Под знаком тибетской свастики

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

70. Сцена

- Наступление на Сибирь - дело решенное, - сказал мне барон в купе поезда.

Снова несся за окном монгольский пейзаж, мы возвраща­лись в Ургу.

- В такие переломные моменты особенно хочется нащупать точку опоры за пределами видимого мира, мне требуется потусто­ роннее подтверждение истинности задуманных идей. По знаку барона ординарцы внесли нечто порошкообраз­ное и трубки.

- Это кокаин, смешанный с опиумом, - сказал барон. - В Южной Америке, где растет кока, его листья при жевании у тузем­цев уменьшают потребность в пище, питье и увеличивают способ­ность к умственной и мышечной работе, также и половую способ­ность. Подобные факты установлены.

- Кем установлены, ваше превосходительство?

- При чем тут наука? - сказал барон. - Тут кончается власть эллинизированного разума. Попробуйте, есаул. Как участник вагон­ной вечеринки с курением опиума и кокаина вы обретете новое ощу­щение. - Барон затянулся.

- Попробуйте, есаул.

Я затянулся. Очень скоро почувствовал сильное возбужде­ние, дыхание мое стало частым, усилилось сердцебиение, возникла потеря чувствительности в ногах, тело стало легким. Голос барона то доносился откуда-то с большой высоты, то звучал, подобно гро­му, совсем рядом.

- Я вижу шатер или храм, - говорил барон, - наполненный ласкающим глаз светом. Вокруг алтаря с жертвенными свечами на шелковых подушках восседают те, кто отдал свою жизнь за правед­ное дело, перед ними блюдо с дымящимся мясом, вино, чай, пече­нье, сушеный сыр, изюм и орехи. Герои курят золоченые трубки и беседуют друг с другом, видите, есаул?

- У меня затемнено зрение, - слабым голосом ответил я.

- Это с непривычки, - ответил барон. - Вглядитесь, вгляди­тесь. Смотрите, я вижу огромные многоцветные лагеря, стада ско­та, табуны лошадей и синие юрты предводителей. Над ними разве­ваются старые стяги Чингиз-Хана. Смотрите, небо на севере и на западе, где только видит глаз, покрыто красным заревом. Слышен рев и треск огня и дикий шум борьбы. Кто ведет этих воинов, про­ливающих свою и чужую кровь под багровым небом? Знаете ли, есаул?

- Нет, нe знаю, ваше превосходительство, - ответил я с тру­дом, едва шевеля языком.

- Этим человеком буду я сам, - ответил барон. - Великий дух мира поставил у порога нашей жизни карму, судьбу, которая не знает ни злобы, ни милости. Расчет будет произведен сполна, и ре­зультатом будет голод, разрушения, гибель культуры, славы, чести и духа, гибель государств и народов среди бесчисленных страданий. Я вижу эти картины развала человеческого общества. Иоанн Бого­слов, Данте, Гете, Достоевский и Тибетский Лама предвидели эти картины, но теперь я вижу ясно: сначала будет побеждать лало-зло, но конечная победа останется за буддистами и воинством Желтой религии. Желтая религия распространится по всей земле, после чего сойдет в мир дамский мессия Будда, Майтрэйя, владыка будущего.

Голос барона звучал все глуше и глуше, словно с большой высоты, с неба, потом он вовсе замолк, я погрузился в небытие.

71. Сцена

Очнулся я совсем в другом месте: не в вагоне, а в юрте. Был день, светило солнце, за столом сидела Вера Голубева и печатала на пишущей машинке.

- Вера, это вы? - слабо произнес я.

- Я, - обернувшись ко мне, улыбнулась Вера. - Вас принес­ли утром совершенно в беспамятстве. Барон велел Вас не будить.

В этот момент вошел барон.

- Очнулся, есаул, - сказал он. - И со мной такое случалось вначале. А все-таки, признайтесь: велики ощущения потусторонне­го мира. Я не могу без предсказаний. Жена хорунжего Немчинова, того самого, который хотел меня отравить, каждый день гадает по картам о моей судьбе и ежедневно сообщает мне по телефону через дежурных офицеров сюда, в штаб дивизии, о результате этих гада­ний. Но, конечно же, это гадание по телефону не очень серьезно. Ночью ко мне в юрту придет настоящая гадалка, полумонголка-полубурятка. Вы, есаул, будете здесь и все увидите.

72. Сцена

Ночью в юрте я, Вера и барон пили чай, когда вошел дежур­ный офицер и доложил о прибытии гадалки. Гадалка медленно вы­нула из-за кушака мешочек и вытащила из него несколько малень­ких плоских костей и горсть сухой травы. На подносе она разожгла небольшой огонь. Гадалка, бросая время от времени траву в огонь, принялась шептать отрывистые и непонятные слова. Юрта посте­пенно наполнилась благовонием. Я ясно почувствовал, что сердце мое опять, как после курения опиума, учащенно бьется и голова оку­тывается туманом. После того, как вся трава сгорела, гадалка поло­жила на жаровню кости. Когда кости почернели, она принялась их внимательно рассматривать. Вдруг лицо ее выразило страх и стра­ дание. Она нервным движением сорвала с головы платок и забилась в судорогах, выкрикивая отрывистые фразы:

- Я вижу! Вижу бога войны! Его жизнь идет к концу. Ужасно. Какая-то тень, черная, как ночь, тень. Сто тридцать шагов остается еще. За ними тьма, пустота. Я ничего не вижу! Бог войны исчез.

Бьющуюся в судорогах гадалку ординарцы вынесли из юрты.

- Что, - сказал барон, - я умру? Я умру, но дело восторже­ствует. Я буддист, и для меня смерть - новое возрождение. Сто три­дцать - роковое для меня число. Удесятеренное тринадцать. Мы сей­ час же поедем в монастырь Гандан. Глубокая ночь - самое подходя­ щее время для его посещения. Мне хочется все знать до конца.

73. Сцена

Я, Вера и барон на автомобиле ночью подъехали к мона­стырю. Автомобиль с шофером оставили у ворот и в темноте сквозь лабиринт узких проходов между кумирнями, юртами и д вориками с трудом добрались к вершине холма.

- Это храм Мажид Жанраисиг, - сказал барон.

У входа горел единственный фонарь, обитые железом и бронзой тяжелые двери были заперты. Но барон ударил в висевший рядом большой гонг, и со всех сторон сбежались перепуганные мо­нахи. Увидав барона, они пали ниц, не смея поднять головы.

- Встаньте, - сказал барон, - и впустите нас в храм.

Как во многих ламийских храмах тут висели многоцветные флаги с молитвами, символические знаки, рисунки. С потолка спус­кались шелковые ленты с изображением богов и богинь, по обе сто­роны алтаря стояли низкие красные скамейки для лам и хора. Мер­ цающие лампады бросали обманчивый свет на золотые и серебря­ ные сосуды и подсвечники, стоящие на алтаре, позади которого ви­сел тяжелый желтый шелковый занавес с тибетскими письменами и знаками тибетской свастики.

- Согласно ритуалу надо ударить в гонг, - сказал барон, - чтобы обратить внимание бога на свою молитву.

Барон ударил в гонг и бросил пригоршню монет в большую бронзовую чашу. Я и Вера сделали то же. Барон закрыл лицо рука­ми и стал молиться. На кисти его левой руки висели черные буддий­ские четки. Вера молча подошла к алтарю и стала на колени, я также подошел и стал на колени рядом с ней. Серебряная лампада над го­ловой Будды освещала алтарь, отбрасывая тени на стены и пол. Вдруг Вера припала головой к ногам Будды, и я услышал нашу пра­вославную молитву “Отче наш”:

- Отче наш, иже еси на небесах… - шептала Вера, смачивая слезами ноги Будды.

- Да святится имя Твое,- продолжил я.

Вера осторожно протянула мне ладонь, я взял ее ладонь, холодную и дрожащую. Мы молились вместе православной молит­вой в буддийском храме.

- Я не люблю этого храма, - сказал барон, когда молитва окончилась.

- Он новый и сооружен недавно, после того, как ослеп живой Будда. Прошло слишком мало времени, чтобы на лике бога запечатлелись все слезы и печали, нужды и благодарности молящих­ся. Но место это священное. Тут, в храме, особо важное божество Майдари.

Барон указал на одно из божеств.

- Обратите внимание, из всех божеств ламийского пантео­на один Майдари изображен сидящим на троне по-европейски: с но­гами, не поджатыми под себя, а спущенными вниз, в знак готовно­сти сойти на землю. Майдари должен появиться на земле после по­беды Желтой религии. Эта поза Майдари вполне свидетельствует о западном происхождении, таком же, как мое. Истинный буддист мо­ жет исповедовать разные религии одновременно, может быть люте­ ранином, кальвинистом, исповедовать католицизм или быть после­ дователем Магомета.

- Ваше превосходительство, - спросил я, - в какого же Бога вы верите?

- Я верю в Бога, как протестант, по-своему. Интерес к буд­дизму пробужден у меня через Шопенгауэра.

- Но ведь основополагающая заповедь Гаутаммы Будды: “Щади все живое!”, - сказал я. - Можно ли, будучи истинным буд­дистом, носить оружие и убивать?

- Вы так говорите, оттого что плохо знаете буддизм, - ска­зал барон.

- Заповедь “Щади все живое” остается нетронутой. Но рядом существует культ восьми Ужасных, восьми главных Докшитов - божеств, призванных карать врагов буддизма. Спросим у джаламы, - указал барон на одного из молящихся лам.

- Он прошел все ступени монастырского послушничества и может толковать религи­озные доктрины.

И барон начал говорить с ламой по-монгольски. Выслушав барона, лама ответил длинной тирадой, которую барон переводил:

- Почтенный джалама, на мой вопрос, может ли буддий­ский монах носить оружие, сражаться и убивать, соблюдая при этом заповедь ’’Щади все живое!”, отвечает: “Щади все живое!” - это ис­тина для тех, кто стремится к совершенству, но не для совершенных. Как человек, взошедший на гору, должен спуститься вниз, так и со­вершенные должны стремиться вниз, в мир. Стремиться на благо других принимать на себя и грехи других. Если такой совершенный знает, что какой-то человек может погубить тысячи себе подобных и причинить беду народу, такого человека он может убить, чтобы спасти тысячи и избавить от бедствия народ. Убийством он очистит душу грешника, приняв его грехи на себя.

Поклонившись ламе, барон позвал нас к настенной живо­писи.

- В буддийской иконописи это докшиты - буддийские бо­жества. Хоть докшиты стоят на страже светлого начала мира, изоб­ражаются они так, чтобы вызвать страх. Это докшит Ижимсаран, коронованный пятью черепами. В правой руке, испускающей пла­мя, он держит меч, упираясь им в небо. Этим мечом он пресекает жизнь нарушающих обет. На левой руке висит лук со стрелами, в пальцах он сжимает сердце и почки врагов веры. Его рот страстно открыт, четыре острых клыка обнажены, брови и усы пламенеют, как огонь при конце мира. Рядом с ним восседает на бешеном волке Бурхан Амийен Эцзен с сетью в руке, которой он улавливает греш­ников. Другие спутники Ижимсарана, небесные меченосцы и пала­чи, облаченные в кожи мертвецов, держат в зубах печень, легкие и сердце врагэв буддизма, лижут их кости, высасывают из них мозг.

Выйдя из храма, барон сказал:

- Существование Восьми Ужасных я воспринимаю как оп­равдание насилия по отношению к врагам всякой религии, не только буддизма. Но в способности христианства спасти мир от революци­онного наваждения я не верю. Расправы с евреями, китайскими рес­ публиканцами или зараженными большевизмом сибирскими мужи­ками есть не преступление, а культовый ритуал истинной веры, ибо на страже человеколюбивого учения Будды стоят страшные божест­ва. Перед тем, как пойти на Сибирь, я хочу пожертвовать ургинскому ламству десять тысяч долларов. В благодарность за предсказания, за совершенные молитвы, которые должны привлечь ко мне бла­госклонность богов. Неподалеку от нового, недавно выстроенного храма Мажид Жанраисиг есть древняя часовня пророчеств, я хочу повести вас туда.

Часовня была небольшим, почерневшим от времени, похо­жим на башню зданием с круглой, гладкой крышей и висевшей над входом медной доской, на которой изображены были знаки зодиака. В часовне оказались два монаха, певшие молитвы. Они не обратили на нас никакого внимания. Барон подошел к ним.

- Бросьте кости о числе моих дней, - сказал он. Монахи принесли две чашки с множеством мелких костей. Барон наблюдал, как они покатились по столу, и вместе с монахами стал подсчитывать.

- Сто тридцать! - вскричал он. - Опять сто тридцать! Барон отошел к алтарю, где стояла старая индийская статуя Будды, и снова принялся молиться.

74. Сцена

Когда мы возвращались из монастыря, было уже светло и многолюдно на улицах Урги. Огромного Будду ламы везли на зеле­ной колеснице, вырывая друг у друга оглобли. Барон велел остано­вить автомобиль и сказал:

- Сегодня праздник круговращения, доброго Будду везут на колеснице. Они вырывают друг у друга оглобли, ибо кому посчаст­ливится хоть несколько шагов провезти Майдари, тот впоследствии возродится для вечной жизни в будущем царстве. Мне такое бла­женство недоступно, я предопределен к Восьми Ужасным, - доба­вил барон то ли с сожалением, то ли с насмешкой.

75. Сцена

Очень скоро и в очередной раз мне пришлось убедиться в принадлежности барона к Восьми Ужасным. Мы сидели в юрте и вели мирную беседу, я записывал.

- Ваше превосходительство, - спросил я, - вы человек ве­рующий, но ведь буддизм - религия без Бога, наподобие социализ­ма.

- Я это понимаю, - ответил барон. - Однако это формаль­ное сходство. Я вижу формальное сходство между ламизмом как стержнем всей жизни кочевников и социализмом, претендующим на ту же роль.

В это время в юрту вошел Бурдуковский, командир комендатской сотни, и доложил:

- Ваше превосходительство, на границе захвачены шесть красноармейцев и доставлены сюда.

Барон мгновенно преобразился: только что он вел задушев­ную беседу, теперь же глаза его засверкали, все лицо передергива­лось. Он вышел из юрты и остановился перед выстроенными в ряд шестерыми пленными. Некоторое время барон стоял неподвижно, не произнося ни слова. Затем так же молча отошел и сел на ступень­ки соседней фанзы. В полной тишине прошло еще несколько минут. Наконец, барон поднялся. Теперь лицо его было решительным. Выражение сосредоточенности исчезло. Касаясь тростью-ташуром плеча каждого из пленных, барон разделил их на две группы. В пер­вой оказалось четверо, во второй - двое.

- Этих двоих обыскать.

Двоих обыскали и нашли партбилеты.

- Коммунисты, комиссары, - сказал барон. - Тех четверых отправить служить в обоз, этих двоих забить палками насмерть.

- Монгольским способом, ваше превосходительство? - спро­сил Бурдуковский.

- Монгольским, ты ведь, Женя, владеешь монгольским сп­особом?

- Так точно, ваше превосходительство, - радостно ответил Бурдуковский. - На спине у человека мясо отстает от костей, но сам он еще остается жить.

Бурдуковский засмеялся. Одного из комиссаров уволокли для порки, но второй начал шептать молитву, нечто, похожее на буд­дийскую молитву.

- Что ты шепчешь? - спросил барон. - Почему не кричишь большевистские лозунги?

- Я буддист, - ответил комиссар.

- Ты буддист? - удивленно сказал барон. - Большевик-буд­дист?

- Да, - ответил комиссар, - я большевик-буддист. Гаутамма Будда дал миру законченноое учение коммунизма.

- Кто же твой вождь - Будда или Ленин? - спросил барон.

- Ленин высоко ценит истинный буддизм, - ответил комис­сар.

- В чем же, по-твоему, истинный буддизм? Разве не в мис­тицизме, отвергаемом большевиками, истинный буддизм?

- Силы, которыми обладает Будда, не чудесные, его мощь согласуется с вечным порядком вещей, система ленинских заветов восходит к учению Будды, а через него к неизменным основам ми­роздания.

Барон был явно взволнован.

- Вы студент? - спросил он комиссара.

- Да, до революции я учился в Московском университете.

- Так и думал, - сказал барон. - Профессора подобным ма­териалистическим образом излагают философию буддизма. Что ж буддизм, по-вашему, материалистическое учение? - закричал барон.

- Буддизмом как философией я не занимаюсь, - ответил ко­миссар, - я не имею для этого настоящей подготовки. Мне мало зна­кома оккультная сторона буддизма, а я изучал иконографию буддиз­ма. Для занятий всесторонних я не знаю языков: ни санскрита, ни других.

- А оракулов буддизма вы признаете? - спросил барон.

- Буддийские оракулы, ламы-предсказатели не более, чем ворожеи, гадатели, им нельзя верить. Действительно ученые будди­сты гаданиями не занимаются.

- Чем же занимаются действительно ученые буддисты? Иконами и изваяниями, как простым материалистическим искусст­вом? Нет, меня в иконах интересует нечто иное, недоступное глазу. Вы не верите оракулу, но ламы-предсказатели умеют находить вра­гов веры, распознавать их под любым обличием, даже под обличием ученых буддистов. Я свято уверен, что научен у этих оракулов с од­ного взгляда различать убежденных большевиков от случайных и невольных пособников. Уведите его! - приказал барон.

- Сколько дать ему палок? - спросил Бурдуковский.

- Палками не бить, - ответил барон, - просто застрелить.

76. Сцена

Барон был очень взволнован.

- Я понимаю, что то, что основал Ленин, есть религия, - говорил он вслух, расхаживая по юрте. - Необязательно, чтобы был Бог. Если вы знакомы с восточными религиями, они представляют собой правила, регламентирующие порядок жизни и государствен­ного устройства. Отсюда и смысл моей войны с большевиками как религиозной с обеих сторон. В этой борьбе христианство уже доказало свою неспособность противостоять сатанинской псевдорели­гии. Остается уповать на буддизм, который принесут с собой в Си­бирь монголы. У меня есть план обращения сибирских мужиков в лоно учения Будды. Это не должно казаться несбыточным и фанта­стичным уже по одному тому, что религию того же толка, только с обратным знаком, они приняли без особого сопротивления, поддер­жав большевиков. Большевиков, запретивших частную торговлю. Мы должны лишить большевиков их преимущества, полностью за­претить частную торговлю, к сожалению, невозможно. Уже здесь, в Урге, мне нужны твердые принципы защиты бедных. Пишите, - об­ратился он к Вере и начал диктовать:

- “Установить твердый максимум цен на продовольствие и предметы первой необходимости в интересах ургинской бедноты и солдат. Все служивые переводятся на паек, мужчины должны слу­жить в отряде, женщины во всевозможных швальнях, прачечных и так далее. Кто работает, тот ест.”

- Но это принцип большевиков, ваше превосходительство, - сказал я.

- Что же, - ответил барон, - надо заимствовать полезное даже у врага.

- Ваше превосходительство, заимствуя подобные принци­пы, мы заимствуем не только полезное. Цены на товары придется установить низкие, но никто не захочет торговать себе в убыток. Тор­говля практически прекратится.Уже и сейчас некоторые ваши со­ратники пользуются всеобщим страхом: закупают товары по твер­дым ценам, а затем перепродают по более высоким. Спекуляция у нас процветает, как у большевиков.

- Спекуляция есть смертельное преступление, - ответил ба­рон.

- Мы искореняем и будем искоренять ее беспощадно. Как раз сейчас мы заняты делом скупщика пушнины Носкова. Позвать Сипайлова, - обратился он к дежурному офицеру.

- Пусть доложит о деле Носкова. Впрочем, нет, пойдемте в комендатуру, я сам хочу допросить. Монголы называют его “росчорт”, - говорил барон, - “русский черт”, он постоянно чертыхается. В телефонной книге так и значится ’’Росчерт”, так называемый Носков. Он представляет в Урге лондонскую фирму Баддермана.

77. Сцена

Носков оказался маленьким, щупленьким человеком, хотя ныне неловком назвать его было трудно. В подвале на полу лежало кровавое месиво

- Молчит? - спросил барон Сипайлова.

- Молчит, ваше превосходительство, - ответил Сипйлов. - Восьмой день пытаем. За пальцы подвешивали к потолку и секли бамбуками, жгли железом.

- Носков, где спрятали деньги? - спросил барон.

- Нет у меня денег, - прохрипел Носков.

- Врешь, Носков, - сказал Сипайлов, - мы знаем, ты связан с Лондоном и с большевиками, где деньги?

- Нет денег, - ответил Носков, - нет наличных денег. День­ги не мои, Бадцермана.

- Пытать его еще, - сказал барон.

Носкова принялись жечь железом, но он лишь чертыхался, а потом вдруг громко закричал:

- Пей мою кровь, барон, пей вместо денег, пей со своей ком­панией, солнце уже восходит, солнце, беги, кровавый барон! - и он дико захохотал.

- С ума сошел, - сказал Сипайлов.

- Застрелить его! - приказал барон. - Труп выбросить на свалку возле берега реки. Надо выявить всех сообщников Носкова, - говорил барон Сипайлову, который пошел вслед за нами в штаб. - Пушнину со складов - конфисковать.

Возле штаба стояла плачущая женщина.

- Это жена Носкова, - сказал Сипайлов.

- Каждый день пре­следует меня. Твой муж застрелен! - закричал он женщине. - Труп его на свалке.

- Позвольте взять и похоронить тело, - сказала плачущая женщина.

- Хочешь валяться рядом - бери, - ответил Сипайлов, хихикая.

78. Сцена

Дело Носкова вызвало новую волну репрессий. Барон пе­ред строем объявил:

- Мы будем беспощадно бороться со всеми спекулянтами и их сообщниками. Связанный со спекулянтом Носковым офицер Ар­хипов увезен в Сопки с семьей и казнен.

- Господин генерал, за что семью казнили? - выкрикнул из строя один офицер. - Ведь это террор, подобный большевистскому.

- Молчать! - затрясся от ярости барон.

- Большевики берут заложниками семьи, - сказал другой офицер. - И у вас, господин генерал, жены, дети, родители отвечают за преступление одного из членов семьи.

- Это бунт! - закричал барон. - Бунтовщика схватить! В карцер! На крышу! Без еды и питья! Сечь, особо опасных казнить!

Комендантская сотня Бурдуковского бросилась по рядам искать бунтовщиков.

- Убийство членов семьи за преступление, совершенное ее главой, это не террор, а обычай Востока, - сказал барон.

- Так и большевики казнили жену и детей государя! - вдруг громко выкрикнул молодой прапорщик.

- Господа, я потрясен всем увиденным и услышанным здесь! Господа, я недавно с трудом про­брался сюда из Сибири бороться с большевизмом. Я мечтал о белом рыцарстве, я бежал из Иркутска от красного террора.

- Это студент-медик Энгельхарт-Эзерский, - тихо сказал Сипайлов барону. - Мы подозреваем, что он подослан большевиками.

- За связи с красными сжечь студента живьем в стоге сена, - объявил барон.

Стражники бросились к прапорщику, но он оттолкнул их, подбежал к берегу реки и бросился вниз головой с кручи.

- В огне не сгорел, так в воде утонул, - захихикал Сипайлов. Офицеры мрачно молчали.

79. Сцена

- В дивизии неспокойно, - говорил Сипайлов барону в шта­бе.

- Есть сведения о конспиративной офицерской организации и стремлении к дезертирству.

- Это все колчаковцы, - сказал барон. - Все мои военные неудачи связаны с тем, что у меня плохие офицеры. Но найти хоро­ших нелегко. У Семенова таковых не имеется. А осевшие в Китае колчаковские капитаны, поручики и прапорщики ни на какую войну идти больше не желают. Под моим командованием тем более. Семе­новский режим агонизирует. Всюду меня подстерегают враги, жаж­дущие моей крови. Надо начинать действовать, пока войско окон­чательно не разложилось. Пора начинать поход на Сибирь. Тех, кто отказывается подчиниться дисциплине, расстреливать. Тех офице­ров, кто стремится к дезертирству и подбивает к дезертирству сол­дат - в первую очередь расстреливать.

80. Сцена

Ко мне зашел полковник Дмитриев, один из тех, кто присо­единился к дивизии в Урге. Господин Миронов,- сказал он, - я хотел бы вас пригла­сить сегодня ко мне на небольшую вечеринку. Мы, бывшие колча­ковцы, хотим почтить память адмирала. Придете?

- Приду, - ответил я.

- Но дайте честное слово офицера, что вы не станете о том распространяться.

- Я обещаю, честное слово офицера.

81. Сцена

Вечером небольшая квартира Дмитриева была переполне­на. Было не менее сорока офицеров. Я несколько запоздал и застал вечеринку уже в разгаре. Все были возбуждены.

- Мы, офицеры Колчака, с радостью, энтузиазмом встрети­ли появление Унгерна в Урге, - говорил один из офицеров. - Но восторги наши быстро прошли. Здесь, в Монголии, сосредоточены сотни белых, для которых возвращение на Родину возможно только с оружием в руках. Впереди Родина, здесь страна, где население бо­готворило нас, русских. Степи изобилуют скакунами, баранами, бы­ками, а что нужно всаднику-партизану? Конь, трава, мясо. Господа, успех был возможен, но Унгерн в корне задушил нас, задушил ус­пех. Сумасшедший барон не стремится к освобождению Родины, а хочет в Монголии ставить эксперимент по улучшению человечес­кой породы…

- …в соответствии со своими дикими представлениями, - сказал другой офицер.

