Под шорох наших дизелей

«ХИРОСИМА ГОЛЛИВУДА»

В обстановке традиционной рекламной шумихи и помпезных презентаций проходит внедрение на российский кинорынок очередного голливудского триллера — «К- 19». Оставляющая вдов». Именно триллера, призванного леденить душу, а не героической драмы, как этого заслуживает сама история, касающаяся трагической судьбы первого советского подводного атомного ракетоносца «К-19», известного у флотского люда не иначе как «Хиросима». Этому способствовала целая вереница несчастий, преследовавших корабль значительную часть его активной службы в Военно-морском флоте СССР.

Причем начались они задолго до того, как на церемонии спуска на воду неразбившаяся с первого раза бутылка шампанского предопределила невеселую участь подлодки. Во время постройки, еще на стапеле, несколько девушек-маляров задохнулись в цистернах. Пожалуй, такого числа напастей не было на счету ни у одного корабля ВМФ. Здесь и столкновение в подводном положении с американской подлодкой «Гэтоу» в ноябре 1969 года, и объемный пожар в феврале 1972 года, унесший жизнь 28 человек. Но зловещее прозвище «Хиросима», которое американцы опустили по вполне понятным причинам, она получила гораздо раньше, после своего первого боевого похода летом 1961-го. Тогда на переходе в район боевого патрулирования в Норвежском море разразилась первая, но, увы, не последняя ядерная авария на нашем флоте. Произошел разрыв первого контура одного из реакторов, что, по мнению, бытовавшему тогда, неминуемо привело бы к ядерной катастрофе. А это грозило не только гибелью подводной лодки, но и третьей мировой. Героическими усилиями экипажа была изготовлена буквально из подручных материалов система искусственного охлаждения реактора, ставшая впоследствии штатной. Стихия атома была укрощена, но какой ценой? Восемь человек, участвующих в работах в аварийном реакторном отсеке, умерли практически сразу, а двадцать два моряка — спустя некоторое время. Ни о каких коллизиях в отношениях офицеров на борту подлодки, а тем более у командования корабля не было и речи. Не говоря уже о глупейшей части так называемого сценария, о «бунте на корабле», о котором не могло быть и речи. Подводники исполнили свой долг до конца и без малейшего принуждения. Слава богу, многие из них живы и по сей день, так что фраза из интервью Харриссона Форда, сыгравшего роль главного героя — командира лодки Алексея Вострикова, мол, «все равно никто не знает, как протекали события», не имеет под собой ни малейшего основания. И, несмотря на очевидный талант большинства актеров, блестящие технические возможности, вполне доступные при более чем 100-миллионном бюджете фильма, очередной «киношедевр» «фабрики грез» остается чистой воды спекуляцией на «горячей» тематике российского подводного флота. Да и создан он практически по следам гибели «Курска». Так что с мотивацией создателей никаких загадок не остается. Могу судить об этом еще и потому, что почти пять месяцев провел на съемочной площадке в качестве консультанта и прекрасно представляю как сущность происходящего, так и подноготную всех участников проекта. Разумеется, все они профессионалы высокого полета и, возможно, даже прекрасные люди, но во всем, что не касается чужой истории. В бережном отношении к этой самой истории их нельзя даже заподозрить. Фильм, торжественно провозглашенный прорывом в закоснелом изображении русских периода «холодной войны», остается набором клише, составленных Голливудом именно в этот период. Это и традиционный конфликт между командиром и старшим помощником, перерастающий в открытую конфронтацию, без которого практически не обходится ни одна американская картина (Hellcats of the Navy, Crimson Tide, Hunt for the «Red October», «Danger Beneath the Sea» и пр., до бесконечности.) Это и нарочитая «роль партии», когда замполит, он же — представитель госбезопасности (очевидно, для экономии средств), заявляет, что уполномочен снимать или оставлять командира на его посту. Подводники советского периода прекрасно знают, что авторитет командира на лодке был, как правило, неоспорим. Поэтому замполит и примкнувший к его «заговору» минер с пистолетами у носа командира превращают драму в настоящий фарс, который до этого лишь угадывается. Вообще, насколько я могу судить, в голове у режиссера Кэтрин Бигелоу, слывущей специалистом по фильмам активного действия, был изрядный сумбур от стремления привнести в свое детище все лучшее из киномаринистики — от «Мятежа на «Баунти» до нашумевшей в свое время «Das Boot».

