Под шорох наших дизелей

В который раз оказавшись на Балтике, я не особенно удивился. Еще в Москве, где получал сданный на хранение партбилет и орден, «за преодоление трудностей в ходе создания алжирского подводного флота», я услышал от кадровиков, что Балтийский флот настаивает на моем возвращении в Лиепаю.

Но только в штабе БФ в Калининграде удалось окончательно прояснить ситуацию.

— На Севере тебя уже забыли, а на Балтике, куда твою лодку передали за месяц до ухода в Африку, хотят получше узнать, прежде чем послать куда-нибудь еще… в Академию, например, — растолковал мне подводный направленец, капитан 1 ранга Олег Галашин.

«Прощай, родное Видяево и здравствуй, Лиепая!» — с двойственным чувством подумал я.

На дворе стоял апрель 1985-го, и отовсюду брезжило «перестройкой», не к ночи буде помянуто. В далеком Видяево взрастившую меня 49-ю бригаду подводных лодок благополучно расформировали, а в Лиепае ждали друзья-командиры из 22-й бригады, многие их которых «подросли» за годы нашей разлуки не только в рангах, но и должностях.

Если не считать однодневной стоянки на рейде в курсантские годы, впервые в Лиепае я оказался в 1979-м, когда «С-28», где я был старпомом, прибыла на ремонт на СРЗ-29 (Тосмаре). Теперь в Лиепае был, пусть временный, но домашний очаг. Старшая дочь успела окончить местную школу, да и вообще, семья успела полюбить Латвию настолько, что кое-кто даже подумывал на старости лет поселиться в Риге. Кто же мог подумать, что, спустя всего несколько лет, эта республика, став козырем в руках опытных манипуляторов, превратится в воинствующий субъект антироссийской политики, зацикленной на изгнании русскоязычного «меньшинства», составлявшего добрую половину населения страны. «Оккупанты», «мигранты» и другие звучные эпитеты, которыми продолжают оперировать латышские власти, поначалу воспринимались с иронией, но когда декларации начали воплощаться в жизнь, а творящееся вокруг подтвердило худшие опасения, задумываться было уже поздно.

Сначала выдворяли людей, «запятнавших» себя службой в армии, правоохранительных и партийных органах, потом принялись за тех, кто не смог или не захотел сдать экзамен на знание латышского. Подобным манером мою дочь сначала отчислили с 4 курса Рижского политехнического института, а затем выгнали с работы. Она прилежно трудилась на текстильном комбинате «Лаума»…

Переоценка ценностей завершилась; верные «латышские стрелки» прошагали в Лету. Зато «из нафталина» были извлечены бывшие эсэсовцы «Латышского легиона», мгновенно поднятые на щит как герои нации. Даже заокеанские покровители поначалу содрогнулись, но потом все взвесили и решили расценивать это как «местную причуду», лишь бы русские побыстрее убрались, освободив для них жизненное пространство. Свято место, как известно, пусто не бывает, и вскоре на ключевые государственные посты потянулись «проверенные люди» нужной ориентации…

Невозможно обойти вниманием и грустный факт нашего поспешного бегства из Лиепаи в 1994-м. В акватории бывшей военно-морской базы было брошено такое количество кораблей, что ими свободно можно было укомплектовать флот морской державы среднего уровня. Одних подводных лодок было около двадцати. Две из них «Б-77» и «Б-81» (проект 651) незадолго до этого прошли средний ремонт. Видимо поэтому первая вскоре превратилась в ресторан в Хельсинки, а вторая отправилась «на иголки». Даже если предположить, что страна избавлялась от избыточных масс оружия, не думаю, что она выиграла оттого, что десятки бывших советских субмарин, разбросанные по всей планете, превратились в объекты глумления. Даже, если их представляют музеями «холодной войны».

Хочешь не хочешь, а невольно напрашивается аналогия с поверженной Германией. В этом-то и состоит главный «фокус», поскольку в подобном контексте окончание смертельного противостояния вряд ли воспринимается как результат благородных намерений советского руководства. Скорее, как безоговорочное поражение России.

Но перенесемся в Лиепаю 1994-го. Большая часть из полусотни кораблей во главе с бывшим ракетным крейсером «Грозный» на момент «отступления», оказалась в полузатопленном состоянии, обеспечив впоследствии фронтом работ целую группу фирм и фирмочек, специализировавшихся на судоподъеме и торговле металлоломом. А заодно у латвийских властей появились основания для обвинения русских в намеренном осквернении окружающей среды.

Винить в произошедшем военных моряков было бы не совсем корректно, хотя кое-кто из них, несомненно, приложил руку к тому, чтобы корабли оказались не в состоянии уйти в Россию даже на буксире. Те, что рангом повыше, своим участием в массовой распродаже некогда боевых единиц и расходных материалов. Кто пониже, выпиливая и меняя красномедные трубопроводы собственных подлодок на все те же вожделенные «баксы». Маловероятно, что эти суммы стали «первичным капиталом» будущих олигархов, зато гримаса «нового стиля» предстала во всей красе. А именно этот стиль усиленно и ускоренно насаждался повсеместно.

Иначе чем заискиванием «лучшего немца всех времен» перед Западом, трудно объяснить поспешность в оставлении баз и объектов, в обустройство которых десятилетиями вкладывались миллиарды народных средств. Самое интересное, что оставлялись эти объекты, как правило, в образцовом состоянии. И для чего же? Для того, чтобы вскоре оказаться разрушенными и разграбленными. Теперь эти руины охотно демонстрируются как образчик «русского варварства», как заезжим гостям, так и пользователям Интернета. Не верите, посетите, к примеру, сайт Палдиски (Эстония). Там некогда размещался образцовый учебный центр ВМФ, готовивший экипажи атомоходов. Эстонцы приняли его в прекрасном состоянии вплоть до последней розетки…

Лиепайская база — колыбель российского подводного флота, обладавшая мощной инфраструктурой, изначально рассматривалась латвийскими властями как дополнительная приманка для стратегов НАТО. Впрочем, в ту пору вопрос о членстве прибалтов в этой «сугубо оборонительной» организации рассматривался Западом с определенной осторожностью. Однако по воспоминаниям бывшего госсекретаря Соединенных Штатов Дж. Бейкера, к этому времени они уже начали привыкать к тому, что в ходе очередных переговоров «русские» готовы отдать даже то, чего от них не просят. Неудивительно, что подобный «инициативный» стиль дипломатии, привнесенный М. Горбачевым, и охотно подхваченный Б. Ельциным, воспринимался не иначе как проявление слабости. Что, в конечном итоге, и привело к обвальной потере авторитета России на международной арене. Латвия, подобно своим соседям, внезапно получив независимость, причем, безо всяких условий, поначалу опешила, но быстро опомнилась, решив «ковать железо пока горячо». В отношениях с Россией она заняла наступательную позицию. Первым делом Латвия без труда добилась от российского руководства публичных извинений за Пакт «Молотова-Риббентропа» и депортаций 1940-41 гг. вне исторического контекста. Дальше было проще. После подтверждения Россией нужных акцентов даже балтийским «нейтралам» не оставалось ничего другого, как принять за основу посылку, что существование прибалтийских стран в составе СССР было нелегитимным от начала и до конца. Латвия, а с ней и Эстония, выдвинули территориальные претензии. Оказались забытыми и победа в Северной войне, и миллионы «ефимков», полученные шведским королем Фредериком за то, чтобы вопрос о российской принадлежности прибалтийских земель считался решенным навсегда. Достойным исторической памяти оказалась лишь «государственность» стран Балтии с двадцатилетним предвоенным стажем…

Неудивительно, что «евроборцы» за права человека перестали считать нарушение прав русскоязычного населения Балтии заслуживающим внимание. А пресловутый «двойной стандарт» в отношении России подтвердился лишний раз и тем, что с 1 мая 2004 года и Латвия, и Эстония стали полноправными членами Евросоюза, имея нерешенные территориальные вопросы с соседями, что попросту противоречит уставу этой организации. Вопрос решается элементарно — виновной в том, что демаркация границ не завершена, объявлена Россия.

Сегодня бывшая Лиепайская ВМБ пребывает в полном запустении. Жилые дома военного городка разграблены и пустуют. Используется лишь бывшая гауптвахта, где предприимчивые латыши соорудили постоялый двор с модным «гулаговским» акцентом. Всего за двадцать долларов вам не только предоставят место на нарах, но еще и «начистят» физиономию, «как это принято у русских». Есть здесь и «пыточная». «Отель» этот пользуется популярностью, особенно среди иностранцев, желающих подтвердить свое мнение о русских именно в подобном аспекте. В чем им охотно помогает группа ряженых в красноармейских мундирах…

Мощные краснокирпичные казармы подплава, где некоторое время квартировал батальон «айзсаргов» в ожидании передачи зданий структурам НАТО, практически разобраны по кирпичику. Добротный кирпич от царского режима уходит по 20 сантимов за штуку (10 рублей). Через трещины в асфальте некогда парадного плаца пробиваются уже солидные деревца. Сквозь их энергичную поросль сиротливо проглядывает никому не нужное (скорей всего, в силу малой художественной ценности) бетонное изваяние советского подводника в пилотке в обрамлении «клещей», которые по замыслу автора должны были символизировать лодочные шпангоуты. Сзади торчат три цементные трубы, олицетворявшие, по мнению того же скульптора, перископы. Почему три? Возможно, для устойчивости конструкции. Острословы тут же уловили глубинный смысл композиции: «Зажали в клещи и… дерут в три «смычка». Грубовато, но метко. Лично у меня этот монумент вызывает крайне неприятные ассоциации. В ходе его создания, в 1980 году два матроса с «С-28», приданные в помощь скульптору, загремели в дисбат. Считалось, что если корабль в ремонте, личный состав там не нужен. Матросики по-своему распорядились творческой паузой в работе «маэстро». Приведя себя во взвешенное состояние, они «неправильно» отреагировали на замечание милиционера в штатском…

Произошло это за несколько месяцев до моего вступления в должность, но суровый комэск по прозвищу «Кобальт» при каждом удобном случае повторял, красноречиво глядя в мою сторону, что командиры «северных лодок» способны лишь на то, чтобы портить показатели по дисциплине старейшего подводного соединения, все еще Краснознаменного и почти что гвардейского…

И вот, летом 1985 года, отгуляв пару пропущенных отпусков, я вернулся в Лиепаю, где вступил в командование подводной лодкой «С-349», входившей в состав 22-й бригады 14-й эскадры подводных лодок дважды Краснознаменного Балтийского флота. Командовал эскадрой все тот же «Кобальт» — вице-адмирал Н.Е. Хромов. Николай Елизарович был человеком строгим, но справедливым, особенно по отношению к своим командирам. Чтобы это почувствовать, надо было стать своим, а не «гастролером» с другого флота. Так что, несмотря на то, что после убытия в Алжир моя аттестация в личном деле была переписана комбригом на откровенно негативную, именно по приказанию комэска, зла я ни на кого не держал. Тем более что над этим «произведением», где в каждой строчке была просто подставлена частица «НЕ», московские кадровики откровенно посмеялись. Правда, их комментарии чем-то напомнили шутки в духе незабвенного Лаврентия Павловича: «Не будь в окружении отличных характеристик, тебя, дружок, расстрелять мало за такую аттестацию…»

Согласен, потому что, если командир «регулярно не заботится о нуждах личного состава», ничего другого он не заслуживает…

Моя новая лодка была старой как мир, однако только что из ремонта, а экипаж составляли отличные специалисты. Сразу был найден общий язык с офицерами и командой, и все поставленные задачи решались успешно. Могу лишь смутно догадываться о причинах, но большую часть навигации 1985–1986 годов моя лодка провела в «странствиях» по Балтике, навещая «чужие» порты от Балтийска до польского Свиноуйсьце. С этими походами связано немало забавных историй. Хотя обстановка на Балтике отнюдь не располагала к благодушию. В октябре 1985-го сюда заявился даже американский линкор «Айова», принявший участие в учениях НАТО «БАЛТОПС». Помимо прочего на подходах к Лиепае им был отработан артиллерийский удар по берегу. Учитывая «шестнадцатидюймовость» главного калибра «Айовы» (406 мм) иначе как щелчком по носу нашей стороне это было воспринять невозможно. Мой приятель, в ту пору командир БПК проекта 61, известного как «поющий фрегат» из-за характерного свиста турбин, в это время находился на боевой службе в Карибском море. Он получил приказ немедленно проследовать в Мексиканский залив и сымитировать что-нибудь в духе «Айовы» близ побережья Соединенных Штатов. Лавируя меж нефтяных вышек, Николай прибыл на границу территориальных вод где-то в районе Нового Орлеана и потряс воздух залпами своего главного калибра — 76-мм автомата. Таков был «наш ответ Чемберлену». Самое обидное, что этого никто не заметил!