- Нас постоянно унижают. Мы, офицеры, точно стая голу­бей должны сидеть на крышах. Люди жмутся друг к другу, кутаются в халаты. Одеял не полагается, пищу раз в день протягивают на ве­ревке. Даже большевики не посмели нас так унижать.

- Печальнее всего, - сказал полковник Дмитриев, - что воля наша подавлена. Все парализованы страхом перед сумасшедшим бароном, никто не смеет бежать.

- Но ведь побег - это дезертирство, - несмело заметил ка­ кой-то поручик. - Это на руку большевикам.

- От кого дезертирство, господа? - сказал Дмитриев.

- Ба­рон сам большевик. Так его воспринимают в белых кругах. Анти­большевистские крестьянские восстания вселяли надежды, но тупая жестокость заставляет крестьян уходить в сопки. Семенов и Унгерн всегда интриговали против покойного Колчака. Семенов не послал на фронт ни одного солдата, когда армия наша истекала кровью на Урале и под Тобольском. Покойный Колчак, господа, говорил, что Унгерн бросает тень на белое движение, - сказал Дмитриев.

- Слу­жить Унгерну - значит служить врагу белого движения. Я лично слу­жить ему отказываюсь. Ни ему, ни Семенову.

- Господа, - сказал я, - но ведь сам Колчак произвел Семе­нова в генерал-лейтенанты, вплоть до соединения с Деникиным на­значил главнокомандующим всеми вооруженными силами и поход­ным атаманом всех восточных российских окраин. Я знаю, этот при­каз многие восприняли с недоумением, а то и с возмущением, но надо подчиниться ему как последней воле покойного адмирала.

- Была ли последняя воля? - сказал Дмитриев. - Не сфаль­сифицирована ли она? Те, кто совершил ледяной поход, не без уди­вления узнали, что, пока мы с боями прорывались по тайге, у нас появился новый верховный вождь, в это время спокойно отсиживав­шийся в тылу, не нюхавший порох иначе, как с мужиками, делаю­щими пушки из водопроводных труб.

- Я, господа, согласен со многими высказываниями, - ска­зал я, - но все-таки остаюсь исполнять свой долг. Главное, господа, - борьба с большевиками. Мой долг не позволяет мне следовать за вами. Разумеется, все сказанное здесь не будет мною разглашено, даю честное офицерское слово дворянина.

Раскланявшись, я вышел.

82. Сцена

О заговоре все-таки стало известно, точнее, это был не заго­вор, а массовое дезертирство. Барон, как разъяренный зверь, метал­ся по штабной комнате, видеть его было страшно.

- Какое чудовищное предательство! - кричал он. - Когда дезертируют солдаты - это преступление, но когда дезертируют офи­церы - это еще и кощунство!

- Ваше превосходительство, - сказал Сипайлов, - как вы велели, вызваны хорунжий Тубанов и монгольский князь Буяргун.

- В погоню! - закричал барон вошедшим Тубанову и Буяргуну.

- Никого из беглецов не щадить! За каждую голову плачу по десять золотых империалов.

- Есть сведения, что беглецы отправились на восток, - ска­зал Тубанов. - Так говорят пастухи.

- Далеко им уйти не удастся, - сказал князь Буяргун.

- Их покарает небо! - закричал барон.

- Я буду о том мо­литься.

83. Сцена

Во время вечерней молитвы в дивизии барон, как мне пока­залось, действительно молился особенно усердно. В дивизии заве­ден был ежевечерний ритуал: на заходе солнца все сотни выстраива­лись по национальному признаку, и каждая хором читала свои мо­литвы. Барон объезжал строй, подхватывая то христианскую, то буд­дийскую, то мусульманскую молитву.

- Какое величественное зрелище, - сказал барон, слушая молитвенный хор. - Я, человек, верящий в Бога и Евангелие, как лютеранин, молюсь, но в жизни я придерживаюсь принципа: Бог один - веры разные. Ныне у меня в дивизии нет ни походной церкви, ни священника. Тех, кто были, я уволил. Я понял: между настоящим воином и богом нет и не может быть никаких посредников. Молит­ва, пропетая в строю, вернее достигает небес, нежели произнесен­ная в храме любой религии.

И он вновь принялся неистово молиться разными молитва­ми.

Перед самым концом вечерней дивизионной молитвы послы­шался конский топот и показались тибетцы и монголы. Впереди ска­кали Тубанов и князь Буяргун. У князя в руках был огромный ме­шок. Подскакав и осадив коня перед бароном, князь поклонился и высыпал из мешка головы.

- Мои джахары настигли их на привале, - сказал князь. - Здесь тридцать восемь отрубленных голов.

Я узнал голову Дмитриева и других офицеров, с которыми вместе был на квартире Дмитриева.

- “Моя голова могла быть среди них”, - подумал я.

84. Сцена

В штабе барон диктовал приказ о выступлении на Сибирь. Я и новый адъютант барона, поручик Михаил Ружанский, записывали.

Ружанский был совсем еще молодой человек, лет девятнадцати -­ двадцати, стройный красавчик, но выглядел он еще моложе, напо­добие резвого гимназиста: розовощекий, с тонкой мальчишеской шеей, на которой видна была золотая цепочка. Он, конечно же, был страстно влюблен в Веру, и Вере явно нравилась страсть красивого мальчика. Стоило барону отвернуться, как они таинственно пере­глядывались, улыбались друг другу, старались незаметно касаться друг друга. А однажды, наклонившись, словно диктуя подробнее, Ружанский осторожно прикоснулся губами к Вериным волосам. Это, безусловно, меня коробило, сказывалась и ревность, однако, в еще большей степени опасения, что барон, обнаружив подобное, может распорядиться очень круто. Когда барон по какой-то причине вы­шел из комнаты, я сказал:

- Господин Ружанский, вы человек еще очень молодой и, судя по всему, склонный, как гимназист, влюбляться без оглядки. Его превосходительству вряд ли это понравится.

- Простите, господин есаул, но мои личные отношения с женщинами не должны касаться кого бы то ни было. Даже его пре­восходительства. Так, по крайней мере, происходит в приличном обществе, - сказал Ружанский.

- Николай Васильевич, - сказала Вера, - вы просто ревнуе­те. А между тем у меня с Мишелем обычные дружеские отношения. Однако не удивительно, если мы начнем испытывать друг к другу симпатию. Мы оба из хороших петербургских семей, у нас обнару­жилась масса общих знакомых. Мишель был студентом петербург­ского политехникума, я окончила Смольный институт. Я просто-на­просто стосковалась по прежнему обществу.

- Тем не менее, прошу вас быть осторожными, - сказал я.

В этот момент вошел барон, и разговор прекратился.

- Пишите приказ номер пятнадцать, - сказал барон и начал диктовать.

- Я начинаю движение на север и на днях открою воен­ные действия против большевиков. Как только мне удастся дать силь­ный и решительный толчок всем отрядам и лицам, мечтающим о борьбе с коммунистами, и когда я увижу планомерность поднятого в России выступления, а во главе движения преданных и честных людей, я перенесу эти свои действия в Монголию и союзные с ней области для окончательного восстановления династии Циней, кото­рую я рассматриваю как единственное орудие в борьбе с мировой революцией.

Барон диктовал, расхаживая по комнате, а когда он остана­вливался и поворачивался спиной, Вера и Ружанский по-прежнему незаметно, как им казалось, перемигивались, а то и просто томно смотрели друг на друга. Моему предупреждению они явно не вняли. Хуже всего, что и барон заметил эти любовные игры. Несколько раз он хмуро косился в сторону Ружанского и Веры, но продолжал дик­товать.

- Россия создавалась постепенно из малых отдельных час­тей, спаянных единством веры, племенным родством, а впоследст­вии особенностью государственных начал. Пока не коснулись Рос­сии непримиримые с ней по составу и характеру принципы револю­ционной культуры, Россия оставатась могущественной, крепко спло­ченной империей. Революционная буря с Запада глубоко расшатала государственный механизм, оторвав интеллигенцию от общего рус­ла народной мысли и надежд.

Барон вынул карманные часы.

- Мне, однако, пора на смотр мобилизованных. Поручик Ружанский, сможете продолжить диктовку без меня? - и протянул листы.

Ружанский взял листы, просмотрел их и сказал:

- Так точно, ваше превосходительство, я в политехникуме и в юнкерском училище считался специалистом по чужим почер­кам. Вашего превосходительства почерк я свободно разбираю.

- Начните, я послушаю, - сказал барон.

- Народ, руководимый интеллигенцией, как общественно-политической, так и либерально-бюрократической, - диктовал Ру­жанский, - сохранил в душе преданность вере, царю и Отечеству. Он начал сбиваться с прямого пути, указываемого всем складом души и жизни народной, теряя прежнее давнее величие и мощь страны, устои, перебрасывался от бунта к анархической революции и поте­рял самого себя.

- Отчего вы улыбаетесь, Ружанский? - вдруг резко прервал диктовку барон.

- Простите, ваше превосходительство.

- Вы диктуете святые слова и при этом улыбаетесь какой-то блудливой улыбкой.

- Я, ваше превосходительство … этого больше не повторит­ся, ваше превосходительство.

- Хорошо, - сказал барон, - я вернусь - проверю.

85. Сцена

Барон в моем сопровождении сел в автомобиль и поехал на площадь.

- В этот приказ я вложил свою душу, - сказал барон. - Сама победа над красными в Забайкалье для меня не цель, а средство. Главным по-прежнему остается план возрождения империи Чингиз-Хана и реставрации Циней. Ведь я знаю, война в Сибири, на русских равнинах должна продолжаться без меня. Долго воевать в России я не хочу. Походом собираюсь прежде всего укрепить свое положе­ние в Урге, где последнее время нетвердо себя чувствую. Среди мон­голов недовольство, а также появились красные монголы. Есть мо­настыри, где прячут монгольских большевиков. Кроме того, дезер­тирство. Слухи о походе вызвали новую волну дезертирства. Нужны решительные действия, нужна, пусть небольшая, но война, оттого так долго занимался я приказом номер пятнадцать, в нем идейный и тактический план войны.

- Ваше превосходительство, - спросил я, - но почему пят­надцать? Насколько я помню, в дивизии никогда раньше письмен­ных, а тем более печатных, приказов не издавалось. Были инструк­ции, но не приказы, Этот единственный, и он почему-то получил порядковый номер пятнадцать.

- Почему пятнадцать? - усмехнулся барон. - В монгольской астрологии все числа от одного до девяти имеют цветовые эквива­ленты. Единица есть знак белого цвета, пятерка - желтого. Число пятнадцать соединяет два знаменательных для меня цвета: я белый генерал и поклонник желтой религии.

- Значит, цифра пятнадцать выбрана по мистическим сооб­ражениям? - спросил я.

- Да. Кроме того, днем выступления на север я наметил два­дцать первое мая. По монгольскому календарю двадцать первое мая приходится на пятнадцатый день четвертой луны. Число пятнадцать ламами определено как счастливое для меня. Я надеюсь на мистику и на лам. А более мне не на кого надеяться, я испытываю нужду буквально во всем, но к Семенову не обращусь. Личных отношений между нами теперь нет практически никаких. Я мог бы поддержи­вать связь с Семеновым по радио, но я не делаю этого - сейчас же посыпятся советы, приказания, указания - все это не нужно. Что нужно - денег - все равно не дадут.

- Но, ваше превосходительство, атаман Семенов несколько раз присылал курьеров.

- Присылал, - сказал барон раздраженно, - присылал со вся­кими глупостями: то не трогать евреев, торгашей, то не обижать бурятских беженцев, его родственников по отцу, то не вмешиваться в дела Монголии, дабы не раздражать китайцев. Ныне я веду абсо­лютно самостоятельную политику, хотя по-прежнему ношу на пого­нах литеры АС - Атаман Семенов.

86. Сцена

На площади выстроены были мобилизованные. Среди них много пожилых людей, даже стариков. Барон пошел вдоль строя, расспрашивая о возрасте, занятиях, военных навыках. Я делал по­метки в блокноте.

- Выгребаем остатки способных носить оружие, - сказал барон, когда мы ехали назад в штаб, - из двухсот мобилизованных годных не более полусотни.

87. Сцена

Когда я вошел в штабную комнату, Вера и Ружанский быст­ро отпрянули друг от друга. Вера торопливо поправила прическу. К счастью, барон задержался, вступив в какой-то разговор с казначеем дивизии Бочкаревым. Войдя в комнату, он сел на стул и спросил:

- Кончили работу?

- Так точно, ваше превосходительство, - ответил Ружан­ский.

- Читайте.

- Революционная мысль, льстя самолюбию народному, - начал читать Ружанский, - не научила народ созиданию и самостоя­тельности, но приучила его к вымогательству и грабежу.

- Вы читайте, - прервав Ружанского, обратился барон к Вере, - текст вами напечатан, читайте по печатному тексту.

- Тысяча девятьсот пятый год, - начала читать Вера, - а затем шестнадцатый и семнадцатый годы дали отвратительный пре­ступный урожай революционной свободы. Попытки задержать раз­рушительные инстинкты худшей части народа оказались запозда­лыми. Пришли большевики, носители идеи уничтожения самобыт­ных культур народных, дело разрушения было доведено до конца. Россию надо строить заново по частям.

Вера замолкла.

- Продолжайте, отчего вы остановились? - недовольно спро­сил барон, который слушал свой текст, закрыв глаза ладонью.

- Дальше на другом листе, - сказала Вера. Она начала искать напечатанное в ворохе бумаг.

- Ну, в чем дело? - раздраженно спросил барон. - Нашли, наконец?

- Нашла, - сказал Вера, - тут у вашего превосходительства не совсем понятно…

- Текст вашего превосходительства в этом месте правился, - сказал Ружанский.

- Читайте! - раздраженно повторил барон.

- Россия должна принять за образец родоплеменной строй, - прочла Вера.

- Вы пропустили целую фразу, - сердито сказал барон. - “Что касается общих принципов государственного строительства, то, учитывая прошлый печальный опыт, Россия должна…”, - читайте!

- Простите, ваше превосходительство, фраза впечатана свер­ху, - испуганно сказала Вера и прочла: “Что касается общих прин­ципов государственного строительства, то, учитывая прошлый пе­чальный опыт, Россия должна принять за образец родоплеменной строй кочевников и устроить внутреннюю жизнь по рекам…”

- Что?! - завопил барон и, подбежав, вырвал лист. - По ре­кам?? Что вы напечатали? Если бы я не проверил, этот абсурд рас­пространился бы как мои мысли. Обо мне и так уже пишут всякие проболыпевистские газеты в Харбине как об утописте с безумной логикой.

- Ваше превосходительство, - попробовал вмешаться Ру­жанский, - в тексте тяжелая правка.

- Правка?! - кричал барон. - У меня было написано по ро­дам, я исправил по расам, “устроить внутреннюю жизнь по расам “, вы напечатали по рекам, вы любовными шашнями занимались, а не работой!

И вдруг он несколько раз изо всей силы ударил Веру ладо­нью по лицу. Из носа полилась кровь.

- Я научу вас дисциплине, негодяи! - яростно вопил барон.

- Тебя! - переходя на “ты”, обратился барон к Вере, - отправлю на­зад в госпиталь сиделкой, а тебя, - повернулся он к Ружанскому, - в строй на фронт. У нас старики в строю, а ты, молодой здоровяк, ус­троился в штабе, тоже, кстати, по ходатайству окружения Семенова. Он какой-то родственник жены Семенова. В строй! - закричал ба­рон.

- Вон пошли оба!

Ружанский и Вера торопливо вышли.

- Мне известно позорное стремление многих офицеров и солдат устраиваться при штабах, на нестроевые должности, а также в тыловые войсковые части, - сердито продолжал барон.

- Против этого необходимы самые неуклонные меры пресечения. В штабы и на нестроевые должности назначать по возможности лиц действи­тельно неспособных к бою. Это надо вписать в приказ особым пун­ктом. Вы, есаул, займитесь приказом.

- Слушаюсь, ваше превосходительство, - ответил я.

88. Сцена

Все случившееся было вполне в духе барона. Но никто, в том числе и сам барон, не предполагал, что кончится очередной скан­дал новой ужасной трагедией. Восстановить отдельные подробно­сти этой трагедии можно лишь частично и предположительно. Впро­чем, начало я слышал весьма явно.

Ружанский жил в небольшой ком­ натушке рядом со мной, и, вернувшись вечером из штаба, я услы­шал доносивишеся оттуда истеричные женские рыдания, судя по всему, принадлежавшие Вере.

- Сил моих нет, - сквозь рыдания говорила Вера, - меня секли, как последнюю девку. Теперь по лицу хлещут, муж от позора убил себя, я тоже не могу больше, я убью себя.

- Вера Аркадьевна, - слышался прерывистый голос Ружанского, - Вера, Верочка, я люблю тебя страстно. Надо выдержать, я постараюсь добиться перевода в Читу к Семенову. Я по матери Терсицкий, жена Семенова - моя кузина, мне помогут, надо потерпеть.

- Сколько терпеть?

- Месяц, два.

- Месяц-два? Это целая вечность. Два месяца жить среди палачей. И потом еще я знаю обстановку - нас не выпустят живыми. А так хочется жить, - она заговорила шепотом по-французски.

Он отвечал ей по-французски также шепотом, видно, дога­дались, что я вернулся домой. Затем голоса вовсе замолкли. Утом­ленный, я лег спать. Но сцена у Ружанского продолжалась. Ее отчасти удалось в дальнейшем восстановить мне по рассказам.

- Вырваться б из Урги в Китай, - говорила Вера, - к цивилизации, к морю, к железным дорогам, поехать в Шанхай, оттуда в Европу, я давно мечтала об этом… Многие русские беженцы мечта­ют об этом, но сумасшедший барон под страхом смерти никому не разрешает покидать Монголию.

- Я помогу тебе, Верочка, мы уедем.

- Как ты мне поможешь, Мишель, нет иного пути спасения, кроме самоубийства.

- Не говори так, Вера, ты терзаешь мне сердце. - Он обнял ее и начал страстно целовать.

- Вера, ради тебя я готов на все. У меня есть идея. Смотри, вот у меня имеются две написанные карандашом записки барона, записки о получении со склада продовольствия и фуража. Я остав­лю только подписи барона, все остальное я сотру.

Он торопливо присел к столу и принялся за работу: вытер резинкой текст и осторожно вписал новый.

- Я умею подделывать почерк, не правда ли почерк барона?

- Правда, не отличишь, - сказала Вера.

- Теперь в одной записке предписывается выдать мне круп­ную сумму денег, а в другой - оказывать всяческое содействие в моей командировке в Китай вместе с госпожой Голубевой.

Ружанский засмеялся.

- Вера, мы будем с тобой жить в Париже, будем ходить в ресторан “Максим”.

- Господи, неужели кончится кошмар? - сказала Вера. - Мишель, надо спешить, ты должен сейчас идти. К Бочкареву, зная его характер, лучше всего идти вечером, он побоится так поздно беспокоить штаб.

89. Сцена

Бочкарев долго хмуро разглядывал записку.

- Отчего писано карандашом? - спросил он.

- Это узнаете у его превосходительства, - ответил Ружан­ский. - Его превосходительство часто пишет карандашом.

- Распишитесь, - сказал Бочкарев и полез в сейф за деньгами.

90. Сцена

Вернувшись домой, Ружанский высыпал деньги на стол пе­ред Верой.

- Милая, - сказал он, радостно обняв ее, - милая, Бог нам помог, мы спасены. Любимая, славная моя, роскошная моя женщи­на, прекрасная моя.

Он начал жадно целовать ей руки, ноги, лицо.

- Мишель, - сказал Вера, освобождаясь из его обьятий, - у нас впереди будет много времени, теперь надо спешить. Лучше все­го, если мы выедем из лагеря порознь. Я поеду в госпиталь и буду там тебя ждать. Это не вызовет подозрений, барон меня туда по­слал. Ты заедешь за мной.

- Я уеду после дивизионной вечерней молитвы, - сказал Ружанский. - Если меня не будет на вечерней молитве, то это вызовет подозрение. Выпьем за удачу, у меня остался коньяк. Он вынул бутылку из шкафа, разлил.

- За удачу и нашу любовь, - сказала Вера.

Они выпили и поцеловались.

91. Сцена

Утром, придя в штаб, я застал скандал в разгаре. На барона страшно было смотреть. Перед ним стоял Бурдуковский и бледный Бочкарев.

- Бежали? - кричал барон.

- Подлецы, дураки, я тебя велю сечь до крови, - кричал барон казначею.

- Ваше превосходительство, - бормотал казначей Бочка­рев, - опасался ночью беспокоить ваше превосходительство.

- Утром он прибежал ко мне, - сказал Бурдуковский, - до­ложил о своих подозрениях. Подлог раскрылся. Однако, ваше пре­восходительство, записка, верно, мастерски подделана.

- Фальшивомонетчики, воры, подлецы, - чуть ли не стонал от ненависти барон, - схватить подлецов!

- Ваше превосходительство, - сказал вошедший Сипайлов, - по какой дороге искать беглецов выяснилось быстро. Ружанский не может миновать поселок Бравенхат, там его ждет Голубева.

- Арестовать ее немедленно! - закричал барон. - Аресто­вать ее и Ружанского и доставить их в штаб! Я клянусь порадовать своих людей такой казнью предателей, что сам дьявол в своей мрач­ной преисподней содрогнется от ужаса.

92. Сцена

Мне пришлось по приказу барона участвовать в аресте Веры Голубевой. Точнее, арестовывали Сипайлов и Бурдуковский, я же присутствовал. Вера восприняла свой арест спокойно, так показа­лось, во всяком случае: села на стул, опустив голову.

- Будем ждать вместе твоего женишка, - захихикал Сипай­ лов.

- Давно уж должен быть. Видно, в темноте заплутал, сбился с дороги. Полтора часа ждем.

Наконец, показался Ружанский, его окружили, сбили с коня, связали. Связали Веру. Обоих, бросив в телегу, повезли.

93. Сцена

- Зачем ты это сделал, щенок? - закричал барон Ружанскому, когда того поставили перед строем дивизии.

- Ты изменил сво­ему Отечеству, ты изменил присяге, ты изменил государю.

- Я это сделал ради любимой женщины, - пробормотал раз­битыми губами Ружанский. Перед строем дивизии выстроили женщин.

- Ваше превосходительство, - сказал Бурдуковский, - я ве­лел привести всех служащих в госпитале и в швальне и прочих мес­тах женщин, чтобы они смогли в желательном смысле влиять на по­мышляющих о побеге мужей и прочих мужчин.

- Кара будет ужасной, - сказал барон. - Перебить ему ноги, чтоб не бежал.

Ружанскому прикладом перебили ноги.

- Перебить ему руки, чтоб не крал.

Ружанскому перебили руки. Первый раз Ружанский только застонал, а второй раз страшно закричал. Вера лишилась сознания.

- Привести ее в чувство, - велел барон.- Пусть присутству­ет при казни любовника.

На Веру вылили ведро воды и силой заставили подняться на ноги. Стоять она не могла, ее держали.

- Повесить Ружанского на вожжах в пролете Китайских во­рот, - велел барон.

- Ваше превосходительство, какую петлю делать, - спро­сил Сипайлов, - чтоб сразу умер или чтоб помучился перед смер­тью?

- Пусть мучается! - крикнул барон.

Ружанский задергался, захрипел в петле. Тело извивалось в конвульсиях.

- Бедный мальчик, - прошептал стоящий рядом со мной Гущин, - еще одна жертва этой дьявольской женщины.

- Но ведь и несчастная женщина страдает, - возразил я.

- Пусть страдает, мне ее не жалко, она получила свое.

- Преступную соблазнигельницу отдать казакам и вообще всем желающим, - объявил барон. - В принципе, я никогда не попу­стительствовал изнасилованиям, однако эту женщину ничем иным наказать нельзя.

- Увести в юрту, - распорядился Бурдуковский.

Возле юрты образовалась очередь казаков. Выходящие из юрты казаки застегивали ширинки и перекидывались шуточками с ожидающими.

- Я тоже воспользуюсь своим правом, - сказал Гущин.

- Ты, Володя?! Ты хочешь стать насильником, - удивленно спросил я.

- А чем я хуже других? - ухмыльнулся Гущин.

- Но ведь это скоты, - сказал я. - Тебя я считал порядочным человеком, тебя я считал своим другом.

- Эта женщина погубила многих и должна быть наказана, - сказал Гущин, направляясь к очереди.

- Я не желаю тебя больше знать, - крикнул я ему вслед. - Как дворянин и как офицер, я вызываю тебя на дуэль. Ты подлец и негодяй еще хуже, чем остальные.

- Я принимаю твой вызов. Стреляться будем после оконча­ния войны.

Насвистывая, он пошел к юрте. Первоначально из юрты доносились крики Веры. Потом она затихла. Умолкли и шуточки казаков. Все происходило в тишине. У юрты оставалось всего несколько человек из тех, кто воспользовал­ся правом насилия. Большинство солдат и офицеров остались в строю.

Я подошел к юрте и, когда настала моя очередь, вошел. Первое, что я увидел, были расширенные безумные глаза Веры. Она лежала на койке растерзанная. Глядя молча куда-то вверх мимо меня, тяжело с надрывом дышала. Подойдя, я стал перед ней на колени и прикос­нулся губами к ее сухой горячей руке. Вера продолжала смотреть мимо меня и тяжело дышать. Я одел Веру и, обняв за плечи, как ребенка, вывел из юрты. Подбежал Бурдуковский.

- Куда ты Голубеву ведешь? Барон приказал немедленно преступницу пристрелить.

