Похождения авантюриста Квачи Квачантирадзе

— Нет, нет, святой отец! Елена не такая.

Тут Григорий заметил в вагоне красивую женщину. Сорвался с места, пристал к ней.

Минут через пять Квачи пошел его разыскивать и услыхал:

— Ты чаво кобенишъся-то, стерва? Мине государь с государыней руку целуют, а ты ломаешься?! Что? Не знаешь, хто я? Гришку Рас­путина не знаешь? Так я те покажу, кто я такой! У-у, бесстыжая ша­лава!..— и наговорил таких слов, что даже вагон покраснел.

Просьбами и увещеваниями Квачи кое-как вернул в свое купе великого учителя, который никак не мог угомониться и грозился ка­торгой.

Минут через десять щепетильная дама и ее супруг — высоко­поставленный чиновник и друг министра юстиции Щегловитова — осторожно постучались в купе и почтительнейше попросили про­щения.

Гришка не желал с ними разговаривать. Огорченный и напуган­ный супруг ушел. Квачи последовал за ним.

— Аполончик! Стой у двери и никого не впускай! — бросил вслед Гришка.

На подступах к Петербургскому вокзалу раскрасневшаяся и встрепанная дама весело выпорхнула из Гришкиного купе.

Квачи спросил Гришку:

— Вы простили ее, святой отец?

— Простил. И грехи отпустил. Христианин я, аль нет? Вот ее адрес, запиши!

— Ну и слава Богу!..

— Аполончик! Сегодня я твой гость — приглашай в "Аркадию".

— Вы слишком щедры, святой отец! Столько счастья в один день!..

— Подготовь все хорошенько. Ложу закажи с занавесочкой, чтоб закрывалась... Привези Елену... А теперь ехай домой и отдохни. Ну и денек выдался! Страсть! Господи, прости и помилуй, и отпусти нам прегрешения наши!..

Квачи было не до отдыха! До вечера надо было много успеть.

Первым делом он погнал свой "Берлье" к Ганусу.

— Поздравляю!.. Мы победили! Проект утвержден! — бросил он пораженному банкиру. — Завтра к двенадцати оплатите наш до­говор. Я весь день во дворце... Едва удалось уйти... Оставили на обед, ни за что не отпустили... Масса новостей... Уйма перемен... Перед ва­ми флигель-адъютант...

Он рассказал о событиях того дня, в том числе многословно по­ведал "величайшую тайну, которую клялся сберечь до могилы" да еще приврал отсебятины. В его рассказе то и дело слышалось:

— Мы назначили... Мы перевели... Мы решили... Россия была на грани гибели, нам с трудом удалось ее спасти... Мы убедили госуда­ря... Вы позволите телефон? Спасибо!

И, словно драчливый баран, набросился на телефон:

— Алло! Бесо, ты? Найди моих маклеров! Живо! Найди, где хо­чешь! Через час буду... Ладно, ладно, об этом после. Дай отбой.

— Алло! Елена, тысяча поцелуев и мои поздравления! Как с чем?.. С тем, что ты теперь у нас фрейлина... Не веришь? А завтра, когда получишь соответствующую бумагу с гербом, тоже не пове­ришь? Да, мы с Гришкой "провернули" это дело!...

— Алло! Квартира Гинца!.. Абрам Моисеевич, это вы? Поздрав­ляю с победой на всех фронтах! Больше покамест ничего не скажу. Через полчаса буду у вас. Соберите инженеров и архитекторов...

Опять обернулся к Ганусу.

— Значит так, дорогой друг! За вами магарыч!.. Целую ручки ва­шей супруге! Очень жалею, что не повидал ее...

Он и к Гинцу ворвался, раздулся от хвастовства.

— Мы с Гришкой сделали!.. Вместе обедали... Сместили... Наг­радили... Храм доверили мне. Беретесь построить?

— Да за что я не возьмусь! Пусть мне финансируют прокладку железной дороги на Луне — возьмусь!

— Вот планы, вот договор, вот письмо государыни-импера­трицы...

— Сверю... Посмотрю... Просчитаю...

— Армии нужно двадцать миллионов пар белья. Вот список и цены. Пять процентов мне — и заказ ваш...

— Не так сразу. Надо просчитать. Ответ завтра утром.

— Значит, до завтра! У меня еще уйма дел... Дома с утра ждут министры и начальники департаментов... Поклон супруге, целую руч­ки... До встречи, мой дорогой друг!

На лестнице, как обычно, толпился разношерстный люд.

— Гоните всех прочь! И больше эту мелюзгу не впускать! Не до них нам теперь! Мне поручено дело такого масштаба, что ихних гро­шей и считать не стану... Бесо, зови биржевых маклеров!..

— Седрак! Отбери из очереди тех, кто почище и давай сюда, ос­тальных — в шею!.. Чипи, беги на вокзал, встреть Силибистро и Пу­пи, устрой на квартиру. Без моего разрешения чтоб сюда не заявля­лись. Присмотри за ними, будь за хозяина... Габо! Отвезешь эту за­писку в оперу, примадонне Волжиной. Если пожелает, привезешь ее в "Аркадию"...

Опять ринулся к телефону.

— Алло! "Аркадия"? Говорит князь Квачантирадзе... Зарезер­вируйте для меня первую или вторую ложу, украсьте цветами, да по­нарядней... И чтобы все было готово.

— Алло! Танечка? Тысяча поцелуев!.. Надеюсь, ты здорова? Хо­чешь посмотреть место грехопадения? Вертеп. Блудилище... Учитель тоже будет там. Не робей, потом сама пожалеешь... Если хочешь, можешь надеть маску... Что? Боишься? Говорю тебе, ничего страшно­го. Я так проведу вас в ложу, что сам черт не заметит. Будет Елена и певица Волжина, словом, все свои... Значит, согласна? Тогда быстрей одевайся, мы за тобой заедем.

Сказ о "паспорте" Григория и побивании блудницы

Два часа ночи.

Пиршество в разгаре.

Огромный зал горит и сияет.

Хрустальные люстры из множества гирлянд играют тысячами граней, слепя, как бесчисленные алмазы.

Нежно позвякивает севрский фарфор.

Замороженное в серебряных ведерках и бережно запеленатое шампанское брызжет золотыми искрами в граненых кубках.

Шипит и пенится льющийся из узкогорлого, пузатого кувшина янтарно-медовый кюрасо-шипр.

Мускаты, марсала и бенедиктин, бордо и бургундское перелива­ются и играют всеми оттенками багрянца и золота.

В бокалах баккара голубым пламенем полыхает шартрез.

Золотятся груды экзотических плодов: ананасы и апельсины, ман­дарины и пампельмусы.

Тают во рту французские груши — сенжермен и дюшес.

На белизне скатертей щедро рассыпаны матово-румяные перси­ки, дымчато-синие сливы, изумрудный, янтарный и лиловый вино­град. Вперемешку с ними — редчайшие розы, гортензии и орхидеи.

Пунцово распластались омары и крабы.

Поджаренная дичь выпятила розовые грудки и бесстыже задра­ла аппетитные окорочка.

Вокруг полуобнаженные плечи и спины, груди и руки, и обтяну­тые паутиной чулок точеные длинные ноги.

Живописно и пестро перемешиваются парча и атлас, бархат и гипюр.

Восхищают взор роскошные кружева — венские, гентские, валенские и восточные, златотканое шитье — бисер, стеклярус, жем­чуг. Иссиня-черные, золотисто-каштановые, рыжие, соломенные и светло-русые волосы вьются локонами, курчавятся, шелковисто спа­дают на плечи, волнуются, струятся и вздымаются пышными копнами.

Слепит блеск бриллиантов и рубинов, гранатов и аметистов, би­рюзы, изумрудов, лазурита и жемчуга.

Сизый табачный дым змеится к потолку и тает.

Загадочно-дразнящей лаской щекочет ноздри аромат духов.

На эстраде сменяют друг друга француженки, итальянки, ис­панки, японки, алжирские еврейки и тунисские арабки — танцовщи­цы со всех концов света.

Под треск кастаньет сходит с ума фламенко, неистовствует чар­даш, кокетничает мазурка, бесстыже вихляется кекуоки, перешел все границы матчиш, извивается страстное танго и обнажается чувствен­ный танец живота.

А вот и канкан — ватага девиц скачет, задрав подолы и дружно вскидывает ноги; шуршат юбки, мелькают ляжки, слепит кружев­ное исподнее...

Мужчины и женщины сплелись в объятиях и, опьяненные запа­хом и плотью, бездумно плывут в волнах танца.

Слышится взволнованный шепот, двусмысленные остроты, воз­бужденный женский хохоток.

Зал прорезает молния горящих желанием глаз.

На влажно-алых губах и жемчужно-влажных зубах дрожит от­блеск распаленного желания.

В наркотическом томлении, разгоряченная острой едой и вином плоть ищет утоления и воспламененная кровь все упрямей требует своего — жаждет, чтоб ее погасили.

Сверкающий зал охвачен желанием, и неутоленно. Колышется в дыму дурмана. Рычит и скалится багряный зверь — зверь блуда и похоти — со вздыбленной гривой, окровавленной пастью и острыми клыками. Точ­но Содом, полыхает тот зал в неукротимом пожаре животной страс­ти, греха и разврата...

В занавешенной портьерами, украшенной цветами ложе пируют Гришка, Квачи, Елена и Таня. Время от времени они поглядывают на сцену, где сменяя друг друга поют и пляшут русский хор, цыгане, негры, тирольцы, француженки, испанки...

Пьяный в стельку Гришка орет:

— Давай сюда кукуоки!.. Пусть энта гишпанка пляшет еще! Зо­ви сюда цыганок! Скажите — Гришка Распутин кутит и всех кличет. Всех!.. Велит явиться!.. И чтоб мне не перечить, ни-ни! Не то разру­шу к чертям это блудилище!

Ворот шелковой рубахи Гришки оборван, грудь распахнута, рука­ва по локоть засучены, волосы всклокочены и вылезшие из орбит глаза мутны и масляны: пылающая голова, как в тумане. В его пому­тившихся глазах разгорается недобрый огонь, он не находит себе мес­та, мечется, шарит руками по столу и пьет все, что подвернется. Гру­бым басом ревет непристойные куплеты вперемешку с псалмами. Зычно, со смаком, выкрикивает грязные, уличные словечки, как стре­лами, раня Таню и Елену, смущая хористок. То и дело пристает к танцовщицам.

— Чего скачешь, как кобылка необъезженная! Чего ломаешься! Раз уж пьянка пошла, давай гулять по-нашему, по-мужицки! Рассу­понься, девки, покажь титьки! Сбрось все! Не бойся сраму! — наки­нулся, стал тискать, лапать, разорвал платье на груди.

Танцовщицы зашумели. Одни хохотали, другие негодовали и пы­тались вырваться. А Гришка только пуще распалялся:

— Чаво кобенитесь-то, стервы? Чаво брыкает! Уж вас-то навидался голяком. И не такие крали со мною в баньку гуртом ходют. Меня сама царица приемлет, а вы кто такие!.. Вот эту рубаху моя "старушка" своими руками мне сшила. Ага, сама сшила, сама узором разукрасила... Аполончик, отстань! Отстань, говорю! Изыди!.. Тань­ка, и ты молчи! Цыть! Сегодня царь с царицею руки-ноги мне лобыза­ли, а вы что за шелупень, чтобы!..

Квачи пытался унять разбушевавшегося Гришку. Таня и Елена сгорали от стыда.

Остальные звали кто полицию, кто владельца ресторана. Люди толпой обступили ложу.

— Что? Так значит я не Гришка Распутин? Значит, не верите, да?! Ну, коли так, глядите! Убедитесь! — он расстегнул штаны и предъя­вил бесспорное удостоверение личности.— И теперь не вознали Гриш­ку?! Вот вам мой пачпорт! Смотрите и убедитесь! А кто жалает, мо­жет проверить!..

