись, Бориска быстро успокоился и, взяв с меня обещание, обеспечить его «севрюжкой», завалился спать на мою койку, находившуюся между прокладочным столом и бортом ПЛ. Буквально растекшись рыхлым телом по шпации, он мирно засопел. На средних лодках штурман работает в одиночестве, поэтому он сам устанавливает режим работы и отдыха, ибо менять его некому. Порой приходилось не спать сутками, особенно на учениях. А тут какое-то мурло нагло лишает тебя какой-либо инициативы. Наступило как раз то редкое затишье, которое можно было бы использовать для короткого, но эффективного сна. Склонившись над картой, попытался сконцентрироваться на задачах учения, но переливистые рулады слева, вкупе с резким запахом чужого пота, вызывали лишь одну мысль: «А не ткнуть ли невзначай эту жирную задницу измерителем?»

Внезапно в рубку вошел начальник штаба. Увидев «тело» на моей койке, он сочувственно кивнул и выслушал доклад об обстановке.

— Руденко, — вдруг резко произнес он, заставив тело флагштура содрогнуться, — вы проанализировали где наиболее вероятный сектор появления цели?

— Так точно, — бегло соврал Бориска, оставаясь лежать, что само по себе было вызовом по отношению к начальнику.

— Покажите!

И вот тут чувство меры окончательно покинуло стареющего флагштура. Оставаясь лежать, он изогнул короткую толстую ножку и указал правой стопой на какую-то часть карты.

НШ не на шутку рассвирепел. Выдав пару-тройку изящно сформулированных матерных тирад, он заставил лидера бригадных штурманов вскочить с моей койки, и я понял, что больше ему там, по крайней мере, сегодня, не лежать. Но закончил свою взбучку Емелин совершенно спокойным тоном. Артистично поведя носом, он произнес:

— Да-а, Бориска, с тобой бы я по бабам не пошел.

— Это почему же? — насупившись, осведомился флагштур.

— Уж больно ты вонюч!

Похоже, это обидело Бориску гораздо больше многоэтажных конструкций прозвучавших ранее. Он засопел и убыл в сторону кают-компании, ибо только одно снадобье могло исцелить его душевные раны — вожделенная «севрюжка».

Но вернемся к Дидыку. К тому времени он уже был бравым командиром отделения рулевых-сигнальщиков, в обязанности которого, помимо всего прочего, входит проверка отсечных часов. Ежедневно он обходил все отсеки подлодки, подводя стрелки и продолжая сеять религиозную пропаганду. Но сверхпопулярной личностью он стал только после своего вынужденного купания в студеных водах Баренцева моря.

Как-то раз «С-11» возвращалась в базу, солидно опережая график. Чтобы не сеять панику в ближних полигонах БП (боевой подготовки), лодка замедлила свой бег, а затем легла в дрейф милях в пяти от побережья полуострова Рыбачий. Того самого, что «растаял в далеком тумане» в известной песне. Весенний день можно было бы назвать ясным, если бы не дымка, ограничивающая видимость до 10–15 кабельтовых. Невдалеке мерно покачивались на крупной зыби два рыболовных траулера. Судя по выставленным сигналам, снасти были выметаны, таким образом, по внешним признакам шел активный лов. Однако никаких признаков жизни на мостиках и палубах не наблюдалось. Два месяца, проведенных на консервах и мороженом мясе — отличный фон для того, чтобы помечтать о свежатине.

— Товарищ командир, может, высадим абордажную команду? — обратился я к капитану 2 ранга Червакову Валентину Федоровичу, замечательному человеку и исправному моряку, которого старался не подводить, за что он был мне весьма признателен. Это был один из редких случаев, когда мой начальник не только не скрывал своей симпатии, но при случае демонстрировал свое расположение. Порой мне было даже неловко перед товарищами.

Приходит лодка, к примеру, в Гремиху. Древнее и забытое богом поселение как раз начало бурно развиваться, как база ударных ракетоносцев. Местным «дредноутам», число которых стремительно росло, мы были нужны для отработки задач. Готовность к выходу — четыре часа. Всем приказ — оставаться на корабле! Ну что ж, не впервой. Разбиваемся на пары для турнира в «козла», как вдруг командир заявляет:

— Штурману «добро» на сход, он ведь у нас не женат. Пускай сходит, осмотрится.

— Спасибо, — говорю, — товарищ командир, за доверие, но куда здесь идти-то? Даже знакомых нет.

— Вот сходишь, и появятся!

Пожимая плечами, одеваюсь и ухожу под шепот старпома Валеры Комарова:

— В любимчики вышел, гад…

Самое интересное, что буквально сразу же обнаруживаю кучу знакомых, среди которых мой старинный приятель — Жорка Веревкин, сосланный сюда из «столичного» Мишукова (селение на берегу Кольского залива напротив Мурманска — база северной гидрографии) за чрезмерную для молодого офицера инициативность. К этому времени он уже успел понять, что инициатива на флоте наказуема. Про него сказ отдельный…

Итак, Валентин Федорович активно подхватывает идею об абордаже, но вместо того, чтобы, как повелось, назначить командиром «группы захвата» инициатора плана, приказывает начальнику РТС Юре Коклину (он же Нач) взять с собой пару человек потолковей, ящик вина для демонстрации доброй воли и отправиться на надувной шлюпке ЛАС-5 на ближайший «рыбак». Самым толковым из находившихся в поле зрения показался жуликоватый Дид, казалось, созданный для подобных операций. Третьим стал азербайджанец — вестовой Раджапов, который был должен оценить качество захваченной добычи на месте. Прибыв несколько месяцев назад из учебного отряда с документами кока, Раджапов был весьма радушно встречен, так как всем почему-то показалось, что сейчас мы, наконец, отведаем кавказской кухни. Как бы не так! Раджапов признался, что ничего, кроме перловой каши, готовить не умеет, так как, слабо владея русским, мало что понимал на занятиях в учебном отряде. Поэтому было решено, что лучше всего ему отправиться в офицерскую кают-компанию вестовым. Уж там-то его быстро выучат литературному русскому языку. Кто как не флотский офицер является истинным носителем культуры. Расчет оказался верным. Несмотря на природную флегматичность и врожденную заторможенность, Раджапов, пользуясь добрым расположением офицеров, довольно быстро выучил основы флотского лексикона, позволявшие поддерживать светскую беседу в любых условиях обстановки. А в знании дробей через каких-то полгода ему вообще не было равных. К примеру, спускается с мостика к столу слегка подмороженный на вахте гигант-старпом Ляонас Казлаускас (он же Железный Густав) и добродушно рявкает: «Ну-ка, Раджапов, плесни чайку пять шестых и «крем-брюле» в маленький тазик».

И что вы думаете? Раджапов, невзирая на качку, отмеряет именно 5/6 стакана горячего чая, а не 7/8 или 3/4 и сопровождает его розеткой, наполненной сгущенкой, разбавленной клюквенным экстрактом.

А ведь как начинал! На просьбу командира налить ему пол тарелочки супу, вбухивал половником до самого верха, ласково приговаривая: «Щто, мине жалко, щто ли?»

Тем временем, абордажная группа загрузилась в шлюпку и, выслушав инструктаж о мерах безопасности, благополучно отвалила. Грести было недолго, лодка подошла к рыбаку почти вплотную. И вскоре обитатели мостика с удовлетворением отметили благополучную высадку на борт «рыбака». Что же предстало их взору на мостике?

По словам Нача, даже памятуя о флотской поговорке «БОЙСЯ ПЬЯНЫХ РЫБАКОВ И ВОЕННЫХ МОРЯКОВ», он не подозревал, до какой степени она может быть верна. Разумеется, если опустить вторую часть изречения.

Мостик «рыбака» оказался безлюден. Штурвал был закреплен шкертом в положении «лево на борт», мерно рокотал дизель на малых оборотах. Первого живого человека, как оказалось капитана, удалось обнаружить минут через пять, выудив его из койки. Ничему не удивляясь, тот, слегка оклемавшись, заявил, что охотно даст за предлагаемый ящик «венгерского», копченого окуня, палтуса и пр. в количестве, соизмеримом с водоизмещением нашей шлюпки. Казалось бы, операция близка к успешному завершению, но море это такое место, где сюрприз — явление более обыденное, нежели случайное. На лодке закрепили швартовный конец и даже выгрузили богатую добычу, как вдруг мощная, набежавшая невесть откуда зыбь, смыла Нача и Дидыка за борт. Юра Коклин нечеловеческим телодвижением успел зацепиться за шпигат и был мгновенно подхвачен проворными матросскими руками. А вот Дид успел побултыхаться в студеной водице пару-тройку минут. Учитывая, что даже летом температура воды не превышает здесь 6 градусов, можно себе представить, что пережил старшина. Во-первых, уже отогревшись, он уселся в углу у переборки ЦП и целые сутки, истово крестясь, приговаривал: «Тильки женився, тильки женився…»

История женитьбы Дидыка также полна таинственности. За выдающиеся заслуги в очередной покраске корпуса родной субмарины он был поощрен десятью сутками отпуска, которыми распорядился по полной схеме. Помимо женитьбы, всколыхнувшей своими масштабами всю Западэнщину, он успел на обратном пути «отметиться» и в Питере. Познакомившись с «гарной дивчиной», он провел с ней романтическую ночь где-то на бастионах Петропавловской крепости, в результате чего, выражаясь морскими терминами «крепко намотал на винт». Попытка скрыть это по возвращении из отпуска «без замечаний» не удалась, так как неведомая даже видяевским военврачам инфекция вызвала увеличение первичных половых признаков до таких размеров, что скрывать это стало физически невозможно.

Дид оказался на излечении в Североморском госпитале, а вскоре по линии Особого отдела прошел тревожный сигнал. Дескать, какой-то морячок с видяевской лодки, поразивший при поступлении видавших виды профессоров размерами своих семенников, как только ему стало получше, затопил окружающих потоком информации. Дескать, их лодка выполняет спецоперации, базируясь на Кубу, и патрулирует с баллистическими ракетами в районе Бермудского треугольника. Специальный агент был помещен на соседнюю койку (вы, наверное, поняли, что этим моряком был Дид?) и неделю записывал содержание нескончаемого потока фантазии. Операция была свернута, когда контрразведчики поняли, что такого количества «дезы» давненько никто не выдавал, а стало быть, от нее больше пользы, чем вреда…

Вернувшись на родной корабль, Дидык казался совершенно здоровым и спокойным, он прекрасно знал, что никто из экипажа никогда в жизни не выдаст его Галинке страшных подробностей возвращения со свадьбы. Однако что-то все же изменилось в его психике после купания в ледяной купели. Его стала преследовать водобоязнь. На мостике он начал привязываться, что вполне разумно в шторм, но никак не в полный штиль. А после погружения, стоило командиру задраить люк, Дид юркал в шлюзовую камеру проверить не подтекает ли он. Со временем, можно было услышать:

— Ну что, люк держит?

— А как же, Дид проверял!

И это означало полную гарантию…

Где ты сейчас, Дидуля? Надеюсь, не активист РУХа и не голосовал за Ющенко?..

ДОК

Корабельный врач Юра был добрым малым, но со странностями, которые имели обыкновение обостряться в море. С одной стороны это было типично для «односменщиков» (замполит, доктор, командир группы ОСНАЗ, химик, если таковой предусмотрен штатным расписанием и др.), которые маялись от вынужденного безделья, особенно в подводном положении. И если замполит мог сам создавать фронт работ, то у доктора такой возможности не было, к счастью. Не будет же он сам организовывать эпидемию, чтобы не потерять квалификацию эпидемиолога, полученную в интернатуре в Коряжме. Окружающие беззлобно зубоскалили насчет пролежней и даже радовались за товарищей, которых судьба не ограничивает в отношении сна. Представителям некоторых профессий, штурманам, например, спать в походе более четырех часов, вообще запрещалось, чтобы «не потерять обстановку». Но, что касается Юры, большой разницы в его поведении на берегу ли, в море окружающие не отмечали. Разве что на берегу он чаще расставался со своей знаменитой надувной подушкой. Она была неотделима от его вечно опухшего и слегка помятого образа, как нимб от лика святых. Возможно, поэтому он, независимо от обстановки, чаще всего походил на хомяка, оторванного от зимней спячки внезапным половодьем. А половодье всегда некстати. Похоже, также некстати любили заявляться к нему в гости среди ночи и мы — молодые лейтенанты и холостяки, подобно Юре. Нас искренне удивляла его склонность отправляться ко сну ни свет ни заря, когда лодка стояла в базе. Был Юра бережлив, но, искренне опасаясь прослыть скупым, «держал марку» и принимал гостей с истинно северным радушием. Даже зная, что мы обязательно завалимся на огонек, и скорей всего с дамами, он неизменно выходил открывать дверь, покряхтывая и в исподнем. Картина каждый раз повторялась. Он с причитанием удалялся, а непрошенные гости, хихикая, ждали в прихожей «второго пришествия» хозяина, судорожно натягивавшего штаны и тщетно пытавшегося разгладить помятость личины.

Разумеется, мы приходили не с пустыми руками, в результате чего у Юры скапливалось несметное количество стеклотары, которую в Видяево никто не сдавал. Обычно выставляли у входа в родной подъезд, так что, спеша поутру на подъем флага, надо было хорошенько смотреть под ноги. Спецмашина приходила в поселок два раза в год, кому же взбредет в голову заниматься складированием бутылок, даже если тебя наделили жильем и есть где их хранить. А вот Юра прилежно копил, берёг и сдавал, рискуя прослыть тихим алкоголиком, так как, по меньшей мере, полмашины заполнялась нашим лекарем. Соседи только головами качали, а Юра все носил и носил. Впрочем, порой мы ему помогали. В такие дни он был особенно ласков. Соседи, наблюдая потенциальных собутыльников, не так критически взирали на нашего Юру.

Именно тогда я впервые услышал от кого-то вопрос-признание: «Как же так, я получаю 700 рублей, жена — 300, бутылок на 200 сдаем, а к отпуску ничего не скопить?»

Свирепел докторюга уже на второй месяц плавания, становясь легкой добычей многочисленных специалистов по подначкам, как сейчас сказали бы — приколистов. Спал он, как всегда, в кают-компании, то есть на своем рабочем месте, поскольку именно там разворачивалась операционная в случае необходимости. Об этом постоянно напоминали софиты, озарявшие лица офицеров, режущихся ли в «козла», принимающих пищу или занятых тактической летучкой. В промежутках между этими достойными занятиями Юра смело занимал своё сидение вдоль левого борта и «хрючил», не забыв привязать к голове известную резиновую подушечку. Дело в том, что каждый раз по сигналу тревоги, а это случалось, в зависимости от тактической обстановки, несколько раз в сутки, бравый офицер вскакивал с койки и бился головой об один и тот же клапан — аварийной захлопки топливно-балластной цистерны. Так что, если бы не подушечка, которую доктор порой привязывал к выступающей матчасти, не сносить Юре головы… самым натуральным образом. Советы и рацпредложения по облегчению докторской жизни сыпались отовсюду. Каждый член экипажа, резонно полагая, что, может статься, и его судьба окажется в руках доктора, старался заручиться его расположением. Чаще всего эффект был обратный. Незадолго до автономки группа офицеров, охотясь в районе Долины Смерти (Западная Лица), нашла немецкую каску. Подшлифовав и подкрасив шлем, мы торжественно вручили его Юре перед уходом лодки в очередное плаванье прямо на пирсе после построения, речей начальников и политработников. Особенно его растрогала надпись «ДОК» на лобовой части и «Береги балду» на тыльной. Участников акции нехорошо обозвали, и кое-кто попытался выбросить тевтонскую реликвию за борт… Поход начинался весело!

Районы маневрирования находились в Норвежском и Гренландском морях, в частности у острова Ян-Майен, беглый взгляд на который сквозь оптику перископа наполнил душу уверенностью, что не одним нам приходится хлебнуть трудностей ратной службы. Несколько избушек, сбившихся вокруг радарной станции на маленьком острове в океане, почему-то рождали в воображении северную идиллию: норвежские солдатики греются у костра в обществе командира — седого викинга и пары коз. Впрочем, совершенно не исключено, что они, выйдя из сауны, чинно расположились возле камина в махровых халатах и с сигарами в зубах… В таком случае, дай им бог счастья! А для меня, как штурмана, счастьем было уже то, что удалось взять пеленг на вулкан Бернберг, взметнувшийся над островом на 2277 метров.

Ночью всплыли на зарядку. Однако как ни раскрепляли по-штормовому, все равно что-нибудь нет-нет да гикнется: то ящик с ЗиПом с насиженного места, то какая-нибудь «механическая» железяка, то кандейка из рук укачавшегося приборщика.

Несмотря на специфические испарения, в центральном посту свежо. Шестибалльная волна заливает редко, выбран удачный курс. Переборки в кормовые отсеки открыты, дизель резво сосет морозный воздух, от которого наши загазованные организмы поначалу просто пьянеют. Освежают и «птюхи» — полутонные порции воды, обрушивающиеся в ЦП, если лодку настигает «неправильная» волна. Она появляется ниоткуда — эта случайная сумма случайных составляющих. Вахтенный офицер, пропустивший ее, запросто может получить нежданный удар, а то и крупное увечье. Даже если ты привязан, легко оказаться за бортом. Повисишь маленько на ограждении рубки, главное — руки-ноги не поломать…

После всплытия, в кают-компании, где был накрыт вечерний чай, оказалось на удивленье немноголюдно. Обычно отдыхающие смены пропускают обед, ужин, реже завтрак — самую вкусную трапезу на подлодке, но чай — почти никогда. На сей раз, собрались лишь энтузиасты. Я, в ту пору штурман, да минный офицер Коля Гришин. Ему заступать на вахту, значит определенно стоит заправиться горяченьким. Как никак, «собака». Это вам не королевские ВМС, где «собачья вахта» с 00.00 до 04.00 постепенно сдвигается, давая возможность насладиться ею всем участникам почетного «клуба верхних вахтенных». У нас, если ты минер, то привыкни к мысли, что «собака» твоя и ничья больше. Хочешь перейти во вторую смену с 04.00 — становись старпомом. Неплохой стимул. А уж если вообще не хочешь стоять на вахте, прямой путь в командиры. Правда, тогда все сутки будут твоими, но душу греет мысль о том, что ты сам вправе определять, где и когда находиться.

Мы сидим по разные стороны стола, подхватывая тарелки, если те скользят в твою сторону. Рядом с Колей лежит бездыханное тело укачавшегося доктора. Дверь распахивается, и грузная фигура командира бухается в кресло во главе стола.

— Ну-ка, Раджапов, чайку погорячей, — Валентин Федорович азартно потирает руки, — ну и колотун на мосту!

— Пожалюста, таварищ командыр!

Фраза оказалась последней из человеческих возгласов на данный отрезок времени. Лодку повело направо, затем резко на корму и снова на правый борт…

«Шальная», пронеслось в голове, я подхватил свой подстаканник, а заодно и блюдо с галетами.

В следующее мгновение командир с размаху выплеснул мне на грудь стакан чая, того самого, что погорячей, а затем стал плавно лететь в сторону двери. Прежде чем вышибить ее своим погрузневшим за полтора месяца плавания телом, он схватился за тарелку с вишневым вареньем и уже после этого вылетел сначала в коридор второго отсека, а уже затем в каюту старпома. Старпом Ляонас Казлаускас — могучий исполин по прозвищу «Железный Густав» мирно почивал. До его вахты было почти пять часов. Он наслаждался свежим воздухом, и дверь была гостеприимно приоткрыта. Именно в этот проем, значительно расширив его, и влетел командир, мгновенно распластавшись на широкой груди боевого заместителя. Чуткий сон старпома был прерван. Когда его взгляд встретился с командирским, поверить, что это не сон, оказалось настолько трудно, что он начал приговаривать по-литовски что-то вроде: «Чур, меня, чур!»

Командир, кряхтя, сполз со старпома и вернулся в столь стремительно оставленную им кают-компанию. Там было что посмотреть. Минный офицер, что есть силы, тряс доктора, взывая к его совести частым упоминанием Гиппократа. С подволока капало вишневое варенье, а штурман, расстегнув китель, рассматривал на груди большое красное пятно.

— Ожог первой степени, не смертельно, — констатировал врач, и рухнул в исходное положение.

— Ну, как, Штур, больно?

— Да нет, товарищ командир, одно обидно, что наш доктор лечит только смертельно больных.

Все засмеялись, а компанию тем временем пополнил старпом, в красках описавший эмоции человека, просыпающегося с командиром на груди. Больше он спать не решился.

Вернувшись в штурманскую рубку, я вызвал штурманского электрика и потребовал тубус № 6 с картами очередного этапа плавания. Это можно было сделать и позже, после погружения, например, но юноша пребывал в прострации и следовало как можно быстрее загрузить его работой. Через несколько минут из гиропоста, который находился в соседнем 4-м отсеке, появился Ахвердиев. Смуглое лицо азербайджанца было зеленоватым, походка неустойчивая, но руки твердо сжимали увесистый дюралевый тубус, туго набитый картами.

— Так, старик, теперь подержи крышку, пока извлеку то, что надо.

Здесь я, похоже, допустил промашку. Держа в руках полый цилиндр, матрос не долго боролся с искушением. Характерные звуки дали понять, что тубус использован «по назначению», как гигиенический пакет. Нетвердой походкой Ахвердиев двинулся в сторону рубочного люка, стараясь угадать нужную фазу качки. Стармех сопровождал его до трапа напряженным и подозрительным взглядом:

— Ты у меня смотри, сверху все не выверни!

И вскоре послышалось: «Мостик, прошу разрешения выбросить мусор?»

Судя по тому, что Ахвердиев спустился вниз почти счастливый и почти румяный, вахтенный офицер вошел в положение.

— Толк будет, — скупо прокомментировал опытный стармех Коля Помазанов, уютно располагаясь в своем колченогом кресле и обернувшись верблюжьим одеялом в духе Ф.Д. Рузвельта.

Под утро проветренная «до глубины души» лодка погрузилась с полностью заряженной батареей. Из-за шторма наши «старые друзья» «нимроды» (британские самолеты базовой патрульной авиации) не появились, за что мы были им весьма признательны. Доктор ожил и ходил по отсекам, проверяя общее санитарное состояние, значительно пошатнувшееся за время борьбы со стихией.

— Везет атомоходчикам, — неосторожно обронил он, вызвав гневную отповедь старпома:

— Молитесь богу, юноша, что вам удается хоть изредка подышать воздушком.

— Я бы лучше попотел, но без качки, — насупившись, парировал Юра и проследовал на камбуз в 4-й снимать пробу. Близился обед.