- Я забираю ее к себе, - сказал я и вынул маузер.

- Застре­лю всякого, кто захочет помешать мне воспользоваться своим пра­вом, всякого! - закричал я, ибо нервы мои не выдержали.

Видно, в лице моем было нечто, Бурдуковский уступил мне дорогу. К тому же многие солдаты и офицеры смотрели на меня явно одобрительно, а один из офицеров сказал:

- Ваше превосходительство, есаул Миронов может распо­ряжаться своим правом, как ему хочется.

- Ну и черт с тобой, - сказал барон. - Бери ее себе, если тебе хочется. Если ты не сконфужен этой опозоренной дрянью. Осталь­ным разойтись, приготовиться к занятиям.

И он ускакал, сопровождаемый Сипайловым и Бурдуковским.

- Господин Миронов, - подойдя, сказал доктор, - позвольте пожать мне вашу руку. Я увезу госпожу Голубеву в госпиталь.

- Спасибо, доктор, но я хочу отвести госпожу Голубеву к себе домой.

- Понимаю, - сказал доктор, - я приеду туда.

94. Сцена

Всю ночь Вера металась в бреду. Я сидел возле ее постели.

- Светло как, - бормотала она, - жарко, луна светит, дождь, я хочу дождя…

Я мочил в воде тряпочку и клал ей на горячий лоб.

- Дождь, - говорила она, - дождь, мама, помоги мне, я хочу гулять под дождем.

Я снова смачивал тряпочкой ее воспаленный лоб.

Заехал доктор с медицинскими препаратами. Тело Веры было все в синяках и кровоподтеках. Я впервые видел тело Веры обнаженным, но не испытывал никаких вожделений, а лишь жгучее чувство сострадания, как к больному ребенку.

Под утро Вера, нако­нец, заснула, тяжело дыша. Я прикорнул рядом на стуле. Проснулся, словно от толчка. Вера смотрела на меня осмысленным взглядом. Лоб ее был в испарине.

- Николай Васильевич, - прошептала она слабым голосом, - как я хотела умереть в эту ночь, отчего вы не дали мне умереть, для чего, Николай Васильевич?

- Для нашей новой жизни под новым небом, как сказано у пророка Исайи, - ответил я.

- Коля, я большая грешница, достойна ли я этого нового неба? Я великая блудница, разве ты не брезгуешь мной?

Я поклонился и поцеловал ее в лоб.

- Поцелуй меня в губы, - сказала Вера.

Я поклонился и поцеловал ее в холодные губы.

- После матери моей ты теперь самый близкий мне человек, - сказала она. - Но неужели Господь простит мои великие грехи?

- Господь милостив, - ответил я, - все мы, живые люди, грешны, за исключением злодеев, которые не чувствуют сердцем своим греха. Злодеям нет Божьего прощения.

95. Сцена

Через несколько дней, когда Вера окрепла, я проводил ее в небольшой монастырь при русской консульской церкви.

- Будь осторожна, оставайся незамеченной, - сказал я ей на прощанье. - Барон может опомниться и передумать.

- Ты будешь приходить ко мне? - спросила Вера.

- Пока я в Урге. Скоро мы выступаем в поход на Сибирь.

- Я буду ждать тебя.

- Я вернусь к тебе, если меня не убьют.

- Я буду горячо молиться за тебя.

- Я тоже буду молиться за нас.

Мы обнялись и долго стояли обнявшись. Слезы наши сме­шались.

96. Сцена

- Ваше превосходительство, - докладывал в штабе Бурдуковский, - в Монголии создано монгольское революционное прави­тельство. Премьер Бодо, переводчик при русском консульстве, во­енный министр Сухэ из ургинской офицерской школы.

- Монголы -большевики?-закричал барон. -Абсурд! Мон­голы понятия не имеют о подлом учении Маркса. Это действуют бурятские беженцы с помощью русских большевиков и местных либералов.

- Есаул! - обратился он ко мне. - Записывайте циркуляр: “Выгнать бежавших из России бурят числом шестьсот юрт. Они совершенно развращены большевиками и распространяют их под­лое учение.” Я тут их кончу, а стада отберу для войска, - добавил барон.

- Особо громить те монастыри, где ламы и послушники раз­вращены большевизмом, проповедуют дьявольское учение. Вы, еса­ул, будете при карательном отряде Тубанова.

97. Сцена

Опять, как во время еврейского погрома, пришлось мне при­сутствовать и стать свидетелем кровавой бойни. Тубанов разгромил один из монастырей и вырезал или повесил поголовно всех лам, не пощадил даже монголов-послушников, стоявших перед ним на ко­ленях. До сих пор звучат их раздирающие вопли о пощаде. Мальчи­ки-послушники, упав на колени, протягивали руки с искаженными ужасом смерти лицами:

- Найон, найон, - кричали они, - пощади, найон!

Горяча коня, Тубанов сказал на ломаном русском языке:

- Вешаяй всех и резаяй.

Сверкнули клинки. Я отвернулся. Некоторые офицеры от­вернулись, другие уставились в землю, один офицер шепнул мне:

- Надо положить конец этому кошмару.

91. Сцена

В Кяхте, в глухом дальнем монгольском городе, Сухэ при­нимал парад.

- Красномонгольские церики,- говорил он, - всякий, кто беззаветно любит наш несчастный народ, должен подняться против барона. Монгольский скот угоняют для прокорма белому барону. Тех монголов, кто приехал в Ургу по торговым делам или покло­ниться ургинским святыням, белый барон велит хватать прямо на улице в свое войско, белые бароновцы разоряют кочевья, грабят наши караваны. У нас, у монголов, белый цвет - знак несчастья и траура. Белые дьяволы обречены. Мы приступаем к созданию красных ко­чевий и отрядов под красным знаменем революционного буддизма.

Вперед выехал знаменосец с красным знаменем, на кото­ром была изображена черная свастика. Приволокли захваченного в плен, связанного казачьего вахмистра.

- По древнему обычаю белый казак своей кровью освятит наше революционное красное монгольское знамя, - сказал Сухэ.

Закричав, монголы подняли вверх сабли. Один из монголов рассек казаку грудь, вырвал трепещущее сердце и съел его. Знаме­носец обмакнул древко знамени в текущую кровь.

- Послушаем, что скажет нам представитель Коминтерна в Монголии товарищ Борисов, - объявил Сухэ.

Борисов, стараясь, не смотреть на человеческое жертвопри­ношение, произнес несколько слов дрожащим голосом:

- Красные монголы! По всей территории аймаков надо про­возгласить революционный строй. Революционная Монголия, ми­нуя прежние века с их темнотой и суевериями, смело шагнет в век двадцатый. После победы над бароном Унгерном надо сместить Богдо Гэгена и установить социалистическую республику.

- То, что я сейчас слышал, я не хочу слышать второй раз, - сказал Сухэ.

- Красная Халка останется монархией, товарищ Бори­сов. Она останется с Богдо Гэгеном. А если русские большевики думают иначе, то придется обойтись без ваших услуг.

- Мы лишь предлагаем,- сказал Борисов, - решать будет монгольский народ.

- Во всех бедствиях Монголии виноват не Богдо Гэген, а белый барон, - сказал Сухэ. - Под Улясутуем люди барона сдвинули с места древний камень и выпустили на свободу придавленных им злых духов. Этих духов загнал туда один из прежних Богдо Гэгенов, но белый барон своротил этот камень. Белые совершили возле него убийство, чем разрушили заклятие. Духи разлетелись по Монголии, сея смерть и разрушение. Наступившие смутные времена доказали, что пришествие Майдари не за горами. Красная Монголия станет страной Майдари.

- Пусть вечно живет Красная Монголия! - хором закричали церики.

- Я поздравляю вас с новыми чувствами, - сказал Сухэ.

Заиграла монгольская музыка. Церики двинулись парадом мимо Сухэ и Борисова, стоявших под красным знаменем с черной тибетской свастикой.

99. Сцена

- Я красномонгольские части Сухэ за противника не счи­таю, - говорил в штабе барон.

- Большевики не решатся на прямую интервенцию в Монголию, пока белые владеют Приморьем. Моск­ва не осмелится вступить в открытый военный конфликт с Пекином, неизбежный при вторжении в Монголию. В Китае Цан Жолин в конце концов придет к мысли объединиться со мной для совместной борьбы с южнокитайскими революционерами. Но почва под нога­ми у нас колеблется. Почва колеблется из-за другой проблемы. Это вечная проблема завоевателей, которую два столетия назад выразил шведский король Карл XII. Когда шведский король гонялся за коро­лем польским, он вынужден был прекратить погоню из-за недостат­ка продовольствия. Он в ярости упал с коня на землю, вырвал клок травы и начал ее жевать, крича: “О, если бы я мог научить моих солдат питаться травой! Я был бы властителем мира.” Я испыты­ваю ныне такие же чувства. Жалование солдатам и офицерам можно платить, когда деньги есть, но кормить их надо всегда. Во сколь­ ко обходится суточное содержание всадника с конем? - обратился он к Сипайлову.

- Не могу знать, ваше превосходительство, - ответил Сипайлов. - Мы проводим реквизиции.

- Проводишь реквизиции? Чтобы еще больше ухудшить мои отношения с монголами, такие безоблачные вначале. Болван! - яро­стно закричал барон и ударил Сипайлова по лицу.

-Дедушка сердится,-угодливо захихикалСипайлов. - Мне скрыться негде. Если прогонит дедушка, одна дорога - пуля в лоб.

- Это правда, - помягче сказал барон, - тебе, как и мне, пет­ля грозит везде. У колчаковцев, у красных, у китайцев. Приказываю тебе, как коменданту Урги, приготовить вместе с казначейством финансовую стоимость содержания войска. Я поеду к Богдо Гэгену. После взятия Урги правитель Богдо Гэгена обязалось бесплатно снаб­жать нас, но сроки оговорены не были. Монголы не предполагали, что мы останемся здесь надолго. Надо оговорить сроки с министра­ми. С министрами я хочу говорить о деле. А Богдо нанести визит без определенной цели. Просто проверить нашу душевную близость.

100. Сцена

На автомобиле барон в моем сопровождении прибыл к во­ ротам зимней резиденции на берегу Толы. Ламы провели нас в трон­ную залу Зеленого дворца. В большой палате царил полумрак, в глу­бине ее стоял трон, сейчас пустой. На сидении лежали желтые шел­ковые подушки. Обивка трона была красной с золотой каймой. По обеим сторонам тянулись ширмы с резными рамками из черного дерева, а перед троном находился низкий длинный стол, за которым сидели министры.

- Восемь благородных монголов слушают тебя, белый ба­рон, - произнес лама, сопровождавший барона. Министры и выс­шие князья Халки. Среди них Джалханцы-Лама, премьер-министр.

- Белый барон, садись рядом со мной, - сказал премьер-министр, - садись в это кресло.

Барон уселся в кресло. Я уселся в стороне на стул. Сев, ба­рон произнес речь.

- В ближайшие дни,- сказал барон, - покидаю я пределы Монголии для борьбы с большевиками и поэтому призываю вас, министров, самим защищать свою свободу, добытую мной для по­томков Чингиз-Хана. Ибо душа великого Хана продолжает жить и требует от монголов, чтоб они снова стали народом могучим и само­стоятельным, соединив в одно целое среднеазиатские государства, которыми некогда правил Чингиз-Хан.

Во время речи министры с застывшими лицами смотрели на барона. После окончания речи они остались неподвижны. На­ ступила длительная пауза.

- Джалханцы-Лама, - сказал, наконец, барон, - тут расчеты по снабжению моего войска.

Он взял у меня бумаги.

- Суточное содержание всадника с конем обходится по ме­стным ценам в один китайский доллар. Для трех тысяч всадников это сто тысяч долларов ежемесячно,- сказал министр, - такая ноша для монголов тяжела, белый барон. Мы благодарны тебе, однако мера благодарности давно исчерпана.

- Но ведь кормиться надо…- не выдержал барон, - дивизия не может сидеть без мяса, придется грабить. Если бы я мог прокор­миться сам или одеть на мародеров шапки-невидимки.

- У нас есть сообщения, что казаки давно мародерствуют и грабят кочевья, - сказал министр. - Этим пользуются большевики и красномонголы в своей агитации.

- Я и мое войско всегда были опорой престола, - сказал барон. - Здесь же среди столичных служащих без всякой заинтере­сованности относятся к моим планам. Деньги и гурты скота засло­нили великие задачи Монголии и угрожающую ей опасность. Богдо Гэгену следует иметь вблизи себя безусловно честного, горячего, лю­бящего Монголию и ее народ человека. Таким человеком был я сам со своим отрядом, верной, безукоризненной в своей стойкости опо­рой престола.

- Благословляю тебя, белый барон, - сказал Джалханцы-Лама и возложил на голову барона руки.

- Проводите гостей в рабо­чий кабинет Богдо Гэгена.

101. Сцена

В кабинете Богдо нас встретили два ламы-секретаря. Ком­наты были обставлены просто: китайский лакированный столик с письменным прибором и шкатулкой, где хранились государствен­ные печати, низкое кресло, бронзовая жаровня с железной трубой, за креслом маленький алтарь с позолоченной статуей Будды. Пол устлан пушистым желтым ковром, на стенах изображения знаков свастик, тибетской свастики, монгольские тибетские надписи.

- Его высокопреосвященство молится в соседней комнате, - сказал лама-секретать. - Там происходит беседа между Буддой зем­ным и Буддой небесным.

Мы ждали полчаса. Наконец, появился Богдо, одетый в про­стой желтый халат с черной каймой. Он вошел, как входят слепые, подняв голову.

- Кто здесь? - спросил Богдо у секретаря.

- Хан дзянь-дзинь, барон Унгерн и с ним сопровождающий, - ответил лама-секретарь.

Богдо подошел к барону и о чем-то заговорил с ним шепо­том по-монгольски.

- Ваше высокопреосвященство, - сказал барон после того, как они пошептались, - прошу вас вместе со мной прочесть молитву “Ом мани падме хум”.

Оба вслух прочли молитву. Затем барон встал и склонился перед Богдо. Тот возложил руки ему на голову, продолжал говорить молитву. Потом снял с себя тяжелую иконку и, повесив ее на шею Унгерну, сказал:

- Ты не умрешь, а возродишься в высшем образе живого существа. Помни об этом, возрожденный бог войны, Хан благород­ной Монголии.

- Я начинаю поход на Север по примеру Чингиз-Хана, - сказал барон.

- Возьми этот рубиновый перстень со свастикой, - сказал Богдо.- Его носил сам Чингиз-Хан.

Богдо одел перстень на палец барону.

- Твоя слава возвысилась наравне со священной горой Сум-бурулы, столпом мироздания, местом обитания богов, - сказал Богдо.

Богдо вместе с нами вошел в зал к министрам и сел на трон.

- Когда ты двинешься к русской границе, во всех храмах Цогзина и Гандана будут служить молебны о даровании тебе победы.

Барон еще раз поклонился и, сопровождаемый ламами, вы­шел из дворца. Я на короткий срок задержался, чтоб взять некото­рые из бумаг по снабжению дивизии у монгольского чиновника. Вдруг чиновник этот резко и грубо спросил меня:

- До каких пор русские будут сидеть у нас на шее? - и, обер­нувшись к Богдо, спросил. - Ваше превосходительство, сколько это будет продолжаться?

- Надо молиться за победу белого барона, - ответил Богдо. - В победе белого барона - единственный способ избавиться от него. От поражения барона ничего хорошего Монголии ждать не приходится. В таком случае или он сам вернется обратно, или на смену ему придут красные. Победив, белый барон навсегда останется в России.

Я понял, это начало конца. Мы больше здесь не нужны. Азия говорит грубо и резко только в том случае, если чувствует за собой силу.

102. Сцена

Перед строем дивизии барон читал приказ номер пятнад­цать: “Силами моей дивизии совместно с монгольскими войсками свергнута в Монголии незаконная власть китайских революционеров-большевиков, уничтожены их вооруженные силы, оказана по­сильная помощь объединению Монголии и восстановлению ее за­конного державного главы Богдо-Хана. Монголия по завершению указанных операций явилась естественным исходным пунктом для начинающегося наступления против красной армии советской Си­бири. Отряды дивизии должны находиться вдоль всей русско-мон­гольской границы. И таким образом наступление будет проходить по широкому фронту. Скоро в уссурийском крае выступит атаман Семенов при поддержке японских войск. Я подчиняюсь атаману Семенову. Сомнений нет в успехе, так как он основан на строго про­думанном и широком политическом плане. Наша Родина должна быть освобождена. Врагов ее: комиссаров, коммунистов и евреев - уничтожать вместе с семьями. Все их имущество конфисковать, суд над виновными может быть или дисциплинарный, или в виде при­менения разнородных степеней смертной казни. В борьбе с преступ­ными разрушителями и осквернителями России помните, что по мере совершенного упадка нравов в России, полного душевного и телес­ного разврата нельзя руководствоваться старой оценкой. Мера нака­зания может быть лишь одна: смертная казнь разных степеней. Ста­рые основы правопорядка изменились. Нет “правды и милости”. Теперь должна существовать “правда и безжалостная суровость”. Зло, пришедшее на землю, чтобы уничтожить божественное начало в душе человеческой, должно быть вырвано с корнем. Ярости на­родной против руководителей и преданных слуг красных учений не ставить преград, помнить, что перед народом стал вопрос - быть или не быть. Единоличным начальникам, карающим преступников, помнить об искоренении зла до конца и навсегда и о том, что спра­ведливость - в неуклонности суда.”

Мы, солдаты и офицеры, молча слушали приказ. Особого энтузиазма на лицах видно не было. Когда чтение окончилось, один из офицеров сказал мне:

- Приказ слишком длинен, лучше бы сказал старый лозунг: “За веру, царя и Отечество!”

103. Сцена

Ночью в штабе на военном совещании барон говорил, скло­нившись над картой:

- Выступление против красных начать по следующим на­правлениям: Моденском направлении вдоль Яблоневого хребта, вдоль реки Саленги, затем вниз по реке Енисею и вниз по реке Ир­тыш. Конечным пунктом являются большие города, расположенные на магистрали Сибирской железной дороги. Удар в иркутском на­правлении наносит бригада Резухина.

- Ваше превосходительство, - сказал Резухин, - я предла­гаю увеличить мою бригаду за счет монгольских и татарских частей, довести ее до численности дивизии, образовав тем самым ударную группу, которая будет двигаться по левому западному берегу реки Селенги через Селенгинск. Вы, ваше превосходительство, со всеми оставшимися у вас силами должны двигаться по западному берегу реки Орхон на Киахту, где засели красные монголы Сухэ, потом на Троицкосавск, Верхнеудинск и далее в Забайкалье.

- Нет, - подумав сказал барон, - я отвергаю этот план. Пе­рейдя границу, дивизия разделится на несколько отрядов. Каждый отряд будет действовать самостоятельно. Господа, наша надежда на успех - повсеместное восстание против советской власти. Будет гро­мадный приток добровольцев.

- Ваше превосходительство, что делать с красными бойца­ми? - спросил один из офицеров.

- Командиров со взводного и выше - расстрел на месте, - ответил барон.

- Ваше превосходительство, - сказал полковник Марков, - подобные инструкции увеличат сопротивление красных.

- Мы идем, чтобы подавить такое сопротивление, господин полковник, - сказал барон.

- Ваше превосходительство, - сказал Марков, - вы слабо информированы о нынешней силе красной армии. Ныне она велико­лепно оборудована и технически оснащена. А у нас даже походных кухонь и котлов нет, не говоря уже об артиллерии. Пушки только горные, многие негодные, при установке прицела на пять верст сна­ряды ложатся в версте. Пулеметов десятка два, винтовок и патронов хватает, но нет ни радиостанции, ни полевых телефонов. Штабных карт тоже нет.

- Когда мы брали Ургу, китайцы были побеждены моей вде­сятеро меньшей армией. Это показывает бессмысленность ваших расчетов.

- Однако теперь мы объявили войну всей России, - сказал Марков.

- О какой России вы говорите, полковник? - сказал барон.

- Я получил свежие газеты из Харбина. Там говорится, что в Красно­ярске женщин по карточкам выдают, и тому подобные сведения.

- Ваше превосходительство, можно ли, готовясь к военной операции, пользоваться сведениями харбинских газет? Вы в это ве­рите? - спросил Марков.

- Все может быть, - неопределенно ответил барон. - Преж­де всего я надеюсь не на русских мужиков-безбожников, а на каза­чьи станицы и бурятские улусы.

- В казачьих станицах и бурятских улусах к новой власти относятся без симпатии, но силу ее знают, - сказал Марков. - Вое­вать с ней никто не хочет, особенно в страдную пору.

- Кто не хочет, того мы заставим, - резко сказал барон.

- В войне всегда надо верить случайности. Я не нуждаюсь в прочности, я нуждаюсь только в военном счастье. Я верю в случайность и удачу. И, обернувшись к Сипайлову, добавил:

- Тебе, как остающемуся в Урге коменданту города, будет дан список лиц, подлежащих уничтожению после того, как войска покинут столицу. Перебить всех оставшихся в живых евреев и всех тех, кто не выказал должного патриотического усердия.

- Будет исполнено, ваше превосходительство, - хихикнул Сипайлов.

104. Сцена

Дивизия шла на север несколькими колоннами по речным долинам. В разгаре была монгольская весна, преобразившая суро­вые хребты северной Монголии. Ковер из белых и лиловых цветов покрыл склоны гор. Даже сам барон, вечно суровый, казалось, отта­ял от весеннего солнца.

- Погода чудесная, - сказал он мне, скакавшему рядом с ним. - Солнце, но не жарко. Из лощин тянет прохладой. И он по-волчьи глубоко вдохнул воздух.

- До реки один переход, - добавил он, глядя на карту. - Надо выслать вперед квартирьеров для подготовки лагеря. Вы по­едете с нами, есаул.

105. Сцена

Среди ехавших в авангарде офицеров и солдат, несмотря на предстоящие бои, возможную смерть или ранение, царило хорошее настроение. Слышался смех и шутки.

- Что теперь будет делать барон? - сказал один из офице­ров. - Как наказывать провинившихся? В Урге он сажал на крышу, в Забайкалье на лед, в пустыне ставил виновника за триста шагов от лагеря.

- В нынешней обстановке барон ничего не выдумает, - сме­ясь, ответил другой офицер.

Приехали на место у реки и начали разбивать лагерь.

- Однако, господа, - сказал офицер, - что-то гниет, запах тяжелый.

Начали искать и нашли павшую корову.

- Срочно закопать, - распорядился я.

- Ваше благородие, лопат нет, - ответил вахмистр. - Надо ждать прихода дивизии с обозом.

Барон подъехал в ином настроении, чем перед нашим рас­ставанием, мрачный и злой.

- Срочно послать депешу Резухину, - сказал барон. - Тубанов разбит. Едва успел отступить. Он первый пересек границу и попал в засаду. Будем пробиваться всей дивизией в двух направлениях.

Вдруг он понюхал воздух и яростно закричал:

- Дежурного офицера ко мне! Офицер подскочил к барону.

- Вонь! - снова заорал барон. Офицер молчал.

- Бурятов ко мне!

Явились буряты.

- Выпороть его! - указав на офицера, закричал барон.

- Два­дцать пять ударов.

Офицера начали пороть. Чтоб не видеть в очередной раз такого зрелища, я ушел в свою палатку.

- Будешь теперь знать, что такое гигиена, - сказал барон.

- Я не виноват, - ответил офицер, - старшим был комен­дант бригады Миронов.

- Миронова ко мне! - понеслось по лагерю.

У меня замерла душа. Я быстро надел мокрые сапоги и по­шел к барону.

- Заразу разводишь?! Понятия о санитарии не имеешь?

- Ваше превосходительство, корова павшая, ее зарывают.

- Марш на куст.

Около палатки барона стояло дерево. Я бросился к нему, стал быстро взбираться, скользя обратно, падая и снова взбираясь.

- Если ты сейчас же не залезешь, я пристрелю тебя, как ко­тенка, - сказал барон.

Наконец, я забрался на самую вершину. Барон не унимался, продолжал кричать. Вскоре на соседних деревьях оказалось еще не­сколько офицеров, весь пггаб. Наступил вечер. В лагере сыграли зорю. Провели проверку. Бивуак стал постепенно затихать. Штаб продол­жал сидеть на деревьях. Наконец, Унгерн вышел из палатки.

- Миронов!

- Я, ваше превосходительство.

- Слезай и иди спать!

Обессиленный, я начал слезать, сорвался и упал.

- Ты ушибся? - спросил барон.

- Не извольте беспокоиться, - мрачно ответил я и, прихра­мывая, пошел от дерева.

106. Сцена

Дивизия с боем прорвалась через границу. Красные отсту­пали, но барон был зол и угрюм. Нас встречали пустые села.

- Рассылаются ли вербовщики? - обратился он к Бурдуковскому.

- Так точно, ваше превосходительство, - ответил Бурдуковский. - Во все стороны рассылаются вербовщики, но волонтеров нет. Все, способные носилть оружие, или мобилизованы, или скрываются в горах. В лучшем случае в селах остаются женщины, дети и старики.

- А казачьи станицы? - спросил барон. - Там живут самые верные казаки. На Селенге.

- И там, ваше превосходительство, ни один человек не при­соединился.

- Не хотят воевать за правое дело, - сказал барон.

- Народа­ми завладел социализм, злейший враг мира на земле, так как смысл социализма - борьба. На борьбу мы ответим борьбой. В зависимо­сти от исхода этой борьбы будущее поколение будет или славить или проклинать наши имена.