РОЛЬ ШТУРМАНА В «ИСТОРИИ»

На подводной лодке «С-349» был замечательный сплаванный экипаж. Офицеры и мичмана, как на подбор: стармех, капитан 3 ранга Николай Северин, его боевой заместитель — командир моторной группы — старший лейтенант Сергей Балтажи, командир БЧ-3, старший лейтенант Георгий Рослик и другие. Месяц от месяца все грамотней исполнял свои обязанности, не совместимые с частым оставлением корабля, перспективный старпом Алёша Попович. На своем месте был и энергичный замполит, капитан-лейтенант Игорь Починок. Единственным молодым и неопытным офицером был командир БЧ-1 вчерашний выпускник Бакинского училища лейтенант Зернов. Учитывая собственное штурманское прошлое, я взялся за его воспитание с удвоенной энергией. Перед уходом в академию нужно было оставить абсолютно боеготовый корабль. Штурман был неплохим парнем, но требовал постоянного контроля. Впрочем, после скандального случая с «С-363», оказавшейся в 1981 г. на мели в шведских водах близ главной ВМБ Карлскруна, вопрос о плотной опеке командиром «одинокого навигатора» рассматривался как нечто само собой разумеющееся.

Ранней осенью мы получили приказ следовать в Балтийск для обеспечения учений базировавшихся там противолодочных сил с дальнейшим развертыванием на Запад. Намечалась совместная отработка задач с польскими ВМС и Фольксмарине — Народными ВМС ГДР. Для подстраховки молодого штурмана был прикомандирован опытный флагштур капитан 3 ранга Шура Кацер, исходивший Балтику вдоль и поперек. Это был симпатичный плотного телосложения брюнет с развитым чувством юмора и несметным количеством однокашников по Калининградскому ВВМУ во всех базах. Последнее было также хорошим подспорьем, особенно при длительном отрыве от родной базы…

Мы благополучно прибыли в Балтийск и приступили к обеспечению БП. Сравнивая условия плавания на Балтике с Севером или Средиземным морем, я постоянно ловил себя на мысли, что кабы сюда, при отсутствии сильных приливо-отливных течений, да еще порядочные глубины, да простору побольше, подводники горя бы не знали. Если на Севере правилами допускалось иметь под килем 40 метров (для дизельных ПЛ), то здесь в некоторых полигонах эта цифра вынужденно снижалась на 15–20 метров. Откровенно говоря, подобный запас пространства не способствовал душевному покою. Впрочем, «покой нам только снился».

Что касается ледовой обстановки, то зимнее плавание на Севере было, едва ли не проще. Выскочил из базы и наслаждайся чистой водой, а здесь, порой, как в Северном Ледовитом, но где-нибудь в районе Шпицбергена. Одна радость, хоть айсбергов нет.

«С-349» почти ежедневно бороздила море, закрывая учебно-боевые планы многочисленных надводных сил. Наконец, настал черед 29 бригады ОВР (охраны водного района). Ею командовал капитан 1 ранга И.С.Мохов. Задача была достаточно простой. Занять район, объединяющий несколько полигонов примерно в трех часах хода от Балтийска, погрузиться и маневрировать согласно предлагаемой схеме. Поскольку вопросов не возникло, мы с «Курганом» (позывной комбрига) хлопнули по рукам и разошлись. Выход лодки был намечен на 07.30. Таким образом, приготовление «к бою и походу» предполагалось начать в 06.00.

Вечером ко мне подошел штурман и попросил «добро» встретить жену товарища, а затем сопроводить счастливую семью в баню.

Несколько удивившись постановке вопроса и перспективам штурманского досуга, я поинтересовался, в курсе ли он, что его корабль завтра выходит в море?

— Конечно, товарищ, командир, — поспешил заверить лейтенант, — приготовление в 06.00.

— Ну что ж, дерзайте, юноша. Только не перегрейтесь!

Неприятное предчувствие, оставшееся после исчезновения во мраке ночи единственного штурмана, несколько утихло от сознания присутствия его начальника по специальности Шуры Кацера.

Увы, предчувствие не обмануло. В 05.00 из управления коменданта Балтийска сообщили, что лейтенант Зернов «задержан в нетрезвом состоянии в районе городской бани с двумя сообщниками, один из которых — девушка».

Было ясно, что на выход в море штурманец явно не успевал, даже если его резко освободят.

Мы с Кацером переглянулись. Самое страшное, что «навигатор» на лодке 613 проекта один, а значит, добраться до карт и пособий можно было лишь взломав его сейф. Единственным, чем я располагал, была схема маневрирования, аккуратно вычерченная на форматном листе бумаги. Этого было явно недостаточно для обеспечения безопасного плавания. С другой стороны, отказываться от выхода в море было смертеподобно. Лодка двухчасовой готовности, в чужой базе, утратила боеспособность! Мои раздумья прервал флагштур: «В чем проблема, командир. Мы же здесь все мели знаем. Откатаемся за милую душу на карте-сетке!» (карта с линиями координат, но без обозначения глубин и очертаний берегов).

После некоторый колебаний я согласился. Но прежде чем лодка отдала швартовы, на берег сошел замполит, легко убедивший меня в том, что в море и без него прекрасно обойдутся, зато штурмана можно будет вызволить, избежав вселенского скандала. На том и порешили.

Погода в тот день стояла просто изумительная. Лодка бесшумно выскользнула из базы, оставив по правому борту крашенное «серебрином» цементное изваяние женщины с ребенком на руках. Взмахом платка она приветствовала всех входящих и оставляющих главную базу ДКБФ — Балтийск. Еще раньше мимо проплыли: высокий красно-белый маяк и готические постройки старого Пиллау. Флагманский штурман без труда заменил своего непутевого воспитанника, время от времени выскакивая на мостик — поделиться свежим анекдотом или байкой, которых у него в запасе было предостаточно. Безоблачное небо и почти штилевая погода, возвращали нас в прошедшее лето. Настроение, подпорченное известием о похождениях «любителя коллективных помывок», постепенно восстанавливалось. Впрочем, до определенного момента. Сначала нас обогнал буксир со щитом для артиллерийских стрельб, а затем на противоположной части горизонта замаячил силуэт крупного надводного корабля. Это был БПК «Адмирал Трибуц». И щит буксировали именно для него. Это стало окончательно ясно, когда прямо над нашей рубкой замелькали облачка разрывов его снарядов.

Практически одновременно на северной стороне горизонта показалась точка, довольно быстро превратившаяся в МРК (малый ракетный корабль пр.1241), на мостике которого металась отчаянно жестикулирующая фигура. Когда МРК подошел ближе, я различил капитана 2 ранга, который истошно кричал в мегафон: «Командир, уходи к Северу на шесть миль! Как вы здесь оказались?»

Давая понять, что все ясно, я кивнул, и лодка резко развернулась в указанном направлении. Одновременно был отдан приказ — взломать штурманский сейф, что было незамедлительно исполнено. Когда на мостик подняли ПИП (правила использования полигонов), я сравнил расположение полигонов со схемой, переданной комбригом И.С.Моховым. Ошибка состояла в том, что район артиллерийских стрельб надводных кораблей был почему-то объединен с нашим районом маневрирования. Поскольку на инструктаже было предписано строго следовать именно схеме маневрирования, а руководителем учения значился ее автор комбриг 29-й брковр, заметно полегчало, но ненадолго. Через несколько минут «шаман» (шифровальщик) поднес расшифрованное «радио», за подписью ОД БФ (оперативного дежурного Балтфлота). Прочитав его, я ощутил неприятный холодок меж лопаток. Даже солнце уже не казалось таким ярким.

— Ну, чего там? — поинтересовался флагштур.

— Читай, — я протянул ему блокнот, где было написано: «Командиру «С-349» зпт доложите количество раненых и пораженных тчк ОД…»

Лицо Кацера вытянулось:

— Ну и что ты намерен ответить?

«Раненых не имею, матчасть в строю, готов выполнять поставленное задание, занял район, погрузился до… часов…»

Получив «квитанцию» (подтверждение получения адресатом нашего «радио»), мы погрузились, благополучно отработали, всплыли и вернулись в базу.

Еще до подхода к пирсу, припав к биноклю, я искал глазами как минимум «черный ворон», как это было в 1975-м, когда нашу лодку по возвращению из «автономки» завернули на Новую Землю под проверку штаба флота. На подходе к губе Белушьей, мы допустили серьезное нарушение по связи. К счастью, свою задачу, как штурман, я выполнил. «С-7» вышла в точке рандеву с дозорным СКР «нос к носу». Годом раньше «С-295» разминулась с таким же сторожевиком миль на двадцать, что стоило должности флагштуру нашей 49-й бригады по прозвищу «Винни-Пух»…

Сейчас на пирсе маячили две фигуры. Одна из них принадлежала комбригу И.С. Мохову, который, тактично выждав, когда заведут последний швартовый конец и дадут отбой моторам и машинным телеграфам, негромко сказал: «Сергей, отдай мне схему».

Я был вынужден ответить, что если и останусь на свободе, то только до тех пор, пока эта схема будет оставаться при мне. Кстати, она до сих пор у меня. Недавно разбирая бумаги, я наткнулся на этот уже пожелтевший листок бумаги, который, в свое время, едва не стал причиной многих бед…

Отдавая должное комбригу, стоит сказать, что при разборе Игорь Станиславович честно признал свою ошибку. Видимо поэтому никаких вопросов ко мне так и не последовало. Зато первым вопросом штурману, который, пряча глаза, топтался на причальной стенке, стал: «Куда вы дели замполита, гражданин Зернов?»

Возможно, от нетрадиционного обращения и без того красноватая физиономия штурмана вспыхнула: «Сейчас доложу, товарищ командир!»

Поднявшись на мостик, лейтенант поведал душещипательную историю как Зам вызволил его с гауптвахты, а затем, уединившись с помощником коменданта, приступил к индивидуальной работе с благородной целью — избавить Краснознаменное соединение от крупного дисциплинарного проступка. Там их и застукал комендант. Поэтому заместителя придется вызволять отдельно. Я выразительно взглянул на старпома, который состоял с замполитом в приятельских отношениях:

— Ну, Алексей, настал твой черед. А я покамест послушаю штурмана, как он собирается искупать свою вину.

Каялся Зернов профессионально. Особенно мне понравилась та часть монолога, где он заявил, что не дай бог ему еще раз попроситься на берег в чужой базе…

А базироваться на Балтийск нам оставалось еще целых полтора месяца, иногда совершая набеги на соседние страны. В Польшу, например. Но это следующая история.

А тем вечером мы с офицерами отметили счастливое избавление, возблагодарив судьбу за то, что она в очередной раз отвела от нашей субмарины злой рок. Штурмана, само собой, среди приглашенных не было, он отбывал трудовую повинность на родном корабле.

За соседними столиками шумно веселилась офицерская компания.

— Видимо юбилей эсминца «Беспробудный», — прокомментировал минный офицер Жора Рослик.

— По какому случаю ликуем? — спросил я проходившего мимо старлея.

— Да вот, товарищ капитан 2 ранга, чуть свою лодку не утопили, к счастью, все обошлось.

— Поздравляем, а сами кто будете?

— Командир батареи БПК «Адмирал Трибуц», старший лейтенант Спасибо.

— Да, в общем, не за что. Не так-то просто нас утопить! — заметил я, уже потом сообразив, что это фамилия симпатичного артиллериста.

Отправляясь через день в Польшу, лодка расходилась левыми бортами с «Адмиралом Трибуцем», где в это время проходил «Большой сбор». Прозвучала команда «Кругом» и его экипаж, выстроенный вдоль борта, развернулся к нам лицом и замер, отдавая честь. Замерли на надстройке и наши швартовные команды. Внезапно в воздухе раздалось негромкое, но достаточно звонкое, чтобы расслышать: «Спа-си-бо!» (Что не утопили!)

Едва сдержавшись, чтобы не рассмеяться, я с пониманием отнесся к взрыву хохота на обоих кораблях.

Более того, мне отчетливо показалось, что в ряду офицеров на борту БПК ярко зарделась одна физиономия.

В ПОЛЬШЕ

— Двадцать миллионов бездельников, — произнес Хорст, всматриваясь в туманную даль, где смутно угадывался пологий польский берег.

— О ком это вы? — с деланной наивностью поинтересовался я.

Он вопросительно уставился на меня, а затем, хмыкнув, пояснил:

— О поляках, конечно. Оставили бы себе как победители нашу Померанию с Силезией, зачем же было им отдавать?

Не думаю, что Хорст как политически грамотный офицер Фольксмарине, не знал о договоренности союзников на Ялтинской конференции отодвинуть западную границу СССР поближе к центру Европы. А чтобы не обижать поляков, и так «обиженных» Германией, сделать это за счет последней. Когда Восточная Германия подписывала в 1950-м договор с Польшей о постоянной границе по Одеру-Нейсе, ФРГ поспешила назвать эту линию лишь временной административной границей. Однако в период правления канцлера Вилли Брандта, стремившегося улучшить отношения с восточным блоком, Бонн признал эту границу нерушимой. Несмотря на это, в обеих Германиях не утихали страсти не только по утраченным территориям, но и в связи с депортацией миллионов немцев, вынужденных, в свое время, их оставить.

— Насколько я понимаю, поляков вы не любите?

— А за что же их любить? — задорно парировал Хорст, — от них только хаос и сумятица.

— Вот именно, — поддакнул я, вспомнив, что до революции, «унутренним» врагом Российской империи, по словам классика маринистики, считались «жиды, скубенты и поляки».

— Вспомните ту сваю в порту, они еще в пятницу примерялись ее забить, сегодня понедельник. Помяните мое слово, сегодня вернемся, а там и конь не валялся!