У всех в памяти кошмаром стояла прошлая автономка, когда поспешность в покраске цистерн пресной воды привела к самым грустным результатам. Слыхано ли, самое вкусное, что есть на флоте — компот, через пару недель плавания вызывал стойкое отвращение. Вода была безнадежно испорчена запахом этиноля — основы той краски, которой покрыли злополучные цистерны. Точнее, просто не дали просохнуть. Давай-давай, не задерживайся в доке… Вот и получили. Народ выстоял, но слово компот надолго обрело иронически-этинолевый привкус.

Отсутствие практики было главным бичом врачей корабельной службы. Два вывиха в год и три ссадины, сдобренных пусть даже сильным расстройством желудка, не создают клинического фона, достаточного для поддержания квалификации. Отчасти выручали поездки на специализацию. Доктора возвращались оттуда воодушевленными, полными впечатлений, сил и надежд на блестящее будущее. Поэтому доктора, в общей массе, старались на кораблях не задерживаться. Стремясь к самосовершенствованию, врачи охотно меняли статус плавсостава на береговые должности в госпиталях, НИИ и, конечно же, главной кузнице врачебных кадров — Военно-медицинской академии, пополняя когорту исследователей, администраторов и практикующих специалистов. Наш Юра, несмотря на то, что слыл немногословным, прожужжал все уши своими рассказами про чудесный город Коряжму. Вполне допускаю, что этот небольшой городок в Архангельской губернии на фоне тогдашней Видяевки здорово выигрывал. Единственное, что продолжало волновать нашего доктора, как и многих его коллег: «Какого же лешего корабельным врачам на дают морских званий?»

— Не волнуйся, Док, штурмана тоже первые двести лет носили пехотные звания. Ничего, выжили и добились-таки справедливости. Еще при проклятом царизме. А сейчас все дороги открыты. Так что, продолжайте работать… над собой.

— Издеваешься, гад. Кстати, при царизме был плавательский ценз и для морских званий. Не отплавал положенного, щеголяй по-береговому в пехотном чине. Почему сейчас так не сделать?

— А потому, что большинство штабных, особенно московских, сменят желтый просвет (на погонах) на красный. Какой же начальник это допустит?

— Вот именно, сегодня ты друг, а завтра фюить, и в начальники вышел, — забрюзжал докторюга, — и все наши проблемы по боку…

— Не горюй, Юра, пока что никто никуда не вышел.

Доверительная беседа в популярном «офицерском клубе», моей рубке была прервана зычным голосом старпома: «Штурман, на выход!»

— Ты думаешь календарь заполнять? — нарочито сурово спросил «Железный Густав», — сам придумал, изволь не отставать.

Висевший в ЦП лист ватмана был поделен на клеточки, каждая из которых обозначала прошедший день плавания. Праздничными цветами выделялись дни помывок, пересечений географических границ типа Полярного круга и воображаемой линии Тронхейм — Брустер (мыс в Гренландии), означавший прибавление денежного довольствия. Особо отмечались встречи с вероятным противником. Контакты с «вражескими» лодками, визуальные наблюдения берегов, прослушивание «квакеров» — шумилок противолодочной системы «СОСУС» и пр. Каждый раз приходилось давать волю фантазии, стараясь не повторяться даже в изображении голых тел при помывках. Помывки, или «бани», существенно отличались друг от друга в зависимости от того, в какой части боевой службы они проходили. Сначала, из соображений экономиии воды, мы наслаждались душем раз в полмесяца, ну, а на завершающем этапе плавания — еженедельно, а то и чаще. Организация совершенствовалась раз от раза, и если на первых порах преобладал красный цвет, напоминая об ошпаренных телах и пусках солярки на магистраль, то впоследствии, чуткое докторское руководства превращало банный день во всенародный праздник. Если это совпадало с памятными датами, а подгадать нетрудно, было бы желание, устраивались конкурсы и концерты. Тогда над графической композицией приходилось попотеть. Самое главное, по приходу в базу было не допустить хищения календаря. Уж больно многие зарились на это произведение «наскальной живописи». Сейчас три последние клетки были вызывающе пусты.

— Я уже знаю, что сегодня нарисую, Леонид Юрьевич (русский вариант литовского имени старпома — Ляонас Юргио).

— А вот это видел? — и старпом показал кулак «с голову пионера».

— Неужели вы считаете, что историю можно ретушировать? — Я и мысли не допускал о том, что ночной случай «единения» корабельного командования может кануть в лету.

— История, мой юный друг, всегда служила действующей власти.

— Хорошо, тогда сохраним в летописях, — примирительно заключил я, принявшись изображать какой-то нейтральный сюжет, — а для реальной истории придется сделать копию календаря.

— Валяй, — бесстрастным тоном заключил старпом. Его мощный лысый череп развернулся в корму, где чуткий на безобразия глаз обнаружил у входа в рубку радиометристов «бесхозный» ключ.

— Чьё? — раскатисто прогремело на просторах ЦП.

— Судя по форме — Криворучко (командир отделения радиометристов), — подсказал опытный командир отсека мичман Баранов.

— Где этот долбаный Криворучко, я сейчас ему ручки-то выпрямлю, — продолжал свирепеть СПК.

Непосвященному человеку, окажись он в тот момент на борту, происходящее могло бы показаться воплощением тупого самодурства. Ан нет. Все, включая упомянутого старшину Криворучко, прекрасно знали, что за свирепой внешностью старпома скрывается честный и справедливый служака, которому давно пора в командиры. А без надлежащего порядка мы в один прекрасный день обязательно пойдем ко дну. И основой этого порядка был, несомненно, старший помощник, которому должностью определено «лаять и кусаться». Через несколько месяцев капитан 3 ранга Л.Ю. Казлаускас станет командиром подводной лодки «С-4», а пока он продолжал биться за порядок, приблизиться к которому можно, но достичь никогда!

В этот момент в ЦП нарисовался доктор с обиженным видом и с ходу атаковал старпома.

— Товарищ капитан 3 ранга, в 6-м отсеке отказываются участвовать в научном эксперименте. Вы же приказывали всему экипажу… без разговоров и исключений…

— Кто там против науки?! Шестой!

— Есть шестой!..

Речь шла об опытах, которые доктор проводил на живых людях в интересах одной из клиник «альма-матер» всех военврачей — ленинградской ВМА имени С.М. Кирова. Ему было обещано (в случае успешного завершения опытов) приличное «место под солнцем». Ну и доктор в свободное от морских страданий время скрупулезно собирал материал. Суть опыта сводилась к тому, что он давил подопытному на глазное яблоко и замерял частоту пульса до того и после. У одних пульс учащался, у других — наоборот. Не знаю, принес ли этот эксперимент пользу отечественной медицине, но нервы доктор Юра потрепал всем изрядно. Неприкосновенными остались лишь глаза начальников. На «яблоки» командира со старпомом докторская рука не поднялась, а замполит со стармехом сказались слишком старыми для опытов. Вот и говори после этого о чистоте эксперимента.

На следующий день начальник службы «М» объявил бойкот штурману и начальнику РТС — старшему лейтенанту Юре Коклину, которого ещё вчера по-дружески называл Нач. Юра пришел на «С-11» вместе со мной, но в отличие от прочей лейтенантской братии, был женат и положителен во всем. Меня он частенько пускал помыться в свою благоустроенную квартиру, которую делил с семьей штурмана Вадима Савельева (С-295). Я перестал пользоваться его гостеприимством после дурацкого случая с беременной женой Савельева, которая, забыв ключ, названивала в дверь, пока я, стоя под душем, соображал, что же предпринять. Отлучившийся Юра строго-настрого запретил мне кому-либо открывать. Зная, что беременной женщине нельзя волноваться, а я был уверен, что это именно она, я судорожно натянул на голое тело китель, а вокруг бедер обернул полотенце. Таким и вышел на лестничную площадку, вызвав обморок мадам Савельевой. Начу больше не удалось заманить меня в гости, невзирая на попытки убедить в том, что беременная оправилась от потрясения, вызванного встречей с «индийским лейтенантом», и более того, благополучно разрешилась чудесным младенцем. А жаль, потому что общение с его милым семейством: маленькой дочуркой и супругой Таней (как сейчас помню, выпускницей Института Стали и Сплавов, что не допускало даже мысли об устройстве на работу в условиях Видяево!) наглядно показывало, что и семейная жизнь может быть в радость. Юра Коклин прекрасно сочетал солидность и невозмутимость с врожденным чувством юмора, которое этими качествами только оттенялось.

Разумеется, флотские шутки не всегда блистали утонченностью, но без них было совершенно невозможно существовать в условиях «прочного корпуса». Возможно, с точки зрения доктора, жизнь была бы гораздо комфортней без них, но это уже позиция объекта подначек.

Вернемся к истории, приведшей к длительной размолвке закадычных друзей. В тот день в дизельном отсеке крутили «Остров сокровищ» с Борисом Андреевым в роли одноногого Джона Сильвера. Как только с экрана прозвучала его фраза «Здравствуйте, доктор, с добрым утром, сэр!», мы с Начем, не сговариваясь, переглянулись, предвкушая то, чему было суждено произойти ближайшей ночью.

В 20.00 на вахту заступила 3-я боевая смена во главе с Начем. До всплытия на сеанс связи оставалось добрых шесть часов. Вечерний чай прошел стремительно и незаметно, чему несказанно обрадовался доктор Юра, привыкший к тому, что «козлятники» воруют драгоценные мгновения его сна, нагло располагаясь на его койке. Когда до смены оставалось минут сорок, был запущен механизм «товарищеского розыгрыша».

Магнитофон из рубки акустиков занял место перед «каштаном» и волевая рука вахтенного офицера несколько раз нажала тумблер вызова второго отсека. О том, что случилось там, можно было догадаться. Поднятый пронзительным до омерзения звуком вызова, доктор выпрямился на своем лежбище, треснувшись о «любимый» клапан, и прохрипел в микрофон: «Есть второй!»

В ответ прозвучало непередаваемое описанием хриплое андреевское «Здравствуйте, доктор, с добрым утром, сэр», после чего магнитофон был мгновенно возвращен акустикам.

Когда секунд через тридцать в проеме переборочной двери появилась докторская физиономия, искаженная злобной гримасой, в Центральном ничто не напоминало о заговоре. Я сидел в своей рубке, непринужденно заполняя навигационный журнал, Юра Коклин распекал трюмного Цушко за нерадивость, а стармех с нарочитой серьезностью разглядывал свежезаполненную ячейку календаря.

— Не спится, Док? — приветливо воскликнул Нач.

Доктор обвел присутствовавших тяжелым запоминающим взглядом и, грубо обозвав, удалился досыпать. Запоминал лица он не зря, всех ждал суровый докторский бойкот.

Обет молчания в отношении штурмана и начальника РТС был нарушен за неделю до прихода в базу, причем не самым галантным образом. В офицерской кают-компании мирно протекала рядовая трапеза. Однако рядовой она была лишь до той поры, пока замполит не затронул болезнейшего вопроса — «Кто из младших офицеров будет его сопровождать в период отдыха команды на Щук-озере?» (североморский дом отдыха). Дело это было не из приятных. В то время как остальные офицеры, обозначив присутствие в доме отдыха в подмосковных Горках, тихой сапой расползутся по личным планам, «сподвижник» замполита будет целых двадцать суток бороться с надоевшим личным составом. Уместным будет заметить, что два предыдущих раза этим «счастливчиком» был именно доктор Юра. Сейчас, насторожившись от упоминания больной темы, он затравленно косился по сторонам. Паузу нарушил Нач:

— Может быть жребий?

— Зачем, если есть отработанные специалисты, знающие что и как, — начал я…

— Вот вам хрен в обе руки, — вдруг взвился Док, почему-то уставившись на командира. — Если вы меня еще раз пошлете на Щуку с этими придурками, я вам так нагажу — закачаетесь!

И для пущей убедительности он швырнул на стол вилку, угрожающе поигрывая ножом…

Командир, опешивший на какое-то мгновение, быстро опомнился и вставил бедному докторюге «фитиль» «по самые уши». Розыгрыш розыгрышем, а флотский офицер, пусть даже не совсем кадровый, должен обладать элементарным чувством меры.

В тот же день мы с Начем решили, что доктор нуждается в психологической помощи, и поспешили ее оказать. Друзья, как никак. Мы каялись, увещевали, взывали к старой дружбе, но растопить лед удалось лишь, когда я выразил свою готовность отправиться с моряками на Щук-озеро за него без всякого жребия.

— Правда, Сережа? — глаза доктора повлажнели, — но почему за меня?

Он снова набычился.

— Все, никаких подначек, просто еду, за себя!

На том и порешили. Ну и хлебнул же я лиха на «Щуке» доложу я вам. Но добрые отношения в экипаже подлодки и не такого стоят.

ЗАГОРЕЛЫЕ АВТОНОМЩИКИ

После пары месяцев автономного плавания подводники-дизелисты получали возможность слегка оклематься у борта плавбазы или плавмастерской в ходе недельного ППР. Еще лучше было зайти в какой-нибудь дружественный порт, но это считалось высшим пилотажем, а государство нередко предпочитало сэкономить на визите пару копеек. Да и друзей у Советского Союза было не в пример меньше, чем союзников у тех же Штатов.

С легкой руки осназовцев, среди наших моряков бытовали рассказы о заявках на рестораны и женщин, которые подают соответствующие ведомства перед заходом натовской эскадры, к примеру, в Неаполь — штаб-квартиру 6-го флота США. У нас же все было просто и незатейливо. На просторах Средиземного моря или попросту Средиземки выявлены элементарные банки — возвышения морского дна, позволяющие встать на якорь. Им присвоены названия, к примеру «точка № 5» близ греческого острова Китира. И вот в одной из таких «точек», условно обжитых кораблями 5-й оперативной эскадры, появляется в меру заржавленное, поросшее тиной и ракушками чудище.

Первая реакция надводных собратьев, которая, как известно, самая искренняя, угадывается безошибочно. Это — сострадание. Еще бы! Из недр железной бочки неторопливо выползает несколько десятков мертвенно бледных с характерной желтизной, одутловатых существ, недоверчиво косящихся и на яркое солнце, и маняще ласковую лазурь.

«Эвон как вас угораздило!» — читается на загорелых лицах бравых надводников. Однако пара-тройка бань, активные солнечные ванны в сочетании с корпусными работами и, глядишь, непродолжительное общение с почти забытой воздушной средой возвращает большинству экипажа (особенно молодой части!) человеческий облик… И снова в бой!

Но это в теплых морях, а в студеных, где с середины 70-х сосредоточилась боевая служба средних подводных лодок Северного флота, все было куда проще! Непосредственное единение с матушкой-природой в ходе двухмесячной автономки сводилось к зарядкам АБ (аккумуляторной батареи) — раз в два-три дня, да вентилированию отсеков, проводившемуся несколько чаще, исходя из тактической обстановки. Необходимость уточнения места, выброса отработанной регенерации и мусора, являлись весомыми причинами для всплытия. Некурящий командир был бичом для корабельных курильщиков, но справедливо рассматривался начальством как дополнительный фактор скрытности…

В тот весенний поход 1976-го по просторам Баренцева моря подводная лодка «С-7» впервые отправлялась под командованием капитана 2 ранга Виктора Константиновича Чиглия. Как водилось в подобных случаях, в помощь ему был назначен старший на походе — рассудительный, выдержанный и весьма уважаемый начальник штаба 49 бригады подводных лодок — капитан 2 ранга Буров Алексей Николаевич — в недалеком прошлом командир «С-4». Не удивительно, что отношения отцов-командиров были доверительно-дружескими. Этому не могло помешать даже присутствие на борту замначпо эскадры — капитана 2 ранга Лысенко, тем более что тот отличался прекрасными душевными качествами и оставил о себе хорошее впечатление у всех категорий подводников. Он охотно резался в «козла» и ничем не проявлял политотдельских амбиций, мягко корректируя работу своего главного подопечного — корабельного замполита — капитан-лейтенанта Володи Чернышева.

Однако на этом сусальное предисловие заканчивается. Все остальное выглядело скорее обыденным, чем из ряда вон. Давай-давай и все такое прочее… Сказались и грядущие пертурбации в составе бригады. Скорректированный план боевой службы в связи с перебазированием ряда кораблей окрасил предпоходовую подготовку «С-7» некоторой спешкой и суетой, в которые оказался вовлечен и ваш покорный слуга. Служба в качестве штурмана явно затягивалась. Пять успешных автономок за три года службы на «С-11» способствовали созданию приличной репутации, но неминуемо вели к собственному убеждению, что быть чересчур хорошим специалистом довольно опасно.

С «отличниками» начальники расстаются более чем неохотно. Вот и теперь, когда встал вопрос об отправке моей лодки («С-11») на Черноморский флот для последующей модернизации под опытовый «ракетовоз», я не особенно удивился, оказавшись «на ковре» у комбрига. Капитан 1 ранга В.С. Соболев (в народе — Мишка Квакин) был краток и без обиняков предложил остаться на Севере, поменявшись местами со штурманом «С-7» Сашей Сигналовым. В тот же день я смог убедиться, что это не противоречит желаниям моего коллеги, а пока лишь поинтересовался, как же в таком случае обстоит дело с моим представлением на старпома, о котором Виталий Сергеевич упомянул на одном из недавних докладов.

— Мы предполагаем, а Бог располагает — кивнул комбриг то ли в сторону главкомовского портрета, то ли стенда с ликами Политбюро, — вот сходишь на БС еще разок и в старпомы. Надо же поддержать нового командира.

Ничего не оставалось, как рявкнуть «Есть» и убраться восвояси. Не доверять комбригу оснований не было. Этот энергичный дядька лет пятидесяти положил немало сил на превращение юных оболтусов-лейтенантов в офицеров-подводников. Несмотря на преклонный возраст (по моим тогдашним понятиям!) он нещадно гонял вахтенных офицеров вверх-вниз, отрабатывая на задраивании рубочного люка по срочному погружению. Знаком особого расположения считалось приказание на самостоятельное всплытие. Никогда не забуду своей первой, едва не ставшей последней, попытки отличиться на этом поприще.

«С-11» шлифовала элементы задачи «Л-2» в одном из полигонов над Рыбачьим, штурман шелестел картами в своей уютной рубке, а в Центральном посту царила суета, сопровождающая присутствие на борту вышестоящего штаба. Комбриг только что покинул кают-компанию, где, по старой привычке «оттоптал» замполита, забывшего, на свою беду, из какой рыбы делаются шпроты, и теперь, потирая руки и энергично шаркая сапожищами, буравил ЦП, коварно лелея очередную вводную. И та не заставила себя долго ждать.

— А ну-ка проверим штурманца на укупорку. А то расселся как барон в своих апартаментах и в ус не дует! Штурман, всплывай!

Подбоченившись, невысокий, кряжистый комбриг в просоленном, повидавшем виды реглане, сморщил и без того морщинистую физиономию и, обведя окружающих щелочками лукавых глаз, грозно добавил: — Никому не сметь вмешиваться!

Я, как был в легком комбезе, выскочил из рубки и начал бодро сыпать командами. Боцман, акустики и даже суровый стармех Николай Григорьевич Помазанов невозмутимо докладывали, как если бы эти команды отдавал сам Кэп. Валентин Федорович Черваков несколько напряженно следил за происходящим, стоя поодаль у ТАС. Все шло неплохо, неумолимо приближался момент истины. Получив доклад об отсутствии «эха» от посылок по носу, я дал средний ход ГГЭД-ами, и лодка стремительно полетела к поверхности.

— Поднять перископ! Боцман, держать 9 метров! Стоп правый!

Осмотрев горизонт в перископ, начиная, как положено с носовых курсовых, а затем по всему горизонту, я бросил «Горизонт чист! Боцман всплывай! Продуть среднюю!», после чего ринулся в шлюзовую. За спиной угадывался неотступно следующий комбриг. Стукнув свинцовой кувалдой по зажатой кремальере люка, я, наконец, открыл его и, бросив вниз «Отдраен верхний рубочный люк!», оказался на мостике. О боже! С правого борта в дистанции не более 5 кабельтов на нас резво бежал БМРТ, не увиденный в перископ из-за приличной волны в 4–5 баллов…

Отбросив меня от переговорного устройства, комбриг, зычно гаркнул «Лево на борт, правый средний вперед!», выведя лодку из-под неминуемого удара.

Разноса в полном смысле этого слова не было. «Молод еще! — заключил комбриг, — будем работать!» и учинил могучую заклинку рулей на ближайшем погружении…

Позднее комбриг признался, что впервые почувствовал ко мне симпатию за бесстрастно воспринятую фразу «Пускай привыкает!», относившуюся к решению лишить меня, как штурмана, трети оклада за принадлежности, пропавшие задолго до моего вступления в должность. Увы, это стало порочной традицией. Уже будучи старпомом, я попал в приказ о наказании за горизонтальные рули, опавшие в автономке на «С-7», несмотря на то, что еще в мою бытность там штурманом их перевели в ведение механических сил (БЧ-5)…

И вот прошло два года…

Новый командир встретил меня сдержанно. «Похоже, замкнутый сухарь, — отметил я про себя и тут же успокоил, — не всем же быть балагурами!».

Грамотный и строгий командир не сразу нашел общий язык с офицерами корабля. С некоторыми, впрочем, он не нашел его вовсе. Может быть потому, что те ошибочно принимали некоторую сухость и педантизм за элементарную спесивость.

Виктор Константинович был жгучим брюнетом, что, в принципе свойственно молдаванам. Впрочем, в ту пору национальность не играла ровным счетом никакого значения. Правда, никто не будет отрицать, что анекдоты про сообразительность молдаван немногим уступали в популярности анекдотам про чукчей. Да простят меня и те и другие! Лично я стал осмотрительней, когда оставленная мною на прокладочном столе книга академика Е.Тарле, чуть было не вызвала длительной размолвки с командиром. Дело в том, что книга эта была посвящена русско-турецкой войне 1828-29 годов, действия которой протекали в основном на территории княжеств Валахии и Молдавии. Разрази меня гром, если я был неискренен с «капитаном», заявив, что совершенно не разделяю нелестной характеристики, данной молдаванам прославленным историком. А то, что книга, мирно ожидавшая хозяина на автопрокладчике, оказалась открыта именно на этой странице — чистая случайность!

Мы, в конце-концов, нашли общий язык и неплохо ладили вплоть до моего ухода на «С-28» — старпомом. Хотя, по правде говоря, начинались эти отношения весьма своеобразно.

Итак, я вступил на борт «С-7» опытным штурманом с устоявшейся репутацией и опытом, позволявшими спорить с флагманскими и даже иметь собственное мнение по многим вопросам морской службы. Большинство корабельных офицеров было мне хорошо знакомо по совместным плаваниям, а легкая настороженность кэпа легко списывалась на счет национальных особенностей, комплексов и предрассудков.

Своего рода испытанием стал кратковременный заход в Лиинахамари, где базировалась одна из бригад (42 брпл) нашей 9-й эскадры. Началась эта история глупо, и не менее глупо закончилась. И причиной всех напастей стали простые перчатки, да, мои черные кожаные перчатки… Однако, все по порядку.