Впереди послышались частые выстрелы и орудийная пальба.

- Красные укрепились в селе Гусиноозерского монастыря, - доложили барону. - Силы их до двух батальонов с орудиями.

Барон выехал на холм и начал осматривать местность в бинокль.

- Обозу двигаться по дороге! - приказал он.

- На виду у красных? - удивленно переспросил один из офице­ров.

- Да, на виду у красных.

- Ваше превосходительство, - сказал я, - в обозе госпиталь­ные подводы с ранеными…

- Исполнять приказ! - заорал барон. - Бурдуковский, взять в шашки каждого, кто не исполнит приказ. Обозу двигаться, чтоб отвлечь артиллерийский огонь от боевых частей.

Обезумевшие от выстрелов лошади понеслись галопом. С госпитальных подвод слышались крики и стоны раненых. Один из снарядов попал прямо в санитарный фургон.

- Теперь бросить вперед конницу, - сказал барон. - Боль­шевики не успеют развернуть орудия.

Конница, скрытая за холмами, ворвалась в село. Начался рукопашный бой. Прижатые к берегу комиссары и командиры стре­ляли в себя. Командир батальона застрелился, войдя по горло в воду.

- Шикарно, - сказал барон. - Стреляют до последнего, а потом стреляют в себя. Берите пример. Этими людьми владеет дья­вольская идея, но они ей преданы до конца. Как бы к ним ни относи­лись, самоубийство - поступок человеческой чести.

- Ваше превосходительство, - сказал я, - в данном случае это единственный способ избежать пытки. Четвертования или под­жаривания на костре. Красный командир батальона застрелился, вой­дя по горло в воду, чтобы не надругались над трупом.

- Что ж, - ответил барон, - между нами идет беспощадная борьба, и они это знают, потому и стреляются на глазах у победите­лей. Каковы трофеи? - обратился он к Резухину.

- Нам досталась вся артиллерия, три пушки, - ответил Резухин, - захвачено около четырехсот пленных.

- В госпитале есть потери?

- Некоторое количество раненых убито шрапнельным ог­нем.

- Это неизбежные потери. Пленных построить. Я хочу по глазам и лицам определить, кто из них является красным доброволь­цем и коммунистом, а кто достаточно надежен, чтобы вступить в наши ряды.

Пленных построили, и барон молча прошел вдоль шеренги, указывая тростью то на одного, то на другого.

- Бурдуковский, - объявил он, - этих тут же уничтожить, изрубить шашками.

Началась расправа.

107. Сцена

В селе на площади перед оскверненной церковью без кре­ста стояли на коленях жители села. Унгерн и Резухин подъехали вер­хом.

- Безбожники! - яростно закричал барон. - Большевиками осквернен ваш Божий храм, вы ж не послали ко мне ни одного доб­ровольца!

- Ваше превосходительство, - сказал какой-то старик, - село не могло выставить никаких добровольцев, все, способные носить оружие, либо мобилизованы большевиками, либо отосланы на ра­боты.

- Резухин, разберись с ними, - обратился барон к Резухину и поскакал прочь.

- Немедленно выдать коммунистов и членов сельсовета! - закричал Резухин.

- Господин генерал, - сказал старик, - все, кто связан с сель­советом, скрылись при первых звуках боя.

- А ты кто?

- Я, ваше превосходительство, староста села.

- Староста села? - яростно закричал Резухин. - Бить его палками! Он тайный большевистский агент и шпион.

- Ваше превосходительство, - забормотал старик, - мой зять и два племянника служат добровольцами в Приморье у белых.

Это вызвало особую ярость Резухина.

- Послал к колчаковцам!? К нам не послал! Бить его, пока не лишится сознания!

Наступила ночь. В темноте были слышны крики и стоны. Мы молча слушали их в палатках.

- Резухин старается подражать барону, - сказал один из офи­церов. - Недаром его называют бледная тень барона.

- Все помощники и прихвостни барона стараются ему под­ражать, стараются превзойти своего хозяина в жестокостях и звер­ствах, - сказал Марков. - Это позор служить с ним вместе белой идее.

- А ей ли они служат?

- Тише, господа, Бурдуковский неподалеку, - сказал я.

Действительно, скоро послышались шаги и голос Бурдуковского.

- Господа, нами захвачена учительница местной школы, ком­мунистка по данным контрразведки. Генерал Резухин приказал за­рубить ее, но перед смертью изнасиловать, не желаете ли, господа?

- Насилуй сам со своими контрразведчиками, - ответил Марков.

- Как хотите, - сказал Бурдуковский, удаляясь.

- Палачи, - сказал Марков, - никакого понятия о солдат­ской чести. Мы же, профессиональные военные, дворяне, Георгиев­ские кавалеры, должны им прислуживать да еще брать на себя про­литую ими безвинную кровь.

- Крики старика стихли, - сказал я, - пойду, может, чем-то помогу несчастному.

То, что я увидел, выглядело картиной сатанинского кошма­ра. Голое тело старика лежало на тлеющих углях лагерного костра. Рядом стоял Веселовский с ординарцами.

- Отливали водой, - усмехаясь, сказал Веселовский, - но в чувство не привели. Тогда его превосходительство велели положить в костер.

- Веселовский! - послышался крик Резухина.

- Я, ваше превосходительство.

- Оттащить тело подальше в кусты и там прикончить!

Он зевнул.

- Устал однако. Спать пойду.

На рассвете раздался крик часового. Мы выскочили из па­латок. Обгоревшее, лишенное кожи тело ползло по дороге. Нас всех, не исключая Резухина, охватил невольный суеверный ужас. Нако­нец, Резухин, опомнившись, закричал:

- Прикончить и закопать старика!

Старика застрелили.

- Веселовскому за невыполнение приказа три часа провес­ти на сосне, - добавил Резухин.

Веселовский полез на сосну.

108. Сцена

Минуло несколько месяцев. Дивизия двигалась вглубь За­байкалья. В начале августа на одном из привалов, разглядывая штаб­ную карту, барон говорил:

- Отсюда, от северной оконечности Гусиного озера до Верхнеудинска верст семьдесят. Два дневных перехода. По сведениям, там у большевиков начинается паника. Город объявлен на осадном поло­жении. Однако, прежде всего я стремлюсь перерезать транссибирскую магистраль. Моя цель не Верхнеудинск, а станция Мысовая.

- Ваше превосходительство, - сказал полковник Марков, - но к станции Мысовая ведет узкая долина. В сопках по обеим сторо­нам ее засела красная пехота. Красные уже опомнились, и теперь они не спеша нас окружают. Сзади Щетинкин со своими конными партизанами, с севера движутся шесть пехотных полков, кубанская дивизия в тысячу сабель, отряд ЧК и еще новые части перебрасыва­ются по железной дороге из Иркутска.

- Сколько всего? - спросил барон.

- До пятнадцати тысяч, - объявил Марков.

- Соотношение то же, что и при взятии Урги. Но противник, ваше превосходитель­ство, далеко не тот. В этом вы имели возможность убедиться.

Послышался рев моторов.

- Аэропланы! - закричали вокруг. - Японские аэропланы!

- Вы не учитываете Семенова и японцев, - сказал барон.

- Ура японцам! - кричали казаки.

Аэропланы развернулись, и вдруг оттуда посыпались бомбы и ящики со стрелами. Началась паника, особенна среди монголов. Ряды дивизии смешались. С сопок открыла ружейный и пулеметный огонь красная пехота. Барон с ташуром в руке пытался остановить бегущих и был легко ранен в руку. Лишь к ночи стрельба стихла.

109. Сцена

В лесистой местности, примерно в двадцати верстах от сра­жения, у костра собрались офицеры штаба. Барон с перевязанной левой рукой угрюмо сидел на древесном пеньке. Докладывал началь­ник штаба Марков.

- Ваше превосходительство, дивизия уменьшилась на не­сколько сот человек. Точные потери подсчитываются. Потеряна часть обоза и вся артиллерия. Мы зажаты меж сопками, конница развер­нуться не может на узком пространстве и бессильна против стрелков на горных склонах. Красные, притворно отступая, заманили нас в сопки. Свою ошибку мы поняли слишком поздно. Однако, ваше превосходительство, можно еще отступить.

- Нет, - подумав сказал барон, - я не сделаю этого принци­пиально. Будем атаковать, прорываться к магистрали, откуда долж­ны подойти японцы.

Между тем, рассвело.

- Жара и ясное небо сменились густой облачностью. Аэро­планы не летают, разведка затруднена. Воспользуемся этим. Готовьтесь к конной атаке. Большевики не ожидают, что, окруженные, мы атакуем.

110. Сцена

Конная атака опрокинула красные стрелковые цепи. Сам барон, скакавший впереди, уже видел, как перепуганные красные артиллеристы в панике рубят постромки орудий. Однако, внезапно появились бронемашины и открыли огонь по всадникам Унгерна.

111. Сцена

Остатки дивизии стремительно уходили от преследования.

- Только теперь я понял, что один, - говорил барон. - Со слов перебежчиков, пленных и местных крестьян мне стало оконча­тельно ясно то, что я в Забайкалье один, как перст. Ни Семенова, ни японцев.

- Ваше превосходительство, - сказал я, - по некоторым све­дениям, Семенова и японцев нет и в Чите. Чита капитулировала. Сам атаман бросил свою еще сражающуюся армию и на японском само­лете улетел в Маньчжурию.

- Я этому вполне могу поверить, - сказал барон, - это похо­же на Семенова. Признаться, только теперь я несколько упал духом. Тем не менее нас большевики окружить не смогли. Главное - во­время достичь переправ и уйти в Монголию.

- Есть сведения, ваше превосходительство, красные монго­лы Сухэ движутся к Урге.

- Только бы вовремя добраться в Монголию, - сказал ба­рон. - После чего не составляет труда свергнуть Сухэ с его коминтерновскими помощниками.

112. Сцена

Следующим утром дивизия достигла пограничной реки.

- Переправляться вплавь на спинах лошадей! - приказал ба­рон.

Сотня за сотней кидалась в реку.

- Ваше превосходительство, - сказал полковник Марков, - нельзя ли разыскать лодки-дубленки? Бойцы просят ими воспользо­ваться. Некоторые тонут.

- Я сказал: переправляться на лошадях вплавь! - закричал барон.

- Ваше превосходительство, - сказал Марков, - как началь­ник штаба я не могу отдать такое распоряжение, это означает гибель многих.

- Переправляться на лошадях! - закричал барон и, подняв ташур, ударил Маркова по голове. Показалась кровь.

- Ты больше не начальник штаба, ты рядовой, пошел вон! Кто не хочет перепра­вляться вплавь, получит бамбуки.

- Это полулюди, - добавил барон, глядя на переправу. - Они способны жить и воевать, только пока их бьют.Переправа на лодках затянула бы переход границы, а красные могут появиться в любой момент.

113. Сцена

В лагере на другом берегу реки к барону вернулась его обы­чная самоуверенность. Полулежа в своей палатке, по обыкновению положив под голову седло, он говорил мне:

- За пять лет русские не научились воевать. Если бы я так окружил красных, ни один не ушел бы.

- Нам просто повезло, ваше превосходительство, - сказал я. - Как известно от пленных, красные пользовались старой, состав­ленной еще в 1881 году сорокаверстной картой Монголии, схемати­чной и неточной. На ней пограничная река течет на несколько деся­ток верст восточнее, чем на самом деле. С этой картой в руках крас­ные полагали, что мы задержались на переправе, и преследователи наши упустили момент.

- Что ж, - сказал барон, - может быть, нас действительно спас случай? Но что такое случай? Все можно объяснить случайно­стью и судьбой. Однако, говоря о судьбе, я имею в виду не столько западноевропейское, из античности идущее представление о безличном надмирном фатуме, сколько мистическую буддийскую карму, оттого и в моем походе не следует искать политической логики, а скорее его причиной была история рода и моя собственная жизнь, прочно связанная с Востоком.

114. Сцена

Сухэ вступал в Ургу. Первый министр торжественно покло­нился Сухэ и сказал:

- Сухэ-батор, мы встречаем тебя на расстоянии десяти верст от Урги, как встречали раньше пекинского наместника.

Живой Буд­да готов признать революционное правительство, и поэтому вручил Сухэ саблю. Сухэ поцеловал саблю и сказал:

- Живой Будда Богдо Гэген не противоречит программе и дисциплине народной революции, ибо буддийское монашество - это преданность старшим.

Сухэ, осененный красным знаменем с тибетской свастикой, сопровождаемый беспрерывно трубящим трубачом и верховными цэриками, проехал по главной улице Урги, называемой Широкой. Навстречу ему под желтым знаменем с тибетской свастикой выехал Богдо Гэген в сопровождении своей свиты и монгольских музыкан­тов. Вдоль домов скромно тянулась цепочкой красная пехота.

- Своим вторжением в Забайкалье Унгерн дал повод крас­ным вступить в Монголию, - шепотом сказал один из русских, на­блюдавших церемонию.

115. Сцена

Была уже осень. Ночью подмораживало. Как-то ранним све­жим сентябрьским утром в воздухе послышались гусиные крики. Я вышел из палатки и, задрав голову, долго смотрел на летящих птиц. Множество солдат и офицеров также стояли и смотрели. Общее чувство, владевшее нами, - услышанное в гусином крике чувство прощания. Его выразил пожилой казак, сказавший дрогнувшим го­лосом:

- Прощай, матушка Русь, к теплу потащусь…

И перекрестился. Один из бурятов вынес кожаный бурдюк с верблюжьим молоком и брызнул молоком в траву.

- Так велит обычай, - сказал он, - мы в бурятских улусах брызгаем молоком вслед птичьим караванам. Выстилаем им счаст­ливую белую дорогу, чтоб по ней они весной легко вернулись назад.

- А наша-то дорога куда? - сказал один офицер. - Нам куда потащиться? Нет нам белой дороги назад. Прощай, матушка Русь!

И он вытер увлажнившиеся глаза. Об этом думали все: куда идти? Эта мысль была теперь главной. Думал о ней и барон.

- Я отправил с монголом письмо к Богдо Гэгену, - сказал мне барон в палатке. - Выражаю ему соболезнования по поводу за­нятия столицы красными, предсказываю наступление черных дней для Монголии и желтой религии и предлагаю ему бежать из Урги.

- Куда, ваше превосходительство? - спросил я.

- Куда? - переспросил барон. - В Тибет. Но вряд ли он согласится. Вообще, сам факт, что Богдо Гэген поддержал прави­тельство Сухэ лишает всякой надежды на Монголию как на оплот в борьбе с мировой революцией. Наследники Чингиз-Хана оказались недостойны своей великой миссии. Многие князья уже перекраси­лись в красный цвет, из моих друзей превратились во врагов, преда­тельски перешли на сторону большевиков. Даже ламы позабыли, что недавно провозгласили меня богом войны. Нет, оставаться в Монго­лии для меня не имеет смысла.

- А Маньчжурия, ваше превосходительство? - спросил я. - Ведь вы женаты на маньчжурской принцессе…

- В Маньчжурию меня тянет еще меньше, - ответил барон. - Кроме того, в Маньчжурию можно прорваться из Владивостока… В Маньчжурии в худшем случае меня ждет китайская тюрьма, суд и каторга. В лучшем случае - тюрьма русская, суд и расстрел. Если колчаковцы во Владивостоке не позволили Семенову даже сойти с японского корабля, а когда он все-таки высадился, едва не арестова­ли его, то со мной и подавно церемониться бы не стали. Признаться, временами мной овладевает отчаяние: куда деваться?..

- А Европа, ваше превосходительство? - спросил я. - Ведь вы уроженец Австрии.

- Ах, Европа, - сказал барон, - я думал об этом. Не так дав­но я получил через одного немецкого коммерсанта письмо от моего друга детства Альфреда Розенберга. Помните, я как-то вам о нем говорил? Он приглашает меня приехать. Конечно, и в духовном поле Европы есть свои привлекательные стороны, которые тесно связа­ны с тибетской магией. Особенно, если речь идет о наших древне­германских мифах. Вы когда-нибудь слышали о древней стране Туле?

- Нет, ваше превосходительство.

- Иногда ее отождествляют с Атлантидой, но это ошибка. Туле - блаженная страна древних германцев. Альфред пишет, что вместе со своим новым другом Адольфом Гитлером, кстати, тоже моим земляком, австрийцем, он посетил баварский город Байройт, где жил и умер Рихард Вагнер. Они встречались там с обществом Туле, и разговор шел о возрождении немецкого рейха на принципах расы и романтического древнегерманского оккультизма. Общество Туле возглавляют весьма уважаемые люди, такие как профессор Карл Гаусгоффер, книжку которого по проблемам расы я читал еще в юности. Или шведский этнограф и лингвист Свен Гедин, известный путешественник по Тибету. В Тибете еще сохраняются остатки арий­ской культуры. Именно там предполагается таинственное царство Агарты. Вы слышали о царстве Агарты?

- Нет, ваше превосходительство.

- Странно, - сказал барон, - я думал, что в петербургском университете, где вы изволили учиться, вас хоть понаслышке знако­мят со всевозможными теософскими идеями. Хотя чего можно ждать от проповедников либерализма, всех этих либеральствующих, жидовствующих профессоров, - с презрением усмехнулся барон.

- Цар­ство Агарты, - назидательно сказал барон, - это страна могущест­венных магов, носителей древней эзотерической культуры, народа, обитавшего некогда на месте нынешней Гоби. После неких геоло­гических катаклизмов, изменивших климат в этой части земного шара, они ушли с поверхности земли, поселились в пещерах под Гималаями и оттуда контролируют весь ход мировой истории через избранных ими народоводителей верхнего надземного царства… Вы записываете, есаул?

- Так точно, ваше превосходительство, - ответил я, делая пометки в блокноте.

- Я просматривал ваши прежние записи и нахожу, что они достаточно точны.

- Ваше превосходительство, вы намерены издать их?

- Да, пожалуй, - сказал барон, - но только после моей смер­ти. Печатать только после моей смерти. Пока я жив, имя мое долж­но быть связано с делами, а не с теориями. Итак, продолжим.

- Речь шла о легендарной Туле, ваше превосходительство, - сказал я.

- Для меня Туле не легенда, - сказал барон, - я надеюсь, что вскоре научная экспедиция нашего германского общества Туле най­дет научное подтверждение тому, что Центральная Азия, Монголия, особенно Тибет, является прародительницей германцев. Тибет - это начало всех начал. В Тибете я вижу потаенное мистическое сердце мира. Обладатель Тибета в конечном итоге обретет власть над всей планетой. Именно здесь начнется строительство нового мира. Здесь и на германских землях. Из всевозможных вариантов, куда мне идти, я выбрал только два: мою германскую родину и мою тибетскую пра­родину. В конечном итоге я все-таки склонен выбрать Тибет.

- Отчего же не Европу, ваше превосходительство?

- По всяким причинам. Путь в Европу лежит через Влади­восток, а я слишком заметная фигура, чтобы раствориться в массе беженцев. Но при самом удачном стечении обстоятельств мне, мо­жет, удастся сохранить жизнь и свободу, но не дивизию. При самом благоприятном исходе я обречен стать частным лицом, прозябаю­щим в нищете и безвестности. Мой друг Альфред Розенберг небо­гат, он сам беженец из России. А стать при нем приживалом я тем более не намерен. Это, Николай Васильевич, можете не писать, - назвал меня вдруг барон по имени-отчеству впервые за все время нашего знакомства.

- У меня нет ведь никаких личных средств. Две смены белья, пара запасных сапог, я беднее последнего мужика. Мое личное имущество в Харбине и на станции Маньчжурия пущено с молотка, чтоб возместить убытки пострадавших в Монголии еврей­ских коммерсантов и китайских купцов. Семьей я не обзавелся. Брак с маньчжурской принцессой чисто политический. Единственное мое сокровище - это власть над двумя тысячами вооруженных людей, пока еще покорных мне. И этот мой капитал я собираюсь использо­вать с наибольшей для себя выгодой.

- Ваше превосходительство, а захваченное у большевиков золото?! - спросил я.

- Это золото мне не принадлежит, - резко оборвал меня ба­рон. - Оно предназначено для борьбы.

- Значит, это государственное достояние?

- Нет, это не государственное достояние, каким был золо­той запас Колчака. Оно не украдено, а завоевано и хранится не в казначействе. Может быть, под землей, может быть, на дне реки, как сокровища Нибелунгов. Я лично не хозяин этого золота. В настоя­щее время я сам, к сожалению, без хозяина. Семенов меня бросил, но у нас остались деньги и оружие. Осталось две тысячи вооружен­ных людей, и я поведу их туда, куда мне подсказывает моя мистиче­ская идея. Никакого разгрома, в дивизии две тысячи человек.

- Однако, ваше превосходительство, у каждого из этих лю­дей есть свои желания, страдания и надежды, - сказал я.

- Я думаю об идее, - резко оборвал меня барон, - о самих этих людях вне идеи я думаю меньше всего. Их личные желания, страдания и надежды мной в расчет не принимаются. И лицо его, апатичное и задумчивое, мгновенно приобрело свирепые и энергичные черты, взгляд яростно засверкал.

116. Сцена

Барон вообще часто переходил от апатии к припадкам пато­логической энергии. Монгольская осень характерна холодными ночами и дневным зноем. Средь дневной страшной жары дивизия продолжала двигаться на юго-запад. Барон, свесив голову на грудь, молча скакал впереди своих войск. На его голой груди, на ярком шнуре висели бесчисленные монгольские амулеты и талисманы. Он был похож на древнего обезьяноподобного человека. Люди даже боялись смотреть на него. Время от времени им овладевали присту­пы бешенства, и тогда он становился попросту невменяем.

Почер­невший от загара, исхудавший, он сумасшедшим галопом носился вдоль растянувшейся в цепи колонны, избивая всякого, на ком оста­навливался его взгляд. Многие офицеры ходили с перевязанными головами. Полковнику Маркову, которого барон вынужден был вновь вернуть из рядовых в начальники штаба, он, придравшись к чему-то, вторично разбил голову ташуром. Перед генеральским ташуром были равны все: от рядового до генерала. Однажды барон избил даже Резухина, застав его греющимся у лагерного костра.

- Я тебя ищу, а ты здесь греешься! - яростно закричал ба­рон.

Произошло столкновение и со мной по поводу, для меня неожиданному. Барон обнаружил в обозе телегу с деревяннымл мо­гильными крестами.

- Откуда кресты? Кто велел? - закричал он.

- Его благородие есаул Миронов, - испуганно ответил ездовой.

- Есаула Миронова ко мне! - закричал барон.

Я подъехал.

- Ты велел делать кресты?

- Я, ваше превосходительство.

- Здесь, в монгольской степи, дерево стоит дорого! - закри­чал барон. - Деревья необходимы для переправы через реки и боло­та пушек и пулеметов, а ты сколачиваешь кресты? В Монголии во­ все не хоронят мертвецов, предоставляя это делать силам природы.

- Ваше превосходительство, - сказал я, - мы христиане, не буддисты, каждый павший христианин достоин христианского по­гребенья.

- Ах, ты еще пререкаешься! - закричал барон и поднял ташур.

- Ваше превосходительство, - сказал я, положив правую руку на кобуру, - я царский офицер. Если вы меня ударите, я за себя не отвечаю.

Барон молча отъехал прочь, однако не успокоился, ища но­вую жертву. И скоро нашел ее в докторе Клингенберге. Со стороны двигавшихся в обозе госпитальных повозок все время доносились стоны, а иногда вопли раненых. Слышать это было весьма тягостно. Барон приказал:

- Доктора ко мне!

Подъехал доктор на своей маленькой монгольской лошади.

- Отчего раненые у тебя все время стонут? - спросил барон. - Помощи им не оказываешь?

- Ваше превосходительство, у нас ранено сто сорок чело­век, - ответил доктор. - Многие из них тяжело. Запряженные полу­дикими монгольскими лошадьми госпитальные двуколки без рес­сор. Другого транспорта нет у госпиталя. Дорога дурна, с колдоби­нами, камнями и рытвинами. Оттого раненые при движении испы­тывают боль и страдания.

- Дай им наркотики, чтобы замолчали, - приказал барон. - Их стоны дурно влияют на боевой дух войска.

- Ваше превосходительство, - сказал доктор, - страдания от тряски слишком велики, чтобы заглушить их инъекцией наркоти­ков. Если раненые будут оставлены в таких условиях, большинство из них неизбежно умрет. Уже не менее двадцати раненых умерло от истощения. Раненых, по крайней мере, тяжело раненных, надо от­править в монастырский лазарет, где им будет обеспечен нормаль­ный госпитальный уход.

- Об этом поговорим, - буркнул барон. - Сейчас постарай­ся им дать наркотики, чтоб не так сильно стонали.

117. Сцена

Привал дивизия устроила лишь к ночи. Ночь была темная, дождливая и ветреная. Костры гасли от дождя и ветра. После днев­ного зноя люди дрожали от холода. Бурдуковский доложил барону:

- Ваше превосходительство, монголы Бояргуна, которых вы на­ правили, чтоб сдержать наступление красных, сделать это не смогли.

- Потери велики? - спросил барон.

- Потери не велики, ваше превосходительство, - сказал Бурдуковский, - попав под огонь пулеметов, монголы вовремя отсту­пили.

- Попросту разбежались? - сказал барон.

- Так тоже можно сказать, - согласился Бурдуковский. - Не­которые раненые монголы уже прибывают в лагерь.

Ничего не ответив, барон начал молча ходить по лагерю, злой, как сатана. Один из монголов случайно попался на глаза Унгерну.