Историческая сцена в кают-компании офицеров. Обсуждаются предложения, как соединить цистерну пресной воды с реактором для его принудительного охлаждения: Старпом: «В глубь реактора можно попасть через воздухопровод. Но чем качать и где взять трубы?»

Стармех: «Вытащим из торпед. Отличные трубки!»

Полянский — командир дивизиона движения (бодрым голосом): «Да, а варить максимум полчаса...»

Почему-то предложения исходят от механиков, которые могут только смутно догадываться о том, что находится в торпедах. Тем временем минер, чьи торпеды вот-вот начнут курочить, предлагает просто-напросто затопить лодку, а самим спастись на плотах!..

Дискуссия о трубках продолжается. Как будто из духа противоречия Харриссон Форд настаивает, чтобы трубки для охлаждения реактора извлекли из торпед, а не из арматуры торпедных аппаратов, как это было в реальности. Более того, режиссер хочет, чтобы их тянули не из выгородки реактора, а аж из кормы отсека. Опять требования пресловутого драматизма? Сколько же торпед вам придется разобрать, господа хорошие? Одному Богу известно, хотя Х.Ф., конечно, виднее. Похоже, что он так вжился в роль, что действительно возомнил себя экспертом подводного дела. Да и кто сказал, что торпеды так просто раскурочить. Наверное, что-то скрыто и за этим. Так и есть. Недотепы, разбирая торпеды, сливают керосин в трюм, забывая в суете будней его убирать. Тем легче будет организовать пожар, уже спланированный именно в 10-м.

Вскоре привезли ту самую спецторпеду, нашинкованную трубами разного диаметра на любой вкус. Теперь этого добра хоть отбавляй. Вот что значит идея «великого» Х.Ф. Персональный заказ.

Несколько умелых манипуляций, и боевое зарядное отделение валяется на палубе. Осталось отпилить наугад случайную трубку. Дело спорится, ведь этим делом занимается механик, а не минер, который продолжает шататься по отсекам со «шпалером», лелея коварные мысли о мятеже.

К удивлению механика, вдруг откуда-то брызжет гидравлика, уверенно заполняя трюм. Пожар в 10-м — одна из ключевых сцен фильма, которую, невзирая ни на какие усилия, пока не удается сделать хотя бы логичной. Увы. Пожар от возгорания пластин регенерации отвергнут, ввиду потенциальной невозможности объяснить это американскому зрителю.

Чаще всего от режиссера приходилось слышать: «Мы не делаем документальное кино. Наш фильм адресован главным образом «тупой подростковой аудитории», приносящей, тем не менее, 80 % кассового сбора».

Ну и поместите перед титрами: «ТУПОМУ АМЕРИКАНСКОМУ ЗРИТЕЛЮ ПОСВЯЩАЕТСЯ».

В заключение — репетиция и съемки в 10-м. Сижу слева от Кэтрин Бигелоу, улавливая ее косые взгляды. Наконец звучит вопрос:

— Ну ведь, правда, здорово?

— Отнюдь, полное безумие. В глазах режиссера ужас:

— Почему?

— Да потому, что напоминает толпу туземцев, нашедших торпеду в полосе прибоя.

Обступили плотными рядами и размышляют, по какой части дубасить томагавками. А зачем, кстати, стармех подогревает автогеном торпедный аппарат? Уж не взрыв ли пытается организовать?

Вечером состоялся телефонный разговор с Джимом Пэттоном, в прошлом — командир лодки и консультант «Охоты за «Красным Октябрем».

— Я тоже был, по большей части, неудовлетворен работой и фильмом в целом, — сказал он.