После стрельб, проведенных в одном из полигонов над Рыбачьим, завершившихся благополучным выловом практической торпеды, «С-7» получила приказание зайти в «Лихо на море» за очередной торпедой. Девкина заводь встретила лодку промозглыми февральскими сумерками и теплым приемом коллег, квартировавших на ПКЗ, к которой наш «однотрубный гигант» (см. иллюстрацию) ошвартовался. Погрузка электрической торпеды была намечена на следующее утро, поэтому перспектива свободного вечера засияла вполне явственно. Однако радужные планы и надежды офицеров были решительно перечеркнуты командиром.

«Всем сидеть, дальше плавказармы не ходить, крепить боеготовность! Кстати, штурман, мне надо кое-куда сходить, одолжите мне свои пижонские перчатки!»

Разумеется, за перчатками дело не стало.

Собравшись в кают-компании, оскорбленные в лучших чувствах офицеры, начали высказываться. Слушая их можно было лишний раз убедиться в правоте учителя Нельсона — адмирала Джервиса, утверждавшего, что все безобразия на флоте начинаются с обсуждения приказаний в офицерской кают-компании. С одной стороны, просто взять и наплевать на приказ командира, было бы вызовом с далеко идущими последствиями, а с другой — терпеть свински пренебрежительное отношение к офицерам, даже если это способ самоутверждения, не представлялось возможным. Все сошлись во мнении, что командиру стоит ненавязчиво дать понять, что он не прав.

Охотно поддержавший «фронду» безбашенный старпом Виталий Кабанов, оставшийся за старшего на борту, открыл «карт-бланш» на любые действия. Стармех Коля Новиков (он же Мамонт) и, конечно, Зам, как лица, обремененные повышенной ответственностью, заявили, что останутся на корабле, позволив себе разве что легкий разгул в кругу старых приятелей на ПКЗ. Остальные сочли возможным заняться тем же самым на берегу, в единственном хамарском кафе. Увы, не помню, как оно называлось.

Сказано-сделано. Образовав «могучую кучку» из пяти человек, офицеры двинулись сквозь непогоду в поселок. Не то, чтобы туда их очень тянуло, но они по-своему «давили принцип». Путь из бригады Подплава был не далек, но и не особенно близок. Километра три до места назначения. Вырубленная в скалах дорога вилась вдоль берега, громада которого нависала по левую руку. Что до рук, то очень скоро я ощутил легкую досаду оттого, что, не защищенные перчатками, они откровенно мерзли. Ничего не оставалось, как запихнуть их в карманы шинели. Знать бы тогда, что именно это сыграет роковую роль в финале вечера.

Со скоростью энергичного пешехода мимо проплыло здание бывшего публичного дома, несчастные обитательницы которого после своей гибели на затопленной немцами барже обеспечили новое имя самой мористой части губы Печенга — Девкина заводь. По другой легенде в доме этом располагалась германская комендатура. Хождение имели обе версии…, кому что нравилось.

А вот и озеро, посреди которого года два тому назад был обнаружен некий лейтенант-подводник, занесенный туда лошадью после мастерски данных шенкелей. Тишайший мерин имел неосторожность пастись неподалеку. Какими ветрами на него занесло военмора — вопрос другой. Романтика, ну и, конечно же, определенные излишества, разумеется, не со стороны животного. Надолго запомнили аборигены эту картину. Лошадь в «позиционном положении» и «герой морских глубин» в тщетной попытке изменить это положение в сторону берега, где в ожидании эффектной развязки кучкуется праздный люд…

В кафе было на удивленье немноголюдно и довольно скучно, поэтому засиживаться там не было никакого резона. Да и на душе скребли кошки. До сих приходилось служить только в дружных экипажах, спаянных безусловным авторитетом Кэпа. Треснув «на посох», я кинул коллегам «До скорого!» и уверенно побрел в сторону бригады, засунув руки в карманы.

Мой задумчивый, но уверенный шаг был прерван громким «Стойте, старший лейтенант!» Я оглянулся и на фоне угольной кучи не сразу разглядел невысокую фигуру… в штатском!

— Чего изволите? — миролюбиво поинтересовался я.

— Во-первых, старший лейтенант, выньте руки из карманов!

— Да, кто вы такой, чтобы мне замечания делать!?

Однако «штафирка» и не думал пасовать!

— Я — командир гарнизона!

— В таком случае я — Папа Римский!

— Я вам приказываю стоять!

— Наденете форму, тогда и приказывайте, — завершил я диалог, начавший набивать оскомину. — И без вас тошно…

— Ну, смотри, лейтенант, пожалеешь! — крикнул вослед удаляющемуся нарушителю формы одежды «радетель уставного порядка».

— Вот мы уже и на ты! …

Патруль, посланный вдогонку, был развеян по складкам местности в чистом виде и без лишнего хвастовства. Настолько силен был отрицательный заряд минувшего дня.

Увы, комендантский полувзвод, настигший жертву метров за двести от бригадных ворот, смог поставить точку в стремительном продвижении офицера на родной корабль. На том самом участке под скалой. В голове с курсантских лет прочно сидела неколебимая истина. «И даже если ты не в силах переплюнуть через нижнюю губу, ты обязан прибыть на корабль, доложив, что прибыл без замечаний!» Ситуация была на редкость схожей. До родного корабля — рукой подать! А силы на исходе, причем не столько от борьбы с зеленым змием, сколько с коварными патрулями…

Дежурная служба, привлеченная шумом, сопровождавшим «спецоперацию», позже поведала обо всем в мельчайших деталях. Суть в том, что дался я не сразу. Не обошлось и без патетики в духе «Врешь, не возьмешь!». Учитывая серьезность стоявших перед кораблем задач, засидеться в камере местной гауптвахты мне не довелось. Вызволять явился сам командир.

— Что случилось, штурман? Вроде раньше в дебошах не отмечен.

— Смотрите глубже, товарищ командир.

Из-за двери, обитой черным дерматином, доносились истошные вопли старшего морского начальника «о поругании, на которое обрекают вверенный ему гарнизон, бесчинствующие видяевцы». Переминаясь с ноги на ногу в прихожей, я мысленно готовился к долгим и вполне залуженным нотациям. Однако скажу честно, меня не распекали, не отчитывали и даже не прорабатывали по партийной линии, как коммуниста с могучим годичным стажем. Выйдя из кабинета командира гарнизона, которым на самом деле оказался тот нахальный штафирка (он же командир бригады ОВРа), командир, как ни в чем не бывало, бросил на ходу — «Все, теперь пора и послужить маленько!», чем немало способствовал рождению того самого доверия в отношениях, которого так не хватало доселе. Большинство офицеров восприняло способность командира постоять за своих, как аванс доверия. К тому же новый Кэп оказался совсем не злопамятным.

Об этом случае мне напоминали редко, причем исключительно в ходе «визитов доброй воли» в Лиинахамари. Местные герои-подводники, ехидно ухмыляясь, не упускали случая съязвить — «Ну как же так, тебя — видного холостяка не познакомили с комендантской дочкой — первой красавицей в наших краях? — И сами же отвечали за мнимую дочь, — «Если ты пнул моего папашу ногою в грудь, даже отбиваясь от его опричников, это еще не повод для знакомства!»…

Признаюсь, что до сих пор испытываю неловкость. Интересно, как все-таки она выглядела? К счастью, с Хамари связаны не только дурацкие истории.

На Западной оконечности полуострова Рыбачий есть два неприметных заливчика — губы Большая Волоковая и Малая. Время от времени приходилось стоять там на якоре. Однажды на сбор-походе в 1974-м, снимаясь с якоря, «С-11» оного лишилась. «Усталость металла и наличие внутренних каверн повлекли за собой разрыв жвака-галса в ходе выборки якоря…» — гласил текст объяснительной записки штурмана, в подчинение которого входила боцманская команда, допустившая утрату.

— Брехать ты конечно горазд, — заявил командир, но этой бумагой якоря не заменишь! На флотских складах якорей для наших лодок нет. Даю тебе два дня сроку, пока стоим в Хамари. Понял!

— Так точно!

Якорь оказался на борту своевременно, но прежде чем напасть на его след в местной плавмастерской, я двинулся по пути, оказавшемуся заведомо ложным. Гонцы, разосланные окрест, донесли, что два чудесных якоря, правда, с веретеном, длиннее, чем хотелось бы, украшают вход в местный матросский клуб.

— Предположим, нам удастся протащить это 400-килограмовое произведение литейного искусства три километра и даже затянуть в клюз. Это — якорь эсминца, он будет висеть над бортом как у «Авроры», — рассуждал я вслух перед боцманской командой.

— А ведь, если отпилить лишнюю часть веретена, а затем высверлить в нем большую дырку, якорь заметно полегчает — включился в дискуссию боцман Домашенко — известный видяевский тенор.

— Пилить-то чем будем, ножовкой? — насторожился рулевой Дидык.

— Родина прикажет, и лобзиком запилишь! — огрызнулся боцман, теряясь в догадках — что придется делать сначала — пилить, а потом воровать, или наоборот.

Консилиум был прерван появлением стармеха. Тогда добрейший Коля Новиков еще не был в полном смысле слова Мамонтом, каким стал десять лет спустя, ко времени нашей алжирской эпопеи, но уже считался опытнейшим командиром БЧ-5 в чине капитан-лейтенанта.

— Хорош воду в ступе толочь, цените пока жив. Нашел я одного человечка на ПМ-ке. Нальешь ему, Серега, и дело в шляпе!

Налить было несложно, гораздо сложней оказалось взгромоздить якорь на лодку и засунуть в клюз. Как известно, победителей не судят. Не беда, что якорь хуже держал, Зато как выбирался! Р-р-раз и в клюзе! Не мудрено, ведь он был легче штатного на добрых 150 кило. С подводной лодки 613-го проекта. Судите сами, если быстрота съемки с якоря оценивалась на сбор-походе, то способности самого якоря мало кого интересовали, оставаясь за кадром, до поры, разумеется. Полновесный оригинал удалось восполнить лишь год спустя.

Как опытный наставник молодежи в ту автономку я получил в нагрузку стажера — будущего выпускника Каспийского ВВМУ — Вовочку Усастого. Более саковитого юноши мне, самому в курсантские годы не отличавшемуся эталонным трудолюбием, встречать не приходилось.

Чаще всего его заспанная физиономия возникала в районе приемов пищи — священного ритуала для Вооруженных сил. Набив утробу, Вова появлялся в проеме двери штурманской рубки с традиционным вопросом:

— Ну, я пойду немного отдохну?

— Иди, родной!

Вы скажете, так почему же было не загрузить зарвавшегося оболтуса изнурительной работой. Трудотерапия — лучшее лекарство и прочее… Отвечу, возможности проявить себя на ратном поприще возникали с момента отхода от пирса. Однако юноша ухитрялся завалить даже самое простейшее поручение. Будь то занятие с рулевыми или копия схемы очередного контакта с супостатской ПЛА. Вовочка исполнял несчастную кальку с такими извращениями, что дальнейшая эксплуатация его скромных графических способностей грозила полным уничтожением писчебумажных запасов на борту. Он делал такие ошибки, что я невольно вспомнил «Тайну двух океанов», где вражеский шпион — цирковой акробат сбросил с трапеции брата-близнеца инженер-механика Горелова, чтобы проникнуть на подлодку «Пионер» в его обличье. Замечу, что у лже-Горелова подводная служба спорилась куда как исправней, нежели у Вовы. Однако все эти мелочи, включая не особо лестный отзыв о стажировке, не помешали г-ну Усастому получить вскоре диплом штурмана.

Через пять лет я встретил его в лиепайском ресторане «Юра». Вова был капитан-лейтенантом, пограничником и завсегдатаем этого прославленного заведения. К этому времени он жутко располнел, что было закономерно для «амебного» образа жизни, который он исповедовал. Ну, а пока мы наивно пытались повлиять на судьбу неразумного детины. Испробовано все. Не посылать же будущего офицера в трюм на отработку? А почему бы и нет? Усастому был торжественно вручен зачетный лист на допуск к самостоятельному управлению боевой частью. Это подразумевало, помимо прочего, обретение глубоких знаний в устройстве корабля. Многие были готовы помочь, рассказать. Старшины, мичмана, толковые моряки. Однако юноша ухитрялся засыпать в самых дискомфортных условиях и столь замысловатых позах, что повидавший виды военврач и физиолог капитан медицинской службы Гена Зайцев едва не поменял тему своей диссертации. Так что вполне конкретные меры предпринимались… до тех пор, пока издержки не начали на порядок превышать результаты.

Но вернемся на пирс, украшенный в тот памятный день цветом нашей эскадры — штабом, политотделом и, конечно же, комэском — контр-адмиралом Мироновым. Не пройдет и часа, как от парадного настроя не останется и следа, а лодку поспешно выпроводят восвояси в морскую стихию. Дело в том, что старпомом нашего «потаенного судна» с недавних пор был Виталик Кабанов, ничем не примечательный старлей, если не считать габаритов, склонности к полноте и сыновних связей с бывшим комэском, преданность которому адмирал Миронов совершенно не скрывал. Одним из ее проявлений была плотная опека лейтенанта Кабанова с момента его выпуска из училища, доходящая до абсурда. Представление на досрочное представление к званию «старший лейтенант», присвоение которого проходило автоматически, по истечению года службы на лодках, посылалось на Виталика дважды, причем оба раза безуспешно. Первый раз потому, что было отослано на флот одновременно с отчетом за торпедную стрельбу, выполненным командиром БЧ-3 Кабановым с присущим ему «блеском»…

И в биографии Виталика, к которому, уверяю вас, не имею никаких личных претензий, было немало забавного. Начнем с том, что вряд ли найдется еще один выпускник высшего военно-морского училища, имевший до поступления за плечами 1,5 года лагерей, причем, далеко не пионерских. Комментируя этот этап своей судьбы, он кокетливо пояснял, «когда я работал на стройках пятилетки…» Учеба в ВВМУПП протекала без особых эксцессов, если не считать, что вполне добродушный в повседневной жизни Виталик, выпив, становился буйным и агрессивным. Доставалось, главным образом, одноклассникам, причем без особого разбора. Мужчиной Виталик был крупным, и довольно крепким, поэтому если учесть, что на старших курсах он выпивал все чаще, переносить его «чудачества» как для товарищей, так и для командования, становилось все сложнее.

Наконец состоялся выпуск 1973 г. и наш герой прибыл для дальнейшего прохождения службы в 9-ю эскадру подводных лодок в поселок Видяево. Опережая события, скажу сразу, что мечта Виталика стать «командиром ПЛ» сбылась лишь отчасти. Откровенно «дотянутый» до старпома, со сменой комэска он был «сослан» в Лиинахамари помощником на «Б-80» (пр.611), которая вскоре отправилась на Балтику, а после вывода из состава ВМФ в Голландию, где по сей день «служит» приложением к китайскому ресторану в главной базе ВМС Нидерландов — порту Ден-Хелдер. Примерно по этой же линии пошел и демобилизованный Виталик, возглавив ПЛ (пивной ларек) неподалеку от родной системы.

«Вот и сбылась твоя мечта, Виталька, говаривали однокашники, потягивая пивко!»

Заметим, что путь к ней мог бы быть гораздо короче, кабы не…

— Ну, где же, черт побери, ваш старпом, Чиглий? — раздраженно вопрошает комэск, — Я хочу пожать его мужественную руку. Ведь первый поход старпомом!

— Пожмете, если разбудите, — проносится в голове командира, но бодрый голос озвучивает, — документы выдает! Сейчас поднимется!

Минуту назад, получив доклад, что мертвецки пьяный старпом дрыхнет в каюте, которая уже отписана НШ, они с Буровым решили, что комэск, догадавшись об истинных причинах и не желая выносить сор из избы, дипломатично удалится. Однако далеко не глупого адмирала как заклинило — Подай ему старпома, и точка!

Тянуть дальше не представлялось возможным. Командир, получив «оперативную сводку» о состоянии своего боевого заместителя, поставившую точку на надеждах повидать его, не спускаясь внутрь прочного корпуса, ознакомил с ней адмирала. Вполголоса и доверительно склонившись к начальнику.

Мы, стоявшие в строю, с интересом следили за ходом событий, резонно полагая, что уж на сей раз Виталику мало не покажется. Каково же было удивление, когда достаточно громко над притихшей гаванью пронеслось адмиральское: «Ну, зачем же он напился именно сейчас, вышли бы в море, и пей, сколько хочешь!»

Шедевр военной педагогики!

Ритуал, набивший оскомину всем без исключения, поспешно свернули в силу явной нелепости происходящего. Буквально помахав на прощанье ручкой, комэск удалился, за ним потянулись эскадронные штабные. А кто сказал, что для проводов скромной «эски» недостаточно штаба бригады во главе с доблестным комбригом капитаном 1 ранга Владимиром Косоротовым? На мой взгляд — за глаза!

Глаза мои тем временем округлились. Командир отделения штурманских электриков Леша Синьков с заметной грустью доложил, что пять минут назад из меридиана вышел гирокомпас. Наш единственный!

— Гироазимут еще в строю?

— Так точно! — с гордостью воскликнул старшина.

— Ну и, слава богу! Дотянем.

Рискуя утомить техническими деталями, поясню, что гироазимут (ГА) в отличие от гирокомпаса (ГК) не может работать месяцами, и к тому же имеет постоянный уход, т. е. подобно часам уходит от меридиана на определенную величину за один отрезок времени. Зато на его показания не влияют изменения курса. Поэтому во время атаки гироазимут — главный курсоуказатель. У хороших штурманов все поправки вычисляются заранее, а не когда «клюет жареный петух». А мы, если и не были уже самыми лучшими, никогда не числились среди отстающих.

Стоит заметить, что на лодках пр. 633 был еще один резервный курсоуказатель — магнитный компас КДЭП. Несмотря на то, что его чувствительный элемент был выведен за пределы прочного корпуса, показания, транслирующиеся в ЦП, сильно искажались корабельным железом. Причины разные — замагниченность корпуса, некачественно определенная остаточная девиация и т. п. Зато на длинном галсе можно было вполне положиться на его показания, даже вырубив по надобности ГК. К примеру, для замены гиросферы. В тот раз нам повезло, согласно боевому распоряжению лодка следовала курсом Норд целых трое суток.

Этого оказалось более чем достаточно для ремонта агрегатов и проверки всей гирокомпасной схемы, часть которой, как выяснилось, благополучно сожрали корабельные крысы. Не пришлось даже особо насиловать «Герасима». Рулевой держал курс 13 градусов по КДЭП. У командира — бывшего штурмана вопросов не возникало, и он искренне обрадовался, получив на второй день похода доклад об устранении всех неисправностей по штурманской части. Одно досадно, к этому техническому достижению наш стажер не имел ни малейшего отношения, ибо его техническая грамотность была того же порядка, что и штурманская культура. Все, о бездельниках больше ни слова!

Автономка текла размеренно и без особых вводных, от бани к бане. Как известно, в автономной жизни подводника нет праздника желанней. Недаром в красочных календарях, которые обычно вывешивали на видном месте в ЦП, контрапунктами были именно банные дни, как самые яркие. Умелец, заполнявший ячейки, не жалел красок для изображения разгоряченных тел, придававших этому строгому документу легкую эротичность, переходящую в нечто большее, когда механики ухитрялись вместо горячей воды дать на магистраль, к примеру, перегретый пар или того пуще — порцию соляра.

Одна из бань чуть было не вернула почти забытые времена «фронды». Командир, который как уже говорилось, был жгучим брюнетом, почуял недоброе, увидев, что почти все офицеры окрасились в радикально черный цвет. То, чего тщетно добивался Киса Воробьянинов, далось нам легко и непринужденно. Средство, предложенное командиром моторной группы Валерой Захаром, было припасено им для своего 30-летия. Время критическое для младшего механика, когда стоит поразмыслить, биться дальше за кресло деда-стармеха или тихо переквалифицироваться в замполиты.

Валера был истинным механиком, даже не помышлявшем о ренегатстве. Профессионализм Валеры и верность профессии я не преминул отразить в незатейливой эпиграмме, которой снабдил свой же дружеский шарж, на котором благодарный личный состав восторженно качал юбиляра. «Можем плыть куда хотите, и на марке держим пар, ведь у нас руководитель — механический Захар!» Валера сначала поморщился, но поразмыслив, решил, что двойного смысла в авторском замысле нет и милостиво принял подарок… Зачем он взял с собой эту краску, одному богу известно, поскольку, несмотря на солидные годы, как и Кэп оставался ярко выраженным брюнетом. Видимо, для контрастности, чтобы НШ, уже успевший пару раз отметить профессиональную зрелость «движка», получше его запомнил и по возвращении в базу посоветовал, кому следует, быстрей двигать его в механики. Задолго до Тома Сойера люди считали процесс покраски весьма заразительным. Что же говорить о серых буднях автономки, которые просто вопиют — скрасьте нас чем-нибудь, даже если боевая подготовка не дает поднять головы. Ну, мы и навалились!

Усы, которыми я ограничился, оказались настолько черны, что даже при беглом взгляде в зеркало резали глаз. Причем, как выяснилось, больше всего командирский. И здесь ситуацию разрядил мудрый НШ — Алексей Николаевич Буров.

— Не обращай внимания, Витя, на всякую муру! Зри в корень! Старпом-то каким был, таким и остался! Кабанов, а вы, почему не перекрасились?

— Да лень было, товарищ капитан 2 ранга. Но если прикажете!

Командир молча покачал головой, что видимо означало — Ну и публика меня окружает!

Следующим поветрием оказались темные очки. Круглые нелепые очки для защиты глаз от ультрафиолетовых лучей оказались востребованы не только в солярии, организованном доктором Геной, но и в повседневной жизни. Вахта ЦП недели две испытывала нервы «капитана». Те оказались на высоте.

— Слушай, Кравец, — обратился как-то Кэп к боцману, — я все думаю, на кого ты больше похож, на крота или слепого настройщика пианино.

Николай сдернул очки и больше их уже не одевал.

— Видишь, Витя, что значит тихое мудрое слово, — добавил Буров, а то, я погляжу, ты уже за пулеметом хотел посылать.

Вскоре мода на очки пошла на убыль. Разве не на это обречена любая мода вообще, правда, от степени глупости это практически не зависит.

Успешно отпатрулировав в заданных районах, за неделю до окончания боевой службы «С-7» получила приказание следовать на Новую Землю, в губу Белушью, а точнее — в залив Рогачева. Особенно это никого не удивило, не далее чем в прошлом году «С-295» завернули туда же под проверку штаба флота. На глазах зарождалась новая флотская традиция. Проверка даже самая доброжелательная всегда бодрит.