Таня и Елена вскрикнули и бросились вон из ложи. За ними по­следовали еще несколько дам. Вокруг поднялся хохот и свист. Кто-то сорвал занавес с ложи, выставив на обозрение всего зала пьяного скота. Поднялся шум и суматоха. Музыка смолкла. Танцовщицы ча­стью разбежались, частью сбились на эстраде.

Кто-то крикнул:

— Поймать его! Поймать и вышвырнуть!

Другой отозвался.

— Врет он! Неправда! Никакой он не Распутин!

После этого все смешалось.

— Проверьте! Гляньте! Вот мой пачпорт! Вот вам мой тугамент! — вопил стоящий у края ложи Гришка.

Зал содрогался. Одни хохотали:

— Аха-ха-ха-хаха!..

Другие, вопили:

— Вон его! Вон!.. Ему место в доме умалишенных!

И все, как пчелы, слетелись к разукрашенной ложе, грозясь и не­годуя, смеясь и хохоча.

Джалил неколебимо, как скала, воздвигся у входа, положил ру­ку на кинжал и, сверкая глазищами, просил:

— Пожалиста, барин! Пожалиста! Не ходи, a тo кров будит...

Наконец появились владелец ресторана с приставом.

Кто-то опять завесил ложу сорванной портьерой.

Чтобы успокоить посетителей и отвлечь от скандала, вовсю гря­нул цыганский хор, завизжали, запиликали скрипки.

Гришка тоже обмяк, слегка пришел в себя и теперь только от­брехивался от пристава, вяло стращал:

— Только посмей написать протокол, на каторге сгною, голод­ным псам скормлю. Это говорю тебе я — Гришка Распутин! Отстань! Сам уйду!.. Аполончик, брось этим сукиным детям по сотне, и будет с них!.. А теперь пошли... Где Танька с Ленкой? Сбежали? И ляд с ними! Начхать... Я тебе говорю, не смей ничего писать, не то...

С превеликим трудом Квачи увел в дымину пьяного Гришку. Их провожали угрозы, крики и свист.

По дороге Гришка вдруг стал командовать:

— Давай направо! А теперь налево! Теперь прямо! Стой!

И остановил автомобиль у публичного дома.

— Учитель, как можно! Нас узнают, дойдет до государыни...

— Аполончик, молчи! Кто узнает? Моя "старушка"? Пусть узнает! Ты молодой и ничего не понимаешь в бабах. Пусть узнает, будет пу­ще меня любить... Не разбираешься ты в ихних штучках, Аполончик. Айда за мной!..

Ворвался в веселый зал и завопил.

— Мамзелям наше нижайшее! Ну-ка, "Камаринского"!

И под звуки разбитого фортепиано лихо, бойко и ловко пустился в пляс, увлекая девиц, тормоша и понукая. Затем каждой подарил по пять рублей и заказал двадцать бутылок вина и водку.

Выпили, переколотили посуду, изгваздали помещение.

Гришка отобрал пятерых девиц и завалился к ним.

Одна девица чуть не силком уволокла Квачи.

Джалил выбрал семипудовую блондинку.

Прошло полчаса.

Откуда-то слышался женский визг и отборный русский мат.

Квачи собрался уходить и только ждал учителя.

Вдруг из той комнаты, где развлекался Гришка, донесся женский крик:

— Спасите-е-ее! Убиваю-у-у-ут!..

Квачи бросился было в коридор, но смекнув, повернул к выходу.

У дверей он нос к носу столкнулся со скатившейся по лестнице совершенно голой девицей. Перепуганная, встрепанная, та с истошными воплями выскочила на улицу и припустила по­среди мостовой. За ней огромными скачками гнался великий учи­тель. Тоже совершенно голый. Он на бегу стегал девицу своим пле­теным пояском с увесистыми кистями и, задыхаясь, хрипел:

— А, стерва! А, подлая! А, окаянная. На те. На те. На те.

Сперва за ними погнались Квачи и двое прохожих. Затем поспе­шили на помощь другие. Девка без чувств рухнула на мостовую. Ее подобрали и понесли в дом. Гришку же обступили с криками.

— Держи срамника! Хватай! Бей!

Джалил тут же оказался на месте происшествия, наполовину вы­тащил из ножен свой кинжал и попросил:

— Пожалиста, ходи, пожалиста...

Появилась полиция. Но Гришка продолжал бушевать.

— Дайте только портки натянуть, сволочи, тогда погляжу, кто из вас посмеет тронуть Гришку Распутина!.. Городовой, гони эту шваль, не то на каторге сгною! Ну-ка, живо! Кому сказано!..

Услышав имя Гришки Распутина, толпа захохотала:

— И точно — он!

— Гришка Распутин! Вы только гляньте, гляньте на него!

— Расходись! Расходись, говорят! — орали полицейские.

Гришка вернулся в публичный дом и минут через десять вышел одетый. Его остановил пристав.

— Что? — дернулся Гришка. — И ты с протоколом?! Никак, жизнь надоела? Илм деток своих не жаль?!

— Нет, сударь, что вы... Я... Я ничего... Я только хотел своими глазами увидеть нашего святого Григория... И больше ничего. Дозволь­те проводить, не то, не ровен час...

— Не надо... — сразу отошел Гришка. — Аполончик, дай ему чет­вертной. Как твоя фамилия? Завтра приходи до меня...

В ту же минуту автомобиль тронулся с места.

Сказ о покаянии святого и потрясении биржи

Была у Гришки одна махонькая комнатка, вся увешанная икона­ми, уставленная церковной утварью и книгами. Там помещалась его молельня.

Пошатываясь, он нетвердо вошел в молельню. Слабо освещенный пламенем лампадки Иисус с кротким укором взирал на него с иконы. И рухнул Григорий Распутин пред тою иконой, пал ниц и возопил ко Господу о грехах своих:

— О, горе мне, грешному! Паче всех человек окаянен есть, по­каяния несть во мне, даждь мне, господи, слезы, да плачуся дел моих горько... Кто творит таковое, яко же аз? Яко же бо свиния лежит во калу, тако и аз греху служу...

Наступил рассвет. Григорий по-прежнему коленопреклоненно мо­лился. Погрязший в грехах, предавший душу нечистому, молился жарко, со слезьми горючими, стенаниями тяжкими и вздохами ут­робными; при этом внятно и громко произносил слова покаянного ка­нона, время от времени прерывал их церковным песнопением, бил себя кулаком в грудь и обдирал колени.

После полудня Квачи заглянул к учителю.

Прислужник доложил:

— Отец Григорий молются. Со вчерашнего дня не выходили из часовенки, ничего не изволили вкушать и никого не пожелали ви­деть.

Квачи удивился, но нимало не огорчился, поскольку в этот день намеревался "провернуть" с десяток комбинаций.

Забежал на другой день.

Прислужник повторил то же:

— Отец Григорий все молются. Со вчерашнего дня не изволили выходить, ничего не ели и никого не пожелали видеть,

"Что за чудеса?" — Квачи заглянул в комнату рядом с той, где двое суток молился Григорий.

Там стояли на коленях с десяток мужчин и женщин и страстно каялись в грехах учителя. Среди них Квачи увидел погруженную в молитву Таню. Опустился рядом, воздел руки, возвел глаза и заше­велил губами.

Из молельни доносился ослабевший голос учителя:

— И раздевши Его, надели на Него багряницу; и сплетши венец из терна, возложили Ему на голову и дали Ему в правую руку трость, и, становясь пред ним на колени, насмехались говоря: радуйся, Царь Иудейский! И плевали на Него, и, взявши трость, били Его по голо­ве. И когда насмеялись над Ним, сняли с Него багряницу и одели Его в одежды Его и повели на распятие...

Чтение Евангелия прервалось рыданиями.

Таня рухнула на пол, выкрикивая:

— Довольно, святой отец! Будет!.. Сколько же можно!..

Остальные поднялись и заголосили.

Квачи вывел Таню, кое-как успокоил ее и, поскольку на тот день планировал еще пару комбинаций, вскочил в свой автомобиль и пом­чался к банкиру Ганусу.

Вечером полюбопытствовал по телефону:

— Алло! Как себя чувствует наш святой отец? Все еще не поднял­ся с молитвы? И ничего не изволил есть? Дверь по-прежнему заперта?! Боже милостивый, чудеса да и только! Как прикажете понимать?.. Ну что ж, завтра непременно зайду, проведаю...

На третий день к вечеру он опять наведался. Дверь к Григорию по-прежнему была заперта.

На этот раз в соседней комнате молилось значительно больше уче­ников святого старца, но Тани среди них не было.

Ученики порывались взломать запертую дверь, однако "богороди­ца" Лохтина не допустила этого.

Прошла неделя молитвенного поста. Жилище Григория не вмеща­ло последователей и учеников, а также любопытствующих — видней­ших и знатных людей столицы. Одни молились, другие пророчествова­ли, вещая нечто несусветное.

Вдруг дверь молельни отворилась. Раньше других прислужник впустил туда Квачи.

Истощенный и обессилевший Григорий в полубеспамятстве лежал на полу.

— Боже всемогущий!.. Светой отец!..

— Аполончик! Мой верный и преданный друг и брат! — едва слышно прошелестел Григорий.— Не бойся, со мной ничего худого не случится. Лучше слушай и запоминай: и возрадуется Господь, егда грешники покаются в прегрешениях своих... Значит, если Господь на­сылает на нас нечистого, нам следует не гнать его, а потакать — блу­дить, грешить, бесчинствовать, дабы было в чем покаяться. Не совер­шив греха, и каяться будет не в чем. Запомни, святой лишен благода­ти Божией, ибо безгрешен, а безгрешному не в чем каяться, нечем умилить Господа... Ты понял?

— Понял и запомнил. Велика и бездонна мудрость твоя, о святой отец!

Гришка помолчал, а затем продолжал:

— Аполончик! Ты, как дитя, наивен и безгрешен, ибо многого еще не знаешь и не понимаешь. Но скоро возмужаешь и откроется мир твоему разумению. А покамест скажу тебе одно: такого грешника, как я, и среди рати нечистой не сыскать. Что семь дней молитвы? Пустяк! Помню, когда от семьи бежал, жену и деток бросил, набрел на пещеру в горах и три месяца из той пещеры не вылезал. Ничего, окромя суха­рей да воды, в рот не брал. Немытый и грязный стоял я на коленях пред иконой. Чесотка меня извела, парша съела. Раз, когда совсем ос­лаб и отчаялся, глянул на икону Пресвятой Богородицы и увидел: из очей Ее текли слезы... И сказала она: "Григорий! Григорий! Очистился ты. Отпускаю тебе прегрешенья твои! Мир гибнет в когтях у нечисто­го. Встань и иди во спасение и исцеление рода людского!" Я и пошел. С тех пор вот хожу и служу Господу нашему Иисусу Христу... Сколь­ко раз удалялся я от мира — когда на месяц, когда на два, а то больше! Вот и сейчас приспело нам расстаться, мой дорогой Аполончик!

Квачи не на шутку встревожился:

— О чем вы, святой отец? Куда?

— Далеко, очень далеко. В Иерусалим. Хочу поклониться святым местам. Приложиться ко гробу Господню, омыться и очиститься.

— А как же я, святой отец? На кого меня покидаете? Что? В путь с вами? Я готов. Очень даже готов — к святым местам... Но все-таки надо подумать. Святой отец, отложите свое паломничество хоть на два-три месяца!

— Не могу. Минувшей ночью святой образ обратился ко мне и рек: "Григорий, не далее, как через три дня отправляйся в Иерусалим, ибо неисчислимы прегрешения твои..." Теперь ступай, Аполончик. Пришли мне Елену или Таню. А завтра в десять часов вечера будьте у меня, поведу в одно заповедное место. Такое вам покажу, что и во сне не приснится...

Дома озадаченного Квачи ждали неприятные новости.

После возвращения из Царского Села он мнил себя счастливейшим из смертных, ибо в тот день разом достиг всего: и княжеского титула, и придворного звания, и влияния, и власти, а главное — богатства, кото­рое со дня на день должно было золотой рекой потечь в его карманы.