- Ты чего? - спросил барон.

- Та, ваше превосходительство, та, эта, я ранен.

- Ну так иди к доктору.

- Та…эта… он не хочет меня перевязывать.

- Что? - закричал барон. - Доктора Клингенберга ко мне!

- Ваше превосходительство, - попытался я вмешаться, - мон­гол пьян, говорит ли он правду?

- Молчать! - заорал на меня барон. - Саботажников покры­ваешь?

Доктор явился к барону.

- Ты, мерзавец, почему не лечишь раненых? - закричал Унгерн. - Вот отчего они у тебя стонут.

- Ваше превосходительство, - начал говорить доктор, - я без сна работаю в перевязочной.

- Врешь, - закричал барон и ударил доктора тростью по голове.

Доктор упал. Тогда барон стал бить хрипящего доктора но­гами.

- Ваше превосходительство, - едва сдерживаясь, сказал я, - доктор уже без сознания.

Барон посмотрел на меня диким взглядом и быстро ушел в палатку.

- Унесите доктора в перевязочную, - велел я солдатам.

118. Сцена

Утром к барону пришла сестра милосердия.

- Ваше превосходительство, разрешите отвезти доктора в монастырский лазарет.

- Почему? - резко спросил барон.

- Вы ему вчера сломали ногу, и его положение очень серь­езно, - со вздохом объяснила медсестра.

- Хорошо, отправьте его и тяжело раненных тоже, они сто­нут и подрывают боевой дух войска. Но мы уходим, и все эти люди могут оказаться у красных в плену.

Когда медсестра вышла, барон обернулся ко мне.

- Есаул, наш разъезд задержал караван из восемнадцати верблюдов. Это часть золота, отправленная Колчаком в город Хар­бин в Русско-азиатский банк. Возьмешь двадцать бурят, примешь караван, разъезд отошлешь, а сам зароешь ящики с “патронами”.

- Слушаюсь, - ответил я.

119. Сцена

Я с бурятами выехал к небольшому ущелью на берегу реки, как было указано. Подошел караван, начали сгружать ящики.

- Это не патроны, - сказал один из бурят, - банковская упа­ковка с печатями.

- Скорее делайте, как приказано, и не разговаривать, - сказал я.

Буряты сгружали ящики, но я видел, что глаза их блестят. Вдруг один из ящиков упал на камни или его выронили нарочно. Ящик разбился, и в нем оказался мешок с золотом.

- Золото! - заговорили буряты.

- Золото, много золота, как крупы.

- Этой крупы хватило бы на кашу для всех племен мира, - пошутил один из бурят.

- Каждый мог бы купить двадцать тысяч баранов, несколь­ко гуртов лошадей, - сказал другой.

- Помните, - сказал я, - что барон не пощадит никого, если вы совершите противозаконное.

- Мы не воры, ваше благородие, - сказал бурят, - мы прос­то так говорим. Золото зарыли в ущелье и собирались возвращаться. Но в этот момент прискакал Бурдуковский с конвоем.

- Есаул,- сказал Бурдуковский, - немедленно к начальнику дивизии, а буряты останутся со мной.

Я не успел еще отъехать, как увидел, что конвой разоружает бурят. Вскоре послышались выстрелы. Бурят расстреляли. Взвол­нованный, я приехал к барону.

- Ваше превосходительство, - сказал я, отчего вы не преду­предили меня, чем должно окончиться ваше поручение? Вы знаете, что я категорически против подобных жестокостей.

Говоря это, я ожидал, что барон схватится за ташур, чтобы избить меня. Но на этот раз барон не вспылил.

- Есаул, - сказал он, - это не жестокость, а суровая необхо­димость войны. Золото нам нужно для продолжения борьбы с боль­шевиками. Никто не должен знать его местанахождения. После не­удач, которые мы потерпели, верность бурят и монголов шаткая. Я окончательно принял решение уходить из Монголии в Тибет. Но до поры до времени это должно оставаться секретом. Пусть люди ду­мают, что мы идем в богатую скотом западную Монголию. Так бу­дет спокойнее. Вызови ко мне Резухина и помалкивай, иначе - сам понимаешь, что тебя ждет за разглашение военной тайны.

120. Сцена

С Резухиным барон разговаривал наедине, но мне удалось, находясь возле палатки, подслушать почти весь разговор.

- Я решил идти не в Маньчжурию, - сказал барон. - И даже не на запад Монголии, как должно быть объявлено по дивизии, а на юг, в Тибет. Я собираюсь пересечь пустыню Гоби, привести диви­зию в Лхасу и поступить на военную службу к Далай-Ламе. Согла­сен ли ты с этим планом?

- Ваше превосходительство, - осторожно возразил Резухин, - я выражаю сомнение в осуществимости плана. Без запасов продо­вольствия, без воды едва ли удастся пройти через Гоби. Это приве­дет к большим людским потерям.

- Людские потери меня не пугают, - сказал барон. - Мое решение окончательное. Помни, Резухин, что в Маньчжурии и в При­морье нам обоим появляться небезопасно.

- Но ваше решение идти в Тибет столь неожиданно, - ска­зал Резухин.

- Оно неожиданно только на первый взгляд, - ответил ба­рон. - Если под натиском революционного безумия пала Монголия, исполнявшая роль внешней стены буддийского мира, нужно пере­нести линию обороны в цитадель желтой религии Тибет. Я написал письмо Далай-Ламе, я надеюсь, что он с радостью примет меня как борца за веру и врага китайских республиканцев, которые после свер­жения Циней все активнее заявляют свои права на Тибет. Когда на юге Китая всюду расползается краснота, наша дивизия могла бы пригодиться Далай -Ламе.

- Но поймут ли люди, когда они узнают цель похода?

- Люди должны понять: другого пути нет. В России правят комиссары: Шумятские, Розенгольцы, Фанимовичи и прочие чесноки.

- Но все-таки… тяжесть похода, ваше превосходительство.

- За мной пойдут те люди, которые потеряли представление о границах, не желающие знать пределов, они пойдут, пожирая про­странства Азии, впитывая в себя ветры Гоби, Памира и Такла-Мака-на, несущие великие беззакония и дерзновенную отвагу древних за­ воевателей.

121. Сцена

Едва дождавшись ночи и убедившись, что за мной не сле­дят, я разбудил полковника Маркова.

- Барон принял окончательное решение идти в Тибет, - ска­зал я. - Надо немедленно действовать.

- Я переговорил с несколькими надежными офицерами,- сказал Марков.

- В дивизии созрел заговор против барона. Даже ста­рые сподвижники Унгерна готовы, если не убить, то во всяком слу­чае покинуть его и идти в Маньчжурию.

122. Сцена

Заговорщики собрались в лесу при свете костра.

- Солдаты и офицеры, - сказал я, - план барона сулит лише­ния и смерть, не говоря уже о том, что люди простятся с надеждой когда-либо увидеть своих близких, попасть на родину или хотя бы вернуться к нормальной жизни в Маньчжурии.

- Тибет для казаков, - сказал один из офицеров, - и вообще для всех нас, русских, это дикая горная страна, где русскому челове­ку совершенно нечего делать.

- Сама идея этого похода вызывает ужас, - сказал Марков. - Это полнейшее безумие. Летом и осенью Гоби совершенно непро­ходима для крупных караванов верблюдов, не то что для двух тысяч всадников, большинство которых будет обречено на гибель в без­водных каменистых равнинах.

- Пусть погибнет лучше барон! - вскричал один из офицеров.

- Итак, решено, - сказал Марков. - Вы, офицеры, постано­вили барона убить, а командование передать Резухину при условии, что он поведет дивизию на восток.

- Не рискованно ли втягивать в заговор Резухина? - спро­сил я.

- Если Резухин откажется, ему придется разделить участь барона, - ответил Марков. - В таком случае командование приму я как начальник штаба, но начинать надо с Резухина, а когда там про­изойдет переворот, мы сможем обороняться, если начнется схватка с людьми Бурдуковского и прочими верными барону.

- Господа, надо бросить жребий, кто застрелит барона, - предложил молодой хорунжий.

Бросили жребий. Жребий пал на меня. Тут же при свете ко­стра я вынул маузер и проверил его.

- Но, господа, - сказал я, - вряд ли это можно будет сделать сегодня ночью. Последнее время охрана никого не пропускает но­чью к барону. И вообще, может быть, обойтись без убийства баро­на? Просто уйдем от него.

- Убить его, убить! - закричали несколько офицеров.

- Но для есаула это верная смерть, - сказал Марков, - охра­на застрелит его. Нет, начинать надо с Резухина.

123. Сцена

Бригада Резухина уже сидела в седлах, собираясь выступать, когда один из наших офицеров-заговорщиков выехал из строя и ска­зал:

- Господин генерал, мы знаем, что барон Унгерн хочет нас вести в Тибет, что будет означать нашу гибель. В частях преоблада­ет настроение идти не в Тибет, а в Маньчжурию. Поэтому мы хотим посоветовать вам, ваше превосходительство, принять командование и вести бригаду на восток.

- Заговор? - закричал Резухин. - Кто еще в заговоре? Пусть предатели посмеют обнаружить себя.

В ответ несколько офицеров выехали из рядов, а один из них сказал:

- Мы не предатели, мы хотим защищать свои земли и бо­роться с большевиками за Россию, а в Тибете нам нечего делать.

- Веселовский, Безродный, арестовать негодяев! Немедлен­но стрелять!

В ответ из рядов бригады загремели выстрелы. Резухин, раненный в ногу, упал с коня. Затем вскочил и, прихрамывая, побе­жал с криком:

- Четвертая сотня, ко мне!

Четвертая сотня, в которой служили татары и китайцы, ок­ружила лежавшего на земле Резухина. К ним подходили и некото­рые иные, слушая генерала.

- Это большевистский заговор! - кричал Резухин. - Вас хо­тят выдать большевикам. Всех заговорщиков ждет страшная расправа после соединения нашей бригады с бароном.

Из толпы послышались возгласы:

- Большевики ранили генерала, смерть большевикам.

- Момент критический, - шепнул мне один из заговорщи­ков, - дело сорвалось, пора скрываться.

В этот момент какой-то казак вышел вперед со словами:

- Ох, что сделали с голубчиком! Что сделали с нашим гене­ралом-батюшкой! Пропустите меня, я простой оренбургский казак, хочу видеть нашего генерала.

Толпа расступилась перед ним, казак склонился над Резухиным и со словами:

- Будет тебе пить нашу кровь, хватит, пей теперь свою! - выхватил маузер, выстрелил в упор и разнес Резухину голову.

Толпа в страхе разбежалась, но один из заговорщиков, под­ полковник Кастерин, скомандовал:

- В седла!

Веселовский, Безродный и некоторая часть комендатской команды поскакали прочь. Остальные, сев на лошадей, снова постро­ились.

- Надо немедленно покончить с бароном, - сказал полков­ник, - или бросить его и идти бродом по Селенге.

- Покончить! - сказал один из офицеров. - Расплатиться с бароном за его жестокость так же, как с Резухиным.

- Господа, все ж надо по-христиански закопать тело Резу­хина, - сказал я. - Он в последний раз проявил свою преданность барону и даст за свои дела ответ Богу.

- Так и сделаем, - ответил полковник. - Вы, есаул, скачите в лагерь к барону. Надо предупредить его действия раньше, чем он узнает о случившемся здесь.

124. Сцена

Ночью офицеры, участвовавшие в заговоре, собрались в палатке у полковника Маркова. Все были взволнованы. Я едва сдер­живал нервную дрожь.

- В любом случае, - сказал я, - будет ли покушение на баро­на удачным или нет, надо двигаться обратно с отрядом к Селенге. Кастерин просил передать, что он два дня будет ждать нас на правом берегу, потом уйдет.

- Не будем терять время, господа, - сказал Марков. - Вы, есаул, и еще трое пойдете к палатке барона. Остальные пусть разой­дутся по своим частям и начнут поднимать людей. Ну, с Богом!

Мы перекрестились и вышли, была чернильная тьма, так что почти наощупь пришлось добираться к палатке барона, возле кото­рой горел небольшой костер. Часовой окликнул нас:

- Кто идет?

- К его превосходительству, - ответил один из нас.

В этот момент кто-то выглянул из палатки.

- Барон!- нервно закричал молодой подпоручик и выстре­лил, но от волненья промахнулся. Он хотел еще стрелять, однако я схватил его за руку.

- Это не барон, - сказал я, - мы выдали себя преждевре­менно.

Часовой выстрелил в ответ. Пришлось скрыться.

- Надо бежать, - испуганно сказал один из офицеров, - вы­дав себя, мы не смогли убить барона. Его исчезновение грозит нам арестом и мучительной смертью.

- Только без паники,- ответил я, - погубим себя и дело. Барон может быть в палатке у лам.

К счастью, Унгерн обнаружил себя. Он, действительно, си­дел в палатке с ламами и высунулся из нее, услышав стрельбу. Тот­час же мы начали стрелять в него из темноты. Барон по-звериному упал на четвереньки и быстро пополз в кусты.

- В кромешной тьме искать его не имеет смысла, - сказал я. - Скорей возвратимся в бригаду.

Бригада уже была поднята по тревоге. Распоряжался пол­ковник Марков. Я увидел Бурдуковского и еще несколько человек из его команды, окруженных конвоем.

- Куда нас ведут? - беспрерывно испуганно спрашивал у всех Бурдуковский.

- Доктор, - заметив Клингенберга, обратился к нему Бурдуковский, - куда нас ведут?

- Туда, куда ты отправил столь многих, - ответил доктор.

Бурдуковского и его команду увели.

- Их уводят на смерть, - сказал мне доктор, который после избиения все еще ходил с костылем. - Но, признаться, не нахожу в себе ни малейшего сочувствия к этим насильникам и душителям де­тей. Они своими жизнями должны заплатить за то, что были палача­ми при главном садисте и маньяке. А что с самим бароном?

- Не знаю, - ответил я. - Мы стреляли в него, но нельзя с уверенностью сказать, что с ним случилось, что он может предпри­нять, если останется жив.

- Да, истинно так, - ответил доктор, - ходят слухи, что ис­тория с Тибетом тоже придумана. Поговаривают, что барон потому так зверствует, что решил перейти к красным и таким образом зара­батывает прощение. Сипайлова он послал сопровождать золото для большевиков.

- Это совсем уж несуразные слухи, - ответил я.

- Но то, что Сипайлов послан перепрятать золото, похоже на правду.

125. Сцена

Меж тем дивизия выстроилась в походный порядок и, изме­нив маршрут, двигалась к переправе. Я ехал впереди рядом с пол­ковником Марковым.

- Мы прошли верст восемь, - сказал Марков, - дальше не­возможно двигаться в темноте по узкой дороге среди сопок. Дож­демся утра.

Выставим в оцепление сотню казаков и пулеметы на случай, если барон жив и с помощью монголов попытается перело­мить ход событий. Никто не знал, где барон. И всеми владело страшное возбу­ждение. Вдруг послышался стук копыт по каменной дороге. Шепот пронесся по рядам, перешедший в крик:

- Барон, барон с монголами!

Но барон был один. Ночь несколько прояснилась и появилась луна. И в лунном свете барон, как призрак, появился на своей белой кобыле. Он спу­стился по склону холма и направился к войску.

- Что ты здесь делаешь? - спросил барон одного из казаков в оцеплении.

- Я должен палатки собирать, ваше превосходительство, - ответил казак.

- А где войско? - спросил барон.

- Дальше уходит.

- Отчего уходит?

- Красные наступают.

- А много ли красных? - спросил барон другого казака.

- Не знаем, - ответил казак.

Барон поехал дальше, подъехал к артиллерии.

- Кто приказал двигаться? - спросил барон.

- Приказ из вашего штаба, - ответил артиллерийский офицер.

- А кто посыльный?

- Не знаю.

- Что вы за офицер, если не знаете? - возвысил голос барон. - Красные рядом, в меня стреляли, а вы не знаете.

Барон поехал дальше и едва не наткнулся на меня.

- Это ты, есаул?

- Я.

- Доложи обстановку. Что происходит? Я лежал в палатке ночью, вдруг стрельба, думал красный разъезд, но кто-то крикнул: “Ваше превосходительство, берегись!” Я скрылся, затем поехал к ла­герю, но войска уже не было на месте. Есть ли сведения о Резухине?

- Резухин убит, - ответил я.

- Убит?! - вскричал барон. - И я ничего не знаю! Убит красными?

- Нет, своими.

- Значит, бунт? Предательство? Я это предчувствовал.

Он тронул коня и поехал к войску.

- Господа офицеры! - сказал барон, указывая на небо.

- Ви­дите звездочку, господа? Это Альфа из созвездия Центавра. В здеш­них местах ее можно видеть только в мае. Я это знаю, господа. Ас­трономия - моя слабость. Явление Альфы сейчас, осенью, знак по­тусторонних мистических сил. Идите со мной, и вы будете спасены. Иначе - гибель.

- Очаров! - обратился барон к командиру бурятской сотни.- Вам, бурятам, знакома тибетская магия, звезда указывает нам путь. Идем со мной.

- Нет, - ответил Очаров, - мы с вами не пойдем.

- Не пойдешь, Очаров? А куда ты идешь, что задумал? Я приказываю тебе вернуться обратно в лагерь.

- Я и мои люди не пойдем назад, - твердо ответил Очаров, - мы хотим идти на восток и защищать наши собственные кочевья. Нам нечего делать в Тибете.

- Казаки, - обратился тогда барон к казачьим сотням, - вы послушали смутьянов и предателей.

- Мы хотим идти в Маньчжурию, - ответил один из каза­ков.

- Солдаты, - сказал барон, - возвращайтесь и продолжайте поход. Если вы пойдете в Маньчжурию, будет голод. Вам придется глодать кости друг друга. Красные завтра же истребят вас всех до одного. Без меня красные уничтожат вас всех до последнего. Оста­вайтесь со мной и продолжайте войну. Полковник Марков, я прика­зываю тебе вернуть людей обратно в лагерь. Доктор, поворачивай госпиталь и раненых, поворачивайте обоз. Всех предателей, негодя­ев ждет страшная смерть! - закричал барон.

Люди угрюмо молчали.

- Мерзавцы! - закричал барон. - Войско подчиняется сво­ему командиру. А тебя, Марков, как изменника, я повешу. Пулемет­ная команда, взять на прицел предателей! Барон резко развернул лошадь и при этом толкнул меня.

- С ума сошел? - закричал барон. - Мало я тебя тростью бил?

- Хватит, господин барон, - ответил я. - Я царский офицер и запрещаю меня бить.

- Слепая собака! - закричал он мне и размахнулся.

Я, словно очнувшись, выстрелил в барона в упор, но от вол­нения промахнулся. Барон пригнулся, его белая кобыла одним прыж­ком взлетела на вершину холма и унесла Унгерна от пулеметов, ко­торые вели по нему огонь.

- Его теперь не догонишь, - сказал я.

- Он теперь на пути к Альфе Центавра, - добавил доктор, усмехнувшись. - А ведь я уже приготовился выпустить себе мозги из своего старого кольта, чем подвергнуться пыткам в случае, если барону удастся уговорить войско.

- Барон будет пытаться уговорить монголов, - сказал Мар­ков. - Есаул, вы поедете к князю Сундай-гуну и постараетесь его убедить не поддерживать барона.

Я быстро переоделся в монгольскую одежду и поехал.

126. Сцена

Я приехал к монголам под утро. В дивизионе не спали. Вид­но, монголы уже были осведомлены о случившемся. Сам князь Сундай-гун еще с несколькими старшинами сидел на корточках, о чем-то тихо говоря. Все они курили трубки. Я поклонился.

- События, происшедшие у русских, удивляют нас, - сказал князь.

- Мы не хотим служить барону, - ответил я. - Вы тоже не должны ему больше служить.

- Отчего же, - спросил князь, - разве он больше на Цаганбурхан, бог войны?

- Он сошел с ума, он погубит нас и погубит вас.

- Разве барона укусила бешеная собака? - спросил князь и, вынув изо рта трубку, далеко сплюнул.

- Однажды в монастыре и меня укусила бешеная собака, - сказал один из монголов, - я прожег рану раскаленным железом до кости, для того чтобы не стать безумным.

- Многие люди похожи на бешеных собак или на коварных хорьков. Они губили нашу Монголию, особенно русские и китайцы. Больше мы этого не хотим. Вы, русские, что камыш, подожжем - и вас не останется здесь, как не осталось и китайцев, - сказал князь. Вдруг монголы, стоящие в карауле, закричали:

- Цаганбурхан! Цаганбурхан! Бог войны!

- Я знал, что он приедет к нам, - сказал князь.

- Пастухи сообщили, что он мечется по горам недалеко.Стреляйте в него!

Монголы начали стрелять, но барон продолжал ехать, не обращая внимания на пули.

- Цаганбурхан! - кричали монголы. - Бог войны! Пули не страшны ему.

Когда барон подъехал, монголы пали перед ним ниц и стали просить прощения.

- Князь, не говори барону, что я здесь, - сказал я.

- Хорошо, - ответил князь, - ты наш гость, я тебя не выдам.

Я отъехал подальше в толпу монголов, продолжая наблю­дать. Барон подъехал к князю и сказал:

- Князь Сундай-гун, я обстрелян своим войском, подстре­каемым мятежниками. Но зачем здесь вы, монголы, стреляете в меня? Разве у монголов тоже мятеж?

- Прости, мы стреляли в тебя по ошибке, - вежливо ответил князь. - Мы, монголы, не посмели бы убить Цаганбурхана, своего бога войны. К тому же мы твердо верим, что не в силах это сделать. Ты не можешь быть убит, только что мы получили верное тому до­казательство.

- Ночью в меня стреляли, - сказал барон, - я думал, крас­ный разъезд, вижу, пули около меня. Тогда я понял, в чем дело, и поехал к вам, монголам, но в ночной темноте я проскочил. Вы огней не держите. Когда стало рассветать, я вас нашел. Князь, помоги мне подавить мятеж.

- Хорошо, я посоветуюсь с храбрейшими, и, может, мы по­едем за тобой по старым следам.

- Мое войско плохое, - сказал барон, - надо многих перебить.

- Русские все, вообще, плохой народ, - сказал князь.

Барон все время был настороже, оглядывался и держал пра­вую руку за пазухой.

- Барон, не хочешь ли с нами выкурить трубку мира? - ска­зал, улыбаясь, князь и протянул кисет.

Барон невольно вытащил из-за пазухи правую руку с револь­вером, хотел взять кисет, но в этот момент один из монголов сзади прыгнул барону на плечи и вместе с ним упал с коня на землю. Под­бежавшие со всех сторон монголы навалились на барона.

- Сундай-гун! - сказал схваченный барон спокойно. - Поза­боться о моей лошади. Мне вели дать жбан воды.

Принесли большое деревянное ведро с водой. Барон долго пил, выпил чуть ли не полведра. Потом сказал:

- Дайте мне водки.

Принесли водку. Он выпил.

- Теперь я буду спать, - сказал барон.

Он, пошатываясь, пошел в палатку и тотчас же уснул. Тогда монголы по кивку князя бесшумно вползли в палатку, накинули ба­рону на голову тарлык, скрутили руки и ноги и, отдавая поклоны, оставили его одного. Простершись на земле, монголы начали сове­щаться, что с ним делать.

- Пули его не берут, - сказал один из монголов. - Но его можно убить ножом, а голову и печень отвезти в Ургу к Сухэ. Новая власть приговорила барона к смерти. И этим убийством мы заслу­жим прощение.

- Нет, - сказал другой монгол, - отдадим его белым каза­кам. И пойдем с ними в Маньчжурию. Там неплохо можно жить воз­ле дороги с торговыми караванами.

- Барона надо выдать китайцам, - сказал третий, - китайцы обещали за него, мертвого, серебра столько, сколько весит его тело. А за живого - столько же золота, сколько весит его тело.

- Посадим его в телегу и будем двигаться.

Барона посадили в телегу и поехали. Я ехал среди монго­лов, стараясь держаться подалее. Мне не хотелось, чтобы барон уз­нал меня.

- Снимите с меня тарлык, - сказал барон.

Тарлык слегка приподняли, но не сняли. Барон беспокойно оглядывался, шумно вдыхая воздух. Уже всходило солнце.

- Князь, вы взяли неверное направление, - сказал барон. - Так можно нарваться на красных.

Монголы ничего не ответили, один из них опять натянул барону тарлык на лицо.

- Зачем ты едешь с нами? - спросил меня князь.

- Возвра­щайся к своим казакам.

- Мне надо в Ургу, - ответил я.

- У тебя там родные?

- Жена, - ответил я.

- Красные! - вдруг закричал ехавший впереди монгол.

- Сколько их? - спросил князь.

- Немного, - сказал монгол. - Будем стрелять?

- Нет, - ответил князь. - Мы, монголы, возвращаемся к сво­ему народу для мирной жизни.

Красных было человек двадцать и они поскакали в атаку с криками “Ура”. Но, увидав, что монголы бросили оружие, красный командир сказал:

- Поедем в наш лагерь. По дороге красноармейцы все время пели. Один из красно­ армейцев подъехал к телеге и спросил:

- А это кто в тарлык закутанный?

- Я барон Унгерн фон Штернберг, - ответили из-под тар-лыка.

- Врешь!! - воскликнул красноармеец. - Товарищ коман­дир, этот в тарлыке врет, что он барон Унгерн.