— Но свою главную задачу выполнил. US Navy был представлен в хорошем свете.

Еще бы, ведь фильм-то не в Буркина Фасо снимался!

— К сожалению, Джим, этим похвастаться не могу, — печально заключил я. Разница определялась и тем, что за его спиной ощущалась поддержка американских ВМС, в то время как командованию нашего флота все происходящее было, в лучшем случае, безразлично. Слава богу, что главком под напором требований ветеранов, запретил съемку на объектах ВМФ, и московские эпизоды снимали в Академии бронетанковых войск.

— Вы, что же, не знаете, что ваше командование одобрило как идею фильма, так и форму его воплощения? У меня есть подписи ответственных лиц. Хотите покажу? — как-то раз заявил исполнительный продюсер Брент О'Коннор.

— Хочу — но так и не дождался. Это подтвердилось позже. Да и некоторые ветераны сломались, поставив свои подписи под соглашением об экранизации. Слава богу, не все! Стоит ли копья ломать, спросил я себя в очередной раз и традиционно ответил: «Стоит».

К моменту торжественного спуска на воду, работа стала почти круглосуточной. Огромный док на военной верфи Галифакса обходился в копеечку. Орден «Отечественной войны» на носу лодки и безумное количество кумача в драпировке вызвали недоумение. Карл Джулиуссон — шеф-дизайнер, ответил, что его консультировал крупный специалист — русская переводчица, чей муж служил в Красной Армии целых...2 года.

Часть кумача удалось убрать. Статистки, изображающие русских женщин в обличье «беженок», перепоясанные платками и медными котелками, в районе, заключенном «между спиной и обратной стороной колена», начинают раздражать. Мэрит Аллен (главный костюмер) на вопрос, кто навеял такой образ русской женщины, ответила, что видела такие типы в журнале «National Geographic» (один из спонсоров фильма).

Вряд ли будет способствовать упрочению прекрасного образа русской женщины и дурища в нелепом наряде, которой поручили изображать комсомолку, неловко бьющую бутылку шампанского о форштевень «К-19».

А киношные «политиканы» выглядели настолько глупо, что их, грубо говоря, поперли со съемочной площадки, сочтя несуразными, даже создатели фильма, которых, уж точно, не заподозришь в стремлении соблюсти историческую правду.

— По-моему вы ненавидите этот фильм? — спросила меня как-то режиссер.

— Да нет, терпения пока хватает. А иногда даже удается получать удовольствие... от процесса, — ответил я, ничуть не слукавив.

В штурманской рубке разложены пестрые карты с обозначенными «ракетно-ядерными» ударами по территории США.

— Натовская база «Ян-Майен» в непосредственной близости, командир!

— Ребята, не смешите. Там две избушки, РЛС, три козы и десять норвежских солдат.

— Не будьте формалистом, капитан. Мы, как и прежде, не делаем документальный фильм.

— При чем тут документальный или художественный? Умело расставленные акценты превратят в полный бред все что угодно.

Трагикомическая ситуация произошла все в той же штурманской рубке. Роль навигатора досталась голливудовскому актеру Дмитрию Праченко, который был хорош ровно до того момента, как ему понадобилось провести условную линию, соединяющую район огневой позиции «К-19» с Вашингтоном. Его лицо покрывалось испариной, а руки начинали дрожать.

— Возьми себя в руки, Дмитрий, ты же актер, — пытался успокоить его я, показывая что от него требуется.

— Всего лишь одно изящное штурманское движение. Тебя даже гражданства за это не лишат. Мы же стреляем понарошку. Потренируйся дома, завтра съемка.

Наутро на вопрос, где «штурман», прозвучал суровый ответ:

— В сумасшедшем доме, и, похоже, не без вашей помощи. Ночью увезли.

Канадский актер, заменивший бедного Дмитрия, обладал железными нервами, но совершенно негнущимися пальцами. Изящества не получалось. Мне было предложено изобразить движение самому. При условии, что будут видны только руки.