Часть этого богатства он заполучил в первые же дни, и ринулся на биржу.

Последнее время из уст Квачи слышно было только: "облигации", "купоны", "акции Путилова", "ленские", "саламандры", "Лежей", "Продал! Купил! Проиграл! Выиграл!"... Но как-то так получилось, что "проиграл" он говорил значительно чаще, чем "выиграл", а это не мог­ло не огорчать. Квачи обнаружил, что во время игры на бирже кто-то заглядывал в его карты, наконец он убедился, что у него недостаточ­но сил и средств, чтобы крутить рулетку по своему усмотрению; что, напротив, сам Квачи стал чьей-то игрушкой и жертвой. Но было позд­но — хоть локти кусай. На то, чтобы остановиться и отступить, не хва­тало осторожности, трезвости и хладнокровия, а потому, ступив в бо­лото биржи, он полез дальше, вглубь, где его ждали или полное разо­рение, или поистине фантастическое богатство.

Он позвонил своему другу, банкиру Гинцу:

— Алло? Ты? Слушай меня внимательно: если мы поладим, когда смогу получить деньги?.. Завтра? Что?.. И контракт готов? А если не соглашусь на условия? Понизишь?.. Раз так, согласен. Дорого мне обходится наша дружба, но что поделаешь — будь по-твоему!..

Он повесил трубку телефона и повернулся к Бесо.

— По распутинским делам никого больше не принимайте. Спятил старец. На старости лет в Иерусалим отправляется — во спасение ду­ши. И черт с ним! Пусть хоть шею себе свернет! На нем столько гре­хов и грязи, что не то что Иерусалим — если тысяча ангелов будут скрести целый год, все равно не отскребут.— И опять схватился за телефон.— Ух, чуть не забыл! Алло! Елена, ты? Гришка тебя ждет, жажду, говорит, хорошенько согрешить, чтобы был повод хорошенько покаяться. Что? Нет времени? В чем дело, голубушка? Надо бы и мне немножко внимания уделить, для меня постараться!..

Сказ о ночном радении

В ту ночь часов в одиннадцать Гришка Распутин повел Квачи, Елену и Таню на радение "людей божиих".

Гришка и Квачи обрядились в белые холщовые рубахи, Елена и Таня — в просторные белые платья. Так требовали правила почитания мучеников, ибо белый цвет был знаком истинности их учения.

На окраине города, в приземистом доме собирался "корабль хлы­стов". В просторной комнате толпилось до шестидесяти мужчин и жен­щин, в большинстве молодых.

Там же, в углу, отирались дружки Квачи, по его ходатайству по­лучившие от Григория разрешение присутствовать на радении.

Во главе собрания у конторки стояла "богородица" — вдова Лохтина, тоже в белом балахоне, пестревшем блестками и бантикам"; поверх распущенных волос — неизменный странный плат с лентой и надписью золотыми буквами: "Во мне всякая сила, Аллилуйя". Как обычно, она была босиком.

Радение уже началось, Богородица читала молитвы. При виде Рас­путина голос ее сорвался, и она пошла ему навстречу, выкрикивая:

— Вон он, сын Божий! Вон он, Иисус Христос! Вот он, наставниче предобрый и пастырь прещедрый! Осанна, благословен грядущий во имя Господне! Воистину скажем: придите и поклонитесь Христу нашему, Богу, ибо достоин сын Божий славы и поклонения...— и бросилась ему в ноги и зацеловала край белой рубахи.

Все обступили учителя. Одни, подобно Лохтиной, падали ниц, другие целовали рубаху и руки.

Гришка по-братски обнял всех, облобызал мокрыми губами, Затем последовал за "богородицей" к столу.

"Богородица" затянула псалом. Все подхватили, славя Всевышнего и Дух Святой, которые, согласно их вере, в ту минуту, находились вместе с ними под одной кровлей. Пропели множество других песно­пений и наконец затянули "Христос воскресе". Пели стройно, увлечен­но и благоговейно, все громче и громче, доводя себя до экстатического возбуждения.

Когда допели, учитель и сын Божий начал проповедь.

Квачи стоял в стороне и внимательно слушал Гришку. Он с тру­дом научился разбираться в его речениях, поскольку Распутин щедро оснащал их церковными словесами и мужицким просторечием.

Для начала Гришка напомнил братьям-корабельщикам заповеди учения.

Заповеди он толковал хитрословесно, иносказательно, особенно же напирал на ту, что касалась супружества и плотского греха.

— Дух во человецех кроток, плоть же, острупленная грехами, зла и люта, а посему лютую плоть должно пытать и умерщвлять. Супру­жество грех еси. Время и молитва духу Святому каждому подарит ду­ховную супругу. Духовным супругам плотское соитие не вменяется во грех. Равно как и соитие с иными женами не зачтется во блуд, бо "таковая любовь лишь голубиное воркование"...

Затем Гришка припомнил хлыстовского Господа, сынов его, апос­толов и мучеников. Под конец не забыл и о себе:

— Сподобился аз лицезреть небеса отверзтые и на них Дух Святый во славе, летящий яко голубь, и явился он мне и был мне голос свыше, и гласил: "Григорий, ты сын мой возлюбленный, в коем мое благоволение". И перенес меня тот дух в пустыню, и пребывал я там шесть раз по десять дней, и пытал меня искушениями многими и не­чистой силой, и быша я там со зверьми, и ангелы служили мне. А пи­тался акридами и диким медом...

Он припомнил множество греховных соблазнов, явленных дьяво­лом, дабы погубить его душу, и множество своих чудных деяний.

— Возведи окрест очи и виждь: близок День Страшного Суда, гря­дет Господь со славою. Истинно говорю вам: покайтесь и уверуйте! Приидите ко мне, мытари, и я буду пастырем вашим и просвящу зе­ницы темныя. И осешо вас Духом Святым, и исцелю от болезней, и повергну во прах нечистого, и укреплю души слабые. Матери, братья и сестры! Егда приидете в лоно мое, я соединю вас в любви, радости и ласке и дарую вам блаженство райское и радость небесную...

И после глубокого молчания окинул взглядом учеников своих, си­дящих ошую и одесную, и рек:

— Братья и сестры! Возрадуйтесь, яко в чертогах Отца Небесно­го, ибо с вами пребывает сын Господа возлюбленный и Дух святый! Возлюбите друг друга, яко в раю, и воркуйте друг с другом, яко го­луби, ибо истинно говорю вам: нет в братской любви блуда. Изыди от нас всяк нечистый, прокаженный и грешный духом!

— Изыди! Изыди! — в один голос откликнулись люди божии.

Святой Григорий вдруг преобразился, загорелся, воспрял: его пре­данный подмастерье и друг Квачи Квачантирадзе вспомнил, как вра­зумлял старец царя и молился за него, вспомнил также истовое по­каяние святого, всмотрелся внимательней в его пылающие ланиты и горящие очи, вслушался в громоподобный голос и постиг, откуда про­истекала беспримерная сила Григория, его безграничное влияние и все преодолевающая мощь.

Святой же вещал огненными словесами.

— Да будем мы сердце одно и плоть едина. Да будем петь и ли­ковать! Да восславим Господа Бога нашего! — и зычно, нараспев закон­чил.— Ал-ли-луй-я-а-а-а!

И поднялись люди божии.

И взяли друг друга за руки.

И пошли водить хороводы, яко братья с сестрами.

По одну руку от сына Божия шла в хороводе Елена, по другую — "богородица" Лохтина.

Слева от Квачи встала Таня, справа втиснулась пышногрудая, светловолосая особа.

Дружки Квачи тоже выбрали по плотненькой, нестарой сестре и вступили в хоровод.

Сперва двигались "в обхватку", степенно и неторопливо, и пение звучало размеренно. Постепенно распаляясь, убыстрилось.

Посреди хоровода несколько молодых мужчин и женщин волчком кружились на месте.

Перестроились "стенкой". Распались на части, все убыстряясь, взмахивая руками. Сходились "стенка на стенку" и расходились.

Порушили "стенку" и пошли "корабликом", как журавли друг за дружкой — быстрей и быстрей, жарче и жарче.

Наконец Гришка крикнул:

— Круговое! Круговое!

Отпустили друг друга и завертелись волчком, вздувая пузырем рубахи и платья. Лица раскраснелись, волосы разметались, пот катил градом. Почти в беспамятстве вихрем кружились на месте, мотая го­ловами, нелепо взмахивая руками, и теперь уже не пели, а, задыхаясь, сипели какой-то бред, выкрикивали невнятные, непонятные слова.

Но вот один зашатался и рухнул, как подрубленный, за ним дру­гой, третий, четвертый... Все чаще слышался мягкий звук грузного па­дения. Пол побелел от рубах и платьев. Те, кто выдержал сумасшед­ший вихрь, топтались среди лежащих и, вместо пения, хрипели и за­дыхались; упавшие лежали точно покойники в саванах и, пронзенные мистическим озарением, пророчествовали.

— Я есмь голубица небесная! — бормотала "богородица" Лох­тина.— Святый отче, великий чудотворче, пресладкий и всещедрый, без сил лежу, пораженная огнем сердечной молитвы. Протяни мне руку свою и избавь от нечистого...

— Христос! Ты брат мой! Приди и утверди в душе моей любовь братскую, ласку небесную и блаженство райское. Приди, брат мой, приди! —лепетала Таня, протягивая руки к Квачи.

А он осторожно перемещался туда, где лежала отмеченная им светловолосая пышка. Добравшись до намеченной цели, подмигнул Седраку; Седрак сразу же рухнул возле Тани. Вихрь погасил послед­нюю лампаду, и тут же Квачи улегся там, куда его так влекло.

И наступила тьма кромешная и мрак непроглядный.

И узрели братья и сестрии, отцы и матери небеса отверстые и Дух Божий, несущийся по нему, яко голубь. И восторжествовала в той горнице Сионской любовь братская, ласка небесная, радость роди­тельская и блаженство райское.

И прежде, чем наступил рассвет и восстало светило, слышались из той горницы воркование голубиное, пение ангельское, вой и рычание звериное, крики и вопли обезьяньи и скулеж, и стон, и визг бесов, коих истово изгоняли из страждующих.

Так кончилось радение "людей божиих".

Наутро собрались вновь, и вновь признали Гришку Распутина кормщиком и сыном Божьим, Лохтину — воспреемницею и богороди­цей, а двенадцать мужчин и женщин — двенадцатью апостолами.

Затем с иконами и пением духовным двинулись к вокзалу — про­водить Григория, отбывающего в святой город Иерусалим во искупле­ние грехов, как своих, так и всего "древа большого".

В пути к молитвенному шествию присоединилось множество пос­ледователей и учеников Григория, которые также распевали псалмы и радовались благодати, что ждала сына Божия на святой земле, и ро­няли слезы многие, ибо пришло время расставания.

И были на вокзале рыдания и причитания горькие, и стенания, и громкие вопли, и терзания волос, и царапанья щек и лобзанья без сче­та. И были у учениц его ланиты увядшие и очи, яко запруды неисся­кающие.

И взревела жутким ревом, возопила воплем чудовищным громо­гласная железная машина — исчадие ада.

И похитила та машина-паровоз сына Божия, святого учителя, патриарха-старца и царя всея Руси — Гришку Распутина.

И в наступившей тишине разошлись ученики его и пошли во все концы света, дабы нести учение святого и проповедовать, и повторять радения во славу сына Божия.

Аминь!

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Сказ о распаде товарищества

Стоило Распутину отправиться паломником в далекий Иерусалим, как Квачи и его ватага остро ощутили свое сиротство. Словно бы под­мыло фундамент или проломилась матица; словно отнялась десница и высох живительный ключ. Квачи почувствовал себя грудным мла­денцем, покинутым матерью, и задался вопросом:

— Что же это деется, братцы? Денег навалом, покровительниц хватает. Ну ей же ей, не Гришка же содержал меня... Если врагам взбредет в голову воспользоваться ситуацией и пнуть побольней, есть кому заступиться — тут и государь с государыней, и целая аллея важ­нейших тузов, еще минувшей ночью искавших моей улыбки и виляв­ших хвостами...