Командир подъехал, сорвал тарлык и невольно отшатнулся. На него смотрело помятое красное лицо с рыжими усами и небри­тым подбородком. На плечах виднелись старые помятые генераль­ские погоны, а на груди поблескивал Георгиевский крест.

- Кто вы! - спросил красный командир.

- Я барон Унгерн.

- Доставить его к товарищу Щетинкину, - приказал коман­дир.

127. Сцена

В старой китайской фанзе, которая служила штабом полка, Щетинкин сидел за столом и ел суп из котелка. Рядом с ним сидел представитель коминтерна Борисов и, жуя хлеб, что-то писал в бло­кнот.

- Товарищ Щетинкин, - доложил командир, - наш конный разъезд захватил группу монголов и среди них человека, который называет себя бароном Унгерном.

- Унгерн? - удивленно спросил Щетинкин и вышел из фанзы вместе с Борисовым.

- Этот сидящий на подводе тощий и грязный че­ловек в поношенном монгольском халате и есть кровавый барон?

- Сомнений нет, это Унгерн, - сказал Борисов, - я узнаю его по имеющимся у нас фотографиям.

- Я представлял его иным, - сказал Щетинкин, - эдаким по­жилым, холеным, в генеральском мундире, как у старорежимного генерал-губернатора.

- Вы Унгерн? - обратился Щетинкин к барону.

- Я начальник азиатской дивизии генерал-лейтенант барон Унгерн фон Штернберг, - ответил барон, - я сделал все, что мог в борьбе с красным насилием. Много крови лилось, я многих ненави­дел. Но не бойтесь больше моей ненависти. Мертвые не могут нена­видеть.

- Благодарю за службу, - сказал Щетинкин и пожал руку командиру разьезда.

- Теперь отправляйтесь в казарму на отдых.

- Служу революционному народу! - ответил командир и, отдав честь, ушел.

- Товарищ Щетинкин, - сказал Борисов, - захват кровавого барона ни в коем случае не должен выглядеть случайным. Это под­виг! Подвиг красных бойцов.

- Не будет ли это некоторым преувеличением, товарищ Бо­рисов? - сказал Щетинкин.

- Не преувеличением, а возвеличиванием, - ответил Бори­сов.

- В обстановке ожесточенной кассовой борьбы партия учит нас использовать каждую возможность для всенародной агитации и про­паганды. Надо сообщить в газеты, что вместе с бароном захвачены девятьсот всадников и три боевых знамени. Затем Борисов обратился к нам:

- Монголы, ныне в вашей стране основана народная рес­публика. Революционное правительство заменило старых чиновни­ков революционерами. Приветствую вас от имени коминтерна. Весь скот и все пастбища теперь принадлежат трудовому народу.

Неожиданно один из красноармейцев закричал:

- Барон удавился! Во время речи барон каким-то образом со связанными ру­ками просунул голову в конский повод и вращая шеей пытался этот повод затянуть. Хрипящего барона вытащили из петли.

- Приставить к нему большой конвой! - кричал Борисов. - Отвезти в Трошцсосавск в штаб армии к товарищу Блюхеру. Знаете ведь, что еще в начале боев на монгольской границе по войскам был разослан приказ штаба, предписывающий в случае поимки Унгерна беречь, как самую драгоценную вещь.

Барона окружили и повезли. Мы ехали следом.

- Я голоден, - сказал барон.

- Напоите кофе и накормите, - приказал Борисов, - но толь­ко не развязывайте. Особенно на переправах следите. Он может бро­ситься в воду при какой-нибудь переправе.

Барона, как ребенка, начали кормить с ложки. Он ел и пил, морщась, видно, болело горло после петли.

- Куда вы меня везете? - спросил он, поев. - Что, бабам хотите меня показывать? Лучше бы здесь расстреляли, чем напоказ возить.

- Я бы расстрелял, - сказал Щетинкин, - но не велит началь­ство. Что ж сам не покончил до пленения?

- Я искал смерти и мечтал о ней, - сказал барон. - В момент пленения, когда монголы набросились, хотел отравиться, сунул руку в карман, где всегда лежал яд, но ампула куда-то пропала. Очевид­но, незадолго до мятежа была вытряхнута денщиком, пришивавшим к халату пуговицы. Теперь хотел удавиться конским поводом, но тоже неудачно: повод оказался слишком широк. В результате, про­изошло то, чего я больше всего боялся. Я не погиб в бою, как восем­надцать поколений моих предков, а живым попал в плен.

- Начальство приказывает носиться с тобой как с писаной торбой, - сказал недовольный Щетинкин. - С тобой, кровавым вра­гом и убийцей.

- Если велено, то и носись, - сказал барон и усмехнулся впервые за время пленения.

Подъехали к переправе. Барона, связанного, погрузити на барку. Мы поплыли верхом на лошадях.

- Товарищ Щетинкин, - доложил командир батальона Пер­цев, - здесь у Усть-Кяхты мелководье. Из-за мелководья барка не может причалить.

- Барона ни в коем случае не развязывать, - сказал Борисов.

- Ты, комбат Перцев, перенесешь связанного барона на за­корках на берег, - сказал Щетинкин.

Барона посадили Перцеву на плечи.

- Последний раз сидишь ты, барон, на рабочей шее, - нази­дательно сказал Перцев и по пояс в воде перенес барона к берегу. На другом берегу во время привала в сумерках мне удалось незамет­но ускакать, уведя с собой еще одну верховую лошадь.

128. Сцеиа

На ургинских улицах было шумно и суетно. Приближался какой-то монгольский праздник, и множество всадников и всадниц везли подарки и снедь для праздничных пирушек. Возле лавок мяс­ники вывешивали бараньи туши, в китайских харчевнях шипели в масле на сковородах пампушки и пирожки. Всюду развевались фла­ги: желтые буддийские с тибетской свастикой и красные революци­онные с тибетской свастикой рядом с большевистскими лозунгами, украшенными пятиконечной звездой. Над улицами протянуты были плакаты и транспаранты. На Площади поклонений у дворца Богдо-Гэгена, там, где раньше стоял большой портрет китайского импера­тора Юань-ши-кая, теперь стоял точно такой же большой портрет узкоглазого лобастого человека в монгольском халате. Лишь ленин­ские усы и бородка подсказывали, что это вождь мирового пролета­риата. Всюду были большевистские и красномонгольские пешие и конные патрули. Но на меня, одетого по-монгольски, к счастью, не обратили внимания.

Маленький православный монастырь располагался за кон­сульской церковью. Я привязал лошадь у дерева возле ограды и по­ шел тропкой, раздумывая, как сообщить Вере о своем приезде. Но едва войдя в калитку монастыря, я сразу увидел ее, сидящую у окна и смотрящую на меня. Это было так неожиданно, что я даже не по­ верил глазам. Я не успел опомниться, как она выбежала ко мне, дер­жа в руках маленький саквояж, в котором петербургские барышни-институтки носят свои дамские принадлежности.

- Откуда ты узнала о моем приезде? - спросил я Веру, целуя ее мокрое от слез лицо.

- Я ждала тебя каждый день, - плача ответила Вера. - Каж­дый день по многу часов сидела я у этого окна. Милый мой, я знала, что ты придешь. Спаситель хранил тебя.

- У нас мало времени, - сказал я.

- Я готова, - отвечала Вера, - в этом саквояже все самое мне необходимое и дорогое: фотографии близких, немного еще ос­тавшихся драгоценностей - все мое состояние.

Черное монашеское одеяние еще больше подчеркивало ее бледность.

- Поедем, - сказал я, - ты умеешь ездить верхом?

- Не слишком, - ответил она, - но постараюсь.

- Тебе надо переодеться, у меня монгольское платье. Вок­руг большевистские патрули, но будем надеяться на удачу.

- Бог нам поможет,- сказала Вера. - Я молилась день и ночь. Надеюсь, Бог меня простил.

Губы ее задрожали. Она хотела что-то проговорить, но не смогла, лишь прошептала опять:

- Бог нам поможет.

129. Сцена

Бог нам помог. Мы благополучно выбрались из Урги и че­рез несколько дней догнали бригаду, расположившуюся в поросших лесом сопках.

- Вы поспели вовремя,- сказал мне полковник Марков, - завтра мы начинаем движение на восток, к китайской границе. Путь нелегкий и неблизкий.

Он покосился на Веру.

- Вера Аркадьевна - моя жена перед Богом, - сказал я.

- Я не буду в тягость, - сказал Вера, - я могу быть медсестрой.

- Медсестры нужны, - сказал Марков, - придется проби­ваться с боями.

Нам отвели отдельную палатку. Мы были счастливы в эту ночь, как могут быть счастливы животные. Мы любили друг друга без слов, без мыслей. Только лишь телом и душой.

Утром, правда, счастье наше было несколько омрачено встречей с Гущиным. С тех пор, как произошло по приказу барона массовое насилие над Верой, в котором Гущин принял участие, и последующей затем ссорой, он исчез. Я слышал, он попросился в отдельный отряд хорунжего Нем­чинова, действовавшего в отдалении. И вот теперь появился опять в бригаде. Увидав меня с Верой, он остановился, улыбнулся непонят­ной и глупой улыбкой: то ли растерянной, то ли злобной.

- Мы давно не виделись, господин Миронов, - сказал Гу­щин, улыбаясь. - Эта наша встреча - дурное предзнаменование.

- Для кого, - спросил я, - для меня или для вас?

- Не знаю ,- ответил Гущин, - наша дуэль не отменена. Во всяком случае, женщину вы выиграли, а выиграете ли жизнь, пока­жет будущее.

Он повернулся и пошел прочь.

- Трудно себе представить, что этот человек когда-то был моим другом, - сказал я.

- Он дурно смотрел, - сказала Вера. - Я беспокоюсь за тебя.

- Не стоит так всерьез принимать этого сумасброда, - отве­тил я. - Нам всем, в том числе этому сумасброду, угрожают более серьезные опасности. По дороге к границе предстоят тяжелые бои с красными.

130. Сцена

В Троицкосавске начались допросы барона с протоколом. Допрашивали трое. Барон сидел в низком мягком кресле, закинув ногу на ногу, и курил.

- Унгерн фон Штернберг, - сказал Борисов, - это началь­ник разведки Зайцев и адъютант командарма Герасимович. Соглас­ны вы отвечать на наши вопросы?

- Вначале я отказывался, но теперь передумал, - ответил барон.

- Отчего вы передумали? - спросил Зайцев.

- Может быть, к вам применяли недозволенные методы?

- Нет, - ответил барон, - со мной обращаются вежливо, об­служивают хорошо. Вот, дорогие папиросы принесли, - добавил он, улыбнувшись, затянулся и выпустил дым.

- Очень ароматные папиросы, в принципе, я должен был бы молчать до конца, так, как будто врагам досталось мое мертвое тело. Но с другой стороны, имею желание в последний раз поговорить о себе, о своих планах, идеях, толкнувших меня на путь борьбы. Поэтому буду отвечать, поскольку войско мне изменило, и я, следовательно, не чувствую себя связанным никакими принципами. Готов отвечать откровенно.

- Войско вам изменило, - сказал Борисов, - значит разуве­рилось в ваших идеях?

- Идеи тут ни при чем, - ответил барон, - обычные преврат­ности войны. Ко мне переходили красномонгольские части. Плен­ные красноармейцы, зачисленные в мою азиатскую дивизию, сра­жались хорошо.

- Что вы можете сказать о репрессиях? - спросил Герасимович.

- Не помню, - глубоко затянувшись, ответил барон.

- Прошу напомнить, - сказал Герасимович одному из по­мощников. - Зачитайте факты.

- Расстрел в Новодмитриевке двух семей, девять человек с детьми, был совершен с ведома барона и по его личному приказа­нию. Также по его приказанию уничтожена семья в станице Концеранской, захваченные в Гусиноостровском комсостав и политработ­ники расстреляны также по личному приказу. По его же приказу за­мучен пытками и расстрелян попавший в плен у Шабартуя помначштаба бригады товарищ Канихбах.

- Теперь вспомнили, барон, - спросил Герасимович, - или продолжать чтение о вашем терроре?

- Не надо, - ответил барон, - достаточно. Это не террор, а необходимость избавиться от вредного элемента.

- Семьи коммунистов расстреливались по вашему приказа­нию вплоть до детей, - сказал Борисов. - Вы отдавали такие приказа­ ния?

- Я отдавал общие приказания о борьбе с вредными элемен­тами, - ответил барон.

- О детях вы давали приказания? - крикнул Герасимович. - Да или нет?

- Товарищ Герасимович, возьмите себя в руки, - сказал Бо­рисов.

- Вы, гражданин Унгерн, приказывали расстреливать детей?

- Это было сделано с моего ведома, - нехотя признался ба­рон.

- Для чего? - спросил Борисов.

- Чтоб не оставалось хвостов, - ответил барон.

- Чтоб не было хвостов?! - крикнул Герасимович. - Твоих бы детей так, кровавый барон!

- У меня нет детей, - спокойно ответил барон, - я одинок.

- Вы не раскаиваетесь? - спросил Зайцев.

- Я исполнял свой долг.

- Долг убийцы! - крикнул Герасимович. - Чего с ним цере­мониться, расстрелять или шашками изрубить, как он велел изру­бить Абрама Канихбаха.

В этот момент в комнату вошли двое, широкоплечий воен­ный с орденом на гимнастерке и высоколобый с бородкой a la Троц­кий в полувоенной тужурке. Допрашивавшие вскочили и встали по стойке смирно.

- Что тут за крики, товарищ Борисов? - спросил военный.

- Ведем допрос барона Унгерна, товарищ Блюхер, - отве­тил Борисов.

- Отчего же крики? - спросил высоколобый.

- Товарищ Шумятский, - сказал Герасимович, - трудно спо­койно воспринимать циничные ответы убийцы. С комиссара Каних­баха он велел с живого содрать кожу. Абрам Канихбах был моим личным другом, - добавил он.

- Кровавого барона тоже бы так по кускам резать.

- Меру наказания решит революционный суд, - сухо сказал Шумятский. - Мы не варвары. Такие, как барон Унгерн, должны почувствовать на себе и продемонстрировать другим неумолимую справедливость революционного закона.

- Можете идти, товарищ Герасимович, - приказал Блюхер, - вы здесь больше не нужны.

- Слушаюсь, товарищ командующий, - ответил Герасимо­вич и вышел.

- Хороший командир, - глядя ему вслед, сказал Блюхер. - Но после контузии нервы у него не в порядке. Нам нужны люди с крепкими нервами. Затем он обратился к барону:

- Вот вы какой, барон Унгерн.

Блюхер подошел и сел напротив барона.

- Я командующий армией Василий Блюхер. Хорошо вы нас потрепали.

- Сил было маловато, - ответил барон, - если бы мне по­больше артиллерии и бронемашин, никто бы из вас не ушел.

- Когда наши части повели наступление на расположение ваших войск, вы сразу отошли, отчего?

- Отошел на двадцать верст к устью пади Шабаргол, - отве­тил барон, - от пленных у меня были сведения, что отряд Щетинкина заходит мне в тыл.

- Почему не оборонялись?

- Скажу честно, - подумав, ответил барон, - я не могу обо­роняться. У меня нервы не выдерживают. Атаковать же не было воз­можности по условиям местности: с одной стороны река Селенга, с другой - скалы, занятые красными войсками. Но я всегда был уве­рен, что вы с пехотой никогда не сумеете меня изловить. Пехотных частей я не боялся. Тыла и баз, к которым я был бы привязан, у меня не было. Ненужные обозы заранее были отправлены мной на запад. Я ни к чему не был привязан и всей своей кавалерийской массой мог атаковать в любом направлении в любое время. Мне странно было ваше намерение окружить меня пехотными частями.

- Да, у нас еще мало военных профессионалов таких, как вы, - сказал Блюхер. - Отвергая ваши идеи, как военный професси­онал я уважаю в вас достойного и храброго противника.

- Скажите, каково ваше отношение к коммунизму? - неожи­данно спросил Шумятский.

- По моему мнению, - ответил барон, - Интернационал воз­ник в Вавилоне три тысячи лет назад.

- Вы это серьезно или иронизируете? - спросил Борисов.

- Ответ абсолютно серьезен, - сказал барон, - ирония тут неуместна. Ирония мне не свойственна как проявление упадочниче­ства западного мироощущения. Конечно, я имею в виду строитель­ство Вавилонской башни, но не только. В христианской традиции Вавилон - символ сатанинского начала, мать всякого блуда и всех ужасов на земле, прародина апокалиптической вавилонской блуд­ницы. Там был зачат Интернационал. И в то же время, три тысячи лет назад, возникла Желтая культура, которая с тех пор сохраняется в неприкосновенности.

- Откуда вы взяли эти цифры? - раздраженно спросил Шумятский. - Это сплошная доморощенная мистика. Откуда цифра “3000 лет”?

- Несущественно, откуда взялась эта цифра, - ответил ба­рон, - важнее другое. Две полярные силы сотворены одновременно и теперь их трехтысячелетнее противостояние вылилось в откры­тый бой.

- Бой вами проигран, - сказал Шумятский.

- Бой продолжается, - ответил барон, - я уверен, что рано или поздно здоровые антисатанинские силы возьмут верх и внутри большевизма. Силы, противостоящие мировому еврейству.

- Каковы причины вашей ненависти к евреям? - спросил Борисов.

- Я считаю их главными виновниками совершившейся рус­ской революции.

- Этим вы оправдываете еврейский погром в Урге?

- Да, чесноки всему виной. Революция руководима меж­дународным иудаизмом.

- Товарищи, - сказал Шумятский, - мы должны оставаться на классовое сознании. Думаю, в протоколе допроса следует опус­тить эти слова барона Унгерна.

- Товарищ Шумятский, - сказал Борисов, - разве вас не во­лнует страшная гибель ваших соплеменников в Урге?

- Видите ли, - смущенно произнес Шумятский и протер пенсне, - мы, коммунисты-евреи, не хотели бы обращать излишнее внимание на эту сторону взглядов барона. Проявить свой интерес к этой теме для коммуниста еврейского происхождения значит поста­вить под сомнение нашу объективность как выразителей исключи­тельно классового мировоззрения. Тем более, имеются сведения, что, несмотря на свое юдофобство, барон Унгерн сотрудничал с еврей­ским капиталом. Китайские власти запретили ввоз и вывоз товаров из Монголии и в Монголию, но агенты Унгерна с помощью еврейских коммерсантов вели торговые операции по сбыту в Китае това­ров монгольского экспорта и захваченной в Урге добычи. Все упи­рается в классовое сознание, товарищи, как учит нас великий Маркс.

- Не надо все-таки забывать, товарищи, с кем мы имеем дело, - сказал Борисов. - Убийства и конфискации производились также и по отношению к русским. От пленных известна его жестокость даже по отношению к своим подчиненным. Так ли барон?

- У меня было отрицательное отношение к купечеству из русских в Урге и русским колонистам. Оно основано на мысли, что это люди нехорошие, ибо хорошим людям и в России можно хоро­шо прожить. А из подчиненных я был жесток только к плохим офи­церам и солдатам. Такое обращение вызывается требованиями дис­циплины, как я ее понимаю.

- На сегодня допрос окончен, - сказал Блюхер, - дальней­шие допросы продолжим в Иркутске.

Когда барона увели, Блюхер сказал:

- Товарищи, барон, безусловно, враг, но нам не следует его оскорблять, напротив, оказывать всяческие знаки внимания, тем са­мым подчеркивая могущество нашего режима, которому нет нужды унижать побежденного врага. Этот пленник возвышает нас в наших собственных глазах. Прежние победы барона Унгерна над китайца­ми доказывают силу тех, кто победил его теперь. Его зверства долж­ны подчеркнуть нашу великодушную мягкость.

131. Сцена

В мягком вагоне пульмановского купе лишь зарешеченное окно и шаги часового в коридоре указывали на положение барона как арестанта. Вошел официант, начал сервировать стол.

- Отчего на две персоны? - спросил барон.

- Так велено, - ответил официант, ставя на стол дорогое шампанское в серебряном ведерке со льдом, семгу, икру и прочие деликатесы.

Вошел Блюхер.

- Я решил составить вам компанию, не возражаете? - спро­сил он по-немецки.

- У меня нет теперь права возражать, - ответил барон тоже по-немецки. - Вы немец?

- Нет, я русский, - ответил Блюхер, - русский из крестьян, наш помещик любил давать своим крепостным имена знаменитых людей. Моему деду он дал фамилию знаменитого немецкого маршала Блюхера. - Командующий засмеялся.

- Но к делу. Дело, ба­рон, может показаться вам странным. Но так ли оно странно для разумного человека? После предательства ваших офицеров, убий­ства Резухина и вашего пленения Белая армия перестала существо­вать. Гражданскую войну можно считать оконченной. Остатки ва­шей дивизии бегут в Маньчжурию, но не сомневайтесь, что мы их настигнем и уничтожим.

- В ваших газетах пишут, - барон указал на пачку газет, - что меня захватили на поле боя вместе с моим штабом и охраной. Это ложь.

- Пропаганда, барон, пропаганда,- засмеялся Блюхер, - та­ким, как Шумятский или Борисов, тоже надо есть свой хлеб. Но мы с вами не пропагандисты, а солдаты. Выпьем за солдатскую храб­рость.

Блюхер разлил шампанское. Они выпили.

- Итак, гражданская война окончена, - продолжил Блюхер, - и большое сопротивление еще оказывается в Приморье, но скоро будет ликвидировано. Однако война за пределами наших границ желательна. У вас есть опыт войны с Китаем. Мы нуждаемся в ва­шем опыте. Соглашайтесь, барон.

- Куда меня везут? - спросил барон. - Судить?

- Да, вас будут судить, следствие окончено, трибунал полу­чил материалы допроса, свидетели не приглашены, они излишни, поскольку подсудимый не скрывает своих преступлений. Ваших, барон, признаний вполне достаточно для приговора, который может быть только смертным. Тем более, общественный обвинитель три­бунала Емельян Ярославский.

- Конечно, еврей, - сказал барон.

- Не надо, барон, слишком заострять внимание на этом воп­росе, тем более, ведь и вы сотрудничали с еврейскими коммерсантами.

- Да, - сказал барон, - еврейские капиталисты участвовали в нашей работе. Это была наша беда. Обратите пристальное внима­ние на деятельность еврейского элемента. Я уверен, что вы столкне­тесь в их лице с вездесущим, хоть очень часто и скрытым, врагом. Впрочем, я стою на расовом понимании отношений между людьми, вы же - на противоположном, интернациональном.

- Ах, барон, не стоит так однозначно понимать политику большевиков. Существуют временные, преходящие факторы и су­ществуют постоянные национальные интересы. Недавно у меня на партконференции был спор с Кларой Цеткин, немецкой интернаци­оналисткой. Мы не можем допустить, чтобы Россия стала жертвой международного эксперимента, наша политика меняется, некоторые наши бывшие враги это уже поняли. Скоро я встречаюсь с японца­ми. России и Японии одинаково невыгодно, чтоб такие страны, как Америка, имели влияние в Китае. У вас, барон, крепкие связи с япон­цами. Кроме того, вы немец, у вас связи с Германией. Германия ог­раблена Версальским договором и должна понять, что у нее с Рос­сией много общего.

- Это так, - ответил барон, - Россия, как и Германия, - вос­ток, противостоящий западному разложению человечества.

- Если вы согласитесь, мы дадим вам некоторое количество хороших солдат…

- Чекистов?

- …хороших солдат, остальных подберете по своему усмот­рению. Нам вы больше не опасны, а косоглазых можете резать, как резали раньше.

Блюхер рассмеялся.

- А трибунал и приговор? - спросил барон.

- Вас приговорят к смерти, но не расстреляют. Мы помо­жем вам бежать из тюрьмы. Мы поможем вам перейти границу. Он снова разлил шампанское.

132. Сцена

В Иркутске барона зачем-то возили на новом фордовском автомобиле по советским учреждениям.

- Это губисполком, - говорил приставленный гид, секре­тарь губисполкома, - это губнаробраз, это губпродснаб.

В учреждениях, одинаково украшенных портретами вождей, транспарантами, смотреть на барона сбегались советские служащие, особенно барышни. Барышни шептались между собой:

- Интересный мужчина, высок и тонок, белокурые волосы с хохолком сверху. Рыжие усы и бородка. Совсем не жестокое лицо, как о том пишут в газетах. Кроткая, виноватая улыбка. Он очень мил.

Одна из барышень преподнесла барону букет цветов. Барон галантно поцеловал ей руку. Суетились фоторепортеры.

- Можно вас сфотографировать?

- Пожалуйста, пожалуйста, - отвечал барон, - хоть со всех сторон.

- Нравится вам у нас? - спрашивал гид-губсекретарь.

- Любопытно, - отвечал барон, - я помню митингующие анархичные советы, штабы в вагонах, а теперь у вас истинные присутственные места. Порядок, советская бюрократическая машина ра­ботает полным ходом, на все смотрю с любопытством, но без восхи­щения.

- Отчего ж без восхищения? - ревниво спросил секретарь губисполкома.

- Чесноком сильно пахнет, - резко и громко ответил барон.

Секретарь губисполкома визгливо заржал и сказал веселым шепо­том сопровождающему его совслужащему:

- Это барон намекает на засилие евреев в наших учрежде­ниях.

Вдоль улицы собирались обыватели, смотрели на барона.

- Генерал, - говорили они, - истинный “его превосходи­тельство”, царский орден носит “Георгия”.

- Кровопийца! - крикнул какой-то рабочий.

- Волк обра­тился в ягненка.

- Могу ли я посмотреть здание суда, - спросил барон у сек­ретаря, - там, где меня будут судить.