Самое интересное, что немец оказался прав, пресловутая свая так и осталась «недобитой»…

Польша, тем временем, продолжала кипеть. «Солидарность», вдохновленная Папой Римским, в недалеком прошлом польским кардиналом Каролем Войтылой, и щедрой американской «помощью» с острым привкусом ЦРУ, набирала силы. Демонстрация протеста, организованная ими в мае 1985 года, стала рекордной по числу участников. И Папа, и президент США Рональд Рейган, заключив своего рода антикоммунистический альянс, отказывались признавать «ялтинский» раздел Европы образца 1945 г., считая его «исторической ошибкой», подлежащей исправлению. Сигналом к действию послужило военное положение, объявленное польским лидером генералом Войцехом Ярузельским в 1981 году. Уже в мае 1982 года Рейган подписал директиву Совета Национальной безопасности 32 (НСДД-32), ставившую цель — спровоцировать кризис советской экономики и разрушить связи СССР с союзниками. По замыслу это неминуемо приводило к краху «коммунистической империи». И ключевая роль в этом отводилась именно Польше и «Солидарности», в частности. Мощные финансовые вливания в оппозицию и «промывка мозгов» католического населения не прошли даром. К 1985 году в Польше огромными тиражами выходило более 400 подпольных изданий, изображавших генерала Ярузельского кровавым злодеем, а лидера «Солидарности» «простого электрика» Леха Валенсу — добрым ангелом. Даже детишки оказались охвачены должным вниманием. Сотни тысяч экземпляров красочных комиксов, доставленных по каналам ЦРУ и Ватикана, с участием политических персонажей в виде героев народных сказок закладывали зерна ненависти к «режиму» в неискушенные души. Не сумев совладать с оппозицией, правительство Ярузельского было вынуждено начать с ней диалог, а вскоре, в 1989-м, и уступить власть…

Польша, кокетничавшая званием «самого веселого барака в соцлагере», одной из первых покинет его и вступит в НАТО. Отчасти за этим шагом скрывался ее извечный подсознательный страх перед Германией. В самом деле, не станут же требовать назад свои земли союзники по военному блоку! Тем более что гарантом безопасности теперь выступает новый «большой брат» — могущественные США.

Капитан 2 ранга Хорст Хофманн был принят на борт «С-349» несколько дней назад, почти сразу же после швартовки в устье реки Свине. К пирсу подкатил «УАЗ», из которого вышел невысокого роста человек в гэдээровском камуфляже в мелкий рубчик. Энергичной походкой он направился к лодке. Незадолго до этого, как только ОД пункта базирования Свиноуйсьце сообщил о предстоящем прибытии гостя, я обратился к своим офицерам:

— Кто говорит по-немецки?

Паузу нарушил звонкий голос замполита:

— Я, товарищ командир!

— И насколько хорошо?

— Немцы понимают.

Наконец-то представилась возможность это проверить.

— Валяйте, встречайте союзника, — я подтолкнул зама к выходу.

Игорь резво спустился по трапу на пирс и подошел к гостю. Немец щелкнул каблуками и козырнул:

— Фрегаттен-капитан Хорст Хофманн.

— Капитан-лейтенант Игорь Починок, я буду звать вас Гансом, яволь?

После этого Зам сделал широкий приглашающий жест в сторону лодки, где мы, стоящие на мостике, недоуменно переглянулись. Начало было многообещающим, и это было всего лишь началом.

Тепло поздоровавшись с немецким офицером, я вновь обратился к «толмачу»:

— Игорь Антоныч, приглашайте товарища Хофманна в кают-компанию, у нас завтрак.

— Йа, йа, — бодро начал Зам, указывая на зияющий чернотой рубочный люк, — Ганс, бытте!

Немец, невозмутимо взявшись за поручни, скользнул вниз.

В кают-компании Зам выдал очередную порцию языкознания. После моего пожелания приятного аппетита он, обведя элегантным жестом накрытый стол, изрек:

— Ганс, бытте… яйки, курка, млеко…

Я едва не поперхнулся чаем:

— Вы не в партизанском отряде немецкий учили? Кстати, может быть, товарищ Хофманн хочет помыть руки? Объясните гостю, как пройти в умывальник.

— Йа, йа, — воодушевленно подхватив свежую идею, затараторил замполит, — гальюнен, низен, перчаткен, бумаген.

Мысль о том, что эту бодягу пора кончать, прервала первая фраза, произнесенная нашим гостем за время недолгого знакомства, причем, на отменном русском:

— Спасибо, командир, я не первый раз на советской лодке. Постараюсь вспомнить дорогу сам, а то ваш комиссар и так работает на пределе возможностей.

Все рассмеялись, а замполит получил отставку как переводчик. Ему было запрещено и близко подходить к германскому союзнику, но он, все же улучив момент, подарил Хорсту на прощание томик воспоминаний маршала К.К. Рокоссовского с трогательной подписью «Ганс, помни войну!»

— Как там у вас говорят, «горбатого могила исправит»? — широко улыбнувшись, сказал Хорст, принимая подарок.

Коллега Хорст оказался приятнейшим собеседником. Поэтому все время совместной работы мы почти не расставались, а один из вечеров на берегу даже провели в гастштедте — старинном немецком кабачке. Для этого пришлось пересечь польско-германскую границу, что тогда не представляло никакого труда. Ведь все мы, включая столь нелюбимых Хофманном поляков, оставались союзниками по Варшавскому Договору. Хорст вызвал свою машину, и уже через полчаса мы оказались в обволакивающе уютной обстановке гастштедта. Уверен, что такой она оставалась на протяжении веков…

На обратном пути, уже переехав границу, наш «УАЗ» чудом не врезался в кабанье семейство, неторопливо перебегавшее шоссе.

— От нас бегут, — с непонятной гордостью сообщил Хорст.

— Отчего же «вепрям» дома не сидится? — поинтересовался я.

— А вы видели, какие здесь помойки? Таких в Германии уж точно не сыскать.

— А я, было, подумал, что их привлекает название города.

Первый же вечер в бывшем Свинемюнде прошел в гостях у флагманского штурмана размещенной здесь советской бригады надводных кораблей Александра Плугатыря, и, как вы могли догадаться, однокашника Шуры Кацера. Правда, хозяин узнал о том, что к нему нагрянула столь представительная делегация, последним. Когда Кацер привел нас в дом своего друга, тот находился на рыбалке. Видимо, там было очень зябко, потому как хозяин, едва переступив порог родного дома, тут же вступил в ведро с выловленной им рыбой. Все поняли, что «штрафную» лучше не предлагать…

На следующее утро планировался выход на совместные с Фольксмарине учения в район Борнхольма. Душа рвалась в бой, но туман, опустившийся ночью, оказался настолько густым, что рассеялся лишь на следующие сутки. Я, помнится, пошутил, что именно в такую погоду шпионы переходят границу на кабаньих копытцах. Хорст, рассмеявшись, заявил, что не стоит нарушать традиции, даже если мы и не шпионы. Именно тогда мы впервые отправились в германский гастштедт в одну из деревушек острова Узедом, на котором располагалась и база Свиноуйсьце. Окрестный пейзаж был традиционным для всего южного побережья Балтики. Причудливые дюны перемежались с озерами, сосновыми рощами и устьями небольших речушек. Но больше всего мне нравились чудесные песчаные пляжи, напоминавшие родную Либаву…

Что до наших с Хорстом бесед, меня откровенно поражала горячность, с которой мой немецкий друг отстаивал ценности социализма. Поначалу я пытался уловить иронию, подобную той, что частенько грешили мы. Но, увы, его непоколебимые убеждения казались вполне искренними. Наверное, поэтому впоследствии, когда Германия в 1990 г. объединилась, все старшие офицеры армии и флота были немедленно уволены.

Сейчас ГДР принято представлять не иначе как государство Штази, построенное на насилии и тотальной слежке. Может быть, я не имел возможности окунуться в проблему глубже, но, судя по тем людям, что мне встречались, они были счастливы и на жизнь не жаловались. По крайней мере, по уровню жизни, ГДР значительно обгоняла ту же Польшу. Хотя, как вы понимаете, все относительно, и грань между правилом и исключением порой довольно размыта. Одного из коллег Хорста разжаловали до матроса лишь за то, что его сын развернул телевизионную антенну на Запад. Что его там привлекало, ума не приложу. Программы восточногерманского телевидения были гораздо интересней. Хотя, конечно, это дело вкуса.

На следующее утро туман рассеялся, и мы быстро выскочили из устья реки Свине. Этому способствовал не совсем обычный маневр лодки по отходу от пирса. Учитывая сильное прижимное течение, я решил не тратить плотность аккумуляторной батареи на работу моторами враздрай. На берегу мучалось от безделья человек двадцать матросов, которым я велел дружно ухватить двадцатиметровый дрын, лежавший неподалеку, и оттолкнуть корму лодки, что и было реализовано с блеском, присущим нашим военморам. Флагштур даже предложил немедленно запатентовать метод, сулящий в масштабе флота нешуточную экономию.

Совместные учения с Фольксмарине прошли успешно. Наш экипаж сожалел лишь о том, что германский посредник оказался «бывалым подводником», лишив всех удовольствия созерцать ритуал посвящения с распитием плафона забортной воды (целование кувалды, смазанной тавотом, стало традицией несколько позже). В памяти было еще живо «крещение» его предшественника — обер-лейтенанта Хельмута Визе. Жертва русского гостеприимства весельчак Визе, добросовестно испил до дна предложенный плафон с довольно сомнительной по чистоте балтийской водицей. Вдобавок ко всему он поперхнулся кусочком ветоши, затаившимся у самого дна. Демонстрируя отменную выдержку, германец крякнул, сплюнул застрявшую в зубах ветошь, а затем, наклонившись к «каштану», чеканно произнес:

— Данке шон, камарады, карашо, что не «шило», вызвав в отсеках бурю восторга.

Наконец лодка всплыла и, получив благодарность немецкого командования, рванула «на всех парах» в Свиноуйсьце. Учитывая совместные планы на вечер, коллега Хофманн отказался пересаживаться на свой корабль, доложив начальникам, что вернется в базу посуху, из Польши. Неожиданно «громадье планов» на ближайший вечер, которое мы с Хорстом успели сверстать, без отрыва от просторного мостика нашей субмарины, оказалось под ударом. РДО, полученное в ответ на мое донесение о всплытии, гласило: «Командиру «С-349» тчк Следовать Балтийск зпт ОД БФ».

Недолго думая, «нарисовал» ответ: «Следовать Балтийск не могу зпт на борту представитель союзного командования…»

Примерно через час, когда с минуты на минуту должен был открыться польский берег, пришло очередное «радио»: «…Сдать представителя союзного командования на ближайший корабль зпт следовать Балтийск …»

Ответ не заставил себя ждать: «…Сделать этого не могу зпт поскольку ближайший корабль является вражеским тчк следую Свиноуйсьце…»

Я ни на йоту не погрешил против истины. Все это время с «раскаленной от натуги трубой» нас неотлучно сопровождал датский сторожевик «Рамсё» Y-302.

Больше я «радио» не получал. Зато, как только лодка оказалась в зоне видимости берегового поста стремительно надвигавшегося Свиноуйсьце, с берега прозвучал грозный семафор: «Командиру. ОД флота недоволен вашими фокусами в эфире. Будем докладывать командующему. Передать офицера связи на буксир, который уже на подходе. Вам следовать в Балтийск…»

Крыть было нечем. Мы крепко пожали друг другу руки, и Хорст ловко спрыгнул на борт польского буксира, прижимая к груди известный томик с мемуарами Рокоссовского.

Взвыли тифон с сиреной. Лодка взяла курс на Балтийск.

«А Польши то мы так и не увидели, — мелькнуло в голове, — ничего, наверстаем в другой раз».

— И «козла» не успели отдать, — жалобно посетовал зам.

— Какого еще козла?

— Да домино мичмана брали в штабе напрокат, товарищ командир.

— Плохо Игорь, долги надо отдавать. Чего ж через Хорста не передал?

— Да неудобно вроде…

Я внимательно посмотрел на «комиссара» и понял, что совесть пробуждается…

А с Польшей другого случая пока так и не представилось. Тысячелетие Гданьска, на которое в 1997 году была приглашена яхта «Океан», где я был старпомом, стало очередной упущенной возможностью. Возвращаясь из Норвегии с регаты «Катти Сарк», мы несколько задержались в пути. Стоит признать, что надежд быть приглашенным на следующий юбилей — маловато…

«ВЕЛИКАЯ СУШЬ»

В те редкие вечера, что не были отмечены совсем уж поздним возвращением с моря, наиболее сознательной части экипажа было дозволено сойти на берег. В Балтийске можно было сходить в кино, навестить боевых друзей, помыться в бане, наконец. Посещение двух популярных ресторанов «Золотой якорь» и «Дружба» становилось день ото дня все проблематичней. И вовсе не потому, что лодка находилась в двухчасовой готовности к выходу. Отработанная система оповещения и высокое чувство ответственности, присущее офицерам и мичманам «С-349», допускало и этот вид досуга. Об этом позже.

Досадной неприятностью стала «свирепствовавшая» повсеместно очередная кампания по борьбе с пьянством и алкоголизмом. Как и повелось в России, мероприятие сие было организовано с размахом, но одновременно с полнейшим попранием чувства меры и здравого смысла. Оставим вырубку ценнейших виноградников на совести застрельщика кампании и коснемся действий его ретивых последователей на местах. Стараясь перещеголять друг друга эффективностью мер, они радостно отпустили вожжи, сдерживавшие их безудержную фантазию. И надо полагать, регулярно докладывали наверх о достигнутых успехах.