Квачи утешал и обнадеживал себя подобными соображениями, од­нако незримый страх не оставлял его и точил сердце.

По возвращении с вокзала он не застал дома никого, кроме аген­та Хайнштейна.

— Какие новости?

— Очень плохие! Банки настаивают на заполнении налоговой дек­ларации и грозятся распродажей акций. Если они выбросят на биржу такую прорву, цена еще больше упадет.

— Распродайте акции "Англоросса" и внесите в банк.

— Результат будет все тот же. Курс резко понизится.

— Так что же делать? Где взять столько наличных?

— Заложите пакет акций Ганусу или Гинцу...

Весь день Квачи с Хайннггейном толкались в банках, на бирже труда, среди финансовых воротил, и всюду натыкались на непреодо­лимую преграду.

В конце концов, замученный метаниями в невидимых силках, Ква­чи последовал за своим советчиком Хайнштейном, который повел его по дорожке, указанной Гинцем. Одни акции он заложил, другие пере­заложил, третьи распродал, четвертые выкупил, но денег все равно не хватило. Курс проданных акций наутро подскакивал, а курс куплен­ных падал.

День шел за днем, и потери следовали за потерями. Квачи все боль­ше запутывался в невидимой и прочной паутине, грозившей в конце концов превратиться в скандальное разорение.

В последнее время он все чаще слышал требовательное:

— Восполните разницу!.. Внесите!.. Уплатите!..

И Квачи бессмысленно и бесцельно бился в силках банкротства, твердил точно попугай:

— Продайте!.. Заложите!.. Отдайте!.. Внесите!..

Наконец он раскрыл глаза, все увидел, все понял. И завопил:

— Спасите!!! Гибну!!! На помощь!!!

Но поздно.

Бросился к Елене, от нее к Тане, однако после грандиозного скан­дала в "Аркадии" и отъезда святого Григория обе тайно отбыли за гра­ницу, оставив для него письмецо:

"Милый друг! После случившегося в "Аркадии" мы не можем здесь оставаться. Временно уезжаем в Европу. Советуем тебе последовать нашему прймеру. Прощай! Желаем удачи!..

Твои Таня и Елена".

Гинц и Ганус окатили его ледяной водой. Квачи еще несколько раз дернулся, трепыхнулся и тихо скончался для биржи. Квачи — дело­вой человек, Квачи — финансист был раздет донага и одежды его по­делили Гинц и Ганус.

В тот же день явились дружки.

— Седрак, выручай!

— Аме, Квачи-джан? Разорился? Сто рублей тебе хватит?

— К черту! Проваливай!

— Миллионы на ветер пустил, а теперь — Седрак, выручай!

— Положение осложняется,— солидно заметил Бесо и развернул перед Квачи газету.— Во, читай...

"Московское дело" метало громы и молнии по поводу того, что "строительство величайшего для православных храма поручено ка­кому-то кавказцу К., передавшему подряд жидам". Другая газета ут­верждала, будто бы К. К-дзе пролез в царский дворец с фальшивым паспортом, якобы дворянство оного весьма сомнительно, что же до кня­жеского титула, таковой К. К-дзе и "небезызвестный святой старец" выцыганили у государя фиглярством.

Третья газета объявила Квачи банкротом, довольно подробно рас­сказала его биографию, к тому же пригрозила в ближайших номерах поведать пикатные подробности его стремительного взлета.

Квачи вспыхнул, возмутился. Затем рухнул в кресло и простонал:

— Кончено!.. Все... Я погиб!..

Все долго молчали. Квачи лежал в полуобмороке и безвольно тер побледневший лоб.

Но вдруг он вскочил, расправил плечи; в голосе зазвучала сталь:

— A-а, дудки! Квачантирадзе так легко не сдается! Седрак!

— Аме!

— Ступай и изготовь с десяток заграничных паспортов. Один на имя князя Багратиона-Мухранского. Другой — афганского принца. Ос­тальные для свиты. Фамилии придумаешь сам. Утром чтоб все было готово. Понял?

— Аме? Понял, а как же!

— Бесо! Живо найди человека с тугой мошной и быстренько все распродай!.. Что? Ах, это все Танино?! Вот новость! Не до Тани мне теперь, брат, сам видишь — горю! Да — и мебель, и лошадей, и авто­мобили. Все, все! Приготовься к дальней дороге... Об отъезде никому ни слова. Ну, действуй!

Сказ о встрече эмира и безъязыкости Квачи

Вождь был в роскошном азиатском халате, с чалмой на голове и расшитых кошах. Свита помещалась в соседних купе.

В кармане у Квачи лежал паспорт на имя афганского принца Рабибуллы Абдул Рахман Шейх-Али, в запасе еще с полдюжины пас­портов князей, баронов и принцев разных национальностей.

Кондуктор, узнав от сопровождающих лиц, что в его вагоне едет наследник афганскою эмира, сообщил об этом дежурному жандарму. Жандарм отправил соответствующую телеграмму в Варшаву. Там же о путешествующем принце доложили генерал-губернатору.

Как только поезд подошел к варшавскому вокзалу, в вагон под­нялся блестящий офицер и почтительнр сказал:

— Прошу прощения, я имею честь говорить с секретарем его вы­сокопревосходительства афганского принца? Передайте, пожалуйста, его высокопревосходительству, что адъютант генерал-губернатора хо­тел бы навестить его и выразить свое почтение.

Перепуганный Чипи влетел в купе:

— Пропали!.. Попались!.. Нас раскрыли!

Квачи не испугался. Он только собрал складки на лбу, задумался, а затем приказал:

— Спокойно! Выше голову и смотрите орлами! И запомните: я по-русски ни бум-бум. Седрак, ты мой секретарь и переводчик. Ты, Бесо, мой врач. Держитесь молодцами! Ну, зови...— а сам прилег на диван и задымил янтарной трубкой.

Адъютант ловко щелкнул каблуками.

— Честь имею сообщить, что его превосходительство генерал-губернатор Варшавы приветствует вас и просит оказать ему честь — пожаловать на обед!

У всех отлегло от сердца. Седрак "перевел" просьбу адъютанта.

— Говорил же я — здесь что-то не так! — улыбнулся Квачи.— По­благодари и скажи, что мой врач запретил мне выходить из вагона, поскольку мне нездоровится.

Седрак перевел, Бесо степенным кивком подтвердил его слова.

Адъютант выразил сожаление по поводу болезни принца и сооб­щил, что на перроне появления его сиятельства дожидаются важные местные чиновники.

— Просите....

И гуськом, вереницей потянулись друг за другом губернатор, по­лицмейстер и множество других соискателей наград.

Квачи благосклонно принял всех без исключения, всех одарил при­ветливой улыбкой; своему секретарю велел записать фамилии чиновников и их ордена, видимо, давая понять, что по завершении путеше­ствия внесенные в список чиновники пополнят свои награды афгански­ми орденами. Затем все, кланяясь и улыбаясь, гуськом удалились из вагона.

— Как они пронюхали о моем путешествии? — спросил Квачи.

— Аме? Это Чипи шепнул обер-кондуктору, чтобы тот с большим почтением к нам отнесся. А тот, наверно, кому-то сообщил!

— Эге!.. На всякий случай не мешает со следа сбить, дорожку за­путать...

Они незаметно пересели в краковский поезд и свернули на Австрию.

В Катовицах жандармы забрали у пассажиров паспорта для про­верки и выдачи виз.

На пограничной станции в вагон поднялись двое жандармов. Квачи видел, что жандармы спрашивали у пассажиров имя и фамилию, за­тем извлекали из стопки визированный паспорт и вручали.

Подошли жандармы и к его купе.

— Ваше имя и фамилия?

Квачи стоял, как громом пораженный; он вдруг вспомнил, что час назад Бесо наугад вытащил один из шести его паспортов и, не глядя, сдал жандарму.

"Моя фамилия! — лихорадочно думал он.— Откуда я знаю, какой из шести паспортов сдал этот придурок! Заговорить по-татарски — вдруг там паспорт барона Тизенгаузена! Заговорить по-грузински — вдруг у него в руках паспорт князя Трубецкого?"

— Ваше имя и фамилия? — снова спросил жандарм.

Квачи обливался потом и таращил глаза на дверь, где надеялся увидеть Бесо. Жандарм уже поглядывал с подозрением.

— Я спрашиваю, как ваша фамилия? Что с вами? Уж не онемели ли вы?

Что? Онемел? Да, конечно же онемел! Этот жандарм удивительно точно определил: Квачи немой, немой от рождения.

У него отлегло от сердца, он улыбнулся и замычал:

— Ммм... мммаа... мммммыы...— мычал и подвывал Квачи, при этом улыбался и прижимал руку ко рту — немой, дескать, совсем не­мой и тянулся другой рукой за паспортом.

Жандарм тоже заулыбался.

— И впрямь немой,— сказал один и протянул ему всю стопку.

— Раз такое дело, найдите сами ваш паспорт.

Квачи торопливо принялся перебирать.

"Наконец-то!" — он протянул жандармам один из паспортов.

— Князь Ираклий Георгиевич Багратион-Мухранский!— громко прочитал жандарм, расплылся в улыбке и залебезил: — Ваше сиятель­ство... извините за недомыслие...

В это самое время в купе заглянули Седрак и Бесо.

"Выдадут черти, наверняка проболтаются!" — перепугался Квачи и ринулся к ним, тыча в нос свой паспорт, гневно топая ногами, жести­кулируя, как глухонемой, и мыча.

У тех глаза полезли на лоб и отвисли челюсти:

— Ваа, онемел?! —поразился Седрак.

Обрадованный его догадливостью, Квачи так отчаянно закивал го­ловой, что чуть не свернул себе шею: дескать, да, да!..

— Несчастный князь! — проговорил один из жандармов.— Такой молодой, такой красавец и немой.

— А какого рода! — подхватил другой.— Какой фамилии: Багратион-Мухранский!

— Да, да! — закручинился Бесо Шикия.— Немой от рождения. Вот везем в Вену к знаменитому врачу.

Жандармы вручили паспорта Бесо и Седраку и вышли, а Квачи и его дружки сразу же заперлись.

— В чем дело? Что случилось?

— Черт бы побрал этого Бесо-торопыгу, вот в чем дело!

И рассказал им все.

— Аха-ха-ха~ха! Охо-хо-хо-хо!— зашлись Седрак и Бесо.

— Чего ржете, недоумки! — осерчал Квачи.— Чуть не погорел по вашей милости! — потом припомнил, как пришлось ему онеметь, и сам расхохотался.

Сказ о легком помешательстве в Вене и о въезде в столицу мира

Хозяин гостиницы, управляющий и метрдотель явились приветст­вовать знатного "фюрста" Багратиона и поблагодарить за выбор гос­тиницы.

Вслед за ними просунулся всезнающий и вездесущий еврей из России.

— Приветствую сиятельного князя!.. Я — гид... Двадцать лет в Ве­не... Покажу все... Десять крон в день...

Отправились осматривать город.

Пять дней осматривали. Гид тащил Квачи к памятникам истории и искусства, но Квачи настолько утомило посещение первого же му­зея, что он отложил на будущее осмотр всего, кроме Ринпитрассе и Пратера, где проводил дни до сумерек и ночи до рассвета. Эти про­сторные улицы, бульвары и сады, и женщины, прославленные венские женщины; их будто нарочно подбирали: статные, породистые, голубо­глазые, холеные. Эти живые лилии сбили Квачи с толку, отогнали сон, смешали все замыслы и планы и настолько смутили и взволновали, что он даже отложил несколько изящно задуманных и ловко завязанных комбинаций.

За несколько дней Квачи захмелел, опьянел и изнемог от их бес­хитростной, простой и сильной любви. Но и этим белотелым ундинам дал вкусить жар черноморской крови, бешеную пылкость крепыша южанина, обжигающий огонь иссиня-черных усов, угрюмую страсть грузинских глаз.