До этого, несмотря на посулы, я уже отверг предложения сыграть даже эпизодическую роль.

— Значит, говорите по Вашингтону? — довольно глумливо спросил я. — С огромным удовольствием.

Эпизод из фильма не вырезали.

Что мне откровенно понравилось, так это так называемый «Офицерский клуб», изображавший Дом офицеров в Полярном. Наверное, многое можно было отдать, чтобы в нашей северной офицерской юности фигурировали такие клубы. Уютное помещение, отделанное красным деревом и изящными драпировками. В центре — удобный во всех отношениях бар. Одно показалось немного странным. Стены украшали литографии японских мастеров, изображавших сюжеты времен Русско-японской войны: нападение на Порт-Артур — потопление «Петропавловска» и, наконец, — Цусима! А на соседней стене в обрамлении скрещенных абордажных сабель висела огромная гравюра с подписью: «Объединенная англо- франко-турецкая эскадра готовится к штурму Севастополя!». Я не смог сдержать эмоций и громко выругался.

— Нравится, капитан? — вдруг раздалось из темного угла за камином, где восседал создатель всего этого великолепия — главный дизайнер Калли Джулиуссон.

— Еще бы! Особенно если учесть, что я русский, да к тому же уроженец Севастополя. Неужели стены офицерских клубов в Гонолулу украшают японские картинки, изображающие атаку Пирл-Харбора?

— Да ладно тебе. В кино все равно никто ничего не разберет.

Был несказанно удивлен, узнав, что в так называемом офицерском клубе не будет женщин.

— В наших дофах их было никак не меньше мужчин, — горячо отстаивая свое мнение, напирал я.

— А что они там делали, — имитируя искреннее удивление, спросила Кэтрин Бигелоу.

— То же самое, что и мужчины. Знакомились. Наслаждались общением.

— В Полярном?

— А что? Полярное — столица подводников, — не унимался я. Необходимо минимум десять девушек, причем симпатичных и одетых не как беженки. И так исказили образ русской женщины до безобразия.

— И где мы их возьмем, и во что оденем? — зло отреагировала костюмер Мэрит Аллен.

— Пусть актеры приведут своих девушек. Это будет натуральнее, чем какой-то тарабарский закрытый клуб, где офицеры играют в карты, шахматы и ведут свтские беседы. Прямо Антарктида какая-то!

Внезапно в дискуссию, проходившую вокруг стола, где должен был верховодить старпом, вмешался игравший его Лиэм Нисон.

— Не буду я играть в этой сцене, если там не будет женщин, причем симпатичных, — совершенно серьезно заявил ирландец и добавил: — И абсолютно согласен с капитаном

— Как обращаться со спасательными плотами, на которых «мятежники» во главе с замом собирались отплыть к «Декатуру». Надуть и держать на палубе или за бортом?

Предложил обыграть мятущегося Андрюшу, снедаемого противоречиями; он то плывет к американцам, то за плотами. А для музыкального фона использовать популярную песню Джо Кокера «You can leave your hat on» (Можешь остаться в шляпе). Мэрит в последний раз фыркнула. Ведь шапка была ее любимым детищем, а заодно и непреодолимым испытанием в наших отношениях.

Совершенно дико воспринимается сцена с демонстрацией задниц. Каково? Сорок продрогших облученных матросов жмутся друг к другу на верхней палубе. Внезапно раздается гул вертолетного мотора. В рядах — воодушевление. Наверное, наши! Это в центре Атлантики, когда в СССР не было ни авианосцев, ни даже бортовых вертолетов. Допустим, что они темны, как и подобает русскому матросу в понимании американцев. Но когда, вдруг распознав опознавательные знаки вероятного противника, все, как по команде, начинают демонстрировать голый зад, это говорит лишь об окончательной утрате создателями фильма чувства меры, без которого в искусстве, как известно, рассчитывать не на что.

Постоянные стычки с руководством надломили некогда могучее здоровье, и у меня поднялась температура.