- Вас не здесь судить будут, не в Иркутске, - словоохотливо ответил губсекретарь, - в Новониколаевске будут судить.

- Отчего же?

- Для большего эффекта. Новониколаевск стал теперь офи­циальной столицей Сибири. Судебное заседание состоится в здании театра в загородном саду Сосновка. Уже сформирован состав чрез­ вычайного трибунала. - Он вынул бумагу.

- Председатель - старый большевик Опарин, начальник сибирского отдела Верховного суда при ВЦИКе, члены - товарищ Кудрявцев от ЦК профсоюза, товари­щи Габышев и Гуляев от пролетариата и крестьянства, от Красной армии знаменитый партизанский вождь товарищ Александр Крав­ченко. Защитник - бывший присяжный поверенный Боголюбов. Общественный обвинитель - товарищ Емельян Ярославский.

- Кто этот Ярославский? - спросил барон.

- О, Ярославский партиец с большим стажем. Он много пишет по вопросам атеизма.

- Тогда понятно, - сказал барон.

- Интерес очень велик, - вдохновенно продолжал губсекре­тарь, - входные билеты распределяются заранее. Я надеюсь полу­чить через губисполком. Желающих много. Конечно, предпочтение отдается рабочим и красноармейцам. Много журналистов, разуме­ется, от газеты “Советская Сибирь” и прочих. Но ведущий москов­ский журнишст “Правды” и “Известий” товарищ Иван Майский тоже будет. Он уже назначен послом в Англию, но все-таки приедет, учи­тывая, что репортажи будут читаться и в эмигрантском Харбине, и в белом Приморье, и переводиться для иноземных газет на разные язы­ки.

- Куда мы едем? - спросил барон, чтоб как-то прервать вдох­новенную болтовню губсекретаря.

- В наш городской музей, - ответил губсекретарь, - множе­ство богатых экспонатов.

- Я утомлен, - перебил словоохотливого губсекретаря ба­рон,- нельзя ли назад, в тюрьму?

133. Сцена

Судебное заседание открылось в полдень в новониколаевском здании театра в загородном саду Сосновка. У входа большая толпа. Шум, ропот. Вход охраняется. Администратор кричит толпе:

- Товарищи и граждане, все войти не могут.

В ложах и за ложами, в проходах скамьи набиты битком. На сцене душно и тесно. Лампы горят слабо. На сцене обычный ло­зунг “Да здравствует мировая революция!”, стол под красным сук­ном, на авансцене, на выдвинутом в зал помосте, скамья для подсу­димого. Вокруг снуют люди с фотоаппаратами.

Входит трибунал. Все встают и снова усаживаются. Тишина. Вводят Унгерна. В зале шепот:

- Каков! Смотрит больше вниз, утомленно, держится спо­койно.

- Заседание открыто, - объявляет председатель Опарин.

- Зачитываю обвинение из трех пунктов. Первый: действия под по­кровительством Токио, что выразилось в планах создания централь­ноазиатского государства; второй: вооруженная борьба против со­ветской власти с целью реставрации Романовых; третий: террор и зверства. Признаете себя виновным по данному обвинению?

- Да, - ответил Унгерн, - за исключением одного - связи с Японией. Я марионеткой Японии не был и ничьей марионеткой не буду.

- Слово предоставляется общественному обвинителю това­рищу Емельяну Ярославскому, - сказал председатель.

Емельян Ярославский с растрепанной копной волос, подви­жный и самоуверенный, встал и начал:

- Товарищ председатель, уважаемые члены чрезвычайного трибунала, я хотел перевести данный процесс в особую плоскость. Это не политический процесс, как бы ни обвиняли нас в политических преследованиях наши враги. Это процесс нравственный. Моя задача показать Унгерна типичным представителем не просто дво­рянства, а именно дворянства прибалтийского, самой эксплуататор­ской породы. Здесь, в зале театра Сосновки, витает призрак остзей­ских баронов, которые сосали кровь из России, но одновременно предавали ее Германии. Теперь они перекрасились в русских патри­отов, потому что лишились имений. Подсудимый, - обратился Яро­славский к барону, - прошу вас более подробно рассказать о своем происхождении и связи меж баронами Унгерн-Штернбергами, гер­манскими и прибалтийскими.

- Не знаю, - ответил барон.

- Чем отличился ваш род на русской службе? - спросил Яро­славский.

- Семьдесят два убиты на войне, - ответил барон.

- У вас были большие имения в прибалтийском краю и Эстляндии?

- Да, в Эстляндии были, но сейчас, верно, нет, - ответил ба­рон.

- Лично у вас имения были? - спросил защитник.

- Лично у меня не было, но я по происхождению аристо­крат, землевладелец и воин.

- Сколько лет вы насчитываете в своем роду? - спросил Яро­славский.

- Тысячу лет, - ответил Унгерн.

- Но меня всегда интересо­вала не древность крови, но ее состав. В зале послышались шепот и смешки.

- Ваши расистские взгляды нам известны, - сказал, тряхнув копной волос, Ярославский, - и прочие ваши нравственные пороки. Глядя на этого человека в мятом монгольском халате, невольно за­даешь себе вопрос, как мог он быть знаменем и вождем сотен и ты­сяч людей. Но моментами, когда он поднимает лицо, сверкает такой взгляд, что жутко становится. Получается впечатление, что перед вами костер, который слегка прикрыт пеплом.

134. Сцена

Процесс шел уже несколько часов. Все устали, но голос Ярославского, умелого говоруна и демагога, продолжал греметь.

- Как последовательный атеист, опирающийся на наше мар­ксистское атеистическое мировоззрение, я вижу важный элемент патологической порчи барона Унгерна в его патологической рели­гиозности. Изложите нам свои убеждения, подсудимый.

- Я человек верующий, - ответил барон, - я верю в Бога и Евангелие и практикую молитву. Предсказания Священного Писа­ния, приведенные мной в приказе номер пятнадцать, я считаю свои­ми убеждениями. Источник моей веры - Священное Писание. Идеи монархизма - вот, что толкнуло меня на путь борьбы.

- В приказе № 15, захваченном под Троицкосавском, есть при­зыв к жестоким расправам над людьми, которые вы постоянно осуще­ствляли, - спросил член трибунала Кравченко.

- Как эти жестокости сочетаются с евангельскими истинами, в которые вывериге?

- Народам нужен мир, высший дар неба, - ответил Унгерн. - Ждет от нас, верующих в подвиги в борьбе за мир, и тот, о ком говорит святой пророк Даниил в главе одиннадцатой, предсказав­ший жестокое время гибели носителей разврата и нечестия и прише­ствие дней мира.

- Вот вам и ответ, - оживленно подхватил слова барона Яро­славский, - они, такие, как барон Унгерн, верующие фанатики, счи­тают, что не только нужно установить некий ряд обрядов, они верят в какого-то бога, верят, что этот бог посылает им баранов и бурят, которых нужно вырезать, и что бог указывает им путь. Бог велит вырезать евреев, и служащих, и членов Центросоюза, и комиссаров, и учителей школ.

- Надо подчеркнуть факт, - сказал Кравченко, - что, будучи патологическим антисемитом, с особым садизмом барон истреблял именно евреев.

- Нет, товарищ Кравченко, - сказал Ярославский, - я не стал бы подчеркивать. Товарищ Троцкий сказал: “Я по национальности не еврей, я по национальности интернационалист”. Присоединяюсь к словам товарища Троцкого. Барон Унгерн несколько раз пытался намекать на мое еврейское происхождение, но я, будучи убежден­ным атеистом, тем не менее отвечу барону чисто по-евангельски. Для меня лично Унгерн просто несчастный человек, вбивший себе в голову, что он спаситель и восстановитель монархов и на него воз­ложена историческая миссия. Суд над бароном Унгерном есть суд не над личностью, а над целым классом общества, классом дворян­ства, особенно остзейского дворянства, творившего жестокости от эпохи крестовых походов, к которым прямо причастны предки под­судимого. Жестокость барона Унгерна объясняется двумя причина­ми: классовой психологией дворянства и религиозностью, которая по сути набор кровавых суеверий. Якобы заботясь о судьбе России, барон есть серьезный противоборец России и проводник захватни­ческих планов Японии. Приговор должен быть приговором над все­ми дворянами, которые пытаются поднять свою руку против власти рабочих и крестьян.

В зале раздались аплодисменты. Затем выступил защитник Боголюбов.

- После великолепной и совершенно объективной речи об­винителя мне остается добавить немного. Согласен по сути с обви­нителем, я не согласен с ним в деталях. “Серьезный противоборец России, проводник захватнических планов Японии” - но так ли это? Нет, уважаемый трибунал. При внимательном изучении следствен­ного материала мы должны снизить барона Унгерна до простого мрачного искателя военных приключений. Одинокого, забытого со­вершенно всеми, даже за чертой капиталистического окружения. Уважаемый обвинитель Емельян Ярославский объявил Унгерна ти­пичным представителем своего класса. Но разве может, хотя бы и прибалтийский барон, будучи нормальным человеком, проявлять такую бездну ужасов? Если мы, далекие от медицины и науки люди, присмотримся во время процесса, мы увидим, что помимо того, что сидит на скамье подсудимых представитель так называемой аристо­кратии, плохой ее представитель, перед нами ненормальный, извра­щенный психически человек, которого общество в свое время не сумело изъять из обращения. Поэтому предлагаю два варианта при­говора. Первый: было бы правильно не лишать барона Унгерна жиз­ни, заставить его в изолированном каземате вспомнить об ужасах, которые он творил.

- Борьба с капиталистическим окружением делает этот ва­риант сугубо предположительным, - сказал Ярославский.

- Тогда остается второй: мгновенная смерть будет самым легким концом его мучений. Это будет похоже на то сострадание, которое мы оказываем больному животному, добивая его. В этом отношении барон Унгерн с радостью примет наше милосердие.

- Гражданин Унгерн, вам предоставляется последнее сло­во, - произнес председатель Опарин.

- Мне нечего сказать, - ответил барон.

- Объявляется перерыв, - заявил председатель трибунала.

- Трибунал удаляется на совещание.

135. Сцена

После перерыва председатель зачитал приговор.

- Именем Российской Советской Социалистической Респуб­лики гражданин Унгерн Роман Федорович признан виновным по всем трем пунктам обвинения, включая сотрудничество с Японией, и приговорен к смертной казни, расстрелу. Приговор окончательный, обсуждению и обжалованию не подлежит.

136. Сцена

Утомленного Унгерна отвели в камеру. Он хотел вздрем­нуть, но дверь камеры открылась, и вошел Блюхер.

- Приняли решение, барон? - спросил он.

- Я устал, - ответил барон, - я хочу конца.

- Значит, отказываетесь?

- Я никогда ничьей марионеткой не был, тем более не хочу стать марионеткой красных.

- Барон, есть великая Россия, красная ли, белая ли. Вы, барон, не первый. В интересах великой России перешли к нам, красным, док­тор Чичерин, генерал Брусилов, генерал Попеляев и другие.

- Это все генералы без армий, - ответил барон, - а генералы без армий должны стреляться. Если вы действительно намерены ока­зать мне услугу, то дайте револьвер с одним патроном или яд.

- Хотите ли вы еще что-либо сказать или передать? - спро­сил Блюхер.

- Передавать мне нечего и некому, - ответил барон. - Георгиевский крест, который всегда был на мне, я изгрыз ночью зубами, чтоб после смерти моей никому не достался. А сказать напоследок кое-что хотелось бы. Если бы не предательство моих офицеров, я ушел бы в Тибет через Гоби. Я долго всерьез обдумывал план похо­да в Тибет. Южный Китай охвачен краснотой, и единственное мес­то, где красноты нет или она только начинается и поддается лече­нию, это Тибет. Только там, в святой для меня земле обетованной, колыбели арийской расы, я мог спокойно пережить все, происходя­щее в России и Китае. У меня не получилось, но считаю неизбеж­ным рано или поздно ваш поход на Северный Китай в союзе с Юж­ным. Теперь мне уже все равно. Дело мое кончено. Но как военный профессионал профессионалу советую идти через Гоби не летом, а зимой при соблюдении следующих условий: лошади должны быть кованы, продвижение должно совершаться мелкими частями с боль­шими дистанциями для того, чтобы лошади могли добывать себе достаточно корма. Корма зимой там имеются, а воду вполне заменя­ет снег. Летом же Гоби непроходима ввиду полного отсутствия воды. Кстати, велите принести мне большой сосуд с водой, я испытываю сильную жажду.

- Вас расстреляют сегодня под вечер, - сказал Блюхер.

- Я буддист, - ответил барон, - день смерти для меня счаст­ливый. Конечно, хочется умереть достойно, как офицер и дворянин, не в петле. Колчак угрожал меня повесить.

- Вы будете расстреляны, - сказал Блюхер, - и умрете не от пули в затылок, а по-солдатски перед стрелковым взводом.

- Благодарю вас, - сказал барон, - вы очень любезны.

- Прощайте, - произнес Блюхер, - мне были интересны наше знакомство и беседы.

Блюхер вышел. Вскоре вошел надзиратель и принес боль­шой кувшин воды. Барон жадно начал пить.

137. Сцена

Небольшой грузовик остановился в глухом загородном лесу у поляны. Барону приказали выйти и встать у заранее выкопанной могилы. Выстроился стрелковый взвод. Малиновое, кроваво-багро­вое опускалось солнце. Было время вечерней молитвы. Барон пере­крестился лютеранским крестом и зашептал буддийскую вечернюю молитву.

Раздался залп. Барон упал. Он лежал, не шевелясь, но ко­мандир взвода, возможно, наслышавшись легечд о том, что пули не берут Унгерна, несколько раз дополнительно выстрелил ему в голо­ву из маузера. Потом с барона стащили сапоги. Место его захороне­ния тщательно разровняли, чтоб могила осталась неизвестной.

138. Сцена

Уже несколько месяцев мы пробивались к китайской гра­нице. Бои были жестокими, так как обе стороны слишком хорошо знали, что между красными и белыми милосердие невозможно. Было гораздо лучше погибнуть в сражении, чем живым попасть в руки противника. Так как мы потеряли почти половину людей, нам при­ходилось проявлять необыкновенную осторожность и двигаться по местности зигзагами, то карабкаясь по крутым скалам, то опускаясь в долину. Пока пули щадили меня и Веру, в последнем бою я был лишь слегка ранен в руку. Вера вела мою лошадь на поводу, моя винтовка лежала у нее поперек седла.

Мы ехали медленно, поминут­но ожидая нового нападения, так как наши патрули доносили, что красные следуют за нами.

Несколько раз, будучи в удобной пози­ции, мы останавливались, скрывались за скалами, кустами и деревь­ями, подпускали противника на расстояние выстрела, а затем неожи­данно открывали стрельбу. Каждый раз красные быстро отступали. Так мы двигались весь день и к вечеру въехали в узкую долину. Вскоре мы приблизились к скальной гряде, пересекавшей ущелье и почти полностью загораживавшей выход из него.

- В этом месте разобьем лагерь на ночь, - сказал, подъехав ко мне, полковник Марков и развернул штабную карту.

- Долина тянется еще на четыре мили к северу, затем резко поворачивается к югу, туда, где находится знаменитый монастырь. Оттуда недалеко уж до китайской границы.

Мы разожгли костры и в ожидании ужина наслаждались теплом, ибо дни, особенно ночи, были холодны.

- Ходят слухи, что барон бежал, - сказал один из офицеров, - какие-то беженцы рассказывали, что на станции Маньчжурия ви­дели барона, переодетым в штатское.

- Напротив, - сказал Марков, - я слышал, что барон будто бы перешел на сторону красных.

- Как бы там ни было, - сказал я, - приятно оказаться по­дальше от барона, так как жизнь в его армии была невыносима.

Подали ужин. Не успели съесть и две-три ложки, как пат­рульные подняли тревогу. Красные приближались для новой атаки.

- Первой сотне залечь цепью на склоне, - приказал Марков, - второй - занять плацдарм у леса для защиты тыла.

Мы побежали вверх по склону и залегли. Раненный в руку, я приспособился стрелять, прижимая приклад подбородком. Вера была рядом.

- Уйди, ты нужна в лазарете, - шепнул я ей.

- Нет, если тебя убьют, то я тоже застрелюсь.

- Не говори глупости, уходи.

- Нет, без тебя мне жить страшно, - шепотом ответила Вера.

Вдали замелькали силуэты приближающихся всадников. Мы подпустили их поближе и открыли огонь. Несколько упало, ос­тальные повернули коней.

- За Россию, ура! - закричал Марков.

- Ура! - откликнулись казаки.

Вскочив на коней, мы поска­кали в контратаку, рубя на скаку, пока красные не скрылись в лесу. Трубач созвал нас обратно в долину.

- Наконец, мы получили возможность спокойно съесть свой ужин и немножко поспать, правда, не расставаясь с винтовками, - сказал я.

- Ешьте ужин, есаул, - сказал мне Марков, - поспать вам вряд ли придется. Надо выбраться отсюда, пока Щетинкин не подо­шел с главными силами. Я назначаю вас командиром ночного дозо­ра. После ужина приходите ко мне.

Вера нагрела котелки с оставшимся ужином на костре.

- Скоро Пасха, - сказал Вера, - однако так холодно.

- Это здесь, в горах, в горных долинах, холод, - ответил я, - внизу, поближе к границе, уже цветет вишня. Такой тут климат.

- В прошлую ночь я ненадолго вздремнула и мне присни­лась мама. Мама играла на фортепьяно, а перед ней стояло зеркало, в которое она смотрела. У нас было имение под Москвой, на Пасху мы всегда собирались там. Сестра Тоня приезжала с мужем из Фин­ляндии. Она заплакала.

- Коля, за что все это? За что эти мучения? Мы грешны, да, мы грешны, но неужели Господь так жесток? Неужели он так беспо­щаден?

- Если после всех наших грехов Господь все-таки оставил нам путь к спасению, значит он не жесток, а лишь справедлив, - ответил я.

- Каков же этот путь спасения, для всех ли этот путь?

- Да, для всех, - ответил я, - потому что даже в безвыход­ной ситуации всегда можно умереть. Смерть - последний дар Бо­жий, спасение от мучений. Не спасутся лишь злодеи, ибо они умрут дважды. Вторая смерть - конечное осуждение.

Окончив ужин, я начал собираться. Проверил револьвер, подвесил к поясу несколько гранат.

- Ты уходишь? Я с тобой.

- Иди к доктору в госпитальную палатку, там ты нужна.

- Коля, я тебя люблю и ревную.

- Ревнуешь? Милая моя, к кому ж ты меня ревнуешь? Не к смерти ли?

- Может быть, ведь смерть тоже женщина, но я надеюсь отбить тебя у нее.

Мы поцеловались, я пошел к Маркову.

- Есаул, - сказал мне Марков, - вам с пятью казаками надо осмотреть болотистую низину. Иного пути для выхода отсюда у нас нет. Стрелять запрещено. Из оружия вам остаются только ножи. При встрече с неприятелем его следует уничтожать молниеносно и тихо так, чтобы вокруг никто ничего не услышал.

139. Сцена

Болотистая вода тускло поблескивала под луной. Мы шли, нащупывая бугристую твердь, прижимаясь к шелестящим под вет­ром кустам. Вдруг послышался шлепающий свук. Я поднял руку. Мы остановились.

- Ложитесь, - прошептал я.

Мы легли на болотистую землю.

- Их двое, - шепнул один из казаков.

Двое красных дозорных беспечно шли по воде. Мы кину­лись на них, сбили с ног, засунули их головы под воду и держали так, пока конвульсии не прекратились и они не затихли. Дальше мы двигались вперед на четвереньках.

- Смотрите, камень, - шепнул я, - двигаемся к камню. Там мы сможем немного обсохнуть и отдохнуть.

Когда мы почти достигли цели, камень неожиданно поше­велился. Это оказался еще один красноармеец, сидевший неподвиж­но, видно, задремавший. Я всадил ему в спину нож, и прежде, чем он успел закричать, мы навалились на него и засунули под воду. Боло­то, наконец, кончилось, и мы смогли идти быстрее. Вскоре показа­лись огни.

- Неприятельский лагерь, - шепнул один из казаков.

Полз­ком мы двинулись в его направлении, ожидая окрика часовых, но все было тихо.

- Похоже, лагерь пуст, - сказал я, - огни костров оставлены для обмана. Хорунжий, проверьте.

Хорунжий пополз в направлении лагеря. Мы затихли. Вско­ре хорунжий вернулся.

- Лагерь пуст, ваше благородие, вот - нашел, - и протянул бутылку “Смирновской”. - Видно, и большевики любят побаловать­ся. Все-таки русские люди.

Он откупорил бутылку, и не успел я слова сказать, как уже глотнул из горла.

- Что вы делаете, хорунжий, - сказал я, - водка может быть отравлена.

- Нет, ничего, - сказал хорунжий, - хороша, ваше благоро­дие.

И снова глотнул. Продрогшие от болотистой воды, мы вы­пили из горла, передавая бутылку друг другу. Теплота разлилась по жилам, взбодрила нас.

- Надо немедленно повернуть назад и обо всем доложить, - сказал я.

140. Сцена

Выслушав мой доклад, полковник Марков приказал:

- Людей разбудить, лошадей седлать, бесшумно оставить лагерь, двигаясь на юг. Начинается великая игра в прятки, кто кого перехитрит: мы Щетинкина или Щетинкин нас.

Миновав болотистую низину и пустой лагерь противника, где догорали костры, мы к утру вошли в довольно широкую, но ок­руженную со всех сторон скалами долину.

- Отсюда до монастыря мили две, - сказал полковник Мар­ков. - Надо быстрее преодолеть это пространство. Сменить рысь на галоп! - скомандовал он.

Мы помчались вперед, но в этот момент со всех сторон с окружающих долину гор раздались выстрелы. Послышались пуле­метные очереди, начали падать люди.

- Враг перехитрил нас, мы в западне! - закричал полковник Марков. - Спешиться и залечь!

141. Сцена

Враг превосходил нас численно. С этого момента жизнь наша превратилась в бесконечный кошмар. Бойцы из отряда Ще­тинкина расстреливали нас из-за скал, так что в долине мы постоян­но находились в полной их власти. Наше число стремительно сокра­ щалось.

- Есаул, - сказал мне полковник Марков, лежа за обломком камня с полевым биноклем, - у нас единственная возможность про­рваться среди скал и скрыться в этом направлении. Он приподнялся, указывая направление, и в этот момент пуля попала ему в грудь.

- Доктора, - закричал я.

Доктор Клингенберг и Вера не успевали перевязывать ра­неных, бинтов не хватало, использовали тряпки, разорванные на ку­ски рубахи. Когда они подоспели, Марков уже хрипел.

- Есаул, - с трудом сквозь хрип едва произнес он, - прини­май команду.

Потом, помолчав, добавил:

- Видишь, какая у нас война?

Тело его вытянулось.

- Он мертв, - сказал доктор и закрыл полковнику глаза.

К вечеру обстрел несколько стих. Горы затянуло туманом, подул влажный ветер. Приближалась гроза. Всюду лежали трупы, стонали раненые. Пригнувшись, я с доктором и Верой обходил наши позиции, оказывая раненым посильную помощь. Молодой хорун­жий, с которым я ходил в дозор, лежал ничком. Я перевернул его лицом кверху.

-Убит выстрелом в лоб, - сказал доктор.

На губах его застыла счастливая улыбка, словно он попал туда, куда всегда мечтал попасть.

Мы услышали чей-то стон и голос. Кто-то монотонно повторял одно слово:

-Темнота. Темнота.

Это был Гущин. Он сидел на земле, прижимая руки к лицу, и кровь струилась у него меж пальцев.

- Темнота, темнота, - повторял он.

- У него агония, - сказал доктор.

Но, услышав наши шаги, Гущин с неимоверным трудом поднялся на ноги и резко сказал:

- Вернуться в строй, кто бы вы ни были!

- Володя, это я, Коля Миронов.

- Коля. Вот и кончилась наша дуэль, прощай.

- Володя, здесь Вера.

- Вера, подойди, Вера.

Сдерживая рыдания, Вера подошла. Гущин протянул впе­ред окровавленную руку и начал ощупывать лицо Веры, пачкая ее щеки, губы и лоб кровью.

- У него череп прострелен, - шепотом сказал доктор, - так что повреждены оба зрительных нерва, и он потерял зрение.

- Вера, прости меня, если можешь, - наконец произнес Гу­щин.

- Ты прости меня, Володя, - сказала Вера и поцеловала Гущина.

- Коля, Вера, - произнес Гущин, - поживите вместо меня, порадуйтесь жизни.

Вдруг совсем близко раздалась пулеметная очередь. Пули защелкали о камни. Мы упали, прижимаясь к земле.

- У них внизу, под скалой, пулемет, - произнес Гущин, - метров сто, не больше. С гор они стрелять не могут - туман. Если пулемет уничтожить, можно прорваться. Дай мне ручную гранату.

Я дал ему гранату. Он пополз в сторону, откуда слышались пулеметные очереди. Раздался взрыв, пулемет замолк. И тотчас же, словно вторя взрыву, прозвучал сильный удар грома. Ливень, будто во время всемирного потопа, обрушился с неба.

- Будем прорываться, - сказал я.

- Это наш последний шанс. Отомстим за погибших товарищей.

Под сильным проливным дождем, сопровождаемым блеском молнии и громом, казаки вскочили на коней. Невыразимая ненависть ослепила всех, и без приказа казаки выхватили шашки из ножен.

- Вперед, в атаку! - крикнул я.