Бесо с Седраком кое-как выпростали Квачи из пут белотелых кол­дуний и увезли в Париж.

Миновали Зальцбург, Мюнхен, Страсбург...

И вот далеко в ночи небосвод на огромном пространстве зловеще заалел, словно горел край земли и зарево пожара отражалось в небе.

Поезд с лязгом и грохотом спешил к тому пожару. Наконец он ворвался в город, еще довольно долго громыхал по мостам и между пакгаузами и со стонами и тяжкими вздохами подкатил к Восточному вокзалу Парижа.

Тут же возник и непременный всюду одесский еврей:

— Я двадцать лет в Париже... Знаю, как свои пять пальцев. Гово­рю на девяти языках... Двадцать франков в день и стол...

Квачи всмотрелся:

— Исаак Абрамович!... Исаак Одельсон!

Услышав это, еврей изменил выражение лица, потом расплылся в улыбке:

— Наполеон Аполлоныч, вы? Господи, Боже мой!

— Что вы тут делаете, Исаак Абрамович?

— Эх, расскажу после. Разорился я... Потом расскажу...

— А Ребекка? Как поживает Ребекка?

— Хорошо. Она хорошо, но.. После... все после... А сейчас сле­дуйте за мной...

Вчетвером сели в машину и по Страсбургскому бульвару напра­вились к лучшей гостинице. По распоряжению Квачи автомобиль мед­ленно плыл по мостовым.

— Выезжаем на Большие бульвары,— объявил Исаак Одельсон.— Это бульвар Сен-Дени. Это Бон-нуа... Это Пуасоньер... А вон знамени­тый Монмартр... Теперь въехали на бульвар Итальянцев... Вон знаме­нитая Гранд-опера и ее авеню... А это бульвар Капуцинов... Там заме­чательный собор Мадлен...

Квачи и его друзья смутно различали град слов, полный чужих и непонятных названий, которыми так и сыпал старательный гид. Они оказались в самом сердце столицы мира и растерялись, опешили, ото­ропели.

По сторонам широких бульваров стеной стояли семи-восьмиэтажные здания со сверкающими, ярко освещенными окнами. В глубине ярко расцвеченного ущелья, по его дну текли два бесконечных чело­веческих потока и переход с одной стороны бульвара на другую пред­ставлялся почти невозможным, ибо проезд был буквально запружен открытыми и закрытыми колясками и каретами, двухэтажными авто­бусами, трамваями и автомобилями. На перекрестках стояли полисме­ны, умело правили небольшими жезлами, то своевременно останавли­вали людской поток, то перебрасывали его в другое русло.

Сияли электрическими огнями бесчисленные кафе и бистро, пол­ные разнаряженного люда. В воздухе вспыхивали и гасли разноцвет­ные надписи электрическими буквами.

Таинственный гул города, его рокот, дыхание и вздохи волновали Квачи, рассеивали внимание.

— А, Бесо! Припомни-ка свои Самтредия и Кутаиси! — улыбнулся в усы Квачи.

— Против Самтредии оно, пожалуй, получше, но с Кутаиси не сравнить! — отшутился Бесо Шикия.

Свернули мимо Мадлен, выехали на площадь Согласия, пересек­ли ее и углубились в тенистые, в пять аллей Елисейские поля.

На площади Этуаль подкатили к роскошному отелю "Елисе" и сня­ли апартаменты, достойные знатного князя из великой России.

Осмотр сегодняшнего Вавилона и некоторые рассуждения

Квачи с дружками и Коранашвили, которого разыскали в Латин­ском квартале, стоят на верхней площадке Эйфелевой башни. Трех­сотметровая железная конструкция гудит, вибрирует и покачивается, отчего слегка кружится голова.

У их ног раскинулся Париж — бесценная камея на груди Земли, краса городов, средоточие искусств и всеобщий центр притяжения.

За гранью Парижа, за его окраинами, насколько хватает глаз, вид­неются большие и маленькие городки, поселки и деревни, тянущиеся к сердцу страны, льнущие к нему, готовые излить свою любовь и лас­ку — сторожат, охраняют, служат.

Из-за невысокой гряды над Марной, из утреннего тумана выплыл красный шар и окрасил в розовый цвет зеленые холмы вокруг Па­рижа.

Не сразу, постепенно Париж сбрасывает вуаль тумана — просы­пается, потягивается и улыбается утренней улыбкой.

А туман — ночное дыхание города-красавца — медленно вползает на холмы, тянется на запад и залегает в дальних изгибах Сены.

На глазах у примолкших искателей удачи расцвел и распустился этот дивный цветок земли: умытый и причесанный, кокетливый и чис­тый, улыбчивый и веселый, бескрайний и необозримый, жилище и храм, гнездо и собор.

Вдали, очень далеко на юге и востоке, петляли две чистые реки — Марна и Сена. На подступах к Парижу, около Шарантона они слива­лись, и теперь уже одна Сена разрезала Париж надвое; возвращалась на юг, у Сен-Клу и Булона поворачивала на север, в Сен-Дени вновь сворачивала на юг, около Сен-Жермен делала большую петлю, еще раз меняла направление на север и, извиваясь, втекала в задернутый дымкой большой Сен-Жерменский лес.

По реке вверх и вниз плыли караваны судов и лодок, и с такой высоты было похоже на то, как если бы по сверкающему и извилисто­му зеркалу ползли жуки и букашки.

Зеркало реки пересекали до сорока железных и каменных мостов и до двадцати зеленых островов делили ее на части.

Драгоценнейшую камею на груди земли охраняли три ряда стра­жей и часовых: наполовину ушедшие в землю, закованные в стальные и железные латы, укрепленные башнями и вооруженные тысячами пушек. Среди них угрюмо и грозно высились обращенные в сторону германцев Шарантон, Венсен, Мон-Валерьен и Сен-Дени.

Столицу мира со всех сторон пронзили длинные стрелы — свер­кающие железные дороги; такие же дороги охватывали ее кольцом. Десятки поездов, клубясь паром, точно черные змеи, извивались в раз­ных направлениях.

Легкие Парижа — его леса, сады и парки еще дышали утренним туманом. На востоке зеленел испятнанный озерами большой Венсенский лес; на юге — столь же обширные леса — Медонский, Сен-Клу, Севрский и Версальский, на западе — Булонский и Сен-Жерменский.

А по Парижу, словно разлившаяся между домами зеленая влага, растеклись сады и парки Тюильри, Люксембургский, Ботанический, Монсо, Трокадеро, Монсури...

Ярким пламенем полыхал золотой купол Дома инвалидов.

Из чешуйчатого моря черепичных крыш мощно вздымались Пан­теон, Сакре-Кер, собор Парижской Богоматери, Сен-Жермен-де-Пре, Сен-Сюльпис, Лувр, Пале-Рояль, Гранд-Опера и множество старин­ных замков, дворцов.

С высоты Эйфелевой башни внятно слышался гул и рокот леген­дарного города.

Квачи Квачантирадзе не чувствовал природы; она не задевала его души и сердца. Его не волновали ни горы, упирающиеся в поднебесье, ни безбрежное море, ни пестрота возделанных долин; но сейчас, гля­дя с высоты трехсот метров на лежащий у его ног ослепительный Па­риж, он проникся и почувствовал головокружительную прелесть, упо­ительный шарм этого города, за долгие века так любовно отделанного железом и деревом, камнем и мрамором, туманом и дымом.

Квачи и слуха был лишен, но сейчас его очаровала таинственная музыка этого города — гармония гула, дыхания и лепета...

В лифте спустились на вторую площадку, где помещался ресто­ран. Позавтракали и отправились в Лувр.

На первом этаже осмотрели скульптуры.

Зал следовал за залом, за эпохой — эпоха, культура одной стра­ны сменяла другую.

Квачи не слушал всезнайку Коранашвили. Отдавал предпочте­ние изваяниям обнаженных женщин, а всем скульпторам предпочел Канову; его работы рассматривал со всех сторон, и едва удерживал­ся от выражений восторга.

Но когда перешли в античный зал и увидели божественного Скопаса, Мирона и Праксителя, увидели неповторимых Афродит и Ве­нер, нимф и Диан, от избытка чувств у Квачи вырвалось:

— Что за руки их изваяли! Бесо, ты только взгляни! Сходи, доро­гой, узнай, за сколько продадут эту Венеру Милосскую? Это что, ее фамилия, что ли — Милосская? Видать, жена какого-то поляка, или русского князя. А хороша была женщина!.. Если не дороже тысячи отдадут, куплю и поставлю у себя в доме возле лестницы, велю при­делать руки, в одну руку вставлю рог или букет цветов, а в другую — электрическую лампочку...

Пошли дальше по залам огромного дворца и часа три ходили изум­ленные: Л'Орлож, галерея цветов, старый Тюильри...

В зале Аполлона Квачи, как пиявка, прилип к одной из стеклян­ных витрин: глаза у него загорелись, сердце затрепетало. За стеклом лежало несколько бриллиантов величиной с голубиные яйца, меч На­полеона с алмазами по эфесу и множество других бесценных сокровищ... В ту минуту глаза Квачи сверкали, как содержимое витрины. Он осторожно огляделся. Единственный смотритель беспечно прогу­ливался по залу.

Покой и степенность покинули Квачи. Сперва он привязался к Коранашвили; не добившись ответа, на ломаном французском обра­тился к смотрителю:

— Комбьен кут сет шоз, силь ву пле? (Сколько стоят эти веши?)

— Сэ па, мсье. Он ли карант о сенкант мийон. (Не знаю, сударь. Говорят, миллионов сорок или пятьдесят.)

Долго после этого Квачи ходил рассеянный и слегка подавлен­ный. В его голове засела какая-то мысль, бесовский план зрел в ней, завязывалась и плелась хитроумная комбинация...

— А в этих залах шедевры мировой живописи,— продолжал Ко­ранашвили.— Начнем с итальянского Ренессанса... Вот Корреджо... Это Тициан... А это нежный, романтичный Ботичелли... А вот и Джо­конда божественного Леонардо да Винчи!

— Это и есть Джоконда?! — удивился Квачи.— Ее, что ли, в том году похитили? Ну и ну! Какой же дурак ее крал! Что она стоит, эта картина?

— Ей нет цены. Ее никогда не продадут. Так же, как и Венеру Милосскую.

— Надо же, сколько лопухов на свете! За такую и червонца не дам. Глянь, глянь, Бесо, как пялится! Не-е, сдурели люди, ей-богу!

— Ва-а, вы сюда гляньте, братцы! Что тут деется! — прервал его Седрак.

Они вошли во французский зал, увешанный множеством "ню".

— Роза Бонор... Прюдон... Делакруа... Ватто... Мейссонье... — гнул свое Коранашвили, но его не слушали; все обступили висящую в углу "Одалиску" Энгра — томную, бескостную, пышнотелую.

— Ва-а, вы только на круп ее посмотрите, а! — топтался на месте Седрак и блестел глазами.

— Вот это я понимаю! И женщина в порядке, и картина! Такая и живая на тыщу рублей потянет.

— О живых не скажу — не знаю, что же до картины, то за тыся­чу вам сделают копию. Вот и художники...

В зале работали трое художников, все трое делали копии.

Поговорили с одним из них, сторговались, оставили адрес.

— А здесь испанская живопись: Мурильо... Веласкес... Гойя... А это английская школа: Рейнольдс... Рескин... Это фламандско-голланд­ская: Ван Дейк... Рейсдал... Гениальный Рембрандт...

Габо и Седрак воспылали интересом к рубенсовским женщинам.

Квачи выдохся, глаза у него слипались, он едва волочил ноги.

— Мы прошли примерно треть. Остальное осмотрим бегло.

— Ни, ни, ни! — замахал руками Квачи.— Где у меня столько сил! Не для того я сюда приехал!