Из опасения, что я заражу драгоценных актеров, меня отправили лечиться. Назавтра, едва оправившись от болезни, я появился «на работе», приковыляв поутру на пирс. Там меня поджидал очередной удар. Специалист широкого профиля, канадский мичман «Бастер» Браун в мое отсутствие заявил, что по команде «Покинуть корабль!» надлежит спустить флаг и разбегаться на все четыре стороны. Да и вообще флаг на мостике ни к чему. Пришлось принимать экстренные меры, особенно когда услышал:

— Нам сказали, что на лодках далеко не всегда поднимали флаг после всплытия.

— Возможно, но, когда рядом находится иностранный военный корабль, тем паче — вероятного противника, национальную принадлежность принято обозначать, причем именно флагом, — попытался достучаться я до здравого смысла, — а если корабль оставляют, то флаг навсегда уходит под воду с кораблем или же его торжественно спускают. Корабль не тонет, его будут буксировать, значит, флаг должен остаться на мостике, а не пренебрежительно сдергиваться, тем паче на виду американцев. Это что, сдача? «Корабли ВМФ СССР ни при каких обстоятельствах не спускают своего флага перед противником, предпочитая гибель сдаче врагам Советского Союза», — не унимался я, цитируя Корабельный устав ВМФ СССР, того самого флота, в котором я прослужил больше 30 лет!

— Ладно, ладно, разберемся.

Я понимал, что от меня в очередной раз пытаются отмахнуться. Гнев и сознание бессилия буквально затуманили сознание.

— Ну уж это не тот случай, чтобы отступаться, — подумал я и поймал себя на мысли об уместности публичного харакири, о чем тут же и оповестил ассистента режиссера. Та нервно заспешила к шефу.

«Матросы» совершенно оголтелого вида тем временем ломились с кормы на нос, обтекая нестройными рядами рубку. Шла сцена эвакуации на борт дизельной лодки «С-270», которую изображала канадская лодка «Онондага» (английская ПЛ типа «Оберон») с высоченной рубкой.

Явно рассчитывая на мою реакцию, Кэтрин громко и с видимым удовольствием произнесла:

— Настоящие беженцы!

— Ну так что же будет с флагом?

— Теперь будет водружен навсегда.

— И на том спасибо!

Съемка на понтоне с установленной на нем рубкой. Последний съемочный день суперзвезд Форда и Нисона. Сомнительную сцену, где «механический» комдив Полянский следит в перископ за вылетом ракеты из шахты, перенесли. Решено снимать эпизод всплытия во льдах. Харриссон висит на перископе. Кэтрин спрашивает:

— Как наблюдают за льдом под водой в перископ?

— Никак. Перископ, как и прочие выдвижные, опущен, чтобы не повредить. Тем более что все равно ничего, кроме бликов, не увидишь, да и то при подходе к поверхности воды! Какая глубина?

— 30 метров.

— Тем более.

— Странно, а вот другие ребята мне рассказывали...

— Выбирайте сами, кому верить, — чувствуя лед в голосе режиссера, заключаю я. А Кэтрин гордо удаляется.

— Могли бы и поддакнуть, капитан — замечает ассистент.

— В чем? — искренне удивившись, поинтересовался я.

Через час мы попрощались с Харриссоном. Из сердечных объятий следовало понимать, что зла за мои придирки он не держит. А ведь совсем недавно в центральном посту он по- русски в сердцах треснул шапкой о палубу и произнес в ответ на очередное замечание: «Да я что, с тобой... мать-перемать, 10 лет на одной лодке служил?» После чего раздался взрыв хохота, и обстановка враз разрядилась.

Упрямство, переходящее в тупость, зашкаливает. Это бросалось в глаза даже местным ребятам — канадским статистам «экстраз», которые частенько весьма трогательно поддерживали меня под руку в минуты наибольших всплесков идиотизма. Удивившись подобным проявлениям, слышу в ответ:

— Эти тупые янки и нас порой достают. Считают нас отморозками из своего северного штат

В ракетном отсеке огромная банка йода, мешок аспирина и баночка из-под монпасье с надписью «ГЕМОРРОИДАЛЬНЫЕ СВЕЧИ». Вставить бы их сценаристу! А заодно и за фразу преемника бедного Гаврила — доктора Саврана, кричащего в лицо командиру: «Не знаю я ничего про радиацию, нас не учили. А на борту лишь аспирин и йод».