У подводников появлялся шанс вернуться в Видяево уже не желто-синим, как залежалый бройлер, а бледно-розоватым как свежеощипанный петух. Прогресс налицо. Мы даже предположить не могли, что пребывание на таинственном архипелаге затянется до четырех дней, погода установится необычайно теплой (для Новой Земли, конечно), некоторые успеют отправить родным и близким письма с обратным адресом «Архангельск-400», а экипаж, гоняя мяч «без чинов и званий» под лучами скупого полярного солнца, успеет загореть настолько, что у многих по возвращении домой возникнет абсолютно нештатная ситуация.

— Признавайся, где был? В автономке? Не врать! Оттуда такими не возвращаются! Колись, с кем ездил на юг?

У БЧ-1 вновь появилась возможность отличиться. Слишком свежи были воспоминания о конфузе штурмана «С-295», допустившего ошибку в месте значительно большую, чем позволяла ситуация. Дозорный СКР, не встретив субмарину в назначенной точке, оперативно донес на КП Северного флота со всеми вытекающими из этого последствиями. С должности сняли не только Вадима Савельева — штурмана «С-295», но и бригадного флагштура. На его место пришел капитан 3 ранга К.Подосёнов — знающий, строгий, но исключительно корректный офицер. Штурманская служба от этого явно выиграла.

Стояла прекрасная погода, поэтому уточнить свое место по небесным светилам особого труда не составило. Подобной точности хватило бы не только для верного курса на точку рандеву, но и для проверки отсутствия слежения за нашими пларб — основной задачи кораблей нашей бригады в ходе БС. Максимальная дальность обнаружения наших атомоходов составляла примерно 50 кабельтов, а следивших за ними супостатов (в том походе такой результат дали 50 % проверок) около 20. Обнаружив нас минуты две спустя, вероятный противник шарахался в сторону, чтобы в дальнейшем вернуться к основной задаче — отслеживанию наших ракетоносцев. В связи со значительным ростом дальности стрельбы их ракетных комплексов с недавних пор районы боевого патрулирования были перенесены в моря, прилегающие к собственному побережью.

Встрече со злополучным СКР-ом, состоявшейся на рассвете, предшествовала дивная лунная ночь. Слева по борту открылись горные кряжи, их покатые вершины четко прорисовывались на горизонте. Кое где, несмотря на уже наступивший май, лежал снег. Берег подступал все ближе. Лодка рассекала своим черным упругим телом бархатистую гладь подозрительно ласкового моря.

— Не к добру, — заключил проницательный НШ.

— Накаркаешь, Алексей Николаевич, — командир протестующе замахал варежкой.

Однако Буров как в воду глядел! Попытка передать РДО о всплытии и следовании по плану фатально затягивалась. Квитанция пришла, шутка ли, после 44-й попытки. Крупных карт новоземельского побережья у нас, разумеется, не было, поэтому мы с благодарностью восприняли благородный жест надводников, лидировавших нас даже после прохода мыса Лилье — ворот в губу Белушью. Слева промелькнул силуэт подлодки, оказавшийся островом Подрезова.

— Дальше налево и не ошибетесь, причал всего один! — прокричали в рупор с борта СКР, начавшего разворот на выход в море.

— А что, командор, не так уж страшны эти СКР-ы, как их малюют! — прокомментировал ироничный НШ.

— Хорошо, когда офицеры не филонят! (Я нарочито приосанился) Похоже, мыло все же придется готовить. Командир БЧ-4, на мостик!

На сей раз проницательность демонстрировал командир. Ядерный полигон встретил нас неласково. Не прошло и минуты с окончания швартовки, как на совершенно безлюдном заснеженном причале появилось несколько машин, поразительно напоминавших небезызвестные «воронки». Дверь одного из них отворилась и вышедший угрюмого вида офицер-краснопогонник, вместо ожидаемого приветствия изрек: «Кто у вас командир БЧ-4? Он нам нужен, и командир, конечно!»

Наших увезли в никуда. Экипаж, не веря свалившейся удаче, в смысле наступившего затишья, неторопливо разминал застоявшиеся члены, похрустывая девственным настом. Командира с Сашей Курским вскоре привезли. Часа через четыре. Живыми и невредимыми. Командир был настроен игриво и тотчас сыграл «Большой сбор». Зрелище, доложу я вам, оказалось презабавнейшим. В строю не было ни одного моряка в одинаковой форме одежды. Вариации были самые несуразные. К примеру, мятая белая фуражка, засаленный ватник и сапоги. Или — шапка с опущенными ушами, шинель, застиранные брюки от комбеза и подводницкие тапочки с дырками… и т. д. и т. п.

НШ схватился за живот, потеряв дар речи, а командир, нарочито сдвинув густые черные брови, поспешил разрядить возникшую паузу:

— Все ясно, если сегодня я отделался НСС-ом за организацию «радио-ямы», то завтра нас всех расстреляют за мерзкий вид. Это ж надо вырядиться, как на бразильский карнавал.

— Старпом!

— Я!

Одутловатое небритое лицо Виталика, из-под канадки которого торчала засаленная полосатая рубаха (его стиль!), в очередной раз породило брезгливую гримасу на лице командира. Во взгляде читалось — с такой внешностью только наведением порядка и заниматься! Однако, как говорится, «за неимением гербовой пишем на простой»!

— Немедленно начать приведение корабля и внешнего вида экипажа в божеский вид!

— Ясно! — ответил старпом тоном человека, страдающего неизлечимым недугом. В принципе недугов, как и слабостей, у Виталика было хоть отбавляй. Взять хотя бы курение в шлюзовой в подводном положении по три сигареты сразу, словно Волк из «Ну, Погоди!».

— Ну, если ясно, тогда вперед!

«Банда» рассыпалась и потянулась вниз, тоскливо поглядывая на прекрасное небо, усеянное яркими звездами, и пытаясь поглубже вдохнуть живительного свежего воздуха без серных примесей и прочей гадости, ожидающей их в недрах прочного корпуса.

— Раньше кончим, раньше выйдем! — профессионально пошутил старпом, удостоившись напряженного взгляда Кэпа.

— Боюсь, что с этим можно работать только хирургически, — заметил Буров. Не так давно, почувствовав, что от старпома, несшего вахту в ЦП, снова несет невыносимым запахом прокисшего табака, он не смог сдержаться, что было не похоже на спокойного как звероящер, начальника штаба.

— Кабанов, опять курили в шлюзовой без отрыва от вахты?

— С чего вы взяли?

— Воняет!

— Могу объяснить. Вы меня выгнали из каюты, я сплю в четвертом возле приточного лючка, дышу чистым водородом. Вот и воняет! — Судя по выражению, сам Виталик удивился, что закончил такую длинную, а главное, логически выдержанную фразу.

— Я вас предупредил старпом, ясно?

— Ясно, ясно…

Экипаж принялся вылизывать родной корабль, доведя его до максимально возможного в удалении от базы блеска. Флотская комиссия десантировалась только во второй половине следующих суток. Это позволило боцманской команде, то бишь моим подопечным, вновь отличиться. Дело в том, что недели две назад во время зарядки АБ, которая протекала в штормовых условиях, лодка лишилась входной двери на ходовой рубке.

Зияющая дыра неприятно резала глаз, особенно когда появилась возможность взглянуть на лодку со стороны. Пока личный состав наводил «марафет» под руководством грозного старпома, группа офицеров: штурман, доктор, минер — Валера Матвеев и командир группы ОСНАЗ — Валера Малышев отправились на поиски замены злополучной двери. Шестое чувство подсказывало, что несколько плавсредств, доживающих свой век на берегу по соседству, смогут порадовать неутомимых искателей.

Кстати, Новая Земля это поистине кладезь для потенциальных собирателей военной техники. Не один музей можно было бы сформировать, полазив по окрестностям столицы архипелага поселка Белушья Губа. Они буквально завалены грудами ржавого металла. Это кладбище техники, по которой можно проследить развитие не только Центрального полигона, но и советской автомобильной промышленности за весь послевоенный период. Никому и в голову не приходило вывозить ее для ремонта на Большую Землю ни раньше, ни тем более сейчас, когда из-за нехватки средств из Рогачева убрали даже эскадрилью Су-27 (1995). Прикрывать Баренцево море некому, точно также, как и приглядывать за собственной территорией. После аварии, имевшей место несколько лет назад, оставшийся в одиночестве вертолет уже не летает, поскольку полеты в этих местах разрешены только парами. Так что обстановка на северных рубежах архипелага до сих пор известна одному господу Богу.

Удача поджидала нас на ржавой барже. Мы нашли идеальную дверь, которая подошла по всем статьям без какой-либо подгонки и тем более сварки. Одна беда, дверь была помечена надписью «Гальюн», причем буквы были на редкость добросовестно приварены.

Первой реакцией командира было — Издеваешься, штурман? Нас же засмеют. Ушли на корабле, а вернулись на чем?

— Ничего подобного, пока закрасим, а в базе срежем! К тому же, когда дверь открыта, надписи не видно. Взгляните!

Учитывая дешевизну решения вопроса, командир был вынужден согласиться.

Настал судный день. Отсеки заполнили шумные и зачастую пожилые офицеры, как выяснилось, в основном заместители флагспециалистов штаба СФ. Первым продулся доктор. Гена Зайцев встретил старого знакомого по академии и тот был вынужден признать, что лучшей организации медслужбы на Северном флоте он не встречал. Вместо ожидаемого добра на сход доктор услышал от командира твердое «нет»! Обиделся и скрылся на заснеженных просторах архипелага. Это было не лучшим решением, ведь мы стояли не в Лиинахамари. Лодка находилась в автономном плавании с ядерным оружием на борту! Гена вернулся на третьи сутки со следами легкой усталости и нахальным заявлением, мол, производил контрольный замер радиации. Шутка не прошла, как и попытка изобразить хорошую мину при неважной игре. Расположение товарищей Гена быстро вернул, передав в кают-компанию несколько «хвостов» гольца. От угощения господа офицеры отказываться не стали, а вот с командиром врачу помириться так и не удалось даже в Видяево. От расправы же Дока спас А.Н. Буров — его бывший командир на «С-4».

Меня проверял усталый пожилой капитан 2 ранга, и, похоже, остался доволен. Еще бы, крысиных гнезд в ящиках для секстанов не выявлено, матчасть в строю, невязки не превышают допустимых величин, а командир БЧ — хорошо воспитанный офицер, способный выслушать старшего товарища, даже если ему это абсолютно не интересно. Я узнал, что мой визави — однокашник адмирала В.Н. Чернавина (тогда еще командира дивизии), но в отличие от последнего, практически вышел «в тираж». Причем не столько по возрасту, сколько потому что… еврей. У меня чуть было не вырвалось — Так у нас на эскадре половина флагманских евреи, однако никто не жалуется! — но промолчал, не рискнув затягивать исповедь.

— Ладно, молодой человек, плывите дальше, я доложу, что у вас все в порядке!

— Мерси боку!

Гораздо веселей проходила проверка химслужбы, которую на наших лодках возглавлял старший помощник командира. Незатейливая матчасть: радиометры, газоанализаторы, регенерация, РДУ и пр. повседневно эксплуатировалась вахтенными отсеков и в целом находилась в рабочем состоянии. Химик-санинструктор отчасти подчинялся доктору и вел немудрящую документацию, замыкаясь на старпома. Однако у нас на корабле непосредственно перед выходом произошла трагедия — от несчастной любви повесился мичман Зуев, на смену которому пришел «святой» в области химии моряк-срочник. СПК, обнаружив, что знания «пришельца» сродни его собственным, занервничал, но не надолго. По ходу нашего путешествия Виталик все уверенней исполнял ответственные обязанности начхима, зычно рявкая в «каштан»:

— Внимание по кораблю! Приготовиться к выбросу мусора! Сконцентрировать мусор и отработанную регенерацию во 2-м и 4-м отсеках.

Выброс мусора был любимейшей процедурой старпома — прожженного курильщика, курившего «для пущего кайфа» минимум по три сигареты сразу.

— Ну, чего тебе не понятно? Концентрируй мусор, Масюлис, мать твою!

— Чего?

— Тащи мусор, тебе говорят!

— Так вы же сказали концентрируй!?..

Теперь представлялась прекрасная возможность уточнить, каких именно высот достигла служба «Х» подводной лодки «С-7».

В ЦП появился вальяжный капитан 1 ранга — флагманский химик Северного флота и с интонациями театрального профессора «Нуте-с, батенька, предъявите-ка документы химслужбы!» — обратился к Виталику Кабанову, уставившегося на него, «как варан на новые ворота».

— Нету у меня никаких документов! С меня и ЖБП хватит! — К ужасу присутствующих буркнул старпом, странно насупившись. НШ с командиром недоуменно переглянулись. Главный химик входил в раж.

— Как это нет? Позовите своего мичмана-химика.

— И мичмана нету!

— А где же он? — Пытаясь сохранить невозмутимость, упорствовал флагманский.

— Да повесился! — Обыденным тоном прокомментировал старпом.

— Когда? — вскричал капитан 1 ранга.

— В день открытия 25-го съезда! — гордо продекламировал Виталик, ведь он говорил сущую правду.

Такой правды проверяющий вынести не смог. Со словами «Да пошли вы все!» он покинул Центральный, беспрерывно качая головой.

Остальные подразделения мучили долго, но не до смерти. Особенно досталось Саше Курскому — недавнему «герою эфира». Но как ему перепало под вечер — сказ особый! Бланш под левый глаз от любимого подчиненного — матроса Резовского был если не совсем заслужен, то вполне закономерен. Освободившийся от гнета комиссии экипаж настолько заигрался в футбол, что не заметил, как подкралась ночь. Еще, еще, чуть-чуть! Ну, давайте еще немного! И вот результат налицо! К чести Александра стоит сказать, что, несмотря на травму, поля он не покинул. Игра прекратилась лишь, когда мы совсем перестали видеть мяч. Перед тем как окрестные сопки поглотила мгла, своим красноватым оттенком они успели вызвать во мне устойчивое впечатление, что все это происходит на Марсе.

Кому откровенно не повезло так это Коле Новикову. Оказалось, что во время швартовки корпус лодки напоролся на какой-то штырь, торчавший из пирса, причем ниже ватерлинии. Пробили цистерну, корабль стал медленно, но верно крениться на левый борт. Стармех отправился за помощью на единственный военный корабль — СКР, стоявший неподалеку. На его счастье командиром БЧ-5 там оказался однокашник по пушкинскому училищу. Не прошло и суток, как дыра в борту была заварена, но согласитесь, работать, когда все вокруг отдыхают — дело не из приятных!

Культпоход в городскую баню позволил, наконец, познакомиться с жизнью гарнизона Белушки, как ласково величали поселок старожилы. Градообразующим фактором, как вы понимаете, было наличие здесь структуры Государственного Центрального Полигона — места испытаний ядерного шита родины. Его прообразом стал «Объект 700», строительство которого началось в соответствии с закрытым постановлением ЦК КПСС и Совета Министров СССР от 31 июля 1954 года. На какое-то время становище Губа Белушья, откуда спешно выселили коренное население, превратилось в строго засекреченную «Амдерму-2» (она же — Архангельск-400). На каменных глыбах, обильно поросших мхами, возвышалось десятка три стандартных пятиэтажек. Дует здесь почти всегда, сильно и отовсюду. Погода, которой наслаждались мы, была скорее исключением из правил. Бывает. В 1962 г. Никита Сергеевич, посетив Гремиху, знаменитую ветрами и причудами климата, был настолько обласкан природой, что чуть было не отменил полярку. У счастью, в тот раз Первого секретаря удалось урезонить.

Помню, меня поразила исключительная упитанность бойцов местного гарнизона. Может быть потому, что особенно разгуливать по пересеченной местности им не приходилось во избежание неприятностей, караулящих прямоходящих буквально на каждом шагу. Более плотно довелось с этим столкнуться в ходе обеспечения лыжного похода екатеринбургской команды «Север» в 2000 г. Незадолго до этого пропало несколько демобилизованных воинов во главе с лейтенантом, решивших прогуляться несколько километров до аэродрома Рогачево пешим строем, прежде чем навсегда покинуть Новую Землю. Никаких следов на этой земле так и не было найдено…

В 1998 году белая медведица атаковала часового прямо на караульной вышке. Не помог даже «Калашников». В тот раз тоже было немало разговоров про истинных хозяев Арктики, но, к сожалению самих мишек так никто и не увидел. А может быть, к счастью.

Перед самым отходом с Новой Земли вдруг стало ясно, зачем старпом Кабанов одалживал деньги практически у всех членов экипажа. Виталик признался, что по его данным в Белушьей, как «гарнизоне повышенной дикости» продавали ковры… без всякой записи и очереди. В местном Военторге пузатого офицера с выпученными глазами, мешком дензнаков и странными запросами встретили с должным недоумением. Однако, узнав, что это человек с залетной подлодки успокоились — что возьмешь с «лишенца». Виталик загорюнился и приобрел тут же две бутылки питьевого спирта по 9.60, не встречавшиеся в свободной продаже на Большой земле, которые и освоил ближайшим вечером с товарищами по службе. Товарищам стоило большого труда не расхохотаться с первых же фраз «страшной и поучительной истории»…

О распределении дефицитов, как называли при социализме предметы «повышенного спроса в условиях растущих потребностей трудящихся» можно рассказывать долго, но буду краток. Ведали этим непростым делом, разумеется, политорганы. Причины понятны — честь и совесть и все такое прочее… К дефицитам, помимо пресловутых ковров и других предметов «роскоши» вроде хрусталя относились также и книги. Художественные альбомы и подписные издания, которые в пору перестройки начали распространять по макулатурным талонам. Сейчас в эпоху книжного изобилия забавно вспоминать, что для получения какой-нибудь «Анжелики» люди тащили в пункт приема макулатуры, к примеру, собрание сочинений Ч.Диккенса.

Эпизод из бригадной жизни. В кабинете замкомбрига по политчасти капитана 1 ранга Рахимова проходит блиц-совещание по распределению ежегодной подписки.

— В этом году, товарищи, у нас Шевченко и Мопассан. Три комплекта. Какие предложения?

— Какие могут быть предложения? — Нарочито серьезным тоном вступает в разговор НШ. — Как обычно, один комплект комбригу, другой себе, а третий в народ!

— Ну что ж, резонно, — соглашается политработник, — а «в народ» кому?

— Да кто первый в кабинет постучится, тому и отдадим.

Ждать пришлось недолго. Через пару минут в дверях появилась пронырливая физиономия начальника секретной части соединения мичмана Стасевича. Похоже, не случайно, уж он-то ведал бригадными новостями из первых рук. Был он въедлив и временами спесив. Особенно по отношению к молодым офицерам. Чтобы получить очередное воинское звание в срок тем приходилось «налаживать контакт» с тертым канцелярским «перцем», способным превратить радостный процесс «чинопроизводства» в долгий и мучительный. Впрочем, методика стимуляции была отработана веками — Наливай, да пей!

— Хорошо, что зашел, Геннадий Захарыч — обрадовался Рахимов, — вот подписку распределяем. Ты — человек заслуженный, выбирай! Есть Шевченко и Мопассан.

Стасевич изобразил движение мысли. «Дают — бери, бьют — беги» оставалось непреложным жизненным принципом старого служаки. Но и солидность соблюсти не грех, как-никак — лицо, приближенное к командованию. Тем более, чего эти книги солить что ли? Вон у соседа — Петровича жена в книжном, так все полки забиты, книжки годами так и стоят нечитанными с неразрезанными страницами. Но выглядит интеллигентно…

— Ну, что ж, Шевченко, пожалуй, возьму. Знаю я этого мужика. С усами! А Мопассан кто такой?

— Бери, Захарыч, не ошибешься, — улыбнулся НШ, — тоже с усами мужик…

Славно мы жили в Видяевке. Дружно и весело! И соскучились по ней и ее обитателям просто смертельно. Поэтому и летели как на крыльях, откровенно пугая коллег, работавших во флотских полигонах БП. Финал же превзошел все ожидания. Поселок с нескрываемым изумлением созерцал наши загорелые лица. Для корабля, не выходившего за пределы Баренцева моря, случай — уникальный! Многие жены недоверчиво косились на загорелых мужей, а одна из них без обиняков выпалила: «Признавайся, где пропадал, шельмец, целых два месяца? Небось, с любовницей в Сочи?»

КОРАБЕЛЬНЫЕ «БЕЛОЧКИ»

Первый раз пришлось близко столкнуться с крысами во время дежурства по кораблю. Лодка находилась в доке. Стоял жуткий холод, а пар, как повелось, давали крайне нерегулярно. Днем, в толпе работающих, холод особо не чувствовался. Зато ночью был сущий кошмар. Обойдя корабль и убедившись, что вахта бдит, не злоупотребляя от отчаяния нештатными электрогрелками, я улегся в своей рубке. Поза была подсказана практикой предыдущих дежурств и советами старших товарищей. Со стороны это выглядело пародией на эмбрион, сгруппировавшийся в утробе в ожидании лучших времен. «Эмбрион» был одет в ватник, а сверху прикрыт «попонкой» — синим флотским одеялом из шерсти верблюда. Заснуть молодому организму удавалось всегда, правда, порой с грустной мыслью — суждено ли проснуться? Но еще тогда я понял, что если ты хочешь спать по-настоящему, то заснешь и на работающем дизеле. Снилось что-то приятное, теплое и пушистое, но всему хорошему приходит конец, сменяясь зачастую страшным разочарованием. Так и сейчас, пробуждение состоялось от ощущения необычного тепла в правой руке. Вскоре открылась и причина. В отставленной лодочкой ладони мирно почивал средних размеров крысюк, элегантно свесив хвостик. Стоит ли объяснять, почему животное тотчас полетело в переборку, возмущенно попискивая. Тогда я еще не знал, что крысы злопамятны, иначе был бы осмотрительней.

Изначальное чувство омерзения постепенно сменилось привычкой; люди и крысы мирно сосуществовали в духе наметившейся тогда разрядки. Если где-то лежал свернутый в трубочку журнал, то скорей всего там оказывалась крыса. Вытряхнул и читай себе!

Люди, тем не менее, сознавали опасность, исходящую от грызунов, и время от времени производили дератизацию, т. е. пытались уничтожить крыс распылением в отсеках хлорпикрина. Этот же газ использовался при газоокуривании — проверке наших противогазов. Часто противогазы оказывались с браком, так что чувства крыс, лишенных защитных средств, нам были, в принципе, понятны. Оставшиеся в живых грызуны пользовались заслуженным уважением и могли рассчитывать на относительно спокойную жизнь до следующей дератизации, в обмен на приличное поведение, разумеется. Умные животные понимали, что в море «газовая атака» им не грозит, поэтому стремились туда всеми фибрами. Тем более, что там они могли смело рассчитывать и на автономный паек.