Для начала в ресторанах запретили крепкие напитки. В ответ на это ушлые официанты начали разносить любимое народом «зелье» в винных бутылках. Постепенно запрет распространился на легкие напитки. Начался он с ограничений. К примеру, заказывая бутылку шампанского на троих, вы рисковали услышать: «Не положено!» Положено было по 200 граммов на человека. Шампанское переливали в графин (!), а остаток в бутылке дожидался одиноких клиентов. Вскоре запретили все горячительные напитки без исключения. Дольше всех продержалось пиво. Но, как помнят жившие при социализме, о нынешнем пивном изобилье никто и не мечтал. Разве можно жаждать того, чего не знаешь? Впрочем, учитывая, что пиво содержит избыток женских гормонов и способствует развитию «арбузного эффекта» (раздутый живот и сухой «кончик» — из чешского фольклора), может быть и к лучшему, что мы этого не знали. Не подозревали мы и о том, что бродить по улицам с бутылкой пива наперевес — признак духовной раскрепощенности. Это скорее воспринималось как признак убожества и бескультурья. Не исключено, что именно благодаря этим «заблуждениям» наше поколение не запятнало себя демографическими «провалами».

В Латвии с многообразием пива было все хорошо, а вот в бывшей Восточной Пруссии, как, впрочем, и повсюду на необъятных просторах матушки России, единолично царило «Жигулевское», известное в народе как просто «жигули». Верхом мечтаний было изредка попадавшееся в ресторанах чешское пиво. Его официантки предлагали только «по блату». Бытовало в ту пору такое понятие. Зачастую оно возникало на базе элементарной симпатии. Или всенародной любви, к подводникам, например. Разве не приятно было услышать доверительный шепот официантки: «Ребята, есть чешское пиво, но только для вас. Если другие спросят, скажете, что принесли с собой…»

Когда очередной запрет вычеркнул из «винной карты» и последний пункт — пиво, наступило царство самогонщиков. В Балтийске это выглядело примерно так. У входа в «Дружбу» сидит бабуля в окружении двух канистр. Что в них находится, сомнения не вызывает. Будущие посетители ресторана подходят к этой представительнице «бутлегерского» племени (бутлегер — подпольный торговец спиртным в годы «сухого закона» в США в 20-е годы прошлого столетия.), за пять рублей покупают стакан «первача» и, деловито осушив его (а то и парочку!), следуют к месту отдыха — в собственно ресторан.

К моменту приема заказа «клиент» уже «тёпел» и подозрительно весел. Остальное довершает музыка и дружеское общение. К тому же, всегда можно снова спуститься к бабуле. Ее запасы, как правило, бездонны, что наводит на мысль о четком взаимодействии с ресторанным начальством.

С давних пор известно (особенно нам, «диалектикам»), что каждое действие рождает противодействие…

Самой смешной из наблюдавшихся «мер по борьбе…» считаю изъятие стаканов из присутственных мест: береговых кают, раздевалок спортзалов и т. п. Никогда не забуду, как «Флагманский мускул» (Начальник физподготовки базы), а «в миру» подполковник Николай Безматерных, пригласил меня с офицерами в бассейн с сауной. Это было ответом на небольшую дружескую вечеринку, организованную для офицеров штаба на борту лодки. В нашем меню, естественно, преобладали традиционные изыски подводного рациона, но безусловным «гвоздем программы», помимо коктейля «Срочное погружение», стал итальянский вермут, поданный в высоких стаканах со льдом. Его мы получили на местной береговой базе вместо привычного «Каберне» и «Старого замка». Столь выгодная замена состоялась в первый и последний раз за мою пятнадцатилетнюю службу на лодках. Видимо, для смягчения неудобства длительного пребывания в чужой базе. Не знаю, что поразило гостей больше: лед, вермут или утонченная светская атмосфера, оттененная песнями под гитару наших офицеров, но они загорелись жаждой «реванша».

Все было прекрасно до тех пор, пока мы не выскочили из бассейна, подгоняемые кличем хозяина-устроителя: «Прошу к столу!» Как только были заняты места согласно «табели о рангах», воцарилась странная пауза. Выяснилось, что из прекрасно обставленной гостиной вчера, по специальному приказанию начальника политотдела, были изъяты все сосуды, из которых можно пить, включая эмалированные кружки. Такого поворота событий никто из присутствовавших, не мог представить даже в страшном сне. Было решено считать это стихийным бедствием, а значит — немедленно преодолеть.

Несколько переиначив строки поэмы про Мальчиша-Кибальчиша, я с грустью в голосе продекламировал:

— И патроны есть, да стрелять нечем… — после чего, на правах старшего по званию среди приглашенных, поинтересовался, — Какие будут предложения?

Хозяин, проявляя нервозность, помноженную на смущение от столь разительного контраста между «подводной организацией» и тем, что мы наблюдали сейчас, выдавил: «Вот».

Вперед выдвинулась жилистая рука с мыльницей нежного розового оттенка.

Раздался жуткий хохот, затихший лишь несколько минут спустя. Необходимо было срочно помочь, как говорят японцы, вернуть хозяевам вечера лицо.

— Ну что ж, предложение не из худших, — примирительно начал я, — только, чур, приглашенные, то есть подводники, получат право пользоваться теми половинками мыльниц, что без прорезей.

Ликование было продолжено, а мне еще не раз пришлось встретиться с благодарным взглядом «Коли-мускула»…

Пребывание в «солнечном Пиллау» затягивалось, однако расчет на сознательность местного командования и не думал оправдываться. Командир соединения десантных кораблей, располагавший явными излишками казарменных площадей, категорически отказался ими делиться. Подумать только, мои люди без видимой необходимости и, что характерно, находясь в базе в мирное время, вынуждены спать на лодке. Даже не избалованным излишним комфортом «дизелистам» это казалось сущим издевательством. А что бы сказал простой обыватель, окажись он в стесненных пространствах «эски» (средней подводной лодки).

Возмущенно посетовал на это начальнику штаба базы:

— Люди спят в антисанитарных условиях в обнимку с торпедами, а рядом простаивают полупустые казармы.

И в ответ услышал:

— Уперся гад-комдив, говорит: «У меня только все отремонтировали, а эти «водолазы» непременно все испохабят».

— Блеск! Как в море, так доблестные подводники, извольте! А как обеспечить нас элементарным, так желаем счастья, «водолазы»! Вчера случайно услышал в разговоре матросов: «Видно так и помрем здесь, как один, согласно присяге, последний раз заснув на торпедах»…

— Не горячись, командир, ну хочешь, прикажу оперативным швартовать тебя, где пожелаешь? К примеру, возле «Золотого якоря».

— Только не это! На прошлой неделе там стояли. Матросы вылезли погреться на солнышке, так им прохожие хотели милостыню подать. Настолько бедолаги обтрепались.

— Потерпи, немного осталось! Еще пару недель и домой. Кстати, вот, радуйся, — он заглянул в план, — завтра в море на двое суток. Там и отдохнете. Выход в 10.00!

— Уря-а-а!..

Выход состоялся несколько раньше, в очередной раз подтвердив высокую организацию вверенного экипажа. Именно это и собирался проверить штаб флота…

Я сижу за столиком в ресторане «Дружба» с очаровательной девушкой. Месяц назад мы случайно познакомились в Польше. И вот, вчера она, наконец, решилась навестить «старых друзей», пользуясь тем, что в Калининграде проживает родная тётя. Как все же приятно перемежать «прогулки по водной глади» с таким вот неспешным ходом событий. Под музыку на редкость приличного для такой «глуши» ансамбля. Хорошо, что меня не слышат патриоты Балтийска, хотя, впрочем, они-то наверняка поймут, что я шучу. Мне здесь нравится, особенно сейчас…

К нашему столику приближается долговязый капитан-лейтенант с томным видом Чайльд Гарольда «местного розлива»:

— Товарищ командир (об этом нетрудно догадаться, на традиционном для подводников кителе поблескивает вороненая командирская «лодочка»), разрешите пригласить вашу даму на танец?

Это, бесспорно, вызов! Скользнув по прекрасному лицу своей спутницы, я ни на секунду не сомневаюсь в ответе:

— Вы, вероятно, думаете, молодой человек, что я пришел сюда наблюдать, как вы будете танцевать с моей дамой?

«Молодой человек» (младше меня года на три), стушевавшись, отступает. Мы же, смеясь, убегаем танцевать…

Несколько лет спустя, когда я заканчивал академию, Вера, а ее звали именно так, приехала ко мне в Питер. Мы бродили по городу, взявшись за руки, смеялись, вспоминая былое, пока ноги, наконец, не вывели нас на плавучий ресторан «Петровский». Он стоял в Кронверкской протоке, что отделяет от суши Заячий остров, на месте недавно загубленного «Кронверка» (популярный ресторан в корпусе бывшего парусника. Не муляжа, коими заставлены сейчас Невские берега, а самого настоящего судна, увы, затопленного в ожидании ремонта!) Вы можете мне не верить, но первым человеком, с которым мы столкнулись на трапе, был… да-да, тот самый капитан-лейтенант.

«Вы что же, юноша, нас преследуете?» — нарочито сурово спросил я изрядно повзрослевшего человека в штатском. Все дружно рассмеялись, а уже через пару минут сидели в баре, как старые добрые друзья, объединенные общими переживаниями, местами службы и… симпатиями.

Третий раз я встретил Геннадия спустя еще семь лет. Во французском посольстве. К тому времени он был уже директором крупного столичного банка и одним из спонсоров международной гонки на собачьих упряжках, стартовавшей на днях из Москвы в Петербург. Что там делал я? Был координатором этой гонки, о которой стоит рассказать отдельно.

Он сразу узнал меня и, как только закончилась пресс-конференция, не сворачивая, направился ко мне из президиума. Посол Франции Пьер Морель весьма кстати объявил начало фуршета, и мы осушили за встречу по стаканчику виски. Печально, но Веры на сей раз с нами не было. Во время нашей последней встречи я сказал ей, что в нашем роду не принято разводиться. С тех пор я о ней ничего не слышал… Дай бог ей счастья!

Известно, что все хорошее быстро пролетает. Причем, чем оно лучше, тем быстрее…

Тогда, в ресторане безмятежный ход событий прервала официантка с загадочным лицом:

— Товарищ командир, вас к телефону!

— А где он у вас?

— В варочном цеху. Я вас проведу…

В трубке встревоженный голос старпома:

— Товарищ командир, проверка готовности. Оперативный передал, что если не снимемся через час, будут крупные проблемы. Вплоть до расстрела!

— Отлично! Экстренное приготовление начали?

— Так точно!

— Еду!

— Ну что, Мех, полетели, — обрадовал я командира БЧ-5, сидевшего неподалеку. Кроме него в зале присутствовало еще трое наших офицеров. Все мгновенно рассчитались, распрощались с дамами, а один из них даже успел вызвать такси. Учитывая, что сорокатысячный город обслуживало всего шесть машин, это было несомненным успехом. Проезжая кинотеатр один из нас вышел, чтобы, на всякий случай, крикнуть в зрительном зале: «Подводники на выход!».

Когда топот подводницких сапог затих, зрители привычно вернулись к прерванному занятию. Они прекрасно знали, что лодка в базе всего одна, и больше их никто не потревожит. По крайней мере, в этот сеанс.

Лодка вышла в море ровно через сорок минут после получения сигнала тревоги.

P.S. Все прекрасно понимали, что возвращение в Лиепаю неизбежно, как «крах мирового капитализма», но, когда я сообщил об «историческом» решении командования экипажу, откровенно говоря, мало кто поверил.

«Какая жестокая шутка», — читал я в глазах подчиненных.

— Никаких шуток больше не будет. Служить будем серьезно! Старпом, учебная боевая тревога, подводную лодку экстренно к бою и походу приготовить! Штурман, прокладку в Лиепаю! Кстати, карты, по которым мы сюда пришли, еще остались?

Из отсеков донеслось троекратное «Ура» и все завертелось, как и положено в коллективе, спаянном великой целью…

Запомнилась концовка последнего разговора с ОД базы.

— А вы случайно не сын капитана 1 ранга Апрелева В.П. из училища Фрунзе?

— Сын, а что, привет передать?

— Да нет, пожалуй. Я плохо учился. Хотя, впрочем, передайте! От Тищенко с 3 факультета…

Что я сейчас и делаю. Честное слово, замотался, но лучше позже, чем никогда!..

Следующий длительный «заплыв» в славный город Балтийск придется на апрель-май.

Причем, в ночь на 26 апреля лодка будет стоять на якоре, на внешнем рейде. Весть о чернобыльской аварии (тогда мы еще не знали, что это катастрофа) принес штурман, случайно прослушивавший «Радио Швеции». В ту пору это была популярная станция, которую слушали не столько «диссиденты», предпочитавшие более радикальные «вражьи голоса» типа «Голоса Америки», а скорее поклонники хорошей эстрадной музыки в обрамлении пикантных новостей.

— Товарищ командир, шведы говорят, что у нас что-то ухнуло, а радиоактивное облако движется в их сторону через Калининградскую область.

— Значит, над нами уже прошло. А ну-ка скажите химику, чтобы замерил уровень на мостике, а потом в отсеках.

Больше всех перепугался боцман, когда узнал, что «туча» прошла над кораблем аккурат в его смену. Однако, узнав, что на мостике уровень радиации ниже, чем в моей каюте, заметно повеселел.