Громовое “ура!” слилось с очередным ударом грома. Небо кричало вместе с нами. Мы вихрем понеслись вниз по склону в на­ правлении красных. Началась рукопашная. Но красные были слиш­ком потрясены тем, что верная победа так неожиданно вырвана у них из рук, и не оказали нам достойного сопротивления. Стрелковая цепь, преграждавшая нам выход из долины, была смята. Под при­крытием темноты и грозы мы вырвались на простор.

142. Сцена

Семь дней и семь ночей красные вели по нам прицельный огонь с гор. Под конец мы дошли до такого жалкого состояния, что люди и лошади спали на ходу. Поэтому, достигнув монастыря, я приказал разбить лагерь. Вскоре дежурный офицер доложил мне:

- Ваше благородие, настоятель монастыря посетил наш ла­герь и хочет говорить с вами.

В палатку вошел настоятель, старый монгол, и с ним еще несколько монахов. Настоятель поклонился мне и по здешнему мо­настырскому обычаю, подойдя, приложил ухо к моему сердцу. По­ стояв так в почтении, он, наконец, сказал:

- Господин старший, прошу вас покинуть это место, дабы древние храмы не пострадали от возможного обстрела. В свою оче­редь мы обещаем всю ночь творить мистические обряды с целью по­мочь вам разгромить врагов в другой битве в ближайшем будущем. Я ответил:

- Ваше высокопреосвященство, слово “амогола”, что по-рус­ски значит “мир”, для нас очень дорого. Но поскольку мы рассчиты­вали использовать высокие стены монастыря как укрытие, за кото­рым могли бы по крайней мере поесть и передохнуть, то сейчас раз­очарованы. Однако время для ссор неподходящее. Что вы можете нам предложить?

Настоятель пошептался с монахами и сказал:

- Господин старший, наши монахи хорошие проводники. Вы оставите монастырь, но наши монахи в эту же ночь проведут вас тайными тропами в холмы позади вражеского отряда.

- Соглашение достигнуто, - сказал я и поклонился на­стоятелю.

Уходя, настоятель опять вежливо приложился ухом к мое­му сердцу.

143. Сцена

Мы оставили палатки в долине и немедленно отправились вслед за нашими проводниками. К рассвету мы занимали замеча­тельные позиции в тылу у большевиков. Теперь мы видели, как они едут по горам, и вплотную следовали за ними. Как только они заме­тили наш лагерь в долине, то сразу кинулись в атаку.

- Они ожидают захватить нас врасплох, - сказал я, - не стре­лять, дождаться, пока последний человек не спустится в долину.

Дождавшись, мы внезапно открыли огонь. Теперь они были беззащитны. Мы просто прицельно расстреливали их. Лишь немно­гим из них удалось в панике бежать.

- Кончено, - сказал я. - Прекратить стрельбу. Наконец, мо­жно поесть и поспать.

Мы разбили лагерь на самом гребне гор. На возвышении были расставлены часовые. Остальные же наслаждались обильной трапезой, после которой последовал многочасовой сон. Утром мне доложили:

- Ваше благородие, пришли монголы и хотят с вами говорить.

Ко мне вошла депутация из нескольких монахов. Покло­нившись, старший монах сказал:

- Мы принесли подарки от настоятеля нашего монастыря и благословение нашего настоятеля, который просил передать, что с настоящего момента вы находитесь под защитой могущественных духов здешних гор и долин, и вам нет больше нужды бояться ваших врагов. Вы можете смело спуститься с опасных высот и спокойно путешествовать низом, окрестности свободны.

- Сердечно благодарю настоятеля, - ответил я, - мы тоже пошлем ему подарки.

Когда монголы ушли, Вера сказал:

- У меня осталось немного драгоценностей. Может, послать настоятелю перстень с бриллиантом?

- Не стоит, Вера Аркадьевна, - усмехнулся доктор, - пер­стень пригодится вам в эмиграции. А настоятелю надо послать хо­рошую русскую трубку, кожаный бумажник, дешевые часы и неко­торые другие пустячки, которые точно должны порадовать сердце монгола.

144. Сцена

Собрав наше поредевшее войско, я обратился к нему с ко­роткой речью.

- Господа, - сказал я, - хватит крови, мы устали от крови.

Хочется верить, что это последнее сражение между красными и бе­лыми. Это конец белого движения в Монголии. Оно поставило точ­ку в гражданской войн, как для нас, так и для русской революции. В сложившихся обстоятельствах вам не остается ничего другого, как спасать свои жизни.

Мы двинулись вниз и вскоре оказались в долине. Всюду лежали трупы красноармейцев. Несколько еще стонало, и казаки с руганью добили их шашками. Я хотел возразить, но доктор остано­вил меня.

- Все равно они умерли бы от потери крови. Брать их нам некуда и перевязывать нечем, наши госпитальные подводы и без того переполнены.

Помолчав, он добавил, точно оправдываясь:

- Бог нам всем судья, хоть я и атеист.

Было холодно, по-прежнему дул с гор влажный ветер.

- Какая холодная пасхальная погода, - сказала Вера, - сов­сем, как во французской поговорке: “Новый год - на балконе, Пасха - перед камином”.

- Когда минуем скалу и выйдем к озеру Долон-Нор, потеп­леет, - сказал я и развернул штабную карту, доставшуюся в наслед­ство от полковника Маркова. - До озера Долон-Нор мили три-четы­ре. Это уже китайская граница.

145. Сцена

Действительно, через час с небольшим пути впереди забле­стела освещенная ярким солнцем озерная гладь. Потеплело настоль­ко, что пришлось снять верхнее платье, оставшись в одних гимна­стерках.

- Наконец, по-пасхальному весной запахло, - сказал Вера, глубоко вдыхая, - какое благоухание!

- Это цветет дикая вишня, - сказал я. - Долина наполнена благоуханием цветущей вишни.

- Благодатные места, - сказал один из казаков, глядя по сто­ронам.

- Верно, места такие, что и умирать не надо, - отозвался другой, - тут и хлебный урожай - не пожалуешься и пчелка медку да принесет.

- Вдоль озера по обе стороны границы есть хутора и посе­ления русских колонистов, - сказал я. - Пойти бы и нам с тобой, Вера, в пахари, как народники-интеллигенты в крестьяне шли, и как Лев Николаевич Толстой пахал.

- Нет уж, не хочу, - сказала Вера, - Лев Николаевич пахал не ради хлеба насущного, а из идейного желания опроститься. А у меня совсем другие идеи.

- Какие же?

- Надеть шелковые чулки и пойти к “Максиму”, видишь, какая я осталась куртизанка.

- Бедная, - сказал я и поцеловал ее.

- О другом, Коля, мы уже и мечтать не можем. Сидеть в собственном имении на балконе, заросшем жасмином, пить чай с маминым вишневым вареньем и читать Толстого. Это несбыточные мечты. Мама умерла, имение разграблено и сожжено милыми наши­ми крестьянами, в которых Толстой учил нас видеть основу природ­ного и божеского.

- Зачем же упрекать крестьян в нарушении заповедей, если мы все их нарушали. Когда-то на меня, молодого студента, произве­ла очень сильное впечатление статья Толстого ”Не убий никого!”, - сказал я. - Это правильная мысль в подтверждение древнего закона не содержит в себе, однако, объяснений, где лежит препятствие, ме­шающее ее осуществить - вне нас или внутри нас? Вот в чем вопрос, как сказано в “Гамлете”. Не есть ли желание убивать тем эгоистиче­ским животным побуждением, на котором держатся все политичес­кие преступления и доктрины? Древний инстинкт, которому так тя­жело противопоставить даже самые разумные нравственные идеи.

- Что же делать?

- Что делать? Не знаю. Жить и не бояться смерти. Мне кажется, ужас перед смертью делает человека убийцей. Иногда са­моубийцей, но чаще всего убийцей других. Впрочем, это называет­ся также инстинктом самосохранения, или в нашем военном деле солдатской доблестью и храбростью. Как часто бывает в философии, круг замкнулся вопросом о квадратуре круга. Слова становятся бессильны, остается только безмолвная вера и безмолвная красота природы, этой земли, лугов, сочных листьев, травы, голубизны бес­крайнего неба, пения птиц.

Меж тем казаки, ехавшие следом, тоже любуясь красотой окрестной природы, вели меж собой нехитрые свои разговоры.

- После красной мобилизации вернулись мы к осени, - го­ворил один, - да сено докашивали еще в октябре.

- А Унгерн пришел - и вовсе разорение, - сказал другой.

- У нас в Забайкалье паров запасти не успели, сеять придет­ся по старым жнивьям. Ежели лето засушливое - все сгорит. Уро­жай выйдет сам-два, а местами не взять даже и затраченных семян.

Он вздохнул и вдруг, встряхнув чубатой головой, весело запел:

- Скакал казак через долину, через маньчжурские края.

Казаки хором подхватили:

- Скакал казак через долину, через маньчжурские края.

- Кисет казачка подарила, когда казак пошел в поход, - пел казак.

- Она дарила-говорила, что через год будет твоя, - под­хватили казаки.

146. Сцена

Когда подъехали ближе к озеру, среди веселых весенних запахов вдруг повеяло вонью.

- Это, ваше благородие, с китайских огородов говно воня­ет, - простодушно объяснил один из казаков. - Вон, глядите, китай­ские огороды.

Неподалеку от озера стояла большая китайская фанза, а возле нее столб с доской. “Таможня” было написано на четырех языках: монгольском, китайском, русском и английском. Вокруг фанзы про­стирались огороды, с которых и пахло не слишком приятно. Навстре­чу нам торопливо вышел худой, очень загорелый китаец.

- Я начальник таможни Ца Ши, - сказал китаец, склонив­шись в вежливом поклоне.

Следом за ним вышло четверо мрачных парней, тоже поклонившихся нам по-китайски.

- Это мои служащие и сыновья, - улыбаясь, сказал китаец.

- Куда вы следуете, уважаемые гости?

- Мы следуем в Маньчжурию, - ответил я, - но хотим прий­ти туда мирно. Мы белые, уходим от преследования большевиков.

- Белые, красные, - закудахтал по-куриному китаец, - всю­ду война. Раньше я получал жалованье из Урги. Но теперь, когда в Урге правит великий вождь монгольского ю рода Сухэ-батор, я не получаю жалованье, живу с огорода. Мы с моими служащими рабо­таем с рассвета до ночи на огороде.

Я слез с коня и приказал казакам спешиться.

- Пока будут вестись переговоры с китайскими властями, мы разобьем здесь лагерь, - сказал я, - дашь нам овощей и других продуктов, мы заплатим.

- Я бедный человек, - закудахтал китаец, - я живу с огоро­да. Ежедневно я собираю в русских хуторах помет животных, золу, обрезки овощей и бросаю их на грядки.

- Ты хочешь аванс? Доктор, выдайте ему аванс.

Доктор, который одновременно исполнял обязанности каз­начея, отсчитал деньги, достав их из кожаного мешка. Китаец пере­считал ассигнации и заодно сгреб серебряные монеты.

- Очень хорошо, - сказал он, - я бедный человек, я собираю также листья, коренья, падаль, гнилую рыбу, кости, остатки волос от бритья - все-все, что у вас останется, дорогие гости, отдавайте мне.

Он что-то сказал одному из своих сыновей.

- У него нехорошие глаза, - шепнул мне доктор, - надо быть с ним осторожным. Он, безусловно, связан с китайцами на той сто­роне и может привести сюда китайских солдат.

- Возможно, - ответил я, - надо выставить караул. Я слы­шал, что одиноких беглецов или мелкие группы белых офицеров и солдат китайцы старательно вылавливали, чаще убивали на месте, иногда бросали в тюрьму. Но мы все еще представляем собой гроз­ную силу в несколько сот хорошо вооруженных всадников с пуле­метами. К тому же теперь Монголию заняли красные и Чжан Долин должен видеть в нас своих прямых союзников.

Опять появился улыбающийся китаец.

- Дорогой главный гость, - сказал он мне, - я хочу вам кое-что показать. Сюда, сюда, дорогой главный гость, - улыбаясь, он повел меня за фанзу и указал на большую отхожую будку. На ней большими красными буквами было по-монгольски, по-китайски, по-анг­лийски и по-русски написано: “Счастье тому, кто вошел”.

- Когда вам и другим дорогим гостям потребуется, приходите сюда посидеть.

Как раз во время нашего разговора двое сыновей китайца черпалом таскали из отхожей будки содержимое ведрами.

- Ца Ши, вы великий огородник, - сказал я и поспешил уйти.

147. Сцена

Второй наш мирный день был очень солнечным и теплым.

Мы разбили лагерь на берегу маленькой горной речушки, впадав­ шей в озеро. Солдаты отправились купаться, стирать белье и одеж­ду. Слышался их смех и веселые голоса. Вскоре земля вокруг была усеяна яркими желтыми, красными, синими и зелеными пятнами простиранного белья, расположенного на траве для просушки. По­всюду навалены были горы седел и амуниций. Ряды винтовок в бе­зупречном порядке составлены в пирамиды по пять штук. Над дву­мя полевыми кухнями, захваченными нами у красных, в небо подни­мался голубой дымок. Весеннее солнце мягким покровом окутыва­ло все вокруг. В целом картина производила впечатление полногомира и покоя.

За долгие месяцы я не брал в руки никакой книги и теперь решил воспользоваться передышкой и почитать. Но едва я раскрыл лермонтовский томик, как вошел дежурный и доложил:

- Ваше благородие, в кустах найдены два скелета в форме русских кавалерийских офицеров.

Отложив книгу, я вышел и пошел к кустарнику.

- Гляжу, блестит что-то, - говорил казак, по всей видимо­сти нашедший мертвецов, - думал золото, а это золотой погон.

Во внутреннем кармане истлевшего мундира одного из мер­твецов оказался старый бумажник, содержавший портрет красивой женщины и письмо, сплошь размытое. Сохранилось лишь несколь­ко слов. “Живы, слава Богу” ,- прочел я с трудом. И в другом месте:

“волнуемый воспоминаниями”.

-Думаю, китаец убил, - сказал один из казаков, - убил и ограбил.

- Привести сюда китайца, - приказал я.

Привели китайца.

- Кто это? - спросил я его.

- Не знаю, главный дорогой гость, - испуганно кланялся китаец.

- Ты убил?

- Не я, дорогой главный гость. Китайские солдаты убили. Они злы на русских из-за белого генерала.

- Какого генерала?

- Один русский генерал, его имя Унгерн, бежал со своей родины и объявил Китаю войну. Он установил власть Богдо Гэгена и перебил столько китайцев, сколько встречал на своем пути. А те­перь этот белый генерал тоже умер и показал закон непостоянства.

- Откуда ты знаешь, что он умер?

- Газеты читал, дорогой главный гость, у меня в таможне много газет. Русские газеты, немецкие газеты, английские газеты, японские газеты. Раньше газеты везли из Харбина в Ургу и из Урги в Харбин. Русские фирмы, японские фирмы, немецкие фирмы, анг­лийские фирмы брали у меня газеты. Теперь при новой власти газе­ты лежат, никто их не берет. Жалованья нет, живу огородом.

- Где газеты?

- Пойдемте, пойдемте, дорогой главный гость, - обрадован­но говорил китаец, оправившись от испуга. - Я покажу.

-Что ж, ваше благородие, китайца живым оставлять? - спро­сил один из казаков. - Ведь он убийца.

- Сейчас не время ссориться с китайцами, - ответил я. - Хватит нам лить крови. Если китаец виноват, то Бог его покарает.

- Пойдемте, пойдемте, дорогой главный гость, - суетился китаец, - убил не я, убили китайские солдаты. Страх, как много пе­ребил русский генерал китайских солдат. Они валялись тут на солн­цепеке, и птицы слетались к ним со всего мира. Бедные, глупые люди - эти китайские солдаты. Дорогой главный гость, из хорошего железа гвозди не делают, делают из худого. Доброго человека в солдаты не берут, берут худого.

Говоря без умолку, китаец привел меня в маленькую камор­ку, сплошь заваленную пачками старых газет. Тут были харбинские эмигрантские, советские, немецкие, китайские, японские. Я выбрал несколько газет, где говорилось о суде и казни барона. Газета “Кра­сная Сибирь” писала: “Железная метла пролетарской революции поймала в свои твердые зубья одного из злейших врагов советской власти”. Белоэмигрантская харбинская газета “Новости жизни” пи­сала: “Тысячелетняя кровь барона имела для его палачей особый букет, как старое вино”. Статья в немецкой газете “Берлинер Тагеб-латт” называлась “Как погиб барон Унгерн фон Штернберг” с под­заголовком “со слов очевидца”. В другой немецкой газете, в небольшом листке “Мюнхенер Беобахтер”, который, судя по почтовому штемпелю, выписывался информационным отделом японского на­ционального клуба в Урге, была заметка, подписанная “Альфред Розенберг”, очевидно тот самый друг детства барона. Заметка назы­валась “Барон Унгерн Штернберг, борец с еврейским интернацио­налом”. Она начиналась так: “Он был национал-социалистом еще до национал-социализма”. “Вряд ли барон согласился бы с этим определением, - подумал я, - всякий социализм он ненавидел всей ду­шой потомственного аристократа. Скорей всего, расизм барона был все-таки аристократическим.” Но далее шли слова, которыми барон, пожалуй, остался бы доволен: “Ариец, который с мечом в руке вер­нулся на свою священную прародину, ведомый тайными силами и мистическим голосом крови. Здесь, в гобийской Туле, три тысячи лет назад впервые был начертан знак свастики, символ идеального миропорядка, чье скорое возрождение предвещал барон Унгерн, этот германец в монгольском халате”.

- Неужели садист и изувер действительно умер, - сказала Вера, - просто не верится.

- Он хотел покорить пол-мира, как Чингиз-Хан, а теперь лежит в могильной глине где-то под Новониколаевском, - сказал я.

- Мне кажется, он будет вставать из могилы и сосать кровь, как Дракула. Он снится мне иногда со своими светлыми волосами, маленькой головой - кошмарные сны.

- Да, барон принадлежит к породе воскресающих мертве­цов, - сказал я, - такие злодеи и в могиле не знают покоя. Возможно, он станет персонажем легенд и прочих всевозможных сочинений.

Но мы, белые, должны радоваться его смерти. Служить ему было кошмаром, преступлением против совести, несчастьем для всякого приличного человека. За ним могли идти с радостью только уголов­ные преступники, такие, как Бурдуковский и Сипайлов.

- Ах, не к ночи упомянуто, - сказала Вера и перекрести­лась. - давай лучше думать о пасхальной Всенощной и пасхальном ужине. С той стороны уже доносится звон колоколов. Очевидно, там, в русском поселке, есть православная церковь. Хорошо бы поспеть туда ко Всенощной.

Вера задула свечу, и мы легли, обнявшись. Только теперь, после долгих месяцев похода и боев, начинался наш медовый месяц.

148. Сцена

Но поспать спокойно в эту ночь нам так и не довелось. Где-то в третьем часу ночи казаки разбудили меня.

- Ваше благородие, в подвале у китайца кто-то стонет.

- Кто стонет? - переспросил я спросонья.

- Не знаем, ваше благородие, мы, ваше благородие, в подвал полезли, слышали, китаец там рисовый самогон хранит, полез­ли, а в подвале кто-то стонет.

Я наскоро оделся и пошел вслед за казаками. По шаткой грязной лестнице спустились в темный подвал, освещенный лишь фонарем, который держал один из казаков, и остановились перед маленькой железной, ржавой дверью, откуда, действительно, доно­сились стоны.

- Где китаец?

Приволокли полуодетого китайца.

- Кто здесь?

- Дорогой главный гость, - испуганно кудахтал китаец, - здесь вор. Я таможенник, мне велено хватать воров, которые хотят перей­ти границу.

- Открой!

Дрожащими руками китаец сунул ключ в замочную сква­жину, связка ключей висела у него на шее, даже когда он спал. Межтем, услышав голоса, кто-то изнутри слабым голосом, прерываемым плачем, закричал по-русски:

- Спасите!

- Здесь русский?

- Да, русский вор.

Луч фонаря упал внутрь каморки, откуда пахнуло зловони­ем, и тотчас хвостатые тени бросились с писком.

- Крысы, - сказал подошедший доктор. - Это китайская пытка крысами.

Действительно, лицо, руки и обнаженные ступни лежавше­го связанного человека были покрыты сыпью кровавых укусов.

- Кто вы? - спросил я.

- Есаул, - ответил с плачем жалобный голос, - я полковник Сипайлов.

Я пригляделся.

- Вот и не доверяй после этого суевериям, - сказал я, - гово­рят же, не поминай черта к ночи.

- Ужасное зрелище - измученный, страдающий черт, - ска­зал доктор.

- Китайцы, вообще, лучшие палачи. Таковыми они счита­ются и в белой контрразведке, и в ЧК.

- Господин Миронов, спасите меня, - плакал Сипайлов, - китаец держит меня уже много дней, не знаю сколько. Я все поте­рял, все забыл. Спасите меня, господин Миронов.

Повернувшись по-змеиному на бок, он ткнулся искусанным красным лицом в мои сапоги и начал их целовать. Я брезгливо от­толкнул его ногой.

- Господин Миронов, - сказал мне китаец, впервые назвав меня так официально, а не как прежде ’’Дорогой главный гость”, - я получил приказ от губернатора китайской провинции Хай-Лар аре­стовать этого господина. Это комендант Урги, который убил много китайцев.

- Почему вы держите его здесь? - спросил я.

- Скоро за ним должна приехать стража, - ответил китаец.

- Он требует, чтобы я сказал ему, где спрятано золото баро­на, - извиваясь, плакал Сипайлов, - спасите меня! Пусть китаец вый­дет, и я скажу, где спрятано золото.

- Выйди, - сказал я китайцу.

- Я знаю, где спрятано золото барона, знаю место под Ургой, где барон зарыл четыре ящика.

- Даже если это правда, все равно нам до этого места не добраться, - сказал я. - Ты, Сипайлов, заслужил свою участь. Изви­ваясь в муках и впадая в бред, вспоминай тех, кого ты сам замучил.

Появилась встревоженная Вера:

-Что здесь происходит?

-Уйди, это зрелище не для тебя. Здесь Сипайлов.

Она глянула.

- Боже, какой ужас! - и быстро отвернулась.

- Милая барышня, попросите, чтоб меня взяли отсюда. Пусть меня убьют. Не рубят шашками, а застрелят.

- Возьмем его, а потом отдадим китайскому губернатору, - сказал я. - Китайская каторга хуже смерти.

- Сообщите обо мне японскому атташе Судзуки, - сказал Си­пайлов, когда казаки выводили его из каморки.

149. Сцена

Утром дежурный сообщил мне:

- Ваше благородие, представитель китайского губернатора ждет вас в таможне для переговоров.

Представитель губернатора был китаец в европейском кос­тюме и золоченых очках. Вежливо улыбаясь, он сказал:

- Господин офицер, я послан к вам китайским губернатором Хай-Лара, владетельным господином Фэй-Цзы, для переговоров о разоружении перед вступлением в Хай-Лар. Губернатор Хай-Лара, владетельный господин Фэй-Цзы, дает письменную гарантию безо­пасности.

Сказав это, он взял у услужливо стоящего за спиной тамо­женника маленькую чашечку чая, выпил ее маленькими глотками и произнес:

- Нашим гарантиям можно верить, ибо Китай цивилизован­ная древняя страна. Старинный Китай достиг всего, что теперь с та­ким трудом начинает открывать мудрость Запада. Например, закон Конфуция или положительное и отрицательное электричество, о котором давно говорилось в книге Ли-Цзина, а закон Эйнштейна давно предвосхищен одним единственным китайским иероглифом у древнего ученого Мо.

Китаец вновь улыбнулся и, взяв у таможенника влажное по­лотенце, вытер руки. Окончив говорить, представитель губернатора встал и раскланялся, таможенник торопливо засеменил перед ним, раскрыв дверь.

- Ты хорошо служишь, - сказал ему представитель губернатора.

- Шаги услужающего должны быть вчетверо шире шагов хозяина, - подобострастно улыбаясь, ответил таможенник.

150. Сцена

Наше конное войско, обойдя озеро Долон-Нор, пересекло ки­тайскую границу. Китайские солдаты стояли в полном вооружении по обеим сторонам, но к нам не приближались. Мы слезли с коней, сло­жили оружие и далее двинулись пешей колонной. Я взял большой де­ревянный могильный крест с подводы и пошел впереди. Этот мой жест пасхального смирения произвел впечатлен ие на казаков. Многие глаза увлажнились, потекли слезы. Все вокруг было, как пасхальные яйца, окрашено в пасхальные праздничные тона. Синее небо, солнечный край которого был апельсинно-багровым, зеленая трава и деревья, серебри­стая гладь озерной воды. Из расположенного неподалеку поселка рус­ских колонистов доносился торжественный звон пасхальных колоко­лов. Жалостный, надрывный плач чаек, носящихся над озером, допол­нял небесное торжество земной скорбью по тем, оставшимся позади, которым в день своего Святого Воскресенья Спаситель обещал посмерт­ный справедливый суд.

- Христос воскрес, Вера! - сказал я, глядя на ее лицо со скорб­ными обостренными чертами.

- Воистину воскрес! - ответила она, подняв голову.

Томительно-призывно, по-бетховенски звучали колокола.

***

В пятидесятые годы правительство ФРГ хотело назначить одного из представителей рода Унгерн-Штернбергов послом в Мос­кве, но Хрущев сказал: “ Нет. Был у нас один Унгерн и хватит.”