В этом походе «белочки» вынудили нарушить перемирие, перекусив кабель в схеме гирокомпаса. Лодка едва не лишилась основной системы курсоуказания, но штурманский электрик Абрикосов оказался на высоте. Последствия «акции» удалось нейтрализовать за какой-то час. А куда может уйти дизельная подлодка за это время, на «парадном эконом-ходу» в три узла?

Чуть позже, глубокой ночью (хотя какая для подводников разница — день это или ночь?) и задолго до всплытия на сеанс связи, в ЦП раздался дикий крик. Для установившегося «режима тишины» это было чем-то из ряда вон. Я выскочил из рубки, и взору предстала страшная картина. Горизонтальщик Дидык что-то объяснял, отчаянно жестикулируя. Рядом на палубе в конвульсиях умирала известная всему кораблю крыса по имени Бесхвостка. Ее действительно знали, если не «в лицо», то по обрубку хвоста, утраченного за годы службы на «С-11». Ей довелось пережить целых три газовых атаки.

— Как же ты мог поднять руку на живой символ корабля? — проникновенно спросил я подчиненного. Дидык с присущей ему обстоятельностью доложил, что «скотина», окончательно обнаглев, допустила непристойные телодвижения, пытаясь помешать выполнению воинского долга по удержанию родного корабля с заданным дифферентом. За что и понесла кару. Действия были одобрены, а Дид удостоился очередного прозвища Крысобой. Обстановка тем временем сгущалась. В тот же день баталер Коля Михнюк доложил об угрызении половины мешка морковки, размещенного им в прохладе 1-го отсека. Следы преступления были слишком очевидны. Было решено дать крысам бой, начав его с акции устрашения. Памятуя о том, что хитрые твари никогда не попадаются дважды в ловушки одной конструкции, решили соорудить нечто особенное. Под руководством инженер-механика Владислава Нарбута из банки для пластин регенерации сделали супер-крысоловку, в которую вскоре попалась весьма матерая особь. На лодке, где все решалось волевым единоначальным порывом, впервые был созван консилиум. В прозвучавших предложениях отразился и многолетний опыт плаваний, и накипевшее возмущение, и глубокое знание крысиной психологии. Старшина команды трюмных, окинув присутствующих недобрым взглядом, предложил пытать животное электротоком, чтобы затем пустить по корабельной трансляции вопли животного, записанные на магнитофон «глухарей», то бишь, акустиков, которые, дескать, только делают вид, что работают. Заслышав сигнал тревоги, шокированные крысы должны были, по замыслу загонщиков, немедленно покинуть корабль. И скатертью дорога!

Старшина команды гидроакустиков обиженно заявил, что не позволит использовать свою технику для таких пошлых целей, когда с минуту на минуту должен появиться «супостат». Мол, уже который час сердце вещует.

Дискуссию, окончательно сменившую русло, прервал повидавший виды стармех. Он заявил, что подобный эксперимент уже имел место и закончился полным провалом.

Кроме сопутствовавшего экзекуции мата пленка ничего не запечатлела, а посему крысы предпочли остаться на корабле. Оставалось одно — выбросить крысу за борт и не маяться дурью. Командир охотно утвердил это решение. Исполнить его предстояло в ближайший сеанс связи.

— Ради этого не жалко и всплыть, — заметил он, — заодно провентилируемся и мусор выбросим! (И покурим, — мечтательно добавили про себя курильщики).

В нужное время лодка всплыла в позиционное положение. Отдраив люк и оценив надводную обстановку, командир рявкнул в «каштан»: «Крысюка на мостик!»

Банку с томящимся «узником» мигом подняли, но возник новый вопрос — выкидывать вместе с ловушкой или предать их морю по отдельности?

— Короче, — отрезал командир, не забывая ни на минуту о скрытности лодки, которая находилась под угрозой, — выкидываю вместе, сами говорили, что в эту ловушку больше ни одна крыса не сунется.

Дискуссию прервал доклад радиометриста:

— Мостик, сигнал самолетной РЛС прямо по носу силой 4 балла!

— Все вниз, срочное погружение!

Несостоявшихся курильщиков, занявших было места по расписанию «для выброса мусора», как ветром сдуло. Командир широко размахнулся, чтобы зашвырнуть банку подальше, но в последний момент изменил решение и вытряхнул содержимое ловушки за борт. Затем ловко спрыгнул с подножки и уже через мгновение привычным движением потянул на себя крышку рубочного люка. Но прежде чем люк коснулся комингса, а вниз рухнула пустая банка, в щель прошмыгнула серая тень, которая, пробежав по вертикальному трапу, мгновенно исчезла в пучине трюма.

— Пожалели животину, товарищ командир? — ехидно поинтересовался стармех.

— Не важно, — парировал командир, — учитесь, как надо исполнять команду «Все вниз!»

Как и следовало ожидать, заманить в ловушку больше никого не удалось. Похоже, крысюк успел передать собратьям все, что познал и испытал. На некоторое время вновь наступило затишье.

Когда лодка возвратилась в Видяево, у меня, все еще холостого лейтенанта, возник традиционный вопрос — куда податься вечером? Так или иначе, решил сойти на берег налегке, не отягощаясь личными вещами, в том числе подводными деликатесами: шоколадом и воблой. В ту пору за каждый день, проведенный в море, подводнику причиталась маленькая двадцатиграммовая шоколадка и одна воблина. Большинство из нас в море их не ели, предпочитая получать все сразу по возвращении. Эти лакомства считались лучшим сувениром, которого с нетерпением ждали как в семьях, так и многочисленные проверяющие из вышестоящих штабов. Предпочтение, разумеется, отдавалось своим. Особой популярностью пользовалась вобла. Она хранилась в жестяных цилиндрических банках, примерно по двадцать рыбин в каждой. Когда банка вскрывалась, оттуда веяло настоящим ароматом моря и только отчасти рыбой. Ни с чем не сравнимое блаженство, особенно с пивом. Помню, как после первых практик на подводных лодках мы встречались с друзьями из разных училищ в каком-нибудь из питерских пивбаров и с видом факиров открывали честно заработанные банки с воблой, вызывая жуткую зависть окружающих.

Вернувшись поутру на корабль, я открыл рубку и с удивлением обнаружил, что в оставленной на столе автопрокладчика коробке из шестидесяти шоколадок осталась ровно половина. Вызвав Абрикосова, грозно вопрошаю:

— Кто взял?

— Да и бог с ним, — заключаю я, и возвращаюсь к текущим делам.

Проходит несколько дней, сдан отчет за поход, работаю в штурманской рубке, грезя о предстоящем отпуске. Внезапно до слуха доносится едва уловимое шуршание фольги. Через несколько минут двое матросов раскидывают ящики с ЗиПом (запасными приборами и частями), и я наблюдаю удивительную картину. В дальнем углу рубки аккуратной горкой лежат пропавшие шоколадки. Уголок каждой надкушен, а все сооружение венчает сушка, придавая ему архитектурную законченность.

Ну, разве не логично? Вместе плавали, значит, все поровну. Заметьте, животное отсчитало ровно половину и ни шоколадкой больше или меньше! Причем лежали они навалом. И тут я допустил ошибку. Приказав все немедленно выбросить, я настолько обозлил «зверя», что по возвращении из отпуска с трудом узнал рабочее место. Верный Абрикосов вместе со всем экипажем восстанавливал силы в доме отдыха на Щук-озере и постоять за штурманскую рубку было некому. Оскорбленная крыса не ограничилась тем, что объела корешки многочисленных книг и пособий. Непостижимым образом она пробралась в сейф и отгрызла учетные номера четырех секретных карт, вдобавок еще и изрядно нагадив.

Это было объявлением войны, и я его принял, хотя прекрасно знал из истории, что в партизанской войне победить невозможно. Она шла с переменным успехом, но вскоре меня назначили старпомом, и я был вынужден оставить поле битвы со сложным чувством чего-то незавершенного. По крайней мере, своему преемнику я передал не только оставшихся крыс, но и часть бесценного опыта.

С крысами бороться трудно, но возможно. Верный признак их отсутствия на корабле — наличие тараканов. Выходит, что крысы не брезгают и насекомыми. «Стасики», как их величают на флоте к неудовольствию всех Станиславов, тоже не подарок. Особенно когда их много. Зато случаев их злопамятности наукой не отмечено.

Некоторые утверждают, что на атомных лодках, особенно в реакторных отсеках, водятся особые тараканы-мутанты белого цвета. Не могу подтвердить этого лично, но что-то белесое как-то действительно пробегало.

Но хуже всех, уверяю вас — клопы. Их не едят даже крысы. С ними пришлось весьма тесно столкнуться в курсантские годы на крейсере «Кутузов». Попробуйте заснуть в душном кубрике человек на сто, втиснувшись в тесные многоярусные «соты». По груди при этом ползают толпы кровососущих и проносятся табуны хвостатых. Первые хоронятся днем в твоем пробковом матрасе, считающемся средством спасения, а вторые вообще не склонны скрываться, видимо, считая это унизительным. Встретив человека в коридоре, крыса скорей всего не обратит на него внимания, в лучшем случае смерив его презрительным взглядом.

Надеюсь, на кораблях последних поколений с подобной «живностью» научились бороться. Хотя вполне возможно, что, как водится, чуть-чуть не хватило средств.

Что люди всегда ценили в крысах — это дар предвидения. Если крысы бегут с корабля, значит, не долго ему оставаться на плаву. Скорее всего, они, как обитатели трюмов и междудонных пространств, просто лучше людей знают истинное состояние корпуса корабля и крайне редко ошибаются. Хотя, как говорится, и на старуху бывает проруха.

Подводная лодка «С-349» выходила из военно-морской базы Лиепая. На поворотном мосту — ровеснике первых российских подлодок как обычно стояло несколько зевак, которых можно было понять. Вид стройного тела субмарины, бесшумно скользящей под электромоторами, завораживал многих. Острый нос с легким шелестом рассекал мутно-зеленую гладь канала военной гавани. Клепаные фермы моста неумолимо надвигались, еще мгновенье, и мы пронесемся под его сводами, оставив за кормой восхищенные лица случайных и неслучайных прохожих. Нас охватит гордость за свое историческое предназначение, но уже несколько мгновений спустя череда команд и сигналов заставит вернуться на бренную землю и окунуться в повседневность. Впереди море!

На сей раз, все протекало несколько иначе. На подходе к мосту раздался всплеск, заставивший всех находившихся на рубке оглянуться. К своему ужасу мы обнаружили, что с кормовой надстройки спрыгнула крыса и теперь отчаянно гребет к берегу. Заметили это и стоявшие на мосту. Их лица выражали искреннее сострадание. Как же, крысы бегут с корабля. Мы со старпомом переглянулись. Воцарилась звенящая тишина, прерванная моей командой: «Товсь правый дизель!»…

Хотите верьте, хотите нет, но это был единственный в моей жизни выход в море, когда не было даже намека на неисправности механизмов, столь частые для пожилой подлодки, а организация потрясла бы любого из проверяющих, находись они в тот день на борту.

АРА

Поход подводного ракетоносца «К-…» с Кубы, где экипаж лодки от души насладился дружелюбием революционного народа и щедростью тропической природы, протекал, в целом, успешно. Все три ракеты, располагавшиеся в громадной рубке «Гольфа», как кличут проект 629 с легкой руки натовских классификаторов, продолжали грозить супостату. А экипаж был уверен, что не пройдет и месяца, как на родном причале в губе Оленьей их встретит комбриг по прозвищу Мишка Квакин. Для тех, кто знаком с Аркадием Гайдаром лишь в силу его родства с пышнотелым теоретиком всенародного обнищания, сообщаю, что Квакин был главным противником Тимура и его команды, а стало быть, таким же олицетворением зла для советских детей, как и «губошлеп Егорка» для подавляющей части российского населения 90-х годов прошлого столетия. Почему наш комбриг Щукин удостоился такого прозвища, никто не знал. Видимо, давно это было. Лично мне его лицо больше всего напоминало популярную тогда игрушку — резиновую морду мужичка, мимика которого приводилась в движение пальцами, вставлявшимися с тыльной стороны. Щукинская мимика была ей подстать, особенно, когда временами он свирепел и, сорвав резким движением позеленевшую и облезшую за долгие годы мореходства каракулевую шапку, начинал ее топтать. В целом мужик он был справедливый, главное — моряк отменный, и тем, кому от него доставалось, в голову бы не пришло на него обидеться. Однако слабости, обостряющиеся с приближением пенсионного возраста, давали о себе знать. Злые языки поговаривали, что комбриг готовится «отступить» с Севера с изрядным количеством казенных материалов, дабы жить припеваючи на любимой даче, что раскинулась на мысе Феолент в далеком Севастополе. Со временем история подтвердила факт убытия в южном направлении четырех контейнеров, но не более того…

В поход на «К-…» комбриг, напряженно ожидавший приказа об увольнении, послал своего заместителя — капитана 1 ранга Бесчинского. Узнав о предстоящем заходе на «остров свободы», Квакин строго-настрого наказал замкомбрига не возвращаться без… говорящего попугая. Разумеется, выполнив задачи боевой службы с присущим бригаде блеском. Бесчинский воспринял приказ начальника как важнейший элемент боевого распоряжения и с первой частью поставленной задачи справился безукоризненно. Кубинские товарищи восприняли просьбу советского военачальника с должным вниманием. И в день убытия на родину на борту появился самый настоящий ара — попугай, считающийся едва ли не самым разговорчивым, после определенной работы, разумеется. Огромная клетка была помещена в центральном посту. Иначе и быть не могло; все понимали, что от попугайского благополучия напрямую зависит их судьба, а кое у кого и карьера.

Первым, кто отнесся к событию критически, стал вестовой Погосян. Правильно оценив обстановку, он догадался, что появление «тезки» чревато дополнительной порцией подначек. Ведь до этого Арой звали только его. Командир лодки Думов, стоически переносивший многомесячное пребывание на борту старшего начальника, да еще такого суетливо-шумного, как Бесчинский, лишь глубоко вздохнул. А затем приказал закрепить клетку в безопасной дальности от командирского кресла. Кто знает, как эти ары качку переносят?

— Ну, ребята, глядеть за птицей в оба глаза, — с видимым нервным возбуждением провозгласил замкомбрига, когда лодка, наконец, погрузилась и удифферентовавшись, неторопливо заскользила своими тремя узлами на встречу с Родиной. — Докладывать о его состоянии каждые полчаса, как об осмотре отсеков!

Попугай перенес суету погружения весьма нервно, видимо, тщетно пытаясь постигнуть неведомый ему язык. Почувствовав смятение птичьей души, известный «душевед» Бесчинский, чьи сочные рулады господствовали в стройном многоголосье ЦП, ласково произнес:

— Не дрейфь, Ара, едрена-лапоть, пообвыкнешь, заговоришь по-нашенски, ой, заговоришь!

Похоже, что, уловив в окончании угрожающие нотки, попугай наконец-то начал осознавать, что влип он капитально. Опустив головенку, он как-то затравленно глянул на замкомбрига…

Две недели плавания прошли без особых эксцессов. Лодка всплывала на вентилирование и выброс мусора с изрядной регулярностью. Кого было нужно благодарить за свежий воздух, вопросов не возникало. А что может быть ценнее воздуха для подводника? Многие стали взирать на Ару с благоговейной почтительностью. Не путайте с Погосяном, которого из-за несоизмеримости его заслуг с попугайскими стали величать просто Вадиком. Одно настораживало — попугай молчал. Замкомбрига начал нервничать более обычного. Последнее не сулило ничего хорошего, принимая во внимание взрывной характер Бесчинского. Во гневе он был страшен…

Особенно доставалось минеру — вахтенному офицеру первой смены. Что и говорить, старший лейтенант Семенов был достоин придирок, но явно не в той форме, в которую их облекал пришлый начальник. Видя, что Ара абсолютно невосприимчив к языку, тот и вовсе перестал сдерживать себя в выражениях. Однако минер оставался столь же бестолков, сколь молчалив Ара. Неизвестно, что бесило замкомбрига больше. Упреждая очередную вспышку гнева, командир робко попытался успокоить начальника:

— Вы же знаете, Михал Петрович, что наш язык не из легких!

— Да уж точно, мать-перемать…

И тут всем показалось, что попугай, до этого взиравший на все немигающе, слегка вздрогнул.

— Центральный, — звонкий голос акустика разрезал паузу, — шум винтов по пеленгу 300 градусов. Похоже на военный корабль. Интенсивность шума возрастает!

Вскоре был обнаружен и второй корабль, а затем и третий. Не заставили себя ждать и посылки гидролокаторов.

— Хреново дело, командир, — заключил Бесчинский. — Похоже, вентилирование отменяется. Держись, Попка!

Худшее было впереди. Форсирование Фареро-Исландского рубежа оказалось нешуточным испытанием для всего экипажа, но когда томные глаза Ары подернулись пленкой, а затем попугайское тело с шумом шлепнулось с жердочки, в спертом воздухе ЦП запахло катастрофой. Тем временем враги не отставали от лодки ни на шаг. Порой казалось, что посылки гидролокаторов удаляются, но вскоре это оказывалось иллюзией. Обстановка в ЦП накалялась. Было видно, что в голове Бесчинского зреет решение. И, наконец, оно созрело.

— Всё, командир, мать-перемать, всплывай, пока Ара не издох окончательно. Хрен с ними, с врагами. Все-таки не война. А вот если он подохнет…

Самое странное, что к моменту, когда перископ рассек водную поверхность, в поле зрения не оказалось ни одного вражеского корабля. Однако море было довольно бурным. Как только был отдраен рубочный люк, клетка с попугаем стремительно вознеслась на мостик. Её смачно обдало ледяными брызгами, но бездыханное тело продолжало топорщиться на дне клетки жалкой кучкой перьев. Обняв прутья клетки, подвешенной на трубе с кабелем эхоледомера, Бесчинский напряженно пытался уловить малейшие признаки жизни. Его лицо выражало неподдельное страдание.

— Ну, давай, давай, Ара, оживай, мать твою, — горячо шептал замкомбрига.

И вдруг, о чудо, попугай шевельнулся, и пленка, закрывавшая его томные глаза, медленно приоткрылась.

— Ура-ааа! — громоподобно заорал Бесчинский, рискуя привлечь исчезнувшие, было, противолодочные силы вероятного противника.

— Объявляй готовность, командир! — Приказал начальник, явно демонстрируя отличное расположение духа. Его настроение не смог испортить даже минер, появившийся на мостике для заступления на вахту. Продув балласт, лодка двинулась на северо-восток, громыхая дизелями.

— Ну что, минер, твоя жизнь и карьера в твоих руках, — ободряюще начал замкомбрига. — Не будь мудаком! С птицы и… горизонта глаз не спускать!

Завершив инструктаж, весело посвистывая, он спустился вниз. На мостике воцарилась идиллия, которую пикантно оттенял мерный рокот дизелей, работающих на винт-зарядку, а в спускающихся сумерках мелькали высокие плавники касаток, беспечно рассекавших гребни океанских валов. Попугай, вполне оклемавшись, сидел на жердочке, нахохлясь и распушив оперенье. Вдруг в паузе, возникшей оттого, что волна накрыла газовыхлоп, отчетливо прозвучало: «Минер — мудак!»

Несмотря на леденящий холод, Семенов вспыхнул. То, что эти слова произнес попугай, ранее молчавший как партизан, ранило его минерское сердце вдвойне.

«Вот ведь сволочь!» — мелькнуло в его голове. Получалось что это все, что он усвоил из сказанного в ЦП.

Минный офицер молча открыл дверцу клетки и со всей силы треснул птицу по нахальному клюву. Ара закатил глаза и навзничь упал с жердочки, безвольно разбросав лапы.

— Что тут происходит? — донесся рев Бесчинского, как назло появившегося на трапе, подобно чертику из коробочки.

— А что он обзывается, — робко попытался защищаться Семенов.

— Мудак, ты мудак и есть! — продолжал реветь замкомбриг. — Делай что хочешь, но птицу реанимируй, зови доктора, делай искусственное дыхание «клюв-в-клюв». Что хочешь, но если Ара околеет, за ним пойдешь и ты!

Через несколько минут рев из центрального поста возвестил, что Ара открыл левый глаз, а затем и правый.

Минер остался жив и даже в прежней должности. До самого конца похода попугай молчал, видимо осознав, что безнаказанно обзывать людей могут только большие начальники.

Увидев Ару на пирсе в Оленьей, комбриг чуть было не выронил блюдо с жареным поросенком. Его глаза потеплели, и он решил не отчитывать уж слишком сильно своего боевого заместителя за то, что лодка была обнаружена неприятелем на пути домой… Его жизненный опыт подсказывал, что перевезти столь роскошную птицу из другого полушария без жертв, практически невозможно…

СКАЗ О МИНЕРЕ С СОБАЧКОЙ, КОТОРАЯ ГУЛЯЛА САМА ПО СЕБЕ

Историю эту мне поведал мой добрый приятель, в прошлом доблестный командир легендарного ракетоносца «Ленинец» — капитан 1 ранга Виктор П-ский. Поэтому и рассказ пойдет от его имени.

Случилось это в славном городе Северодвинске, где мой экипаж оказался волею судеб и флотского начальства. Лодка стояла в заводе, что предполагало не только значительную разлуку с морем, но и с семьями, проживавшими в далеком Гаджиево. Несколько лет назад его переименовали в какой-то обезличенный Скалистый, видимо, полагая, что легендарный герой-подводник Магомед Гаджиев имеет какое-то отношение к чеченскому сепаратизму. Слава богу, справедливость восстановлена и надеюсь, что навсегда. Так вот, морякам срочной службы было, в общем-то, все равно, где стоит «пароход». Увольнение «в город», как таковое, на Северном флоте практически не существует. Хотя в таком центре цивилизации, каким в ту пору был Северодвинск, можно было вполне рассчитывать на культпоход в кино и даже на танцы в БМК. Но вот кто позволял себе расслабиться, так это «фенрики», то бишь молодые офицеры, причем, не только холостяки. Разумеется, в вечернее время, плавно переходящее в ночное. Главное — как штык явиться к подъему флага и желательно своим ходом. Очень это качество на флоте уважают. Два главных преступления для военмора: опоздать на вахту и к подъему флага. Осмотрит, бывало поутру свирепый старпом строй бравых офицеров, переминающихся в ожидании командира.

«Да-аа, — подумает, — ну и физиомордия у лейтенанта Ж., чем же ты, мил человек, ночью занимался? А ведь молодец, в строю! Да и остальные тоже… орлы!»