— Мало же вам нужно для счастья, господин боцман! — Помню, только и сказал я, вызвав на просоленной и задубевшей от встречных ветров физиономии мичмана легкое подобие румянца…

А пока, лодка стремительно мчалась в Либаву, и моряки судорожно приводили отсеки в божеский вид. «Ночлежный дом», вынужденно организованный на борту вследствие скаредности некоторых балтийских надводников, в самое ближайшее время подлежал закрытию…

— Ну что, злодей, — обратился я к СПСу (шифровальщик, отвечающий, помимо прочего, за порядок в каюте командира), — поменял, наконец, постельное белье? Домой все-таки идем!

Олейников, виновато щурясь, кивнул головой. А ведь еще вчера имел нахальство заявить: «Так вы же, товарищ командир, все равно на лодке не ночуете!»…

— Молодцы, не посрамили честь соединения! Всем благодарность, командир, подать списки на поощрение! — хвалил нас по возвращении начальник политотдела эскадры контр-адмирал В.Ф. Иванов.

— И заместитель — орел, — продолжал адмирал, — не подкачал, обеспечил высокий морально- политический дух и соответствующий облик!

— Будем поощрять! — неизменно сиплым баритоном вторил ему замкомбрига по политчасти капитан 1 ранга Н.А.Рогач, более известный любимой присказкой «Будем расставаться!», предтечей снятия с должности очередного корабельного замполита.

— Значит все шито-крыто, товарищ командир, — радостно прошептал Игорь.

— Ведь можете работать, когда захотите, — нежно прокомментировал я, передавая своего комиссара в объятия начальников «по специальности»…

НОЧНЫЕ ФАНТОМЫ

Комбриг Порфирий Савелич Докин был настоящим моряком, он проводил в стихии не менее 300 дней в году. «Вывозя и натаскивая» молодых командиров подводных лодок, в качестве руководителя торпедных стрельб, учений и т. д. и т. п.

Его командирский реглан был настолько просолен, что хрустел и осыпался, не давая поскользнуться на обледеневшей надстройке офицерам штаба, привычно семенившим «в кильватер». Впрочем, немногочисленные злопыхатели (а у какого приличного человека их нет?) утверждали, что это чистой воды песок, не имеющий к реглану никакого отношения. Да, в описываемый период комбриг был уже не так молод, но кое-кому мог «забить баки» даже в береговых условиях. В лунном свете его внушительная фигура выглядела гранитной глыбой, а то, что зеленоватая шапка когда-то была каракулевой, помнил, вероятно, лишь ее хозяин. Однако расставаться с ней комбриг явно не спешил, поскольку, время от времени, мог в сердцах хлопнуть ею о палубу, а уж если что-то выводило его из себя окончательно и бесповоротно, мог ее и потоптать. Правда, случалось это все реже и реже, поскольку нервы старого моряка, невзирая на царящее вокруг раздолбайство, не расшатывались, как у простых смертных, а становились все железней, подобно знаменитому указательному пальцу, которым он имел обыкновение тыкать в грудь нарушителя корабельных правил.

Слабостей у него практически не было, как и любимчиков. Ко всем комбриг относился ровно и уважительно, до тех пор, конечно, пока они того заслуживали. Особенно он ценил в офицерах верность слову, надежность и порядочность. И вряд ли был в этом оригинален.

Впрочем, и у него были свои причуды. Как закоренелый дизелист-подводник, прослуживший всю жизнь на Балтике, на борту каждой лодки во время приема задачи «Л-2» он непременно задавал один и тот же вопрос, причем, исключительно замполиту:

— Из какой рыбы делают шпроты?

И горе тому, кто не мог ответить!

Для тех, кто не в курсе, сообщаю, что шпроты, они и в Африке шпроты. Впрочем, я их не покупаю по двум причинам. Во-первых, большую часть шпротных консервов производят в Латвии и Эстонии, занимающих откровенно враждебную позицию ко всему русскому, а во-вторых, их ловят на Балтике, воды которой отравлены затопленным химическим оружием.

Другим вопросом, адресованным уже исключительно командиру (и с глазу на глаз) был: «Гостеприимство приготовил?»

Как правило, следовал ответ: «Так точно, товарищ комбриг, три бутылки, стоят в шкафчике в вашей каюте».

Имелась в виду каюта старпома, который на время пребывания высокого начальства лишался права на «частную жизнь» и отдельное помещение, покорно отправляясь «ночевать» куда ему заблагорассудится, в пределах корабля, разумеется.

Не подумайте, что комбриг Докин был пьяницей. Упаси бог! Никто и никогда в жизни не видел его даже выпившим. Но пару бутылок спирта… в день считалось обычной нормой. Без какого бы то ни было «фанатизма». Ничто в его облике и поведении не менялось ни на йоту. Он был неизменно требователен, корректен и, конечно же, справедлив.

Помню, как старпом Кеша Хрюнов, грешивший курением в боевой рубке, спускаясь оттуда, по обыкновению, с глазами «бешеного таракана», попался на глаза комбригу. Надо заметить, что те, кто отваживается курить в подводном положении, рискуют вызвать всенародный гнев еще и потому, что источают редкий по мерзости аромат. Особенно, если ты, как наш Кеша (или волк из «Ну погоди!»), куришь по нескольку сигарет сразу. «Для пущего кайфу». Поведя носом, никогда не куривший комбриг, сделал презрительную гримасу и произнес традиционное «Здэсь!», сопровождаемое жестом указательного пальца правой руки в ту часть палубы, где нарушитель должен застыть по стойке смирно.

— Старпом, что за вид, что за запах, что за пример для подчиненных?

Обрюзгший за месяц боевой службы Хрюнов, в несвежей, частично застегнутой полосатой рубахе, обнажавшей волосатое пузо, выглядел как привокзальный бродяга. Изобразив на поросшей клочковатой щетиной физиономии благородное возмущение, он с некоторым вызовом произнес:

— Вы же меня выгнали из каюты в 4-й отсек. Сплю возле приточного лючка (отверстие для естественной вентиляции аккумуляторной батареи), дышу чистым водородом…

— Значит, так теперь трактуется флотское гостеприимство, старпом? Может, местами поменяемся?

Выхватив из контекста «гостеприимство», Хрюнов выпалил:

— Да не пил я, товарищ, комбриг!

— Хватит с тебя и того, что куришь, стервец! Еще раз увижу, не бывать тебе командиром, понял! — И он погрозил увесистым кулаком.

Старпом кивнул и поспешил ретироваться, а притихшие, было, обитатели ЦП вернулись к привычной жизни.

Кеша так и не добрался до «телеграфов», хотя стремился к этому всеми фибрами. Возможно оттого, что в какой-то период начал резко набирать вес. Уже когда мы вместе учились в Питере на командирских классах и ходили в бассейн, я не раз, глядя на могучую спину Иннокентия, среди водных бурунов, ловил себя на мысли о гарпуне. Мощный фонтан, направленный вбок, довершал сходство с кашалотом. «Как же ты, родной, будешь пролезать через верхний рубочный люк?» — подумал я, вспомнив, как мой любимый командир Валентин Федорович Черваков, уверенно набирая в автономке вес, в конце концов, извлекался из люка усилием двух дюжих матросов. Раздавалось характерное «Чпок» и в прочном корпусе резко падало внутриотсечное давление.

Хрюнов от подобной перспективы отказался и «осел на берегу», а вскоре так вошел во вкус, что нисколько об этом не жалел… А может быть, просто делал вид, потому что командир корабля, и командир подводной лодки, в особенности, — самая прекрасная в мире профессия!

Разве что-то может сравниться с возвышенными чувствами человека, стреножившего «стального гиганта», напористо рассекающего угрюмые валы под клекот чаек и «хохот китов, плюющих нам в корму». Или буравящего глубину… Восседаешь, бывало, в ЦП в командирском кресле, наслаждаясь слаженной работой небольшого, но дружного коллектива. Особенно, если ты приложил усилия к тому, чтобы он таким стал…

Еще немного, и экипаж вдохнет полной грудью свежий морской воздух, истинную цену которому знает лишь тот, кто был его лишен, хотя бы ненадолго.

А каково чувствовать себя ответственным за судьбы людей, которые верят тебе, как родному отцу, даже если «отец» не намного старше, а то и младше многих членов экипажа. И разве не приятно, когда многоопытный, убеленный сединами (увенчанный лысиной) комбриг скажет тебе после возвращения из похода: «А ты, Иван Петрович, молодец, я всегда в тебя верил!»

А как, порой, хорошо, если он промолчит, особенно когда с полным правом мог бы наговорить «вагон и маленькую тележку», да еще с «прицепом».

Капитан 3 ранга Константин Мартовский командовал подводной лодки «С-…» Северного флота, стоявшей в ремонте на 29 СРЗ в Тосмаре. Корабль готовился к переходу в АНДР, и основной задачей командира было не только привести материальную часть в образцовое состояние, но и сохранить боеспособность экипажа, зная, что лучшей предпосылки к ее утрате, чем «состояние ремонта», не существует. Организационно лодка была приписана к лиепайской бригаде, что означало несение «всей гаммы» нарядов. Регулярно заступал дежурным по эскадре и ее командир. В один прекрасный день к нему, только что завершившему развод суточного наряда, обратился с просьбой командир «эски», ошвартованной к одному из пирсов четвертым корпусом. Надо было выпустить соседние лодки, уходящие ночью в море. На Севере подобный маневр выполнялся силами вахты, но учитывая неуклонный рост «мастерства» военморов, помноженный на уровень флотской перестраховки, теперь это полагалось делать исключительно полным экипажем во главе с командиром или допущенным (к самостоятельному управлению кораблем) старпомом.

Считая просьбу элементарной, Мартовский задал лишь один вопрос:

— Люди-то на борту будут?

— Конечно, весь экипаж, кроме меня. Старший — замполит.

Из памяти еще не выветрился недавний случай посадки на мель «Шведского комсомольца» с замполитом В.Бесединым в качестве вахтенного офицера.

Константин поморщился, но согласился. Не доверять товарищу, да еще носителю замечательной флотской фамилии Шилов, он просто не имел права. Прибыв в назначенный час на лодку Шилова, Константин принял доклад маленького юркого замполита о том, что в лодке «стоят по местам для перешвартовки»…

Отдали кормовые, ослабили носовые, выпустили три «единички». Оставалось совсем немного: поработав моторами враздрай, подойти к пирсу, подтянуть швартовы и, распрощавшись с чужой лодкой, вернуться к обязанностям дежурного…

— Левый малый назад, правый малый вперед, — скомандовал Мартовский и, к своему удивлению, обнаружил, что лодка побежала вперед. Судя по бурунам за кормой, внизу исполнили «Оба малый вперед!»

— Стоп моторы!

Буруны за кормой исчезли.

— Эй, внизу, не спать! Нам нужно назад, а не вперед, ясно?

Из ЦП и боевой рубки донеслось бодрое «Так точно!»

Лодка продолжала медленно, но неуклонно, двигаться навстречу отвесной бетонной стене.

— Оба средний назад!

Вода за кормой закипела, корабль, ускоряя ход, двинулся вперед.

— Стоп моторы!

— Если команду исполнят правильно, ситуацию еще можно будет спасти, — все еще сохраняя спокойствие, как можно убедительней сказал командир замполиту и спихнул его в боевую рубку. Там на машинных телеграфах должен был находиться штурманский электрик:

— Оба полный назад!

Когда загудели моторы, Константин понял, что это «конец». Они снова работали вперед. Море закончилось. Лодка с разгона врезалась в бетонный причал. Нос оказался безнадежно свернут…

Беглое расследование показало, что на борту не было никого, кроме вахты, а телеграфами орудовал молодой матрос, делавший это впервые. Теперь это назвали бы «подставой», а тогда же охарактеризовали просто «подлянкой». Убивать замполита было бессмысленно. Ругаться с коварным Шиловым тоже. Константин прекрасно знал, что за все и всегда отвечает командир, даже если он приписной. Продолжая проклинать собственную доверчивость, Мартовский предстал пред «светлыми» очами комбрига. Тот оказался на удивленье спокоен:

— Командир, до сегодняшнего дня вы мне нравились, а оказались сущим мудаком. И не говорите мне ничего про замполитов. Скажите лучше, чем вам так насолил Балтфлот, раз вы решили начать его топить? Знайте, у нас еще много кораблей. И вот вам мой сказ. Если к исходу суток, нос у лодки не будет выпрямлен, я займусь вашим. Ясно?

— Так точно!

Три бутылки «шила» и двое мастерюг с кувалдами провели «пластическую» операцию в рекордный срок. Все остались довольны, особенно рабочие.

— Для начала неплохо, — заключил комбриг, придирчиво принимая работу, — теперь имею желание проверить вас в морском деле. Пойдете со мной на учения вторым командиром на «трехсотке». А если все будет нормально, глядишь, и до полной реабилитации недалеко.

— Есть, товарищ комбриг, в море всегда готов!

Командирам лодок комбриг действительно доверял, справедливо полагая, что на этом посту редко оказываются «случайные» люди. А те, по мере сил и возможностей старались не подводить, даже если были «варягами» с Северного флота, как я или мой друг Костя. Служба под знаменами мудрого и справедливого комбрига Порфирия Докина была в радость, поскольку подчинялась логике и здравому смыслу. Несколько иначе воспринималось «повышенное внимание» со стороны командования эскадры. Особенно строго относился к «гастролерам» комэск — вице-адмирал Мельхиоров. Впрочем, и свои его побаивались. А о суровости ходили легенды.