Позднее, когда личный состав начал обгорать и страдать от ожогов, наконец-то позволили расширить номенклатуру медикаментов. На этом я, собственно, настаивал с самого начала, с Калгари, где наблюдал за постройкой макета подлодки. До штатных 1500 наименований, конечно, еще далеко, но знак хороший. Звонок в Питер старому приятелю и флагманскому врачу Мише Горяинову окончательно подкрепил меня.

Так появились фурациллин и линимент синтомицина.

— Вместо линимента, — входя в роль практикующего врача, начал я, — можете смело использовать майонез, — представив, как ряд набивших оскомину физиономий покрывают густым слоем соуса.

— А фурациллин еще проще. Пойдет вот этот лимонад. Шеф отдела реквизита Дерек Блэк — нахальный юноша, смерил меня подозрительным взглядом, почуяв подвох. Несколько раз Дерек просил меня что-то сделать или нарисовать, а потом с видом факира извлекал подлинную вещь, которую якобы добыли его «агенты» в далекой Московии. Судя по его рассказам, он пользовался там бешеным успехом. Впрочем, глядя на него и зная наши нравы, я мог представить это только при условии крупных капиталовложений со стороны Дерека.

А вообще-то на его складе была масса занятных вещей: самовары, «ундервуды», репродукции, портфели и прочие вещицы, вызывавшие ассоциации с далекой Родиной, возвращая в навсегда ушедшее прошлое.

Зал судебных заседаний, где должно разбираться дело командира «К-19». Моя критика эпизода не воспринята, и командира будут не заслушивать на коллегии или военном совете, а попросту судить. Первое, что бросилось в глаза, — дурацкая клетка.

— У нас это появилось только с началом движения по «демократическому» пути, а в 60-е и даже при царе никаких клеток в суде не было и в помине. Явно американское влияние, — поспешил заявить я.

— Нам это необходимо для того, чтобы зрителю было понятней.

— По-моему, Харриссон в нее не полезет.

Так и получилось. Форд предпочел сесть перед клеткой, но это случилось только назавтра. А сегодня я предложил украсить зал соответствующими плакатами. Зная о моей склонности к пародии, руководство отнеслось к предложению настороженно. Но потом согласилось, почуяв в этом своеобразный колорит. Мне был выделен португалец-маляр с художественными наклонностями, и вскоре на стенах запестрели сочные произведения на русском языке:

«Советский суд — самый гуманный в мире».

«Чти уголовный кодекс».

«Советский суд зорко стоит на страже завоеваний социализма!», и, наконец, «На свободу — с чистой совестью».

Последний повесили в клетке. Проходивший мимо Равиль Ильянов, игравший «мятежного» замполита Суслова, подошел ко мне и довольно агрессивно произнес:

— Сергей, я вынужден рассказать, что ты превращаешь все в посмешище.

— Валяй, я этого не скрываю.

— Сними тот, что в клетке, и черт с тобой.

— Я лично ничего снимать не буду.

— Ну, как знаешь.

Тем временем, на съемочной площадке появляется продюсер Фелдман с петлей на шее.

— Это еще что?

— Протест против казни Суслова.

Выяснилось, что хитросплетение сюжета заставляет замполта повеситься. Учитывая редкостную мерзостность персонажа, я сказал, что не против.

Тем временем съемка перешла в море, на борт бывшей видяевской подводной лодки проекта 651 — «Б-77», дважды перепроданной и отбуксированной сначала из Финляндии во Флориду, а затем и в канадский Галифакс. Здесь ей приварили 27 метров корпуса и нахлобучили огромную рубку из пластика, приблизив таким образом к внешнему виду «Хиросимы». Новоявленная «К-19» отличалась широкой палубой, присущей утюгообразным лодкам с крылатыми ракетами, но для удобства и безопасности съемки это было находкой.