Днем-то все без исключения геройски служат Родине, крепя боеготовность и обеспечивая ударную работу заводчан. Ну а вечером, святое дело, случалось и нам посидеть у «Эдельмана», пока его не спалили. По слухам, без политотдельских опричников дело не обошлось. Отменное, доложу я вам, местечко было, со вкусом! Но, видимо, рассудили, что не бывать вертепу. Опять же плюс к боеготовности и моральным устоям, которыми советский моряк был широко известен всему миру, не исключая и вероятного противника. Но, как известно, «всех не перевешаешь». Была еще парочка мест для отдохновения ратной души: «РБН» (ресторан «Белые ночи»), что-то там, на Яграх и т. д. Однако некоторые предпочитали, как повелось издревле, становиться на постой. И спокойней и стабильней. И на ресторан тратиться не надо. Таким, конечно, в коллективе грош цена, но дело это сугубо личное. Без ресторана все равно было не обойтись, надо ведь сначала познакомиться, а уж потом «на постой». Это ж вам не старое доброе время, когда квартирмейстер торжественно сообщал господам гусарам адреса домов, где их уже «с нетерпением» ждут-с.

Короче говоря, иду я как-то по зимнему Северодвинску, время — глубоко за полночь, из гостей, стало быть, возвращаюсь. Вы же знаете, моряку, а тем более командиру, везде рады. Да и знакомых в мои зрелые годы — минимум полгорода. Вдруг, не сразу и глазам поверил, бредет мой минный офицер (назовем его Сидоров), а впереди на поводке пес не очень-то и породистый. Мне даже обидно стало:

«В таком экипаже служишь, — думаю, — можно и поприличней собаку завести». Тем более, что к минерам я неравнодушен, сам из них вышел. А потом, откуда у него собака? Не на лодке же из Гаджиево приволок? Вижу, заметил Сидоров меня и как-то засмущался.

«Ну, — думаю, — не иначе какая-то тайна», — а ведь известно, что командир это — как духовник на исповеди, и никаких тайн от него быть не может.

— Салют, минерище, ты что это, частным сыском, что ли подрабатываешь по ночам? Или роддом охраняешь?

— Никак нет, товарищ командир. Абсолютно дурацкий случай вышел. Представляете, познакомился в РБН-е с теткой, — минер поймал мой укоризненный взгляд и вовремя поправился:

— Простите, с девушкой. Ну, короче говоря, пошел я ее провожать, а она вона где живет, в Квартале (район новостроек, упоминание которого автоматически удваивает стоимость такси). Пригласила испить кофею. Слово дамы — закон. Вы же меня знаете!

— Конечно, Сидоров, поэтому продолжайте, пока ничего оригинального, — заметил я нарочито официальным тоном.

— Так точно, — отчеканил минер голосом изрядно подмерзшего человека. Ну посидели так мило, коньячком переложили. Все путем, наконец, она и говорит: «Слушай, Петя, поздно тебе уже в казарму возвращаться, оставайся».

— Серьезное предложение, Петя. Насколько я понимаю ты его, собственно, и добивался?

— Ну, в общем-то, да. Но дело все в том, что она попросила собачку вот эту выгулять, пока, мол, постель застелит.

— Понятно, балдахин распустить, благовония воскурить… Короче говоря, валяй, черт с тобой, только чтобы к подъему флага как штык! Понял?

— Понял, товарищ командир, только… забыл я, где дом-то этот. Они здесь все одинаковые.

— Да-а, — сочувственно протянул я, — сразу видно, что не штурман. А собака на что? Тоже не местная, что ли? Домой дороги не знает.

— Да черт ее разберет! Может, не гуляла давно. Третий час меня по району кружит. Уже и колотун прошиб. Мелькнула тут мыслишка, а не послать ли всех к чертям? А потом думаю, а вдруг это у нее — единственное близкое существо. Так что еще похожу немного. Вдруг эта зараза чего вспомнит. Домой, Жучка! Домой!

— Имя-то хоть знаешь?

— Девушки?

— Нет, собаки.

— В том-то и дело, что не спросил. Может, поэтому обиделась и кружит, сука! Простите, товарищ командир, мы уж побежим…

И минный офицер исчез, скрывшись в вихре внезапно налетевшей поземки.

Наутро я с глубоким удовлетворением наблюдал Сидорова в воинском строю и, к счастью, без собаки. Ничего что под его левым глазом заметно выделялся значительных размеров синяк, похоже, что офицер исполнил свой долг подводника-гуманиста до конца. А собака, надо полагать, привела его в нужное место. Судя по выражению его лица, я понял, что рассказывать эту историю можно будет не раньше, чем лет через десять. Мне было нелегко, но я выдержал испытание. Джентльмен должен всегда оставаться джентльменом. Как Сидоров, в свое время. Вспоминая эту историю, я, лишний раз с грустью убеждаюсь, что ни одно доброе дело безнаказанным не остается.

ПИНГВИН

Приехав в Ленинград на командирские классы, капитан-лейтенант Митрохин немедленно развил бурную деятельность. И было из-за чего. Появившись с опозданием, пришлось перегонять лодку с Севера на Балтику в ремонт, он начисто потерял шанс на место в офицерском общежитии. Поэтому радость встречи с однокашниками, многих из которых он не видел с выпуска, была омрачена поисками жилища для собственного семейства, смиренно ожидавшего решения этого важнейшего вопроса современности в далеком Видяево. Им было не привыкать к ожиданию, и они справедливо рассчитывали на остатки совести, которые, несомненно, присутствовали в натуре Митрохина. Хотя, откровенно говоря, годы, проведенные в должности старпома подводной лодки, слегка поколебали эту некогда незыблемую категорию. Все объяснялось просто: старпом, как исполнитель командирской, а, следовательно, чужой воли, был вынужден частенько перекладывать моральную ответственность за сомнительные приказы, а такие, конечно же встречались, на совесть тех, кто их отдавал, сиречь начальников.

«Вот стану командиром, — мечтательно потягиваясь, думал Митрохин, — буду брать всю ответственность на себя. С одной стороны — хорошо быть прикрытым от начальства широкой спиной «кэпа», но, сколько же можно слыть «злобной собакой», чьи «ответственные обязанности несовместимы с частым нахождением на берегу». Как все-таки здорово принимать самостоятельные решения. Для этого люди, собственно, и рвутся к машинным телеграфам, а командирские классы — лишь необходимая ступенька к этой великой цели».

«И совесть будет чиста, как у моего Дениски», — грезил вчерашний старпом, безумно скучая по трехлетнему сынишке, которого боготворил, как продолжателя семейной традиции. Разумеется, двух старших дочерей он также любил, но лишь когда с женским засильем в семье было покончено, Митрохин почувствовал, что чего-то достиг в этой жизни. Да и дед, старый морской офицер, при всей суровости не смог скрыть своей радости:

— Я уж было, подумал, что ты, Мишка, бракодел, да, вижу, ошибался. Наша порода, довел-таки дело до конца! Теперь можно и на покой.

— Мне что ли? — с деланным вызовом спросил Митрохин-средний.

— Не ехидничай, сам знаешь кому. А то жил как на иголках…

Решение квартирного вопроса пришло на первой же неделе, когда разочарование от полученных предложений, замешанное на чувстве растущей вины перед семьей, томящейся на Севере, грозило довести Митрохина до помешательства.

— Не волнуйся, Мишка, есть один вариант, — заверил его надежный, как некогда Аэрофлот, школьный товарищ Коля Спирин, капитан мощнейшего буксира «Капитан Чадаев», стоявшего неподалеку от классов. Главной достопримечательностью судна была удивительная по красоте и функциональности сауна. Она поразила Митрохина полным отсутствием углов, шероховатостей и шляпок гвоздей, не позволявших особенно расслабляться посетителям обычных городских бань. К огромному удовольствию друзей капитана, «Чадаев» продолжал стоять на Неве по единственной причине — начальство никак не могло решить, смогут ли суда «река-море» следовать за чудо-буксиром в битом льду. Построенный недавно в Финляндии он обладал способностью колоть лед толщиной до полутора метров.

— Маша, подбрось-ка нам пивка похолодней! — громко скомандовал Спирин в никуда.

— Есть, Николай Степаныч, — отозвалось зычное контральто, и тотчас в абсолютно ровной переборке предбанника открылось окно, где, как по мановению волшебной палочки, нарисовался поднос с парой запотевшего пива.

— Ну, дела, — завороженно произнесла распаренная митрохинская физиономия, игриво продолжая, — а Машу чего ж не позовешь?

— Боюсь, не пролезет наша Маша в оконце. Габарит не тот, а вот элеватор загубим. Короче, ты, вроде, семейные дела решаешь? Если все еще да, то слушай. Корешок мой по Арктическому училищу Валентин снова на Юг собрался, в Антарктиду почти на год. Интересуется, кому бы квартиру сдать. Трехкомнатную.

— А ты не знаешь кому?

— Съезди, посмотри, может не подойдет. Там особенность имеется.

— Много просит что ли?

— Да нет, еще и доплачивает.

— Разыгрываешь, гадюка! Ты ж мою ситуацию знаешь. Все бросаем, поехали, — вскочив от нетерпения, заголосил Митрохин.

— Не суетись, он тебе сам сейчас все расскажет, — едва успел произнести Спирин, как голос верной Марии, прозвучавший как всегда ниоткуда, доложил о прибытии гостя.

Валентин оказался щупловатым и застенчивым полярником с огромным стажем сидения на льдинах и удаленных станциях. Работу свою он любил и, судя по тому, с какой восторженностью описывал эпизод, как в прошлую антарктическую экспедицию чуть было не сыграл в километровую трещину, получал от происходящего особое наслаждение. Он был одинок, а значит, мог себе это позволить.

— Вы и не представляете себе, как там здорово работается. А как читается Достоевский!

— А одни и те же морды вокруг? — вяло поинтересовался Митрохин.

— Ну, вы же в автономках с этим справляетесь, — под общий хохот парировал Валентин и перешел к главному:

— Если вы согласны, заселяйтесь хоть сегодня, послезавтра я улетаю. Особенность в одном, там остается мой друг. Федя. Не пугайтесь, Михаил, это не человек. Это — пингвин.

Очевидно уловив на лице собеседника облегчение, он добавил:

— Но далеко не простой пингвин.

— Императорский что ли? — проявив неожиданную для старпома дизелюхи эрудицию, выдавил Митрохин, заподозривший неладное.

— Так точно. Рост 120 см, вес 45 кг. Остальное — при встрече…

Встреча состоялась на следующий день в квартире, которой предстояло стать пристанищем для Митрохиных, уже паковавших чемоданы. Слух о чудесном везении их папаши успел просочиться и в далекое Видяево.

В обширной прихожей «сталинского» дома стоял по стойке смирно пингвин с гордо поднятой головой и пристально смотрел Митрохину в глаза, справедливо сознавая, что именно от этого человека будет зависеть его судьба в ближайшие месяцы. Его лапы были обуты в тапочки 46 размера, и он едва заметно покачивался вокруг своей оси.

— Оставляю вам деньги из расчета 120 рублей в месяц на рыбу, — начал свой инструктаж Валентин, — рыба должна быть исключительно свежей, не мороженой. Кроме того, Федора надо хотя бы раз в неделю купать. Не в ванне, это он делает почти сам. Ваше дело только краны открыть. Если нет машины, придется брать такси и на Петропавловку. Тут недалеко. За трояк довезут. Некоторые таксисты его уже знают. И, — он многозначительно хмыкнул, — даже любят. Надеюсь, полюбите и вы.

— А в такси он тоже сам садится? — поинтересовался Митрохин.

— Увы, понадобится ваша помощь, точно так же, как и при расчете.

Митрохин хотел спросить про то, как пингвин одевает тапки, но постеснялся.

«Поживем-увидим!» — резонно заключил он. И они ударили по рукам.

На прощанье Валентин проникновенно воскликнул:

— Не забывайте, пожалуйста, что это мой друг!

Митрохин расценил фразу как предостережение: «Не дай бог с животным что-нибудь случится!»

И в очередной раз задумался, правда, не надолго. Бывалый подводник смекнул, что отступать некуда. Назавтра приезжала семья…

Для справки, в 70-е годы прошлого столетия трехкомнатная квартира в приличном доме стоила примерно 120 рублей в месяц, а жалованье старпома подлодки, обучающегося на офицерских классах в чудесном городе Ленинграде, составляло 400–500 рублей.

Проводив Валентина, Митрохин с легким трепетом вернулся в новое пристанище. Подкрепившись, кто чем, они с Федором разошлись почивать. Каждый со своими мыслями.

Ночью Митрохину снились кошмары. Причиной стала его любознательность. Днем он читал Брэма, чтобы глубже проникнуть в психологию Федора. Сказывалась методичность в подходе к личному составу. Насторожили сведения об истошных криках пингвинов для привлечения самок в начале апреля.

— До апреля еще дожить надо, — оптимистично заключил Митрохин, помня, что на дворе октябрь, — да и вообще, Федор наверняка уже должен был понять, что здесь вряд ли кто откликнется, разве что в зоопарке…

Часа в три ночи Митрохин зачем-то открыл глаза и обомлел. Над ним, склонив голову, стоял пингвин, пристально вглядываясь в его лицо.

— Пошел вон, — смахнув холодный пот со лба, твердо произнес военмор. Федор четко, но неторопливо развернулся на месте и бесшумно поковылял восвояси.

— Ишь подкрался, гад, тапочки тебе, что ли сменить на кожаные? А еще лучше на чугунные.

Сон как рукой сняло.

«А вдруг в следующий раз клюнет или укусит, черт его знает, что у этих пингвинов на уме. Интересно как его воспримут дети?»

В том, что его Татьяна найдет общий язык с животным, он не сомневался.

Дети встретили Федора восторженным визгом. Пожилой пингвин лишь пару раз развел лапами.

— Ну, ты Митрохин даешь, — воскликнула Татьяна. — Куда ж ты нас в следующий раз притащишь? В серпентарий? А в ванне часом пираний не припас?

— Да ладно ты, — отмахнулся невыспавшийся Митрохин, — тихое беззлобное животное, и квартира хоть куда, да еще на таких условиях.

Со временем семья привыкла к Федору настолько, что возникавший временами вопрос «Как жить после возвращения хозяина?»- вызывал в душах домочадцев смятение и растерянность. Только Митрохин так и не смог привыкнуть к загадочному взгляду пингвиньих глаз. Федор будто намеренно изводил перспективного подводника регулярными ночными визитами. Порой становилось настолько жутко, что хотелось растолкать мерно посапывающую рядом супругу и истошно закричать: «Рятуйте!» Однако врожденный такт не позволял офицеру расслабиться. Он начал таять на глазах. Встревоженная Татьяна предлагала ему лучшие куски, которые незамедлительно отклонялись: «Лучшее — детям… и пингвинам!»

Постепенно приоритет перешел к последним. На свежую рыбу и такси уходила большая часть митрохинского жалованья. Он не раз с горечью помянул утраченную в связи с оставлением Севера «полярку» (прогрессивный вид дополнительного денежного довольствия для работающих на Крайнем Севере. В случае отсутствия на Севере более 90 суток накопление начиналось с нуля).

Попытка накормить Федора мороженой рыбой с треском провалилась.

— А почему, собственно, эта зверюга не может питаться тем же, чем мы? — как-то раз воскликнул Митрохин, поразившись собственной смелости.

— Ну-ка, Настена, — обратился он к младшенькой, — отнеси-ка Феденьке с «барского стола» отварного хека отведать.

Вскоре, вслед за вернувшейся дочкой, в дверях гостиной, появилась горделивая «императорская» физиономия. В презрительно сжатом клюве покачивалась пресловутая рыбина. Федор величественно приблизился к хозяйскому столу и, не наклоняясь, разжал клюв. Рыбина громко шлепнулась на паркет.

«Вот вам хек!» — прочитали Митрохины в оскорбленном взоре Федора. Крыть было нечем.

Но самым сложным в общении с Федором оставалось купание. Митрохины подхватывали его из машины под «белы лапы» и волокли по направлению к пляжу или проруби. Когда до воды оставалась пара метров, пингвин освобождался от опеки и, не веря собственному счастью, плюхался в воду. Поначалу возникало опасение, что Федя заблудится, но он всегда находил нужную прорубь по ему лишь ведомым ориентирам, причем, заметьте, в мутной и изрядно отравленной невской водице.

Так что о пропаже животного без вести в силу природной тяги к свободе нечего было и мечтать. Каждый раз, поймав себя на подобной мыслишке, закоренелый атеист Митрохин мысленно крестился, представляя себя в роли Феликса Юсупова, наступающего на лапы Федора, силящегося выпрыгнуть из проруби в образе Гришки Распутина. Эта картина частенько преследовала его во сне, и каждый раз, просыпаясь в холодном поту, он встречал над собой холодный блеск пингвиньих глаз. В один прекрасный день Митрохин понял, что еще немного, и он загремит на Пряжку (психлечебница на одноименной речке в Ленинграде). Оставался резервный вариант, припасенный на крайний случай — сдать Федора в зоопарк на поруки старинному знакомому — Михалычу, в целом неплохому, хотя и весьма пьющему мужику. Мысль эту Митрохин долго отбрасывал, учитывая ряд последних скандалов вокруг Ленинградского зоопарка. Как выяснилось, последний директор, оказавшийся на поверку артистом балета, регулярно объедал бедных зверушек. Мало того, что львы не получали положенного по царскому статусу мяса. Мартышки, которым, ввиду полного отсутствия положительных эмоций, для тонуса полагалось шампанское, его сроду не видывали, зато регулярно наблюдали сытого и пьяного директора. А вообще, с зоопарком Митрохина связывали не только воспоминания детства. На четвертом курсе военно-морского училища появилось ранее неведомое понятие — свободное время, немедленно вызвавшее острую потребность в карманных средствах. И судьба привела его в зоопарк.

— Работа не бей лежачего, — бодро вещал многоопытный сокурсник Витя, кормивший слона обедом, — пришел, накормил ужином, подобрал то, что осталось… от моего обеда и гуляй!

Деньги были нужны до зарезу, и Митрохин согласился. Проработал он целый месяц, дальше начиналась штурманская практика — очередной заплыв без заходов вокруг Европы. К слону по имени Ганг или просто Гоша он привык, да и тот полюбил Митрохина все душой. Иначе чем было объяснить свирепое поведение Гоши после исчезновения любимого подавальщика ужина. Сменивший его на этом посту Михалыч в первый же день загремел на колышки, коими, как известно, ограждают слоновьи жилища. С тех пор, собственно, Михалыч и хромал, и пил. Но зла на Митрохина он не держал, временами они даже встречались, отметить очередной день счастливого «приземления» Михалыча. Собственно он-то и предложил приютить пингвина в случае необходимости. Теперь этот случай настал.

— Прости Федор, поживешь немного среди зверей, — с заметным чувством вины сипло произнес Митрохин, передавая пингвина Михалычу. В силу важности происходящего последний выглядел трезвее обычного. Получив от Митрохина деньги на свежую рыбу, Михалыч плотоядно крякнул, заставив подводника вспомнить о пристрастиях бывшего шефа главного питерского зверинца. А фраза «Все будет в лучшем виде» и вовсе посеяла в душе Митрохина сомнение в справедливости происходящего.

Всю неделю ученье не шло впрок будущему командиру. Мерещился пьяный Михалыч, пытающийся от дефицита закуски куснуть Федора. Тот силился увернуться неуклюжим пингвиньим телом, но спасительная полынья была слишком далеко…

Наконец, ноги сами привели страдающего от угрызений совести Митрохина прямиком в зоопарк. Картина, представшая его глазам, смогла бы растрогать и не столь тонкую душу, какой обладал наш герой. В заснеженной вольере, склонив голову и сложив лапы за спину, скорбно вышагивал Федор. Судя по утрамбованному насту, делал он это далеко не первый час. От увиденного повеяло такой безысходностью, что Митрохину стало стыдно вдвойне.

А вдруг не признает, не простит!

— Федя, — негромко, но проникновенно воскликнул он и, о чудо, пингвин остановился, как вкопанный, и Митрохин прочитал в его взгляде и надежду, и прощение за все его многочисленные грехи.

Возвращение парочки в лоно семьи прошло с триумфом. Виновные были прощены, предательство не состоялось, а Митрохин по возвращении на Северный флот стал прекрасным командиром. Не знаю как командование, но личный состав души в нем не чаял… за справедливость. И самое главное, ни разу больше Федор не появлялся в супружеской спальне Митрохиных. И жили они душа в душу до самого возвращения хозяина…

Вот вам и монетка в копилку сторонников теории переселения душ.

РАССКАЗ С ПОКАЗОМ

На флоте издревле утвердилась основная форма обучения — рассказ, глубокий и вдумчивый. Желательно с показом. С тренажерами у нас далеко не всегда было хорошо. Поэтому способность лектора наглядно проиллюстрировать свою «сказку» неизменно производит сильное впечатление, а главное — вселяет в обучаемый народ уверенность, что сказанное — не пустые слова.

Одним из ярчайших примеров, подтверждающих это, стала демонстрация, имевшая место на причале в Полярном в середине 60-х прошлого века. Мастер-класс блестяще провел начальник штаба 211-й бригады подводных лодок капитан 1 ранга В.С.Журавель. Речь шла о демонстрации разрушительной силы регенерации — желтоватых пластин, делавших внутриотсечный воздух более или менее пригодным для дыхания, позволяя подводной лодке дольше находиться в погруженном состоянии. Активное вещество, спрессованное на асбестовой основе, поглощало углекислоту, выделяя кислород. Последнее, превращало незамысловатые как грабли «РДУшки» (регенерационные двухъярусные установки) в потенциальный источник пожара и даже взрыва. Однако на то и грабли, чтобы на них время от времени наступать. К тому же личный состав во все времена имел тенденцию расслабляться. Особенно когда месяцами приходится делать одно и тоже изо дня в день. А полярнинские лодки в те времена, подобно каравеллам Колумба и Магеллана, годами бороздили моря целыми бригадами. Длительность автономок доходила до 13 и даже 17 месяцев. Впрочем, если провести годик в обществе гремучих змей, чувство опасности наверняка притупится. На подводной лодке этого допустить нельзя. Иначе, взрыв, пожар и гибель людей, а порой и самого корабля. Даже выгруженная из РДУ изрядно побелевшая, отработанная регенерация представляла серьезную опасность, отчего хранилась в герметичных резиновых мешках вплоть до популярной в народе команды по корабельной трансляции «По местам стоять к выбросу мусора и регенерации!» Корабельные курильщики почитали это действо как праздник. Мусор выбрасывался за борт в надводном положении по специальному расписанию. Для «дизелистов» это была в полном смысле слова отдушина, когда можно было курнуть на мостике или просто подышать свежим воздухом… Прежде чем снова нырнуть в прочный корпус для нескончаемой борьбы с вызовами судьбы.

Зима. Полярный. На могучем бетонном плацу буквой «П» построен личный состав бригады — экипажи четырех субмарин, остальные «воюют» в Средиземке. В центре «композиции» — сваленная домиком куча регенерации, вокруг которой степенно прохаживается НШ. Его невысокая поджарая фигура — сгусток энергии. Он должен довести до моряков истину, сделав ее прописной, и он этого добьется. Любой ценой! (Знать бы наперед, какова ее мера!)