Вышли из музея. Наняли авто и, объехав театр Бернар, ратушу и собор Парижской Богоматери, углубились в Латинский квартал.

Перед Пантеоном Коранашвили показал землякам роденовского "Мыслителя".

Бронзовый гигант сидел, опершись локтем на колено, уперев под­бородок в кулак. В его фигуре было столько сосредоточенности и во­левой целеустремленности, что напряглись даже мышцы ног, словно мысль материализовалась и обрела вес.

Квачи присмотрелся к бронзовому гиганту, усмехнулся, изрек:

— Крупную комбинацию задумал малый. Мне бы такого в подруч­ные, смышленый бы кореш получился.

— Тут рядом еще два музея — Люксембургский и Клюни,— пред­ложил Коранашвили.— Зайдем, посмотрим...

— Э, нет. Баста! Я устал. Теперь в хороший ресторан...

Рассуждения многоопытного Одельсона

Друзья надели редингтоны, продели в петлицы по хризантеме и спустились в ресторан. Владелец гостиницы и метрдотель почтитель­но приветствовали новых гостей.

Ресторан был спокойный, тихий, строгий: ни кутежей, ни тостов, ни песен.

Выходя после завтрака, в дверях столкнулись с приунывшим Исаа­ком Одельсоном. Тот усадил всех троих в авто и бросил шоферу:

— А Лоншан, силь ву пле!

В дороге Одельсон кратко рассказал Квачи свою историю.

Изгнанные из Одессы, супруги приехали в Париж. Одельсону уда­лось прихватить изрядную сумму денег.

— Я мог спокойно жить на эти деньги, но беда в том, что я еврей, А еврею, даже заваленному миллионами, не живется без дела. Вот я и приобрел большой ювелирный магазин — и прогорел.

— Неужели Исаак Одельсон разорился? Можно ли в это поверить?

— Разорился. Еле сумел сберечь столько, чтобы открыть Ребекке маленькую мастерскую.

— Выходит, Ребекка теперь работает?

— Мы оба работаем. С нами еще живет моя племянница, сирота...

Проехали по бульвару Гранд-арме. Пересекли Булонский лес и оказались у ипподрома Лоншан. Там уже было многолюдно. И какая публика! Весь парижский бомонд!

Необозримое поле для скачек окружали цветущие кусты; трибу­ны были украшены гирляндами.

Толпа гудела и роилась, точно потревоженный улей...

После скачек Исаак дал ему толковый совет: у дороги в Булон­ский лес есть ресторан "Арменвиль"; бомонд заворачивал туда — пе­редохнуть и принять "аперитив".

Для начала Квачи купил превосходную лошадь, победившую в тот день на скачках; затем направились в ресторан.

И впрямь, весь Париж прошествовал перед ним. Квачи изучал проезжающих женщин, а самых красивых и стройных раздевал гла­зами, столь элегантно пользуясь при этом моноклем, что ему позави­довал бы даже его учитель, министр двора барон Фредерикс.

А опытный, знающий свое дело гид наводил на след.

— Вон президент Пуанкаре... А это послы: России... Германии... Английский... Вон министры — прошлые и нынешние: Сарриен, Като, Клемансо... А вот и миллионеры. А там писатели, журналисты и люди искусства: Стенвей... Марсель Прево... Сара Бернар... Лозани...— Пе­речисляя, он сообщал краткие сведения или интимные подробности.

— Эти женщины — живые модели. Магазины мод бесплатно оде­вают их и таким образом знакомят общество со своей работой... Вон там сидит любовница барона Гревье... а это любовница Конде... А вот эта...— И он показал с десяток дам далеко не первой молодости и на­звал столько же миллионеров, на содержании которых они числились.

— Как?! — поразился Квачи.— Неужели миллионеры не могли найти себе молоденьких?

— А! — лукаво улыбнулся Одельсон.— Сразу видно, что вы человек неопытный! Парижский демимонд не примет юную верти­хвостку, неопытную и не обученную своему искусству. Кокетливая, шаловливая хохотушка с потешными ужимками овладевает ремеслом в студенческих кафе. В этом плане Париж разделен на два мира: тот берег Сены — и этот, Латинский квартал — и Монмартр. Юная кра­сотка начинает на том берегу, а кончает на этом. Там она пашет и се­ет, здесь же собирает урожай. На том берегу студенты учат ее люб­ви, на этот она приходит мастером. В Латинском квартале женская любовь застенчиво улыбается, порой трогательно плачет и милыми шалостями щекочет мужское сердце; на Монмартре женщина громко смеется и хохочет. Ласка латинянок — легкий ветерок, ласка монмартрок — буря. Страсть тех — язычок пламени, страсть этих — пылаю­щий уголь. Легкомысленные шалуньи пахнут розами и фиалками, женщины же Монмартра, любовницы миллионеров — маринадом и... камамбером и рокфором... Что? Вы еще не пробовали сыр-рокфор? Гарсон, два рокфора и два камамбера... Да, стало быть, на чем я оста­новился? А у кого миллионы? У стариков. Стало быть, и лучшие жен­щины принадлежат им. Зрелые люди, вроде меня, не любят ветреных вертихвосток, непоседливых, бойких, веселых хохотушек, слезливых и болтливых сорок. По мне лучше опытная и мудрая ворона. Да, это говорю вам я, одесский еврей, уже перебродивший и скисший Одель­сон, который полвека шатается по свету и все видел и все испытал. Не осталось и пяди земли, неведомой мне. Я знаю девять языков, пере­менил девять профессий... А вот и рокфор с камамбером принесли... Ну-ка, попробуйте и понюхайте... Ешьте, ешьте, не морщитесь. Когда привыкнете, уже не сможете без него обходиться. Скажите, ведь пах­нет этот сыр зрелой женщиной; говоря по-русски, бабой? Пахнет баба этим сыром?.. У-у, пахнет, да еще как!.. То-то... Да, я, значит, говорил о том, что сменил девять профессий. Сначала был часовщиком в Одессе, затем революционером. Не смейтесь, это тоже профессия, и очень опасная, ненадежная и ненасытная — забирает всего... Тридцать лет назад я сбежал из Сибири в Америку. В Бостоне завел фабрику по утилизации мусора и тряпья, в Клондайке искал золото, в Вирджинии разводил хлопок, на Кубе производил сахар, в Гренландии ловил ры­бу, на Аляске охотился, в Претории копал алмазы, в Занзибаре торго­вал слоновой костью и на Цейлоне искал жемчуг на морском дне... В конце концов я вернулся в Одессу и начал пять разных дел с хоро­шей перспективой. Остальное вы знаете: на старости лет взыграла дурь, и опять связался с революционерами. Ха-ха-ха!.. Только благо­даря вам избежал каторги. Судьба улыбнулась мне, да так широко, что вместо Сибири Исаак Одельсон вынырнул в Париже. И не с пустым карманом, но... Теперь бегаю хвостом за такими почтенными господа­ми, как вы, и тем зарабатываю на кусок хлеба для своей семьи...

Еще долго слушали изумленные Квачи и его дружки старого Исаа­ка, и впрямь все видевшего, все знающего и все испытавшего.

Затем опять сели в авто и поехали по пригородам Парижа: Севр, Сен-Клу, Курбевуа и Клиши...

Вечером уютно устроились в галерее кафе Риши, заказали по гренадину, сидели и любовались Большими бульварами.

Солнце клонилось к закату. Над церковью Мадлен в небе зависло необычное облако — словно легендарная жар-птица, раскинув огне­перые крылья, летела вниз головой. Казалось, она держит в клюве алый шар заходящего солнца, красящий в огненный цвет Большие бульвары с высокими домами, людьми и разнообразными экипажами. Тут и там окна полыхали. Воздух пропитался золотистым туманом, и в этом тумане живыми волнами плыл людской поток.

Квачи чувствовал странное душевное волнение; он жадно озирал­ся и присматривался ко всему, пытаясь разгадать причину, найти источ­ник осязаемого наслаждения. Так ничего и не разгадав, в конце кон­цов опять обратился к Одельсону:

— Исаак Абрамович! Я частенько бывал в такие вечера на Невс­ком проспекте. Видал и Рингштрассе, и Пратер. И погода там была не хуже, и народу не меньше, но... но все-таки я никак не пойму, в чем особая прелесть этих бульваров.

— Ха! — усмехнулся Исаак Одельсон.— Я видел вдесятеро про­тив вашего: берлинскую Фридрихштрассе, римскую Корсо, лондон­скую Пикадилли, мадридский Прадо, Нью-Йорскую Пятую авеню, Дели, Каир, Тонкин, север и юг, восток и запад, но другого такого го­рода не встречал. Причина? Двадцать лет Исаак Одельсон искал при­чину и наконец нашел. С трудом! Ха! Ну-ка, взгляните на эти здания, Вам доводилось где-нибудь видеть краше?

— В Вене дома красивее. Новее, стройней и ярче.

— Что верно, то верно! Теперь посмотрите на это небо, вдохните этот воздух.

— В Вене небо не хуже, а воздух нежнее и чище.

— И то правда. Теперь посмотрите на толпу.

— И в Вене толпа так же нарядна и элегантна.

— Пожалуй, даже наряднее. А теперь сравните женщин. Жен­щина — украшение нации. Она как роза в букете шиповника, как за­ря на тусклом небосклоне. Сравните венок с парижанками.

— Венки? Красивее и породистее. Но парижанки... они... они... они более...— И не найдя слов, Квачи заиграл пальцами.

Опять ему на помощь пришел Одельсон.

— Парижанки живее, изящнее, кокетливейшие так ли? У пари­жанок в глазах, в движениях, в крови неистощим божественный огонь, вкус, легкость, пикантность. Так в чем же тайна притягатель­ности Парижа? Отвечаю: здешний воздух, сама жизнь пропитаны вол­шебством, тайной силой. Как ее назвать? Душа и кровь народа — вот простейший ключ к этой тайне.

— Уж не хотите ли вы сказать, что у французов другая кровь!— с иронией воскликнул Квачи.— Не такая, как у всех...

— Несомненно! Поверьте старому Одельсону. Будь у всех оди­наковая кровь, одинаковыми стали бы и язык, и законы, и строение те­ла, и вера, и мораль, и обычаи. Одельсон не ученый, но у него есть глаза, уши, наблюдательность и ум. Он все видел, все слышал и по­нял. Вы не прогадаете, господа, если прислушаетесь к старому Одель­сону!.. Я говорил и настаиваю — создавая француза, Бог влил ему в жилы горячую кровь, водвинул в грудь пылкое сердце и вложил в го­лову ясные, хорошо промытые мозги, к тому же наградил жизне­стойкостью, чувством прекрасного, и все это хорошенько приправил перцем. А уж французы те мудрые дары — вкус, талант, темпера­мент — вынесли на люди и рассеяли, раскидали повсюду, пометив своим тавром и эти бульвары, и дворцы, и самый воздух. Вот и вся тайна! Это говорю вам я, старый Исаак Одельсон!

Вдруг он вскочил и закричал:

— Рахиль! Рахиль! Постой, моя маленькая! Обожди, я иду! Бе­гу! — обернулся к Квачи и пояснил: — Это моя племянница, та самая, о которой я говорил. Вижу, она вам понравилась? Познакомлю, непре­менно познакомлю... А теперь позвольте откланяться. До завтра!

И людское море вмиг поглотило субтильного Одельсона.

Сказ о посещении ночных заведений и возобновлении старой любви

Пообедав в Гранд-отеле, друзья отправились осматривать ночной Париж.

Начали с Латинского квартала: американский бар "Суфло", "Дар-кур" и через "Фоли Бержер", "Олимпию" и "Ля принсесс" добрались, наконец, до "Мулен Руж".

Метрдотель и белогрудые сороки-лакеи во фраках завели их в пе­реполненный зал, проводили в почетную ложу.

В ту же минуту оркестр заиграл русский гимн "Боже, царя хра­ни". Все встали и повернулись лицом к ложе Квачи.