По сценарию, а отнюдь не в реальной истории, возле аварийной ПЛ своевременно появляется американский эсминец «Декатур», благородно предлагающий помощь. Разумеется, «недалекие» русские с негодованием от нее отказались. Но часть неустойчивых юношеских сердец все же дрогнула. То матрос Женя пытается сбежать через аварийный люк 10-го отсека, где бушует им же инициированный пожар. То кок Андрюша в странной шапке из меха пожелтевшего белька, которая по замыслу сценариста должна была подчеркнуть яркую индивидуальность, сигает за борт и плывет «навстречу свободе» в студеных волнах Норвежского моря. Его же уста изрекают главные символы «демократии» — бейсбол, Мэрилин Монро, «жувачка». Строевики наверняка скажут, глядя на экран: «Видите, нарушал, подлец, форму одежды, поэтому и к врагу дернул». Подтверждался и голливудский стереотип о том, что все русские подсознательно стремятся сбежать в Америку.

Первый бросок в студеную воду, осуществленный отважным каскадером, оказался неудачным, и после короткого обогрева бедолаге пришлось повторить маневр.

Знаменитых бельковых шапок было всего две. Таким образом, права на вторую ошибку не было. Ему повезло. Не в силах созерцать эту муть, я удалился на мостик, где воздал должное строителям, сотворившим массу приятных закутков. Там было тепло и сухо, и главное — неограниченный доступ свежего морского воздуха. Этот, увы, молчаливый протест стал последним. Недолгая пауза была прервана вызовом на консультацию.

— Ну я все, — сказал Лиэм Нисон, последний раз спустившись с мостика. Мы обнялись и даже дважды расцеловались.

— У русских положено трижды, — заметил я, и мы со смехом доцеловались.

— Спасибо, Сергей, за все. Ты классный мужик. Извини, что приходилось расстраивать. А за женщин — особое спасибо. По-моему, это лучшая сцена фильма.

Вечером я обнаружил в номере подарок от Лиэма: черную панаму с зеленым ирландским трилистником и красным серпо-молотом и трогательную записку с типично ирландским благословением-пожеланием: «Пусть ветер всегда дует в спину, а на дурилок поменьше обращай внимание. Они вечно путаются под ногами...»

Наконец-то дождался и я своего часа.

— Эх, капитан, были бы вы поуживчивей, всю жизнь бы проработали рука об руку, покоряя Голливуд! — заключила Кэтрин. Мне ничего не оставалось, как развести руками, как бы говоря: «Чем богаты!», и после коротких рукопожатий окружающих прыгнуть на борт «Зодиака». Проходя мимо борта «К-19», доставившей столько горестных минут, я все же почувствовал тоскливое ощущение чего-то безвозвратно уходящего.

В офисе компании встретил старика Фелдмана, приставшего намедни с требованием подписать какие-то бумаги, в том числе о неразглашении тайн кинопроизводства:

— Ну так как с нашей бумагой, капитан?

— Никогда не подписываю бумаг непонятного для меня содержания. И запрещаю ставить мое имя в титры.

— Хорошо. Ну а то, что вы тут снимали?

— Обещаю ничего не публиковать и не показывать до выхода фильма в России.

Как видите, свое слово я сдержал, чего не скажешь о компании ««К-19» продакшн». Ну да Бог им судья...

Большинство кинодеятелей производят свою продукцию, следуя знаменитому «Я так вижу», рациональным технологическим принципам и сложившимся штампам.

Желательно с минимальными затратами. Но уж если средства позволяют, можно и размахнуться. И даже привлечь на свою сторону вчерашних противников. Так и вчерашние противники «К-19» сегодня дружно поют ему осанну, вызывая легкое недоумение и вопрос: а что же, собственно, изменилось, кроме пары-тройки эпизодов, к исчезновению которых они не имеют никакого отношения?