— Товарищи подводники, помимо очевидной пользы регенерация несет в себе ужасную разрушительную силу. Все об этом слышали, многие знают, но почему-то корабли продолжают гореть, чаще всего по вине личного состава. Вспомните недавний случай с «Б-139», когда из-за нерадивости обитателей первого отсека чуть не потеряли лодку. Удивительно, но на сей, раз все обошлось. Регенерация воспламеняется от ударов, попадания воды и грязи, а капля масла делает из нее бомбу, готовую взорваться в любую минуту. Однако есть умники, которые воруют регенерацию, чтобы отциклевать палубу в казарме или даже пол в собственной квартире. Мичман Ж., стоящий в этом строю, доставлен сюда с гауптвахты, где «отдыхает» именно за это. Чудом не спалил целый дом, ограничившись для начала собственной квартирой. Это при нашем-то дефиците жилья. С ним мы, скорее всего, расстанемся, но о грустном потом. Сегодня вам будет «весело», особенно когда убедитесь в опасности, таящейся в этом безобидном с виду веществе. Это должны видеть все без исключения, до последнего негодяя! (опальный «циклевщик» вздрогнул).

С этими словами начштаба окропил кучу водой из услужливо поднесенной мичманом-химиком «кандейки» — стандартной банки «В-64» для хранения все той же регенерации. Раздалось тихое шипение, но не более того. Две тысячи голов, уставившись на желтоватый холмик в ожидании редкого зрелища, затаили дыхание. Поскольку обещанного эффекта не последовало, в строю зародился и начал шириться ропот разочарования. Фиаско явно не входило в планы боевого офицера. Он выплеснул остатки воды и после мгновенного раздумья потребовал у «ассистента» немного масла. Приказ был исполнен незамедлительно, после чего осторожный мичман предпочел ретироваться от греха подальше. Однако конфуз рос и ширился, по мере того как НШ продолжал обильно сдабривать «взрывоопасную» смесь маслом. Когда и его запас, наконец, иссяк, над причалом воцарилась гнетущая тишина, готовая в любую секунду смениться гомерическим хохотом. Лукавые лица сотен «героев-подводников» это подтверждали. Эксперимент приобретал обратный знак. Опытный психолог это прекрасно понимал и не мог допустить ни в коем случае. Ситуация требовала эффектного конца. И он наступил. Василий Семенович схватил лежавшую рядом палку и со словами «Черт знает что! Этого не может быть!» треснул ей по проклятой куче…

Когда рассеялся дым, а в окрестных сопках смолкло эхо оглушительного взрыва, заставившего старожилов вспомнить 1962 год (взрыв боезапаса на борту ПЛ «Б-37», повлекший за собой гибель 122 человек), глазам очевидцев предстала жуткая картина. Экипажи подлодок, сиречь обучаемые, продолжали «обнимать асфальт», брошенные оземь ударной волной, и лишь в эпицентре гордо маячила фигура НШ, окутанная таинственной дымкой. Его брюки неспешно догорали…

На разборе командир эскадры от души похвалил начальника штаба за яркое представление, скрасившее размеренную жизнь северного гарнизона. Но самое главное, было трудно не признать, что учебная цель достигнута «малой кровью», а именно, без людских потерь. Все также сошлись во мнении, что участники запомнят суть преподанного надолго, а кое-кто и на всю оставшуюся жизнь…

А Василий Семенович вскоре заслуженно стал комбригом, а впоследствии и адмиралом…

ГРЕМИХА ГИДРОГРАФИЧЕСКАЯ

Как говаривали военные моряки последней четверти прошедшего века, «если Северный Ледовитый океан это большая Ж…, то анальное отверстие в нем, конечно же, Гремиха». Заявление, прямо скажем, спорное! Особенно это чувствовалось после того, как с началом семидесятых там развернулось строительство крупнейшей базы атомоходов. С этим связано и появление популярного анекдота.

Шеф ЦРУ на утреннем докладе президенту США рапортует:

— У русских на Кольском полуострове появилась новая стратегическая база подводных лодок — Гремиха.

— Какие подъездные пути?

— Никаких, ни шоссе, ни железной дороги.

— Аэродромы есть?

— Нет!

— Не морочьте мне голову. Это очередная провокация русских!

В самом деле, единственным путем сообщения было море. Двести с небольшим миль до Мурманска жителям древнего поселка Йоканьга, расположенного в Святоносском заливе Баренцева моря можно было преодолеть исключительно морским путем. С этой целью по маршруту десятилетиями исправно курсировало несколько небольших пароходов, среди которых «Клавдия Еланская» и «Вацлав Воровский». Их прибытия жители Гремихи ждали с особым трепетом. Помимо пассажиров он доставлял в забытый богом гарнизон свежее пиво и прочие раритеты…

Большую часть года здесь дули жуткие ветры. Метеонаблюдения проводимые на маяке Святоносский, расположенном, как нетрудно догадаться, на мысе Святой Нос подтверждали эту незыблемую природную традицию. С этой целью в осенне-зимний сезон между домами — традиционными для большинства гарнизонов «хрущевками» только с тройными рамами, натягивали тросы. За них следовало держаться, если вы конечно не хотите, построившись клином с товарищами по несчастью, улететь за горизонт. Впрочем, было бы ошибочно считать, что в этих краях наблюдалась исключительно скверная погода. В день прибытия сюда Никиты Сергеевича Хрущева летом 1962 года, к примеру, установилась настолько прекрасная погода, что местные обитатели чудом не лишились полярных надбавок. Слава богу, пронесло!

После исторического визита, собственно, и развернулось масштабное строительство причального фронта и жилых домов для семей подводников. Поселок, получивший наименование Островное рос как на дрожжах. Появился Дом офицеров, в котором расположились: популярное кафе, библиотека, танцзал и спортивный комплекс. Подобным мог похвастать далеко не каждый северный гарнизон. Видяево, к примеру, вплоть до 1978 г. довольствовалось дощатым матросским клубом.

Неотъемлемой частью базы, основу которой составляла 11-я флотилия подводных лодок, была Гидрографическая служба, упомянутая в данном случае и потому, что к ней относился и лейтенант Веревкин, проходивший службу в маневренном отряде, дислоцированном в поселке Мишуково (Кольский залив, аккурат напротив Росты — одного из районов Мурманска). Поскольку главной задачей Гидрографии было и есть обеспечение навигационного оборудования, а, следовательно, безопасности плавания, руководство приняло решение развернуть в районе Гремихи радионавигационную станцию «РЫМ-Б».

Не вдаваясь в технические детали, стоит заметить, что система эта, излучая радиоволны УКВ диапазона, позволяла определять место с довольно высокой точностью. Другой вопрос, что оборудование было древним как мир и подлежало списанию в самом ближайшем будущем. Однако на фоне общей суеты и трудового подъема подобная инициатива выглядела вполне уместно. Для ввода в действие «РЫМ» а оставалось лишь направить на Святой мыс команду гидрографов с аппаратурой и мачтами, установив которые можно было рапортовать о выполнении боевой задачи.

Поскольку за свое недолгое пребывание в почти столичном гарнизоне Мишуково лейтенант Веревкин успел зарекомендовать себя волевым, но чересчур деятельным специалистом, вопрос о том, кому возглавлять эту миссию, в общем-то, и не стоял. Параллельно с этим мишуковское начальство решило избавиться от всех разгильдяев и сомнительных личностей, невесть каким путем затесавшихся в славные ряды советских гидрографов. В помощники лейтенанту был определен мичман Князев, которого не рисковали назначать даже старшим грузовой автомашины, что было своего рода пробным камнем командно-волевых навыков. Разумеется, ни о каких патрулях, связанных с выдачей оружия не было и речи. Особенно после памятного для мишуковского гарнизона случая, когда Князев, пребывая в традиционном для него состоянии подпития, объявил свой дом неприступной крепостью. Заявление сие он подкрепил стрельбой из всех окон халупы, которую занимал со своей сожительницей Зинаидой — продавщицей местного лабаза. Располагая тремя охотничьими ружьями, солидным запасом патронов и горючего из запасов Зинаиды, мичман мог достаточно долго терроризировать окружающих. Однако командование решило одним махом избавиться от головной боли, а заодно и лишний раз проверить деловые качества выпускников ВВМУ им. М.В. Фрунзе в лице лейтенанта П. Веревкина. Дело в том, что мичман Князев был его непосредственным подчиненным, и хотя молодому лейтенанту трудно было пенять за упущения в воспитании великовозрастного детины, именно этим ему предлагалось немедленно заняться.

Петр поразил начальство простотой решения проблемы. Незаметно подкравшись к домику «мятежного» мичмана, Веревкин ласточкой прыгнул в распахнутое окно и незамедлительно послал подчиненного в глубокий нокаут. Сказались хорошая спортивная подготовка и юношеский задор. Связанный нарушитель спокойствия проспал почти сутки, а затем доложил о готовности к покаянию. Когда его вызвали с гауптвахты и предложили искупить многочисленные грехи ратным подвигом, он незамедлительно согласился, тем более, что альтернативой этому была лишь психлечебница. Однако, услышав фамилию старшего группы, Князев почему-то вздрогнул.

Рабочим костяком группы, как уже говорилось, стали списанные отовсюду годки, которым было обещано в случае успешного выполнения боевой задачи не задерживать увольнение в запас более чем на месяц. Оставаясь в Мишукове, они вряд ли могли рассчитывать на такое везение, поскольку большинство из них уже морально созрело для дисбата.

Вот такие «орлы», набранные подобно экипажу пиратского корабля в бессознательном состоянии в портовых тавернах, и попали в подчинение Веревкину, который и сам не так давно озадачивал училищных начальников своеобразной трактовкой вопросов подчинения и воинской дисциплины. Петр был уверен, что наступил его судный час. Оставалось неясным «За что?»…

Команда Веревкина, которую мишуковцы ласково окрестили «ссыльной», благополучно переправилась на другой берег Кольского и вскоре взошла на борт «Вацлава Воровского». Узнав, что их морской круиз будет протекать не в каютах, а всего лишь на жестких сидячих местах, моряки слегка возроптали, и Веревкин впервые повысил голос, обозвав их «галерниками», которым еще предстоит вернуть себе доброе имя, а с ним и право путешествовать в «люксах». Князеву Петр приказал неотлучно находиться с личным составом, а сам расположился в небольшой каютке невдалеке от медпункта. Впоследствии Веревкин не раз будет корить себя за излишнюю доверчивость, особенно по отношению к мичману, по которому, несомненно, плакал дурдом. Как показывал опыт, максимум, что ему можно было доверить, — это дырявые носки, в которых он не переставал щеголять.

Не прошло и двух часов, как лейтенант услышал доносящиеся из коридора истошные крики, визг и топот ног. Неприятное чувство уверенности, что без его «команды» дело не обошлось, выдернуло его из койки и бросило в коридор. Выглянув из каюты, он с ужасом обнаружил бегущего прямо на него старшего матроса Шуру Видлера. Глаза краснофлотца были широко раскрыты, а форма одежды напоминала карнавальный костюм тореро, растоптанного быком. Его преследовала толпа разъяренных мужиков с перекошенными от ярости лицами, в которых угадывались члены экипажа «Воровского». Кое-как Веревкину удалось запихнуть Видлера в медчасть, между прочим, получив при этом пару приличных тумаков по почкам.

Как выяснилось позже первое, что сделали матросы после его проникновенного инструктажа, — капитально отметили с мичманом Князевым начало командировки. После чего наиболее активные отправились по судну в поисках приключений. Крупнейшее приключение «на свою задницу» заработал Видлер, которого угораздило забраться в каюту к молодой буфетчице. В момент активных домогательств в каюту зашел муж, числившийся в экипаже мотористом. Свалка, драка, и вот уже ватага из дюжины крепких парней гоняет несостоявшегося «Дон Жуана» по судну, сея панику и опустошение. Ситуация обострилась, когда на одном из трапов «злой годок» пнул ногой оскорбленного мужа прямо в челюсть, которая немедленно распалась «на атомы», поскольку оказалась вставной. Озверевшая толпа приступила к линчеванию военмора, чему, собственно, и сумел помешать лейтенант Веревкин. Вызванный вскоре к капитану Петр был поставлен в известность, что против его матроса выдвинуто обвинение в попытке изнасилования, усугубляемого нанесением тяжких телесных повреждений одному из ключевых членов экипажа. Заявление пострадавшего прилагалось. Более того, в адрес командира военно-морской базы Гремиха была дана соответствующая радиограмма… Перспективка высвечивалась безрадостная…

Едва только теплоход «Вацлав Воровский» причалил к пирсу, к борту подкатил УАЗик с комендантом базы майором Безбороденко. Ласково взглянув на лейтенанта, комендант огласил приговор:

— НСС (неполное служебное соответствие — вид наказания) от Командующего Северным флотом тебе и пару лет дисциплинарного батальона твоему матросу уже гарантировано. Твоего «насильника» сейчас же отправляем на гауптвахту, а ты оставайся на пароходе. Если сможешь уничтожить следы ваших преступлений, отделаешься легким испугом! Если понял, то действуй!

— Товарищ майор, прошу оставить матроса Видлера при мне.

— Что ж, флаг вам в руки, юноша, дерзайте!

Оценив скромную наличность, Веревкин, не раздумывая, обменял ее в ближайшем магазине на пять бутылок водки. Вернувшись на теплоход, он отыскал каюту пострадавшего и, вежливо постучавшись, переступил через комингс, подгоняя перед собой Видлера, принявшего картинно кающийся вид. В каюте рядком сидели на коечке, печально глядя перед собой, пострадавший и его супруга…

Переговоры проходили чрезвычайно туго. И Веревкин был далеко не Чичериным, да и супруга пострадавшего постоянно скатывалась на далеко не парламентские выражения. Сам пострадавший же, по известной причине, больше кивал, чем говорил. Наконец, лейтенант выпустил последний козырь. Он предложил кардинально-справедливое решение. Алексей, а именно так звали потерпевшего, ломает негодяю Видлеру челюсть, заметьте, не вставную, а самую что ни на есть натуральную, и справедливость торжествует! Ну, и, наконец, контрибуция в виде пяти бутылок водки для смягчения нравственных страданий.

Последний монолог был произнесен Веревкиным с таким вдохновением и драматизмом, что окажись неподалеку Георгий Товстоногов, быть Петру в основном составе БДТ им. А.М. Горького. Подстать ему работал и Видлер, в чьем раскаянии уже не сомневалась даже супруга пострадавшего, она же — жертва несостоявшегося насилия. Более того, в конце монолога она уже смотрела на своего обидчика с некоторой симпатией. Шутка ли отдать свою челюсть на заклание. Алексей же оказался просто славным малым. Когда все выпили мировую, он вспомнил, что лет пятнадцать назад и сам носил военно-морскую форму, и чего греха таить, не раз «давал прикурить» своим начальникам.

После второго тоста «За прекрасных дам!» заявление было разорвано в клочья, а незадолго до отхода судна «высокие договаривающиеся стороны» обнялись на прощанье и разошлись контркурсами с наилучшими пожеланиями друг другу.

Матрос Видлер, которого из педагогических соображений к чарке не допускали, был счастлив без вина. Сходя по трапу на гремихинскую землю, он на всякий случай пощупал свою челюсть. Она была на месте.

«Надолго ли?» — пронеслось в его буйной голове.

— Ну что, лейтенант, — с видимым удовлетворением заметил комендант, — свою задачу ты выполнил. А теперь вместе послужим, как я понял?

— Так точно, — бодро ответил Веревкин, хотя в мыслях у него крутилось: «Черта с два! Завтра же заберу своих «архаровцев» и на Святой Нос, подальше от таких сослуживцев».

Самое трудное было впереди!

СЕРЫЙ МЫШКА

За столь шумное прибытие в Гремиху лейтенант Веревкин действительно отделался легким испугом. Зато начальник гидрорайона капитан 2 ранга Семен Николаевич Носик сделал все от него зависящее, чтобы как можно быстрее избавиться от «лучших» представителей Мишуковского маневренного отряда. Именно так они были представлены в препроводительных документах.

Первую из трех береговых станций системы РЫМ-Б нужно было установить на Святоносском маяке. Для скорейшего выполнения задачи были задействованы все силы гидрорайона и, невзирая на неблагоприятные погодные условия (а когда они были здесь благоприятными?), техника и личный состав были доставлены к месту назначения в рекордные сроки. Процесс стимулировался еще и тем, что, пообщавшись с Веревкиным, Носик понял, что если немедленно не избавится от этого нахального «правдолюба», не видать ему перевода в Мурманск на «полковничью» должность как своих ушей.

В общем-то, Веревкин и не собирался торчать в крупном гарнизоне с его сомнительными, но все же соблазнами, учитывая повышенную «надежность» своих подчиненных. Два дня предшествовавших выходу БГК (большого гидрографического катера) ушло на то, чтобы добиться права на личное оружие.

— Желательно пистолет Стечкина, но, на худой конец, сойдет и Макаров, — уверял он начальство. — Иначе как я буду защищать вверенный мне личный состав от волков, медведей и бешеных лис.

Упоминая последних, Веревкин, конечно же, имел в виду «безбашенного» мичмана Князева. Выверенная аргументация сломила колебания начальства, готового и на более крупные уступки, лишь бы убрать с глаз долой опасный контингент. Лейтенант получил в свое распоряжение ПМ с двумя обоймами.

Последняя наличность — 35 целковых, была истрачена Петром на приобретение у нетрезвого аборигена старой двустволки 16 калибра с 30-ю патронами. Теперь он был готов выполнить любое задание «партии и народа». Как показал ход событий, столь тщательные приготовления оказались совершенно оправданными.

Прибыв на знаменитый маяк, лейтенант первым делом построил свою команду и счел своим долгом напомнить, что теперь они составляют отдельный гарнизон, начальником которого является он — лейтенант Петр Веревкин.

— Учитывая важность возложенной на наши плечи государственной задачи, малейшее неповиновение будет жестоко караться, вплоть до высшей меры!

При этом лейтенант красноречиво коснулся рукой кобуры, с которой с этих пор не расставался даже ночью. Воспоминания о событиях на «Воровском» были слишком свежи, поэтому фраза: «Пристрелю как собак, или демобилизуетесь вовремя. Третьего не дано!» была воспринята без тени ухмылки. Краснофлотцы поняли, что достали своего командира по самое некуда, а посему, не желая подводить ни его, ни себя, проявили служебное рвение в полной мере. Антенное поле было развернуто с изумляющей быстротой, в рекордные сроки была настроена приемо-передающая аппаратура, и уже через три дня, вместо отпущенной недели, в базу полетело донесение: «Станция к работе готова, служим Советскому Союзу!»

В ответ капитан 2 ранга Носик коротко радировал: «Служите до весны, Родина вас не забудет!»

«Но и не простит», — мрачно продолжил известное изречение Веревкин, понимавший насколько расплывчато понятие «весна» в Арктике. Мало того, что плакало его представление на звание «старший лейтенант», о котором ни одна собака не вспомнит, так еще и семья бог весть когда увидит. Еще на четвертом курсе училища Петр пополнил когорту «женатиков» и даже успел родить сына, получив его одновременно с лейтенантскими погонами. Мрачные мысли начали одолевать: «Жена-красавица одна-одинешенька, сын растет без отца. Если когда-нибудь и выберусь из этой дыры, то жена наверняка успеет сбежать, а сын станет называть дядей».

Стало ясно, что необходим подвиг. Иначе забвение гарантировано. Но где же найти место подвигу? В голову закралась дурацкая мысль о взятке начальнику гидрорайона, которая была тут же отброшена до лучших времен. Оставался острый аппендицит, но аппендикса Веревкин неосмотрительно лишился еще на втором курсе училища. Тогда это позволило ему избежать гауптвахты за организацию «поточной» сдачи экзамена, позволившей выдать даже тупых за отличников. В случае полной непроходимости сдававших гарантировалось, как минимум, «хорошо». «Ноу-хау», подразумевавшее «подкуп» лаборанток и массовую «засветку» билетов, вообще-то принадлежало приятелю по Нахимовскому училищу Боре Татищенко (он же Тать), но попался Веревкин.

«Неужели остается взятка? Но где ее взять? И как их, вообще, дают?» — вопрошала себя далекая от коррупции натура Веревкина.

Поскольку золотых приисков поблизости не наблюдалось, оставалось одно — охотничьи трофеи. Петр сделался заправским охотником. Оружия было предостаточно, а маячники снабдили его широкими и короткими нанайскими лыжами, подбитыми оленьим мехом. За два месяца интенсивного «промысла» на побережье удалось добыть лишь облезлую лису, которая, не попадись на глаза Веревкину, непременно подохла бы самостоятельно, причем, ненамного позже. На взятку ее шкура явно не тянула.

Только однажды Петру удалось подкрасться к спящему на кромке льдов тюленю. Он тщательно прицелился и даже попал. Тюлень дернулся и обмяк как тюфяк. Однако Веревкин рано радовался. Метрах в трех от торжествующего охотника «добыча» ожила, дернулась и медленно сползла в полынью. Кровавый след смертельно раненого животного, уходящий на глубину, долгие годы преследовал впечатлительного и где-то даже легкоранимого Петра…

Тем временем ссылка продолжалась. Белое безмолвие, царившее в коротких промежутках между стихийными катаклизмами, наполняло сердце беспросветной тоской. Раз в месяц ее развеивал шум вертолета, сбрасывавшего почту и все необходимое для жизнедеятельности верных присяге моряков. Затем снова воцарялась звенящая мертвая тишина. Впрочем, ненадолго. До первого шторма или бурана.

Веревкин научился подолгу смотреть на мерцающий мириадами бликов снег. До рези в глазах. Это наполняло сознание каким-то философским смыслом. Созерцание абсолютно чистого листа, в который раз наводило его на мысль — насколько мало сделано в жизни. Полярные куропатки были неотъемлемой частью заснеженной тундры. Стайками по 100–200 особей они «заседали» в глубоком снегу, маскируясь настолько искусно, что неопытный охотник мог не заметить их с расстояния в каких-то пару метров. Выдавали их лишь черные бусинки-глаза. Резкое движение и белая пернатая туча взмывает у тебя из-под ног, на мгновенье застилая изрядный кусок сероватого неба. Охотнику остается, не целясь, выстрелить над собой, желательно, конечно, дробью. Терпение вознаграждается несколькими крупными отъевшимися ягелем тушками. Ликование в стане сподвижников обеспечено, ведь на смену обрыдлой тушенке приходит вкусная и здоровая пища — ДИЧЬ в чистом виде!

Но вожделенного крупного зверя, росомахи или песца, обладающего мало-мальски ценной шкурой, годной для «взятки» не попадалось, хоть ты тресни!