— Вив ля Рюси! Вив ля Рюси! — раздалось в зале, и Квачи осыпа­ли аплодисментами и дарами — цветами, сластями, шампанским...

Квачи раскланивался и с улыбкой благодарил. Затем повернулся к оркестру и подал знак. Оркестр грянул огненную "Марсельезу". Опять все вскочили и вытянулись.

— Вив ля Франс! — громко крикнул Квачи.

— Вив ля Франс! Вив ля Франс! — громом откликнулся зал.

— Прошу передать оркестрантам триста франков и дюжину шам­панского! — велел Квачи метрдотелю.— А тех, кто оказал нам честь и прислал подарки, отблагодарите вдвойне: дам цветами, а господ — отборными винами!

И вручил склонившемуся в почтительном поклоне метрдотелю стопку визитных карточек с золотой вязью на русском и французском:

"Князь Ираклий Багратион-Мухранский флигель-адъютант императора Всероссийского"

Расселись и стали есть и пить.

Вдруг Квачи вздрогнул. В углу зала он заметил горящие, как уголь­ки, глаза, которые точно отравленные стрелы пронзили его сердце.

— Мадам Ляпош!.. Бесо, Седрак!.. Мадам Ляпош!..

Они узнали друх друга, улыбнулись. Их взгляды не просто встре­тились — столкнулись; и столкнулись их сердца.

— Седрак зови ее скорее сюда, не то... Живо!..

Через пять минут Седрак доставил полуобнаженную, словно вы­точенную из слоновой кости Лизет Ляпош.

Открылась старая рана, закровоточил затянувшийся шрам, занял­ся присыпанный пеплом огонь и запел иссякший было фонтан прер­ванной любви и неутоленной страсти.

Они ломали руки, горько упрекая друг друга и вспоминая одес­ское прошлое.

Затем Квачи спросил:

— У этиль вотр мари? (Где ваш муж?)

Лизет сокрушенно вздохнула:

— Иль э мор мон ша. (Умер, котик.)

— Вах, это он здорово сделал, верно? — заметил Седрак.

— Плохо только, что так поздно сообразил! — откликнулся Квачи.

Медленно стали набирать высоту — выпили, захмелели.

И вот уже пиршество в разгаре... Все как в Петербурге...

Хрустальные люстры играют тысячами граней.

Нежно позвякивает севрский фарфор.

Замороженное в серебряных ведерках шампанское брызжет золо­тыми искрами.

Шипит и пенится янтарно-медовый кюрасо-шипр.

Мускаты и бенедиктин, бордо и бургундское переливаются и иг­рают всеми оттенками багрянца и золота.

В бокалах баккара голубым пламенем полыхает шартрез.

Золотятся груды экзотических плодов.

На белизне скатертей щедро рассыпаны матово-румяные персики, синие сливы, изумрудный, янтарный и лиловый виноград. Вперемеш­ку с ними — редчайшие розы, гортензии и орхидеи.

Пунцово распластались омары и крабы.

Поджаренная дичь выпятила розовые грудки и бесстыже задрала аппетитные окорочка.

Повсюду в зале обнаженные плечи и спины, и обтянутые паути­ной чулок точеные длинные ноги.

Живописно перемешиваются парча и атлас, бархат и гипюр. Вос­хищают взор роскошные кружева.

Агатово-черные, золотисто-каштановые, рыжие, соломенные и светло-русые волосы вьются локонами, курчавятся, шелковисто спа­дают на плечи.

Загадочно-дразнящей лаской щекочет ноздри аромат духов.

На эстраде сменяют друг друга француженки, итальянки, испан­ки. Под треск кастаньет сходит с ума фламенко, неистовствует чар­даш, кокетничает мазурка, бесстыже вихляет кекуоки, и обнажается чувственный танец живота.

А вот и канкан — ватага девиц, задрав подолы, дружно вскидыва­ет ноги: шуршат юбки, мелькают ляжки и ослепительное кружевное исподнее.

Мужчины и женшины сплелись в объятьях и, опьяненные запахом и плотью, бездумно плывут в волнах танца.

Слышится взволнованный шепот, двусмысленные остроты и воз­бужденный женский хохоток.

Зал прорезает молния горящих желанием глаз.

Волнуется обнаженная грудь. На влажно-алых губах и жемчужно­влажных зубах дрожит отблеск распаленного желания.

Рычит и скалится багряный зверь — зверь блуда и похоти со вздыбленной гривой окровавленной пастью и острыми клыками.

Точно Содом полыхает зал в неукротимом пожаре животной страсти и греха.

И Квачи шагнул в этот пожар, оседлал багряного зверя, ринулся в дурманные волны, в мутный омут разврата и блуда и недели две тонул, захлебывался и сгорал в нечистом огне.

Все повидал и всего отведал: рай и ад, подвалы апашей и убежи­ща шлюх, пригородные сады и тайные дома свиданий, продажную лю­бовь и случку, которой через замочную скважину упивались немощ­ные евнухи и сутенеры.

И в столице мира Квачи видел и осязал лишь блудницу на звере багряном — голую, с задранными ногами,— бесконечную вакханалию похоти и веселья, роскоши и наслаждения. И уверовал по недомыслию, что весь этот красавец город, вся страна французов точно так же проводила свою жизнь и так же тратила силы...

Сказ о возрождении старой любви и о зарождении новой

На пятый день по приезде в Париж Квачи был приглашен Исаа­ком Одельсоном в Латинский квартал, где у него была маленькая, уютная квартирка.

Принарядившаяся Ребекка полыхала от радостного волнения. За пять прошедших лет она чуточку пополнела и еще больше похороше­ла.

Квачи и Реби говорили о прошедших годах, глазами пожирая друг друга.

— Обещали втроем.

— Моя племянница Рахиль работает очень далеко,— пояснил Иса­ак.— Потому там же и обедает, а сюда приходит только ночевать. Надо будет вас непременно познакомить, она чудесно поет...

Пообедав, Исаак встал:

— Тысяча извинений но у меня сейчас очень хороший клиент, он назначил встречу на восемь часов: придется вас покинуть.

— Мы тоже выйдем пройтись — сказала Реби и проводила мужа до дверей. Затем вернулась в комнату и бросилась Квачи на шею.

С того дня Квачи пожертвовал Ребекке два вечера в неделю.

Он снимает на Елисейских полях отель-особняк, обставленный по-парижски. С ним живут все его друзья; читающая корреспонденцию и обучающая его языку француженка Сюзанна — находка расторопного Бесо; и с десяток слуг — швейцар, лакеи, повара, грум...

Квачи легко и быстро обогатил свой французский, легко и быстро запомнил дороги и тропы этого города и вскоре усвоил повадки, мане­ры и правила поведения здешних рантье и фланеров.

Порой Сюзанна, помимо уроков французского, давала Квачи уро­ки французской любви и, надо сказать, оставалась весьма довольна усердием и способностями своего ученика.

По утрам Квачи в сопровождении грума на породистой англий­ской лошадке совершал прогулки по Булонскому лесу. Затем пил на Больших бульварах утренний кофе; завтракал в обществе друзей в своем особняке, файф-о-клок — пятичасовое чаепитие — в "Карлто­не" или "Англии". В семь обедал у "Максима" или в "Гранд-отеле", а вечера и ночи проводил в кабаре и шантанах.

Как-то раз на выставке в "Салоне" Квачи вдруг вскинулся:

— Елена!.. Таня!.. Боже мой!.. Откуда? Какими судьбами?

Прошло больше четырех месяцев с тех пор, как Елена с Таней бе­жали от скандала, учиненного Распутиным в "Аркадии", и все это вре­мя они жили в Париже на бульваре Сент-Оноре, но до сих пор не знали о том, что и Квачи в Париже.

Князь Витгенштейн тоже приехал в Париж и волочился за Таней, поскольку к этому времени разорился в пух и в некотором смысле стал походить на Квачантирадзе.

Квачи задумался: ему приходилось заботиться о Ляпош, Сю­занне и Ребекке, теперь появилась Елена. Не долго думая, он решил эту задачу следующим образом: "На Танины деньги я хоть двадцать женщин смогу содержать". Лишь одного не мог решить Квачи: кому подарить грядущую ночь.

В конце концов и эту задачу он решил так:

— Мне очень грустно, мои дорогие, но я не могу пожертвовать вам весь вечер! Этой ночью еду в Шалон к своему другу — виконту Шуазель, завтра он устраивает для меня охоту...— и поскольку шел между Таней и Еленой и обеих держал под руку, обеим со значением стиснул локотки и подмигнул. Затем поцеловал ручки и ушел.

В девять часов Квачи прошел по бульвару Сент-Оноре. Окна Та­ни были освещены.

— А если б Елена оказалась у меня? — спросила Таня через час.

— Сказал бы, что опоздал на поезд,— ответил Квачи.

— Что ты скажешь Тане, если встретишь ее утром? — спрашива­ла его в ту же ночь Елена.

— Скажу, что опоздал на поезд...

Так связалась между этой троицей нить, разорванная четыре ме­сяца тому назад.

Однажды в "Кафе-Риш", когда Квачи потягивал через соломинку гренадин, возле него остановился Исаак Одельсон и упрекнул:

— Выходит, вы уже вышли на дорогу и старый Одельсон вам больше не нужен!.. Позавчера мы столкнулись нос к носу, я поздо­ровался, а вы даже не ответили!

— Нет, нет, господин Одельсон, я просто не видел вас, поверьте! Беседовать с вами для меня всегда большое удовольствие. Вы человек умный и опытный, а это как раз то, что мне нужно.

— Умный, опытный и порядочный! — добавил Одельсон.

— Справедливо — и порядочный,— подтвердил Квачи.— Приса­живайтесь, пожалуйста, и расскажите, как поживает Реби.

— Благодарю вас, очень хорошо. Случается, заскучает без вас, но...— Исаак наклонился к Квачи и коснулся его колена,— Я сейчас здесь не один, меня ждет моя племянница Рахиль.

— Правда? — оживился Квачи.— Так зовите ее... Просите...

— Рахиль! Иди сюда, моя девочка, иди! Вот познакомься: щедрый, умный и благородный князь Багратион-Квачантирадзе.

— Присаживайтесь... Заказывайте, что вам угодно... Гарсон!

— Оказывается, грузинский царский род Багратионов,— обратился Исаак к Рахили,— потомки нашего библейского царя Давида.

— Неужели? — удивилась Рахиль.— Но как? Каким образом?

— Да,— подтвердил Квачи и рассказал древнюю легенду.

Исаак вдруг вскочил:

— Я скоро... Маленькое дельце...— и припустил за кем-то.

Квачи сперва внимательно оглядел Рахиль, затем придвинулся к ней так тесно, что их бедра и плечи соприкоснулись.

Рахиль была женщиной совсем иного типа, чем остальные одалис­ки гарема Квачи. Высокая, тонкая, белокожая, чуть веснушчатая, зе­леноглазая, с удлиненным овалом лица, такая броская и привлека­тельная, что ни сидящие вокруг, ни проходившие мимо не могли ото­рвать от нее глаз.

Сказ о "картинной галерее"

Неожиданно, когда Рахиль наклонилась, в приоткрывшемся де­кольте он заметил какие-то голубые разводы.

— Мадмуазель, что это у вас на груди?

— Ой!.. Ничего! Право, ничего! — смущенно залепетала Рахиль, прикрывая обеими руками вырез платья.

— И все-таки, ради всего святого!

— Да, право, ничего особенного... Когда мне было десять лет, мы жили на Цейлоне. В то время туда приехал какой-то знаменитый ху­дожник, который рисовал свои картины тушью на человеческих те­лах. Моей маме так понравились разрисованные им женщины, что она пожелала и меня разукрасить. Вот и все.

— Скажите пожалуйста... И много он нарисовал?

— Много!.. Все тело. Здесь... и здесь... и вот тут...

— Могу ли я насладиться его искусством? Признаюсь, я большой любитель живописи. И ценитель.

Рахиль рассмеялась.

— Но этого еще никто не видел!