Чтобы сделать приличный фильм, надо знать материал. А что знает автор и режиссер? Им трудно порой даже адекватно представить внутренний мир своих героев. Какие мысли и чувства питали их поступки? Ответы ищут не только в своей душе, но и в общении с очевидцами, экспертами, да и просто добросовестными людьми, имеющими к данной теме непосредственное отношение. Военные или технические консультанты как раз и происходят из их числа. Их принято приглашать, но совсем необязательно прислушиваются к их советам. Что остается им в подобном случае?

Как минимум, хлопнуть дверью и отмежеваться от произведения с духом которого они не согласны, сняв свою фамилию с титров.

Теперь об исторической достоверности в кино. Не правда ли, смешное понятие сродни объективной журналистике и коллективной совести. Вещи, в которые уже мало кто верит по-настоящему, но многие этим занимаются и даже к чему-то стремятся. Проблема эта обсуждается довольно часто и на страницах печати самой могущественной кинодержавы — США. Речь даже заходит о создании комиссии достоверности. Под обстрел критики попадают практически все блокбастеры на военные темы. Не избежали его и прошлогодние «Пирл Харбор» и «Враг у ворот». Наступила очередь «К-19».

Кино находится в сфере бизнеса, занимающегося продажей мифов, а не истории. И не только потому, что мифы проскакивают с попкорном лучше, чем правда. Мифотворцы объясняют свое занятие необходимостью очищать сырую историю от шелухи и всего лишнего, что мешает ее усвоению на массовом рынке развлечений. Но нацелен продукт лишь на тех, кто платит, а это массовый зритель с нивелированными и заведомо известными интересами, и власть, которая заказывает акценты. Миф прост, а история сложна и поэтому хуже продается. Утверждение создателей «К-19» о том, что фильм художественный, а не документальный является типичной уловкой, состоящей в том, что коли мы не делаем документальное кино, так и не отвечаем за историческую правду. Мало кто искренне верит в то, что и документальное кино абсолютно правдиво, хотя и считается менее обработанным, чем игровое. Его правда представляет собой некую сумму отобранных событий, скомпонованных для создания связного повествования и эмоционального воздействия с вполне определенными целями. Создатели же игрового кино, не стесненные фактами и ограниченным набором кадров, заявляют, что их правда не документальная, а «эмоциональная». Это кажется конвергенцией мифологии и документалистики в стремлении казаться правдой через мощь эффектного повествования. К несчастью, именно такие «качественные» поделки, как «К-19», стали нормой и на российском кинорынке, подменяя дефицит собственных исторических фильмов. Всплеск возмущения от попытки прикоснуться недобросовестными, а главное — чужими руками к нашей истории, а затем спад и апатия, продиктованные неспособностью отечественного кинематографа что-либо этому противопоставить. Однако еще хуже, что общественное мнение начинает воспринимать подобные шедевры как комплимент. Ведь именно эта мысль интенсивно навязывается обывателю, затушевывая явно коммерческую сущность произведения. Пройдет время, и, оседлав очередную горячую тему, Голливуд перейдет к следующему акту исторической атаки, и весь процесс начнется снова с главной, если не единственной, целью — наполнить карманы мифотворцев.

Но главный вопрос не в том, могут ли фильмы, составленные из сценарных или отобранных эпизодов, быть названы правдой, которой они определенно не являются. А в том, смогут ли они приблизить нас к пониманию того, как выделять правду, существующую в идеале. И честны ли они в своих устремлениях?

Правда всегда вдалеке, но именно там ей и надлежит быть: подальше от грязных лап коммерции и за пределами дальности торпедного залпа занудных дискуссий. А отечественным деятелям от кинематографии пожелаем поменьше культивировать у обывателя непреходящую горечь за державу, загнанную «недалекими предками» на обочину цивилизации, и чаще акцентировать внимание на славных страницах российской истории, питая тот самый оптимизм, который всегда был характерной чертой русского и советского человека.

Сергей АПРЕЛЕВ, капитан 1-го ранга.

Санкт-Петербург.