Аппаратная, в которой размещалась приемно-передающая аппаратура, стояла в 50 метрах от жилого барака. В тот день на вахте в аппаратной стоял матрос Хаджибаев. За два года службы он настолько познал русский язык, что мог даже писать, причем, ограничиваясь исключительно согласными. Не будем приводить примеров, поскольку подавляющая часть его литературного наследия оставалась абсолютно непечатным. Наступил вечер, и под джазовую мелодию Дюка Эллингтона, доносившуюся из видавшего виды радиоприемника «Океан», лейтенант читал «Преступление и наказание». Вы не представляете, насколько хорошо читается Достоевский в уединении полярной станции или автономном плавании. Конечно, если вас не отвлекают ежечасно на какие-нибудь боевые тревоги. Вот и сейчас, совершенно некстати прозвучал подозрительно долгий зуммер полевого телефона образца 1939 года. Состроив недовольную гримасу, Веревкин поднял трубку и услышал истошный крик Хаджибаева:

— Сэрий мышка, сэрий мышка!

— Что за мышка, мать твою за ногу, — ласково поинтересовался потревоженный Петр.

— Болшой мышка, очен болшой, силно двер колотит, — орал матрос.

Почуяв неладное, Веревкин, как был в кальсонах, нырнул босыми ногами в унты, на ходу набросив альпак. Выхватив из-под подушки верный ПМ, он передернул затвор и, прокричав зычным голосом: «Всем в ружье!», — отважно шагнул в объятия колючей вьюги. Несмотря на сумерки, уже подбегая к аппаратной, лейтенант отчетливо разглядел солидных размеров белого медведя. Тот продолжал с упоением уродовать вверенную ему, Веревкину, материальную часть.

— Стоять, Казбек! — зачем-то заорал Веревкин, перехватив удивленный взгляд животного. Хозяин Арктики с большим воодушевлением отметил появление потенциального ужина. Холодок пробежал между лопаток лейтенанта. Он был наслышан о коварстве этих хищников. Поговаривали, что если ты подпустил белого медведя ближе, чем на 50 метров, дело труба! Даже, если у тебя «Калашников». Первый прыжок — минимум на 10 метров, а толщина лобной кости, как броня у танка и такая же наклонная. Рикошет обеспечен. Не зря время от времени зачитывали печальные сводки: то на Новой Земле часового съедят, то на какой-нибудь заставе пограничником полакомятся. Жуть! Вот и сейчас «мышка» приподнялся на задних лапах и заревел.

«Похоже, голодный», — подумал Веревкин, хотя думать было некогда. Надо было стрелять. Медведь изготовился к прыжку. Тому самому, в 10 метров. А ведь их разделяло гораздо меньше. Расстреляв всю обойму, Петр не сразу поверил тому, что медведь, наконец, остановился и рухнул оземь как подкошенный в двух метрах от его ног.

Подбежавшие матросы ошарашенно наблюдали за происходящим. Команду «в ружье» им выполнить не удалось по той причине, что единственное ружье висело в веревкинском шкафу под надежным запором.

Только теперь Петр ощутил, что кальсоны не лучшая защита от леденящего Норд-Оста.

— Чего вылупились, краснофлотцы долбаные, «мышку» не видели? Ваш шашлык, моя шкура, — пролепетал изрядно побледневший командир гарнизона.

Капитан 2 ранга Носик, оценив «взятку», настолько зауважал лейтенанта, что дальнейший ход событий был просто предопределен. Матросы демобилизовались день в день, да еще с благодарностями, успев поздравить своего командира с очередным званием «старший лейтенант». Командование, впечатленное блестящим выполнением поставленной задачи, начало судорожно подыскивать Веревкину новый гарнизон, в подчинение конечно. Ну а пока это решалось, Петр отправился в Питер, чтобы воочию убедиться, что жена его все еще любит, а сын, как ни странно, продолжает величать папой. А вдогонку ему дул старый знакомец Норд-Ост.

РАССКАЗЫ КОМАНДИРА КУЗНЕЦОВА

Было бы несправедливо думать, что мой старый друг Миша, пардон, капитан 1 ранга Михаил Георгиевич Кузнецов, ленив и не желает писать мемуары. Скорее он не делает этого из скромности, присущей истинным профессионалам. А в том, что он профессионал высшей пробы можно не сомневаться. Бывший командир ракетной подводной лодки, прослуживший в известной подводной базе Видяево более двадцати лет, а после окончания военно-морской академии, отдавший еще десять лет своей жизни благородному, но, увы, неблагодарному занятию — воспитанию будущих офицеров флота, он ушел в запас начальником кафедры тактики подводных лодок ВВМУ имени Ленинского комсомола. А это кое-что значит!

Да и мужчина он, как и прежде, видный…

Поверьте, я пою Мише дифирамбы не потому, что он мой старый училищный друг, а потому что он их просто достоин и как мужчина, и как командир-подводник. А что касается его рассказов, то он, конечно же, прекрасно мог бы записать их и сам, но предпочел довериться мне, справедливо полагаясь на врожденную ненависть к ретушированию как своих, так и чужих историй.

После трех месяцев боевой службы в Средиземном море подводная лодка «К-58» оставила район, располагавшийся к юго-западу от острова Крит, и направилась для межпоходового ремонта в сирийский порт Тартус. С 1976 года там базировался отряд судов технического обеспечения ВМФ СССР. Тартус в то время это был небольшим, но динамично развивающимся транспортным узлом, в чем убеждали суда различных типов, толпившиеся на внешнем и внутреннем рейдах. Многие из них были под советским флагом. Регион этот был традиционно неспокойным, о чем красноречиво напоминал ржавый остов советского турбохода «Илья Мечников», лежавший на грунте неподалеку от входа в порт. В ходе арабо-израильского конфликта в октябре 1973 года он попал под удар крылатых ракет. К счастью, обошлось без человеческих жертв.

По традиции на внешнем рейде лодку встречал командир отряда, который помимо роли хозяина пытался изображать лоцмана. Необходимости в этом не было никакой, поскольку командовал лодкой опытный моряк и подводник Виталий Семенович Куницкий. За плечами подавляющего большинства офицеров и мичманов, это была далеко не первая боевая служба в Средиземном море. Некоторых из них, как старых знакомых, тепло встречали арабские торговцы. Но был в экипаже человек — мичман В.И. Шиманов, для которого этот поход оказался не только дальним, но и первым в жизни на подводной лодке. Забегая вперед, нужно отметить, что Шиманов прослужит на этом корабле более 10 лет и станет одним из опытнейших старших боцманов. Ну а пока Шиманов занимал не менее ответственную на ПЛ должность старшины команды снабжения и нес ходовую вахту как рулевой-сигнальщик. Был он тогда плотным мужчиной 35 лет с седеющей редкой шевелюрой на большой голове. Когда Шиманов сжимал кулаки, они превращались в два увесистых арбуза, что, впрочем, не мешало ему иметь покладистый и добродушный характер. Он очень старательно исполнял свои обязанности, но многие вещи, в силу обстоятельств, ему приходилось делать в первый раз, а значит под контролем опытных товарищей. Никто бы не решился, памятуя о его кулачищах, назвать его салагой, но определить его статус как начинающего подводника было просто необходимо. Так он получил прозвище Юнга, на которое, впрочем, и не думал обижаться.

Контроль за деятельностью Юнги продолжался и в Тартусе, обретя уже скорее профилактический характер. Подводная лодка была ошвартована к борту плавмастерской «ПМ-9», входившей в состав отряда судов технического обеспечения, а экипаж разместился в каютах и кубриках этого в меру комфортабельного корабля польской постройки. В ходе ремонтных работ на ПЛ пополнялись различные виды запасов, необходимых для продолжения автономного плавания. В один из дней было спланировано и получение технического спирта, наряду с воблой и рядом консервированных продуктов. Воблу и консервы должен был получить Юнга, а спирт как расходное шхиперское имущество — боцман.

Продовольствие и прочее имущество хранилось на плавучем складе в военной гавани порта Тартус. Для его транспортировки плавмастерская выделяла баркас. Оберегать Юнгу от возможных махинаций со стороны снабженцев был назначен корабельный врач, капитан медицинской службы В.К. Бородавко (впоследствии полковник, доктор наук и начальник отдела 1 ЦНИИ имени академика Крылова).

Несмотря на безупречную репутацию боцмана, получение столь важного стратегического продукта как спирт старпом решил доверить его непосредственному начальнику — командиру БЧ-1 капитан-лейтенанту М.Г. Кузнецову.

Во второй половине дня баркас пересек акваторию порта и благополучно ошвартовался у плавсклада. Продовольствие загрузили быстро, а со спиртом вышла заминка. Отгрузить его должны были по частям: 100 литров в стандартной бочке, остальное в 40-литровую флягу, предусмотрительно захваченную с собой. Переливание драгоценной жидкости во флягу из бочки через ее горловину было чревато безвозвратными потерями, а каких-либо приспособлений, кроме резинового шланга, под рукой не оказалось. Привести в действие шланг вызвался Юнга Шиманов. Но прежде чем закон сообщающихся сосудов заработал в полную силу в организм «Юнги» «просочилось» грамм 200–250 отменного ректификата…

Спустя каких-то 10 минут, совершенно «окосевший» Юнга стал походить на обездвиженного бегемота средних размеров. Приближалось темное время суток, когда передвижение на акватории порта было запрещено. Оперативная служба отряда по радио начала выражать беспокойство по поводу нашего отсутствия. Ничего не оставалось, как спихнуть мичмана в баркас и, зафиксировав грузное тело между бочкой и ящиками, двинуться к подводной лодке. На ее борту, демонстрируя смесь нетерпения с неудовольствием, нервно прохаживались командир, старпом и замполит.

При подходе баркаса к лодке Юнга, разбуженный вечерним бризом, попытался запеть, очевидно, вообразив себя атаманом-разбойником, возвращающимся с богатой добычей…

После разгрузки «добычи» было созвано экстренное служебное совещание офицеров и мичманов. Командир, предваряя разбор скандального случая с Шимановым, призвал всех крепить пошатнувшуюся было боеготовность, лишний раз напомнив, что из иллюминатора его каюты видны Голанские высоты. Заканчивая посыпать головы собравшихся пеплом, командир вдруг поинтересовался, кто из присутствующих на совещании начальников может назвать ближайший день рождения своего подчиненного.

Руку поднял лишь Юнга Шиманов. Сделав вид, что не замечает молчаливого обращения к нему Юнги, командир повторил вопрос и понял, что лишить его слова ему не удасться.

— Говорите, Шиманов.

— Тт-ащщ командир, у м-меня день рождения …завтра! — Хриплым от начинающейся «засухи» голосом доложил Юнга, вызвав оглушительный хохот коллег-подводников, заскучавших было от мер воспитательного воздействия.

Через неделю «К-58» покинула гостеприимную «ПМ-9» и порт Тартус. Впереди были два с половиной месяца боевой службы и благополучное возвращение в Видяево.

Как-то раз, старший помощник командира подводной лодки «С-295» капитан-лейтенант М.Г. Кузнецов, успешно замещавший убывшего в отпуск «кэпа», получил приказание комбрига подготовить казарму экипажа к смотру. (Вернувшись с моря, подводники переселяются в береговые казармы. На борту ПЛ остается лишь суточная вахта).

Смотреть должен был крупный начальник — ЗАМНАЧПУРа (заместитель начальника политуправления) Северного флота. Сама же «С-295» пребывала в вялотекущем навигационном ремонте, а значит, ее экипаж, по мнению командования, располагал всеми материальными и временными возможностями «показать товар лицом». Примерно так все и получилось. Но не будем опережать событий.

Казарма 49-й бригады подводных лодок являла собой типичный образец зодчества сталинской эпохи, хотя и была построена значительно позже: толстые стены, высоченные потолки, длиннющие коридоры и просторные кубрики — спальные помещения личного состава. Авральными работами помимо старпома руководил замполит, тоже капитан-лейтенант и тезка — Михаил Трибель, известный как способный рисовальщик.

В итоге, зам талантливо украсил все мыслимые пространства красочными стендами, выполненными в духе последних партийно-политических веяний, а старпом как глава «худсовета» позаботился и о том, чтобы казарменный образ как можно точнее соответствовал уставу внутренней службы. Каждый уголок казарменных помещений, куда шаловливые матросские руки могли бы засунуть неподобающий предстоящему действу предмет, был многократно осмотрен и проверен…

И вот наступил день смотра. Высокий политический чин — контр-адмирал Поливанов и сопровождающие его лица целый час исследовали бытоустройство экипажа, предусмотрительно отправленного на подводную лодку. По ходу проверки взгляд проверяющего теплел, источая от помещения к помещению все больше удовлетворения условиями береговой жизни покорителей глубин. Видя это, не скупились на поощрительные высказывания и сопровождающие. Сердца старпома и замполита исполнились гордостью за плоды своих стараний.

Переход от всеобщей эйфории к молчаливому недоумению, а затем и к тихой панике произошел в тот момент, когда контр-адмирал Поливанов собственноручно открыл дверцу одного из матросских рундуков. На внутренней стороне дверцы канцелярскими кнопками было намертво закреплено фотографическое изображение сильно увеличенных (раз этак в пять!) детородных органов. Рундук принадлежал одному из приближенных к старпому, по организации службы, разумеется, старшине 2 статьи Сереге Пушину, недавно переведенному на лодку из берегового учебного кабинета. Инициатива выдвижения принадлежала флагманскому химику и лучшему рационализатору эскадры капитану 1 ранга Лаздину Рувиму Хаимовичу. Пушин доблестно служил не только кабинетным специалистом, но и приборщиком в его холостяцкой квартире, поэтому образцовому химику-санинструктору не составило труда убедить шефа в том, что он просто родился подводником…

Комиссия, тем временем, переживала состояние ступора. А точнее лишь те, кто находился от злополучного рундука на расстоянии, достаточном для достоверной классификации изображения. В полном неведении оставался только адмирал, удаленный от фотографии на дистанцию согнутой руки. Пребывая под глубоким впечатлением от увиденных шедевров наглядной агитации, адмирал ограничился возгласом сожаления:

— Отлично, товарищи, порадовали старика, но почему же кнопками?

Не давая проверяющему опомниться, замполит со старпомом, травмируя пальцы рук, бросились устранять замечание. Злодей Серега Пушин снова вернулся в береговой кабинет. Видно не суждено было ему стать настоящим подводником. А замполит частенько с тех пор приговаривал, что на свете существует три категории подводников. Первая из тех, что постоянно подводит, вторая из тех, что на подводах разъезжают, ну и третья, увы, самая малочисленная, но героическая — это мы!

Баренцево море. Учения. Подводная лодка проекта 651 преодолевает яростное противодействие противолодочных сил условного противника. На ее борту старший начальник, некоторое количество офицеров штаба и политотдела дивизии. Их присутствие обусловлено беспокойством командования в связи с полным отсутствием у экипажа успехов как в боевой так и политической подготовке за минувшее полугодие. Экипаж старается, демонстрируя выучку, а где-то даже и мастерство, на фоне отменного морально-политического состояния. Акции экипажа стремительно растут, как вдруг неопытный рулевой, вероятно матрос Пупкин, одним мановением злодейской руки прерывает процесс достижения высоких показателей. В ходе маневра «Срочное погружение», выполнявшегося боевой сменой, горизонтальщик кратковременно создал дифферент на нос порядка 19 градусов. Этого оказалось вполне достаточно, чтобы из-под крышки с аварийным запасом пищи пролилась жидкость с характерным сивушным запахом. Расположение злополучного бачка на подволоке центрального поста позволило жидкости проникнуть не только за шиворот вахтенного офицера, инженер-механика и командира ПЛ, но и, о ужас, старшего начальника.

Шел 1986 год. Отнюдь не обеспокоенный состоянием электролита в баках аккумуляторной батареи начальник приказал командиру ПЛ еще до окончания маневра разобраться, почему у него прямо над его командирской головой смекалистые матросы беззастенчиво варят брагу. И это в то время, когда весь советский народ, выполняя решения партии и правительства, борется с «зеленым змием»! Командир, откровенно говоря, уже и сам горел желанием, если не попробовать жидкость, то, по крайней мере, проникнуть в природу брагообразующего процесса.

Спустя некоторое время авторитетная и совершенно независимая, как это часто бывает на флоте, комиссия из офицеров штаба и политотдела, отмечая халатность отдельных лиц, пришла к выводу, что процесс брожения прошел естественным путем в результате соединения находившегося в бачке сахара-рафинада и жидкости, вылившейся из проржавевших банок консервированного картофеля.

Старший начальник — командир дивизии капитан 1 ранга Орлов П.С. с выводами согласился, а успешно выполненные боевые упражнения в ходе дальнейшего учения способствовали восстановлению доброго имени экипажа.

Стоит ли говорить, что экипаж этот возглавлял капитан 2 ранга Кузнецов М.Г.

В конце 80-х, когда на прилавках магазинов страны в силу хронического дефицита было практически невозможно встретить жевательную резинку и другие освежающие полость рта препараты, среди командиров подводных лодок бытовало устойчивое мнение, что запах спиртного можно полностью нейтрализовать, если немного погрызть «командирский желудь», как в шутку именовали мускатный орех. Жертвой подобного заблуждения однажды стал командир «Кефали». Подводная лодка-цель «Кефаль» (пр.690) представляла собой небольшое по размерам и водоизмещению «потаенное судно», имела полтора торпедных аппарата, одну линию вала и немногочисленный, но сплаванный экипаж. Лодка регулярно выходила в море для обеспечения стрельб разнородных сил флота. Удачная архитектура отсеков и высокая профессиональная подготовка кока-инструктора мичмана Михнюка позволяла экипажу стойко переносить тяготы и лишения флотской службы и даже занимать передовые места в соцсоревновании. Но была одна особенность, вызывавшая в определенных обстоятельствах пристальное внимание к ее экипажу и повышенный контроль со стороны командования и политотдела соединения, несмотря на безупречную репутацию командира, офицеров и мичманов «Кефали». Этой особенностью было отсутствие в штатном расписании лодки замполита.

Канун одного из пролетарских праздников застал «Кефаль» в доковом ремонте на одном из судоремонтных заводов Мурманска — самого большого в мире города из числа расположенных за Полярным кругом. Мурмáнск, как величают его аборигены, крупный порт и признанный культурный центр Кольского полуострова. Последнее нередко вносило свои коррективы в строгие корабельные правила.

В преддверии всенародных торжеств, командиру дивизии и примкнувшему к нему начальнику политотдела, вздумалось лично выслушать доклад командира «Кефали» о ходе ремонта и выполнении предпраздничных мероприятий. Трудно заподозрить высокую комиссию, нагрянувшую из родного п. Видяево в изощренном коварстве, визит был заранее обговорен по телефону. Однако атмосфера шумного портового города, а скорее иллюзия удаленности начальства, сделала свое черное дело. Командир «Кефали» вышел на прямой визуально-речевой контакт с проверяющими минут через сорок после их прибытия. Затянувшееся ожидание было отчасти скрашено предположением, что командир, по всей вероятности, занят укреплением деловых связей с начальниками цехов с целью своевременного и качественного завершения ремонта. Это оказалось сущей правдой, однако надежды на чудесные свойства мускатного ореха, судорожно разгрызенного перед общением с комдивом, не оправдались. Это засвидетельствовал обонятельный аппарат верного старпома, после чего командир пошел «ва-банк» и густо смазал виски вьетнамским бальзамом, защитив себя пахучим «лепестком», так сказать, с носовых курсовых…

Приняв бодрый доклад, комдив ощутил, что его глаза покрывает влажная пелена, как естественная реакция на невыносимо едкий дух, источаемый доблестным командиром. Командир, приняв это за слезы умиления, имел неосторожность добавить:

— Стараемся, товарищ комдив!

Воздержимся от цитирования монолога начальника, исполненного вслед за этим, но на ближайшем партактиве эскадры из уст начальника политотдела прозвучала знаменательная фраза: «Товарищи, мы будем неумолимо бороться не только с пьянством, но и теми, кто злоупотребляет пахучими средствами с целью это замаскировать. Как правило, это происходит там, где ослаблена политическая работа с массами».

И здесь почему-то многие подмигнули командиру «Кефали», а некоторые просто втайне ему позавидовали.

1988–2003 г.г.

Флотская судьба моего старшего товарища по службе в Видяево сложилась таким образом, что подводной лодкой ему довелось командовать почти пятнадцать лет. Был он опытным и уважаемым командиром, и в то же время исполнительным и дисциплинированным как молодой лейтенант. Той поры, разумеется.

Что у него начисто отсутствовало, так это способность противостоять служебному задору начальников, как правило, моложе его по возрасту. Более того, со временем он стал проявлять определенную робость в их присутствии.

Весной 1988 г. видяевские соединения 9-й эскадры подводных лодок проверялись комиссией во главе с начальником штаба Северного флота вице-адмиралом В.Патрушевым. Проверка по просьбе командования эскадры, как всегда, начиналась с дизельных подводных лодок, что давало возможность подводникам «элитных» дивизий атомоходов встретить проверяющих во всеоружии. «Дизелисты» не подкачали, и первый день проверки прошел с малым количеством замечаний. На второй день предстоял смотр казарменных помещений. Экипажи находились на лодках, а в казармах для возможной встречи с адмиралом оставались командиры и дежурная служба. К смотру готовился определенный экипаж, заранее назначенный командиром дивизии. Учитывая это обстоятельство и, полагая, что наши собственные экипажи проживают в казарме в строгом соответствии с требованиями уставов Вооруженных сил СССР, мы с «пятнадцатилетним капитаном» спокойно играли в нарды в моей береговой каюте.

Громкая команда «Смирно!», произнесенная с некоторой нервозностью дневальным моего экипажа, означала, что в системе проверки произошел сбой, и адмирал проявил самостоятельность выбора. Вылетев пулей из-за «игорного стола», я вовремя оказался пред очами начальника штаба флота и, представившись, проследовал за ним в помещения, где жили матросы и старшины срочной службы. Ограничившись их осмотром, адмирал, выразил сдержанное удовлетворение и убыл в соседнюю казарму. Проводив начальника, я стремглав бросился в свою каюту, имея все основания опасаться за морально-психологическое состояние «пятнадцатилетнего капитана». Опасения эти отчасти подтвердились. Мой товарищ, обнаруженный за дверью, стоял по стойке смирно. В районе живота китель был изрядно оттопырен и, угадывалось что-то квадратное. Это была, отнюдь совсем не маленькая, доска для нардов, спрятанная в штаны. Боковые карманы были загружены шашками…

Треть стакана корабельного «шила» и обед, согласно распорядку дня, помогли коллеге пережить стресс от несостоявшейся встречи с большим флотским начальством.

1988 г.

О КОРАБЕЛЬНЫХ ЗАМПОЛИТАХ