Погожий будний день. По знаменитому своей бескрайностью подплавовскому плацу в разных направлениях снуют люди. Впервые увидев это «асфальтовое чудо», никак не мог уразуметь, зачем могли понадобиться подобные размеры. Разве что для парада Победы. Вовсе нет, как и бетонная аллея «Кулик-штрассе» (по фамилии ее создателя — контр-адмирала Петра Петровича Кулика), исключительно для формирования чувства гордости за родную эскадру. Ну, а попутно: для разводов и на удивление частых строевых смотров с неизменными опросами жалоб и предложений под напряженными взглядами начальников. На Севере, помнится, пробежит командир эскадры вдоль куцего строя, оттененного могучим сугробом, на ходу разбросает пригоршню «фитилей» и… полгода на устранение замечаний. Здесь же подобное великолепие просто провоцировало на всяческие экзерциции-экзекуции.

Чу, людской гомон сменяется гробовой тишиной, и все, включая певчих плиц, мгновенно куда-то исчезают. Обстановка проясняется, когда на плацу возникает фигура комэска. Навстречу ему совершенно спокойно шагает образцово одетый, подтянутый, интеллигентного вида и достаточно немолодой мичман. Поравнявшись с адмиралом, он, как и положено, становится «во фрунт», и четко представляется:

— Вы почему от меня не убегаете, мичман?

— Не считаю нужным, товарищ адмирал! Форма одежды в порядке, совесть чиста, следую по служебной надобности…

— Пять суток ареста за пререкания, доложите командиру!

— Есть!

Мельхиоров был похож на индейского охотника, только без томагавка. Собственно он ему был и не нужен, адмирал мог «скальпировать» кого угодно голыми руками. К примеру, всех старшин моей лодки он разжаловал буквально в первую неделю после прибытия в Лиепаю. Сидишь, бывало, на «проворачивании», перископ на всякий случай поднят, чтобы быть в курсе происходящего вокруг. На нем висит матрос и докладывает:

— Товарищ командир, на горизонте появился комэск. Приближается к нашему патрулю на корне пирса. О чем-то говорит с боцманом. Размахивает руками. Подходит к старшине 1 статьи Багрянцеву, срывает погоны…

— Все, господа-товарищи, нет у нас больше старшин, — комментирует ситуацию стармех, капитан 3 ранга, Юра Филиппов. — Последний старшина команды!

— Не горюй, мех, будем воспитывать и производить!

Раздается звонок, а затем голос верхнего вахтенного:

— Товарищ командир, адмирал требует вас на пирс.

Все сочувственно смотрят вслед.

Я оборачиваюсь:

— Опустить перископ, продолжить корабельные работы. Старпом, если не вернусь, сходите на вечерний доклад к комбригу.

Разговор с Мельхиоровым опускаю, как не представляющий особой исторической ценности. Но, отдавая должное адмиралу, хочу отметить его кипучую энергию и недюжинную фантазию — неизменную спутницу творчества. Человек, что его сменил, был вял и апатичен. Не зря подчиненные вскоре прозвали его Потусторонний. Кстати или некстати, но внешне он поразительно напоминал гроссадмирала Деница.

В эскадре ЧП, начальник патруля мичман Федько потерял пистолет. Тогда это было редкостью, а значит, вызывало бурю, истинную бурю. Одно оргмероприятие сменяло другое. Поисковая операция продолжалась до победного конца. «Конец» определялся находкой, поимкой или разоблачением. Другого было не дано. К поискам активно подключался Особый отдел и весь штат его «нештатных» сотрудников. По степени серьезности, происшествие с потерей оружия соперничало только с утратой секретных документов.

Увы! Исчерпав все мыслимые и немыслимые методы, к исходу третьих суток на выходе получили чистый «ноль».

— Плохо ищете! — заключил комэск, ведь опальный мичман клялся, что территории части не оставлял.

Чтобы уличить подчиненных в нерадивости, по секретному приказу адмирала на плавмастерской было изготовлено две дюжины деревянных копий ПМ (пистолетов Макарова). Доверенные лица из числа флагманских спецов равномерно разбросали их по территории эскадры. На следующее утро адмирал напряженно ожидал доклада. Доклад, прямо скажем, не порадовал. Трех «пистолетов» из контрольной партии отыскать не удалось.

— Кабак! — возмущенно начал комэск, — скоро нас с вами вынесут вместе из штаба вместе с сейфами, а мы даже не почувствуем. Все за мной, я вам покажу, как надо искать!

Офицеры штаба и командиры частей с понурыми лицами пристроились в кильватер своему шефу. Последним «экскурсия» не сулила ничего хорошего, кроме оргвыводов. Однако прервалась она так же внезапно, как и началась. Едва адмирал поравнялся с одной из бочек, окружавших здание штаба в противопожарных целях, его лицо сначала вытянулось, а затем, развернувшись в сторону сопровождающих, застыло с гримасой презрительного укора. На поверхности воды весело покачивался деревянный «Макаров»…

— Вчера бочки были пустые. Я же не знал, что ночью пойдет дождь, — оправдывался флагмин.

— С кем служим? — адмирал в отчаянии махнул рукой и направился в штаб.

Там его ждала приятная весть — мичман Федько обнаружил «пропавший» пистолет в казарме, у себя под подушкой… Утомленный подготовкой к патрулю мичман принял «допинг» и, по обыкновению, освободил кобуру для пирожков, заботливо испеченных «на вахту» его супругой — Агриппиной Васильевной…

Больше всего досталось комбригу, поскольку мичман служил баталером на одной из лодок вверенного ему соединения.

На докладе Докин пристально оглядел собравшихся и, выдержав классическую паузу, приступил к монологу:

— Ну что, отцы командиры, Родина мне на грудь ордена вешает, а вы, сукины дети, их срываете, срываете… Капитан 3 ранга Огаев, мичман Федько ваш?

— Так точно!

— Как служит?

— Как видите.

— Не дерзить!.. Пьет?

— Так точно, но… не попадается. Снадобья знает, гад, от запаха. И других учит.

— Тем более. Готовьте документы на увольнение… Послезавтра атака ОБК. Со мною на лодке Шилова пойдет Мартовский. Пригляжу лично, чтобы ничего больше не сломал. А на вашем месте, Шилов, я бы не улыбался. Коня, трубку и жену не отдам никому! Слышали такое?

А вот своим замом займитесь на пару с товарищем Рогачем, чтобы не врал лишнего. Флотоводцы хреновы!

В море с комбригом отправился не Костя, внезапно вызванный в штаб флота, а я. Должен признаться, что лодка 613 проекта, прозванная за простоту и надежность «велосипедом», не особенно отличалась от нашего проекта 633. «Однотрубные гиганты» были, бесспорно, шагом вперед, но совсем небольшим. Они обладали большей дальностью плавания за счет увеличения водоизмещения и наличия ТБЦ (топливно-балластных цистерн). Однако как раз вследствие меньшего водоизмещения, при практически той же мощности двигателей, лодка 613 проекта была более приёмистой, если этот автомобильный термин применим к подводному кораблю.

Китайцы 633 проект не просто оценили, а сделали его базовым на долгие годы, как это планировалось на нашем флоте, не приди на флот атомоходы…

Над мостиком на предельно низкой высоте прошел шведский истребитель «Вигген», оставив за собой шлейф керосиновой копоти, тут же осевшей на наши головы. Какая гадость! Мы долго отплевывались. Вот что значит нет договора со шведами! У нас с американцами после 1972-го (год подписания Договора о предотвращении инцидентов на море…) такого уже не бывает, даже скучно порой. А вот с этими ребятами, чей самолет выруливал на очередной заход, все не слава богу! То им мерещатся стаи советских подлодок возле ступенек королевского дворца в Стокгольме, то диверсанты, осаждающие береговые артустановки. Всю рыбу на Балтике извели глубинными бомбами. То вдруг вспомнят свой разведчик ДС-3, сбитый нашими в 1952 году (понадобилось полвека, чтобы шведы признали, что действительно проводили разведывательные полеты в пользу США). Вот такой активный «нейтралитет» с уклоном на Запад! Шведская истерия по поводу «агрессивности» восточного соседа десятилетиями нежно культивировалась и активно подпитывалась сторонами, заинтересованными в ликвидации даже зыбкого спокойствия в регионе Балтики, установившегося к началу 80-х.

В районе учений мелькнул их вечный спутник — натовское судно-разведчик, «товарищ и брат» норвежской «Марьяты». Жизнь шла своим чередом. Завтра наступал ответственный момент, отчасти призванный определить, сколько же еще лет можно гонять «старых испытанных лошадок» — лодки 613 проекта.

Как покажет будущее, они будут верно нести свою службу вплоть до самого развала СССР. Затем их отправят на «иголки» или на поругание, как в той же Швеции. Шведы установили одну из лодок 613 проекта на берегу, как однотипную печально знаменитой «С-363», продолжая иллюстрировать «коварную сущность русских» в годы «холодной войны». Больше всего поражает, что частый гость там — бывший замполит «Шведского комсомольца» Василий Беседин, который, по сообщениям на сайте, частенько выступает с докладами. Хотелось бы послушать. Наверное, что-нибудь типа: «Некоторые рекомендации по нарушению нейтралитета посредством посадки на мель в территориальных водах нейтральной страны. Взгляд офицера-политработника».

Ну, да бог ему судья!

Заняв назначенный район, лодка донесла на КП БФ и неспешно готовилась к погружению. Команда «Приготовиться к погружению» обычно дается за полчаса до этого знакового события в жизни подводника. В отличие от «Срочного погружения», когда все делается стремительно, ведь этот маневр является мерилом выучки экипажа, обычное погружение предваряют: выносом мусора, осушением трюмов, объявлением тревоги с обязательными докладами из отсеков о наличии личного состава, наконец.

Это имеет особый смысл, если ты собираешься погружаться надолго, а в данном случае так оно и было. Предстоял длительный поиск в районе, который должен был завершиться торпедной атакой ОБК (отряда боевых кораблей) с комфлота на борту флагмана. Именно последнему предназначались две практических торпеды, принятые на борт по такому случаю.

Прохрипел долгий сигнал «ревуном» «Боевая тревога», предваренный тремя короткими, пояснявшим, что она все-таки учебная. В ожидании доклада ЦП, обитатели мостика, на котором в этот поздний час находились командир, комбриг и матрос-сигнальщик, наслаждались последними на сегодня глотками свежего воздуха. Безоблачное небо было совершенно не по-балтийски усыпано звездами. Лепота! Душа сливалась с бесконечностью, а на бренное тело снисходила благодать. Это особенно чувствовалось, когда смолкали дизеля. Нечто подобное ощущаешь на парусном судне. Самый приятный момент, когда останавливается двигатель, и вдруг, в наступившей тишине с шелестом распускается парус. Корпус напружинивается и, мгновение спустя, яхта, чуть накренившись, начинает свой бесшумный бег по волнам…

Нечто похожее происходит на лодке, ведь электромоторы работают почти бесшумно. В 1979-м «С-28», направлявшаяся на ремонт в Лиепаю, преодолела путь из Видяево не вокруг Скандинавии, а по Беломоро-Балтийскому каналу, через Онегу, Свирь, Ладогу и, наконец, по Неве прибыла в Ленинград в самый разгар белых ночей. В Уткиной заводи лодка вышла из дока, а мы, тепло распрощавшись с его командиром, терпевшим нас две недели, дожидались разводки мостов. Не потому, что «однотрубный гигант» не вписывался в пролеты, а скорее, чтобы доставить удовольствие горожанам и гостям Северной Пальмиры. Словно в ожидании диковинного зрелища они тысячами толпились на набережных. Изящный черный силуэт подлодки, бесшумной тенью пронзивший сумрак белых ночей, не обманул из ожиданий. Тишина нет-нет, да взрывалась их восторженными возгласами. Поверьте, для нас зрелище было не менее чарующим, жаль только, длилось оно совсем недолго. Лодка бежала средними ходами, да еще по течению…

Так и сейчас, казалось, что мы уже не принадлежим этому миру с его топотом матросских сапог, раздражающе-резкими сигналами, запахами и прочими, не менее прозаическими, атрибутами. Даже неулыбчивый комбриг невольно поддался обволакивающей неге. С видимым удовольствием и легким скрипом суставов он потянулся…

Отсеки доложили о готовности. Личный состав замер на боевых постах в ожидании вводных.

— Товарищ комбриг, лодка к погружению готова…

Комбриг кивнул и мечтательно произнес:

— Хорошо-то как. А знаете что, ребята, идите-ка вы все вниз. И ты, командир, тоже. Я сам люк задраю, а то и навык потерять недолго.

— Есть!

Мы с сигнальщиком, не без сожаления простившись с окружавшей нас идиллией, бодро спустились в ЦП. Никто и представить не мог, что именно в этот момент еще одна «жертва» единения с природой недисциплинированный матрос Шуманис, наконец-то собралась покинуть надводный гальюн. Есть такое замечательное устройство в подлодке 613 проекта, располагающееся в ограждении рубки. То есть вне прочного корпуса. Как матрос ухитрился пропустить мимо ушей все сигналы и шумы, столь явственно доносившиеся оттуда, одному богу известно, но вот почему командир отсека доложил, что он находится на боевом посту, вскоре пришлось разбираться. В кромешной тьме, на ощупь, Шуманис с латышским упорством пробирался к небольшому трапу, ведущему на мостик. Наконец, достигнув его, он левой рукой схватился за поручень, а правую послал вверх и… наткнулся на шершавую комбриговскую «корму»…

Порфирий Савельич, по всей видимости, решил использовать временное уединение с пользой. О внешнем виде лодки можно было не беспокоиться. Многочасовое погружение омывало надстройку гораздо тщательней, чем боцманская команда. Остается только представить эмоции человека, который, на мгновенье расслабившись, был, однако, более чем уверен, что весь экипаж находится внизу в ожидании его приказаний.

Услышав нечеловеческий рев комбрига, я пулей взметнулся на мостик, теряясь в догадках. Представшая картина вызвала легкую оторопь. Начальник одной рукой спешно застегивал ватные штаны, а второй тряс за шиворот невесть откуда свалившегося матроса, приговаривая: «А ведь мог навсегда за бортом остаться, сукин сын…»

Увидев меня, комбриг изрек, уже совершенно спокойным голосом:

— Значит так, орлы, о том, что произошло никому ни слова, по крайней мере, лет десять. Понятно? А теперь пойдем разбираться, как на этой лодке людей считают. Срочное погружение!..

Назавтра мы поразили главную цель и с триумфом вернулись в Лиепаю, которую спустя несколько лет оставили, и теперь, похоже, надолго. Комбриг вскоре стал адмиралом, перевелся в Москву и, как я слышал, недавно умер. Светлая ему память!

С тех пор минуло почти четверть века…

Март 2004 г.

Северодвинск

ЛИЕПАЯ

Несмотря ни на что, продолжаю любить этот небольшой, и удивительно трогающий за душу город. С его узкими улочками, обставленными ветхими домишками, частым смогом, пропитанным запахом влажного кирпича и дыма. Уходящим в небо краснокирпичным силуэтом кирхи Святой Анны (1697 г.), собором Святой Троицы (1742), орган которого до 1912 года держал мировое первенство по величине и чистоте звучания. Впрочем, сохраняющееся европейское лидерство тоже неплохо! Я нередко оказывался под сводами этого храма, усаживаясь на скамью, любезно предлагаемую прихожанам и православным любителям органной музыки лютеранской церковью, и наслаждался дивными звуками.

Неподалеку от базарной площади располагался изящный, белого кирпича, католический костел, напоминавший о временах, когда поляки составляли значительную часть населения. В описываемый же период русских в Лиепае, как и в большинстве крупных городов Латвии, было никак не меньше половины населения. Здесь они селились, как правило, в Военном городке, отделенном от города каналом Военной гавани, и в районе улиц Шкедас — генерала Дедаева. Берега канала соединял Воздушный (поворотный) мост. Его клепаные конструкции намекали на относительную древность (19 век), что не мешало мосту, хоть и со скрипом, успешно функционировать «без особых нареканий». В свое время мост наверняка считался выдающимся достижением техники, которое вскоре удалось затмить пуском первого в Российской империи трамвая в 1899 году.

Однако самой значительной реликвией древности бесспорно считался домик Петра Первого, в котором император неоднократно гостил. Именно отсюда в 1697 году царь во главе «Великого посольства» отправился познавать Европу на корабле «Святой Георгий».

Не был уверен, что этот небольшой музей сохранен, учитывая ненависть сегодняшней официальной Риги ко всему русскому. Тем более что это несомненный символ имперского прошлого, о котором предпочитают умалчивать. Ан нет, желание развивать туристический бизнес перевесило политическую конъюнктуру. Впрочем, в угоду ей неподалеку был срочно организован другой туристический объект — избушка Карла XII. Вполне заслуженный шведами реверанс за их активную поддержку в борьбе за независимость Балтии. Это остается темой № 1. Трехсот лет богатой событиями совместной истории как не бывало. Современный взгляд на отношения с Россией определяется несколькими акцентами: угнетение, подавление, аннексия, депортация, оккупация. Лично мне, как бывшему «оккупанту», гораздо ближе и милей понятия плодотворного сосуществования и общей Родины, дававшей своим сыновьям равные права, включая самое главное — умереть за Отечество.

В 1971 году путешествуя по рекам Латвии на лодке, мы с друзьями вышли на небольшое лесное кладбище. На зеленой лужайке стоял камень с надписью «Здесь в мае 1915 года пал смертью героя штабс-капитан Янис Пекка. Германцы дорого заплатили за это. Слава России!» Не думаю, что, воспрянь герой из могилы, он тут же принялся бы сбивать слово «Россия» и уверять окружающих, что воевал вовсе не за нее.

В роковом 1917-м латышский летчик из русского соединения, воевавшего во Франции, писал своим родным: «…и если мне предстоит пасть в бою, знайте, что я сделал это с гордостью за мою великую родину — Россию и за мою маленькую колыбель — Латвию».

Несколько дней спустя, он погиб в воздушном бою…

Не думаю, что это письмо писалось под диктовку политкомиссара.

Кто-то начнет возражать: «Когда, мол, это было? А ужасы депортаций, сталинские лагеря».

А разве в них не было русских? Или живущие в Прибалтике «русскоязычные» — сплошь дети надзирателей? А может быть просто заложники или козлы отпущения на все времена?

Однако вернемся в приморскую крепость Либава. Конец XIX века ознаменовался бурным ростом Российского императорского флота, особенно по части броненосцев, и вновь встал вопрос «Где быть передовой базе?». Мнения разделились. Военный министр Ванновский «со товарищи» убеждал императора Александра III, что лучше Либавы ничего не сыскать. Дальновидный С.Ю.Витте, тогда министр путей сообщения, только что вернувшийся из экспедиции по Русскому Северу и впечатленный увиденным в Норвегии, настаивал на Екатерининской гавани. Здравомыслящий император склонялся к последнему. Однако незамерзающий порт Романов-на-Мурмане (будущий Мурманск) будет построен уже в ходе Первой мировой войны в 1916 г. Так или иначе, 15 января 1890 года царская рука вывела на полях доклада, представленного генерал-адмиралом великим князем Алексеем Александровичем, короткое «Согласен». В Докладе подчеркивалось, что Главный Морской штаб не считает недостатки Либавы, главным из которых была близость к границе, препятствием для создания военного порта. Несомненным преимуществом считалась возможность получить незамерзающую базу для крейсерских операций.

После внезапной смерти Александра III в 1894-м заинтересованные стороны недолго уламывали нового царя. Растущая мощь Германии способствовала становлению Либавы как морской крепости. И потекли казенные миллионы. Вокруг Военной гавани как грибы росли казармы, госпиталь, мастерские, доки. Ускоренными темпами возводились мощные форты.

Критическое отношение к Либаве как главному форпосту на Балтике, со стороны покойного Александра III не помешало назвать военно-морскую базу его именем. Статус Либавы менялся в зависимости от политической ситуации от военного порта до приморской крепости 1 разряда. Порой влияли и форс-мажорные обстоятельства. Летом 1896 года, когда пожар уничтожил значительную часть деревянной Либавы, артели, работавшие на строительстве, с трудом удалось удержать на рабочих местах. Заработки в городе были гораздо выше казенных… Практически прекратились все работы и в период революционных волнений 1905 года. Упомянутый выше Сергей Юльевич Витте впоследствии не раз, уже как министр финансов, сетовал на то, что сугубо военная ориентация Либавы препятствует ее развитию как торгового порта. А предпосылок к процветанию было немало. Здесь и выгодная близость к Европе, и развитая сеть железных дорог…

Уже на следующий день после начала Первой мировой войны военный порт Либава, утративший еще в 1907 году статус крепости, был обстрелян германскими крейсерами, выставившими затем и минное заграждение. Лодки Учебного отряда заранее перешли в Ревель, но на порт императора Александра III продолжали базироваться до октября 1914-го две английских субмарины Е-1 и Е-9 и русская подлодка «Крокодил». Перед оставлением Либавы по приказу командующим флотом 17 апреля 1915 года были взорваны крепосные батареи и радиостанция. Памятник «добросовестному выполнению приказа» до сих пор можно наблюдать на лиепайском берегу к северу от аванпорта, огражденного полукружьем мощных волноломов. Руины бетонных капониров, обрушенных в сторону моря, придают этой части пляжа некую загадочность, создавая иллюзию ожесточенных боев…

Когда неделю спустя немцы захватили город, вход в гавань оказался заблокированным затопленными в воротах аванпорта пятью германскими пароходами и землечерпалкой. Однако это не помешало немцам использовать Либаву в качестве своей передовой базы практически до окончания войны. Именно отсюда 25-тысячный десантный корпус генерала фон Катена в октябре 1917-го на кораблях германской эскадры согласно плану операции «Альбион» отправился на захват Моонзундского архипелага…

Несмотря на то, что ни в Первой, ни во Второй мировых войнах крепость существенной роли не сыграла, и была захвачена немцами без особого труда, Либаве бесспорно принадлежит честь считаться колыбелью Российского подводного флота. 29 мая 1906 года здесь был образован Учебный отряд подводного плавания.

Во Второй мировой задача немцев была облегчена еще и тем, что согласно Пакту о ненападении 1939 года. СССР обязался уничтожить все приграничные крепостные сооружения, что и было добросовестно выполнено. Со стороны суши Либава была практически беззащитна, а героическая оборона, возглавляемая командиром 67-й стрелковой дивизии генерал-майором Н.А.Дедаевым, проходила исключительно на суше. В бой были брошены и моряки поврежденных кораблей, и курсанты недавно организованного в Либаве училища ПВО. Но силы были слишком неравны, и уже 27 июня 1941 года город оказался в руках немцев…

В Военной гавани им досталось шесть взорванных советских подлодок и миноносец… Все они находились в ремонте или оказались не в состоянии уйти в результате боевых повреждений. Так или иначе, капитан-лейтенант Ю. Афанасьев — командир миноносца «Ленин», принявший решение об их уничтожении, был расстрелян.

Как уже говорилось, в 1994 году в Лиепае Советским ВМФ было оставлено около 50 боевых кораблей, из которых чуть меньше половины составляли подводные лодки. Три полузатопленные подводные лодки, плавдок, несколько подлодок и кораблей помельче были брошены в Болдерае (Рига).

В настоящее время Лиепайский порт является частью Свободной экономической зоны. Его грузооборот достиг в 2003-м 2 миллионов тонн, превысив показатели 1994 года более чем в 100 раз. Как известно до трети бюджетных поступлений Латвии, так или иначе, связано с перевалкой российских транзитных грузов. Несмотря на интенсивные попытки уйти от подобной зависимости, Латвии это удается с трудом. Что касается тревоги, то она вполне понятна, и лишний раз подтверждает стремление этой страны сохранять жесткий курс в отношении своих «неграждан», которых в народе попросту называют «неграми» — жертвами особой прибалтийской формы апартеида…

Но вернемся к приятному. Это, несомненно, латышский язык, представляющий редкую группу индоевропейской языковой семьи. Сродни ему только литовский, который, на мой непросвещенный взгляд, далеко не так благозвучен. Одно только слово «пенкёлика», означающее «пятнадцать», чего стоит! Латышский очень музыкален, невзирая на обилие «с», которым дополняют, кстати и некстати, любую мужскую фамилию. К примеру, «негражданин» Петров по паспорту Петровс, и никуда ему от этого не деться. Разве что взять чемодан, да на историческую родину. Не хочет? Понятно, значит стремиться войти вместе с Прибалтикой в ЕС… Хорошее дело, главное при встрече с бывшими соотечественниками не изображать акцент и не ругать «малокультурных москалей». Увы, но подобные «штучки» сплошь и рядом встречаются среди «русскоязычных», лишний раз подтверждая, что жизнь — игра, а русские одна их самых недружных наций в мире. И это ей постоянно аукается.

В 1994 году я оказался в Дании в составе некоей делегации от Санкт-Петербурга, представляя с тремя своими коллегами Военно-морскую академию. Экскурсию по Копенгагену вела наша бывшая соотечественница, судя по безбожно нарочитому пародированию иностранного акцента:

— Меня зовут Таня Стрём, извините, но я началь позабывайт русский язика…

— И давно вы здесь?

— Йа, уже дэвьят лэт!

Дело, как говорится, хозяйское, хочешь придуриваться — валяй! Но когда она вдруг упомянула «варварские бомбардировки датского острова Борнхольм советской авиацией в 1945 году», приведшие к гибели нескольких человек и разрушению частных домов, я не мог сдержаться и спросил:

— Барышня, а почему вы не рассказываете публике, что на Борнхольме при этом находился 24-тысячный гарнизон немцев?

Экскурсовод недовольно фыркнула и принялась рассказывать о датском сопротивлении, которое по выражению Черчилля не имело равных (Second to none):

— Мальчик-партизан Нильс показал язык гестаповскому офицеру, за что был немедленно арестован… на несколько часов.

Мы с приятелем переглянулись. Настороженно перехватив наши взгляды, госпожа Стрем поспешила с ремаркой:

— Да, конэчно, ми знаем, что в России тоже были, как их по-русски, партизаны, которые вредили иностранцам…

— Они и сейчас есть. Только засланы в чужие земли. И зовут их поэтому — «засланцы!»

Экскурсия оказалась под угрозой срыва. И мы перешли к вокалу, чтобы напомнить бывшей соотечественнице о далекой Родине…

Вот уже тридцать лет кряду я храню замечательные мелодии Раймонда Паулса, сделавшего, как никто другой, много для популяризации латвийской музыкальной культуры. А его песню «Руденс Уогле» (Осенний уголек) помню наизусть, совершенно не зная латышского языка. Мы плыли из Видяево в загадочную Лиепаю с предвкушением чего-то романтического, подогреваемого и «музыкальной шкатулкой» корабельного доктора Костина. Основой ее репертуара была именно латышская эстрада, в которой бесспорно доминировал «маэстро» Паулс. Так что, в положительном заряде, которой мы несли в своих юных сердцах на встречу с Латвией, кроется именно его заслуга. И, прямо скажем, первые впечатления от Либавы и ее обитателей нас не разочаровали, а скорее наоборот…

Может быть отчасти от того, насколько разительный контраст представляли с собой скромная Видяевка и Лиепая — второй по значению город Латвии и главный порт герцогства Курляндского…

Характернейшая черта лиепайского пейзажа, бесспорно, — липовые аллеи. Именно липам город обязан своим именем. На гербе, дарованном городу в 1625 году, как вы понимаете, тоже изображены не каштаны или сосны, которых немало в городских парках. Летом здесь просто прекрасно. Великолепные песчаные пляжи простираются от мыса Акменьрагс на севере до местечка Бернаты на юге. Это вовсе не означает, что там они прерываются. Просто там заканчивается Лиепая — несостоявшийся курорт мирового значения. Камень, запечатлевший идею его создания времен 20-х годов прошлого столетия за подписью одного из президентов независимой Латвии первого созыва, таился средь густых зарослей именно в Бернатах — излюбленном месте отдыха лиепайчан. Замечательный сосновый бор раскинулся там, на песчаных дюнах. Теперь у латышей вновь появилась возможность реализовать «курортный замысел», и русские военные уже не помеха в этом деле.

С наступлением ночи по бескрайней полосе пляжа начинал бродить пограничный наряд, вылавливая в дюнах загулявших энтузиастов единения с природой, а попутно и нарушителей границы, которой, как известно, являлась вся береговая черта СССР. Пограничная застава располагалась на том же мысе Акменьрагс, окрестности которого славились грибными и ягодными местами, что, в общем, неудивительно для запретной зоны. Ближе к осени густые окрестные леса наполнялись грибниками.

Осень — самый распространенный и долгий сезон на Балтике. Мягкий морской климат позволяет осени отхватить в свою пользу и часть зимы, которая характеризуется здесь мокрым снегом и слякотью. Однако некоторые зимы были на редкость суровы. Особенно запомнился 1981 год. Балтика промерзла до такой степени, что наша лодка, несмотря на ледокольное обеспечение, несколько раз застревала во льдах, форсируя Датские проливы. Толщина льда у острова Анхольт (пролив Каттегат) достигла 1,2 м. Трудность следования за ледоколом заключалась в том, что как только дистанция до его кормы становилась меньше ста метров, специальная команда матерщинников доходчиво выражала нам свои опасения.

Зато, стоило лодке отойти хотя бы на кабельтов, ледовое поле смыкалось, и она оказывалась «в западне». В такие моменты ничего другого, как смиренно ждать возвращения ледокола не оставалось. Чтобы не повредить волнорезные щиты торпедных аппаратов, я частично заполнял носовую группу цистерн, подвергая дополнительному риску винты. Добавим к этой картине дымку, переходящую, порой, в густой туман, а также тот факт, что и сам ледокол неоднократно застревал во льдах, и мы получим приблизительную картину зимнего форсирования проливной зоны. Несколько успокаивала мысль о том, что и в Париже не сладко. В те дни температура там опустилась до минус 30°С!

Самым ярким впечатлением «ледовой эпопеи» стал эпизод, когда в очередной раз застряв, я почувствовал, как ледовое поле неуклонно потащило нас в сторону отмели. Льдины, подобно крокодилам, наползали на корпус, и вскоре вся надстройка стала напоминать курган. А льдины все продолжали ползти, достигнув почти середины рубки.

«Ну вот, — подумал я, — осталось захлопнуть крышку, и мы окажемся замурованными как в пирамиде».

В этот момент сквозь туман проступил спасительный силуэт ледокола…

Несмотря на годы, проведенные на Севере, я так и не успел полюбить холод. К нему, в отличие от жары, невозможно привыкнуть. Лично я, как уроженец Севастополя, обожаю лето, а как давний житель Петербурга, с огромной симпатией отношусь к осени, невзирая на сопутствующую ей сырость. Просто к осени надо готовиться. Этому, кстати, немало способствует опыт подводника-дизелиста, привыкшего коротать дни и даже месяцы в сомнительном уюте заливаемого и продуваемого со всех сторон мостика.

Хороший плащ и надлежащая обувь в разгар лиепайской осени делают жизнь прекрасной. С густой кроны вековых лип скатываются крупные капли, гулко барабаня по зонтику и, норовя угодить за шиворот. Но даже если непогода застигла тебя врасплох, не беда! Кто, вообще, посмеет сказать, что дождь — непогода? Относитесь к нему по-дружески. А замечательные «кафе», встречающиеся буквально на каждом углу, готовые приютить и согреть вас, укрепят вас в этом чувстве. Чего стоила одна только «Лепава» на проспекте Падомью с клетчатыми скатертями столиков под сводчатыми потолками. Говорят, ее уже нет, а проспект скорей всего переименовали, ведь Падомью означает — Советский… Улица Сарканармияс — Красноармейская, к примеру, стала носить имя полковника Колпака, явно в этой армии не состоявшего… и т. д.

А какой восторг у детей вызывали «кондитерские» с традиционными слоенками и взбитыми сливками. В распоряжении детишек было несколько специальных кафе, сделавших немало для привития культуры общения и быта с младенческого возраста. Заметьте, что было это в советское время, когда приличное кафе в России считалось достаточной редкостью. В больших городах дети довольствовались «мороженицами», а взрослые — столовками «Общепита». Правда, рестораны были гораздо доступней, чем сегодня, но что касается их интерьеров, то душа отдыхала именно в Прибалтике — нашем «островке Запада». Тон задавали Рига и Таллин, но много стильных ресторанов было и в других городах. И Лиепая не исключение.

Несомненным фаворитом, особенно среди моряков, считался «Юра» (по-латышски — море). На его дверях с 1939 года бессменно стоял знаменитый швейцар Матвеич. В 1980 году это был сухонький бодрый старичок с особым прикусом, выдающим отсутствие основной массы зубов. Его бесстрастное лицо с желтоватым восковым оттенком умело скрывало симпатию, которую он питал к завсегдатаям. С последними он был не прочь перекинуться шутками, качество которых было вполне на уровне. С незнакомцами он был суров, особенно если те докучали ему глупыми вопросами типа: «А как было при немцах?» или «Какие офицеры давали больше на чай — русские или немецкие?». Когда Матвеич был в настроении, он мог даже снизойти до ответа: «Настоящие офицеры не бывают скрягами!»

Для меня так и осталось тайной, как его называли немецкие офицеры. Но почему-то уверен, что не Матвеич…

О старике ходило немало легенд. В основном, это касалось его мнимого богатства, частью которого было трудно воспользоваться по причине выхода из обращения рейхсмарок.

Кроме того, и это совершенно точно, у Матвеича была молодая жена. По сравнению с ним, конечно…

Популярным местом отдыха офицеров был также ресторан «Лиепая» и, конечно же, Дом офицеров, известный своими культурными традициями и, в частности, неплохим театром Балтийского флота. Откровенно говоря, я был там лишь однажды, да и то не на спектакле, а на какой-то конференции. В тот день меня вызвал комбриг:

— Выступите на конференции от соединения, с докладом.

— С каким докладом? На какую тему?

— А вам разве не все равно. Вы же опытный командир. На месте сориентируетесь.

— А если буду первым выступающим?

— Будете третьим.

— Есть!

— Тогда ДОФ. 15.00.

Любители экзотики могли отправиться в Гробиня — небольшое, но древнее селение, километрах в двадцати к западу. Там находились знаменитый загородный ресторан и симпатичный пивной бар. Говорили, что там время от времени возникали потасовки на национальной почве, но мне, видимо не везло. Ни разу в жизни, а в Латвии я провел все-таки лет пять, мне не довелось встретить враждебных выпадов, оскорбительных высказываний и чего-нибудь в этом роде. Тем горестней сознавать, что именно Латвия продолжает лидировать на поприще русофобии.

Впрочем, смотря что воспринимать, как проявления национализма и непримиримости.

Помнится мой сосед, пожилой и редко «просыхающий» латыш, заходил под вечер в гости и, получив требуемые сто грамм, любил вспомнить, что Лиепая капитулировала 9 мая 1945 года, то есть гораздо позже Берлина (как и вся Курляндская группировка немцев). Причем, каждый раз он завершал аудиенцию одной и той же фразой:

— Как говорил наш фюрер «Как же вы все мне надоели!»

И вместо точки, как правило, следовал удар лбом по столу…

В том же древнем поселении Гробиня было несколько симпатичных церквей, которые было интересно посещать, к примеру, в Сочельник во время публичных проповедей. Особенно, если рядом был кто-то владеющий латышским.

«…Братья и сестры, темная ночь продолжает царить над нашей землей, поэтому мы, как никогда должны сплотиться…», — неторопливо вещал пастор, создавая для таких как я, ощущение причастности к какому-то «масонскому заговору».

Впрочем, довольно быстро эта игра надоедала, и мы переходили к более приятным занятиям…

Однако если вспоминать лиепайские храмы, то для русского человека самым значимым без сомнения остается величественный кафедральный собор Святого Николая на 3000 прихожан, возведенный в Военном городке и освященный в 1903 году. Именно здесь был отслужен последний береговой молебен для кораблей 2-й Тихоокеанской эскадры, уходившей в Цусиму. По своей структуре и убранству, не говоря уже о судьбе, он похож на Кронштадтский собор. В советское время он был также превращен в матросский клуб, где помимо красного уголка был устроен даже боксерский ринг. Борясь с удивительной акустикой, превращавшей общественные собрания в пародию, купол был залит бетоном. Стрельчатые окна заложили кирпичом, майоликовые панно разбили, а настенные росписи в алтарных проемах закрасили веселенькой голубой краской. Разумеется, с собора были сняты кресты и колокола. Немцы в период первой оккупации, ограничились лишь тем, что превратили его в аптечный склад…

С 1991 года в соборе силами питерских мастеров ведутся интенсивные реставрационные работы, осложненные традиционной нехваткой средств. Отрадно, что храм вновь становится духовным центром, привлекающим не только стариков, но и русскоязычную молодежь, которой еще предстоит вернуть себе утраченное самосознание…

Времена меняются, и мы меняемся вместе с ними. Неизменными остаются детские ощущения, воспоминания о редких мгновениях счастья и отношения с настоящими друзьями. И то, и другое, и третье для меня, так или иначе, связано с «седой» Балтикой.

Не потому ли седеющая голова без устали лелеет мысли о возрождении России как Балтийской державы. И начинать стоит с возвращения уважения к нашей стране и ее гражданам, по какую бы сторону границы они не проживали. Они живут на своей земле и не собираются ее оставлять.

Основа западной цивилизации — благоговейное отношение к собственности. Поэтому вполне логично заявить о правах Российской Федерации, не только как правопреемника СССР, но и Российской империи, на земли Прибалтики. Если Запад охотно принимает выплачиваемые Россией царские долги, почему бы ему не вспомнить о её священных наследственных правах. Если кому-то подобная постановка вопроса покажется абсурдной, пускай обратится к тексту Ништадтского договора 1721 года.

Если кто-то поспешит возразить, что последующий договор отменяет предыдущий, имея в виду, в частности, Тартусский договор 1920 года, ему можно не задумываясь заметить, что и этот договор, в свою очередь, потерял свое значение в 1940 году после вхождения Прибалтики в состав СССР. Подозревая о буре страстей, которая последует, хочу успокоить тех, кто готов мирно сосуществовать и даже сотрудничать в рамках ныне существующих границ. Ничего не надо рушить. Кроме порочной практики шельмования целых народов, от которой никак не могут отойти лидеры, до сих пор не осознавшие ответственность «свалившейся» на них независимости.

Литва, пожалуй, единственная из стран Балтии, имеющая право претендовать на традиции исторической государственности. Её законодательство не ущемляет интересов так называемых «нацменьшинств», а в минувшем 2003 году наши страны закрыли вопрос о границах. Поэтому ее данная постановка вопроса уже не касается. Тем более что ее как члена НАТО уже взяли под крыло товарищи по блоку… Дежурное соединение ВВС Бельгии уже приступило к патрулированию воздушного пространства Прибалтики. Первые казусы красноречиво свидетельствуют о том, что до стопроцентной поддержки населения далеко. Не успели бельгийцы обжиться на авиабазе под Шауляем, как их авиатехники схлопотали по морде. Ну и правильно, о матчасти надо думать, а не за водкой по ночам бегать…

Что до Латвии, то ее попытки лишить права на родной язык половину своего населения только потому, что та предпочитает русский язык, требуют не столько решительных действий со стороны русскоязычных школьников, сколько самой матушки-России.

Так что, с богом и Аминь!

Март 2004 г.

Северодвинск