— Спрятанное сокровище — пропащее сокровище,— с улыбкой заметил Квачи.— "Что ты спрятал, то потеряно..." Кстати, ваш дядя говорил, что вы даете уроки пения. Возьмите меня в ученики.

— Каждый урок обойдется вам в десять франков.

— Если не в сто раз по столько, как-нибудь переживу.

— А если в десять раз?

— Сочтемся после... Но уроки придется давать у меня.

Рахиль оценивающе оглядела Квачи.

— Хорошо... Уроки у вас... За это — двадцать франков...

В тот же вечер Рахиль тыкала пальцем в клавиши рояля и мучила беднягу Квачи:

— До-о... ре-е... ми-ми-и... ми-и! В жизни не имела дела с таким бездарным учеником!.. Ми-и-и!..

Квачи надрывался, что было сил, но все ноты у него звучали оди­наково фальшиво.

Наконец разгневанная Рахиль захлопнула крышку рояля.

— У вас так же нет слуха, как у этого стула. Я ухожу.

— Погодите. Я еще не начинал...

И начал. Схватка была жаркой и короткой. Квачи приступом взял картинную галерею и в подробностях рассмотрел все произведения знаменитого художника. Хотя в живописи он разбирался так же, как в музыке, умудрился сделать открытие: в потайных и сокровенных уголках прекрасного тела Рахили обнаружил ряд необычных автогра­фов: "Жан", "Поль", "Эжен", "Пьер".

Сказ о крушении гарема Квачи

Первый визит Рахили не был таким уж заметным событием в жиз­ни Квачи, но навсегда запомнился ему из-за одного малозначительного обстоятельства, имевшего серьезные последствия.

Когда Рахиль ушла, Квачи сказал себе:

— Рахиль — шестая. Как бы мне чего не перепутать...— и чтоб и впрямь не запутаться, внес в дневник следующее расписание:

мадам Ляпош

Ребекка

Елена

Рахиль

Сюзанна

Таня

Отдых

Понедельник... Вторник... Среда... Четверг... Пятница... Суббота... Воскресенье...

Записал и на всякий случай против каждого имени пометил адреса.

Квачи помнил расписание наизусть, другие же пометки в книжке были столь незначительны, что, уходя из дома, он частенько забывал ее на столе.

Прошло время.

В очередную пятницу учительница французского Сюзанна — яви­лась за своей долей и не застала Квачи. Ждала долго. Ей невольно по­палась на глаза лежащая на столе записная книжка. Взяла, перелистала и наткнулась на расписание. Она кое-что знала об изменах Квачи, кое о чем догадывалась, заполучив же в руки красноречивый документ, вспылила, взъерошилась и решила показать коготки: переписала ад­реса и ушла.

Через два дня любовницы Квачи получили записки следующего содержания:

"Моя дорогая! В наш день я занят, а потому очень прошу тебя прийти в субботу ровно в пять. Тысяча поцелуев! Жду с нетерпе­нием!"

Сюзанна знала, кому из шестерых не могло быть отказа — Таня никогда не ждала, и потому назначила встречу в ее день и час.

Раньше всех в субботу пришла Таня. Следом за ней явились Сю­занна, Ребекка, Елена, Рахиль и Ляпош.

Не успела Таня расстегнуть платье, как Джалил постучал в дверь и сообщил о приходе Сюзанны.

Минут через десять Таня, одевшись, вышла из спальни через кабинет в гостиную, где уже собрались все женщины.

Квачи ходил по комнате обалдевший, точно индюк в жару, и бор­мотал:

— Будьте как дома... Знакомьтесь... Присаживайтесь... Да, да, прекрасная погода...

Сперва одна из женщин, улучив минутку, отвела Квачи в сторону, за ней другая и третья... Всех интересовало одно и то же:

— Это твоя записка?.. Скажи, для чего ты меня пригласил?

Сказать "да" — горе, сказать "нет" — беда!

Поднатужился самтредский жуир, поднапряг свои недюжинные способности, но так ничего и не придумал.

— Бесо, вели подать чай!.. Кто-то подстроил мне этот "файф-о-клок"... Идите все, займите их чем-нибудь!..

Женщины таинственно перешептывались и фыркали. Квачи заме­тил, что больше других активничала Сюзанна, и понял, кому обязан сюрпризом.

В гостиную ввалились дружки Квачи — поспешили на помощь. На шестерых женщин пришлось шестеро мужчин.

Квачи подсел к Сюзанне; расспросил о том, о сем, улыбаясь со значением, и вдруг так ущипнул за локоть, что Сюзанна чуть не вскрикнула. Ущипнул и прошипел в самое ухо:

— Погоди у меня... Я тебе задам жару!..

— Джалил! — поспешно позвала Сюзанна.— Джалил, голубчик, поди сюда! Иди, сядь рядом... Будь сегодня моим кавалером.

Квачи подходил то к одной своей гостье, то к другой, но ни одна не пожелала с ним говорить. А когда внесли чай, они дружно встали и пошли к дверям.

— Постойте!.. Куда вы?..— растерялся Квачи.

Ему даже не ответили и, не подав руки, ушли.

Друзья переглянулись.

— Что же это творится?.. Люди добрые! — Квачи схватился за голову.

— Порой и чума на пользу! — утешил хитроумный Бесо.

— Это верно! — живо согласился Квачи.— Ты прав. Передохну. Да и для дела времени больше останется.

Так бойкая Сюзанна разогнала гарем Квачи.

Об одном разговоре и о возвращении трех дружков на родину

Товарищество Квачи закрепилось в Париже, обрело почву под ногами. Поначалу стояли нетвердо, смущенно озирались и осторож­ничали. Но постепенно приободрились, огляделись, осмелели. А за­тем обнаглели и поперли, что жеребчики, разорвавшие постромки. Да и отчего бы не попереть? Язык французский малость освоили, привычки и повадки узнали, правила и обычаи приняли, напялили цилиндры, обзавелись тросточками, растворились в толпе — и айда!..

Почти два года Квачи с дружками охотились на бескрайнем лу­гу и рыбачили в бездонном море. Кто сосчитает и кто опишет хит­рость и ловкость Квачи, чутье и нюх. азарт и умение!..

Как-то раз, когда товарищество "провернуло" парочку крупных дел и деньги посыпались на них обильней, чем соломенная труха на гумне, они сели, откупорили бутылку шампанского и повели такой разговор.

— Князь, знаешь, что я тебе скажу? Давай за ум браться! — на­чал Хавлабрян.

— Ты что себе позволяешь, пентюх! — возмутился Квачи. — По-твоему, я не в своем уме?

— Если прислушаешься к моим словам, значит — в уме, ну, а на нет и суда нет — как знаешь... Ведь это что выходит? Сделали мы хорошее дело. Молодцы! Столько денег ни твой отец Силибистро, ни мой папик Галуст и во сне не видели, за неделю вдвоем не пере­считают, хотя умеют деньги считать! Давай теперь возьмемся за ум и завяжем... Аме? Что?.. Знаю, ты теперь ничем, кроме кутежей и по­поек заниматься не собираешься, и как пришли эти денежки, так и утекут. И опять все сначала... А однажды что с нашим братом быва­ет? Не всякий раз твой кувшин воду принесет, когда и кокнешь... И что потом? Все нам боком выйдет. Давай теперь сядем и поживем тихо-мирно. Заодно и тюрьмы избежим, заодно и почет-уважение заработаем, семьи создадим и свое дело заведем. А? Хорошие я ска­зал слова или как?

— Ну и ну-у-у!.. Этот Седрак, как я погляжу, вовсе омещанил­ся! — воскликнул Квачи. — Бросить Париж и воротиться в темную, глухую Грузию! Оставить здешних красавиц — и там гоняться за гванкетильскими рожами! Покинуть этот дворец и поселиться в самтредском, да хоть и в тбилисском курятнике!

— Одна прогулка по Большим бульварам мне дороже всей Гру­зии! — подтвердил Чипунтирадзе.

— Чего ты ищешь в той Грузии? Что там оставил, дурачина? — Квачи снисходительно хлопнул Седрака по плечу.

— Часть я уже сказал, а другую скажу. А как же!.. Что там оставил? Стариков родителей, отца с матерью, которые ради меня всю жизнь мучились, шеи гнули. Бедных родственников, что столько времени в рот мне глядели и теперь ждут моего возвращения.

Чипи и Лади смехом прервали эти речи.

— Сказал же я, что он совсем омещанился!

— Что я там оставил? Ва-а; да все! Телавские виноградники, Алазанскую долину, когда смотришь на нее из Надиквари, цивгомборский ветерок, стекаюший с гор... Кахетинское вино, нашенских черноглазых девушек, верных друзей-товарищей...

Седрака перебил Джалил:

— Хароши друг-товарищ, красный люля-кебаб, смачный бозорт-ма и бозбаш, баяты Азиры, один бели-бели матушка и — хаджан, Джалил!.. Аллаверды, Габо-джан!

— Ух, шени чири ме, шени! — горячась, вскочил Габо Чхубишвили:—Что я в Гори оставил? Горийскую крепость — умру за того, кто ее возвел! Когда на ее вершине устроим с друзьями хлеб-соль, шашлыками зашипим и задымим смачно, затянем застольную, и наш дудуки заиграет, затокует, заквохчет...

Седрак остановил его:

— Когда на рассвете зурнач встанет на пригорке, ударит сдари и приветствует зарю...

Дальше они говорили наперебой:

— Утречком, когда скользнет по Куре плот, а на нем мы с на­шим маленьким кутежом стрелой поплывем по течению мимо Исани..

— Кагда банщик в серни баня харашо тибе паламай, патом барашкин курдюк с баклажан харашо пакушишь и завалишься спать.

— Когда наработаешься в винограднике — хоть рубаху выжи­май, присядешь в тени дедовского ореха и не спеша примешься за холодные огурчики, чихиртму и мацони...

— А на ртвели налопаешься сладкого будешури, потом при­мешься за приправленного айвой козленка, и запьешь шипучим маджари, а Леван — благословенна мать, что его родила, — кахетин­скую затянет и поведет, поведет...

— Или в роще во время охоты поджаришь на вертеле дикого голубя, а потом углубишься в дремучий лес и окатит тебя прохла­дой...

— Эге, да что же это с ними делается?

— Я думал, люди европейцами стали, цивилизацию усвоили, а выходит так и остались азиатами! — высказался Чипунтирадзе.

— Про это самое и выдумал Дарвин закон атавизма: даже фрукт привитый, садовый может в одночасье одичать, в старую по­роду вернуться. Вот и с ними такой атавизм приключился...

Чхубишвили Габо еще раз подтвердил свое желание вернуться домой и при этом обронил забытое слово родина.

К этому слову и прицепились:

— Весь мир — моя родина! — изрек Квачи.— Мое место в бога­той и развитой стране. Я люблю культуру, прогресс, чистые улицы, развлечения. Мне нравится белоснежная манишка, цилиндр, лаковые штиблеты. Люблю холеных, вымытых и надушенных женщин в шел­ках и батисте, которые они меняют как минимум три раза в неделю.

— Моя родина там, где мне перепадет вкусный кусок,— бряк­нул тихоня Бесо.

— На что мне сгодится родина курятников, виноградарей и па­стухов? — удивился Лади.

— Ну и ну-у-у! — возмутился Габо.— Выходит, если моя матуш­ка старая и некрасивая, я должен оттолкнуть ее и забыть?!.

Постепенно разговор перешел на другое, опять возобладала неис­черпаемая тема застолья, и Седрак, обнаруживший в те самые дни маленький восточный ресторан, повел друзей в Латинский квартал.

Завалились и перевернули вверх дном укромное пристанище па­рижских греков. Сами, засучив рукава, взялись за дело, кое-что объ­яснили хозяевам и все вместе выставили на стол сыр и зелень, крас­ное кипрское вино и греческий коньяк, табака и плов, люля-кебаб, завернутый в плоский лаваш, шашлыки с луком, тешу, творог с мя­той, чихиртму, сациви и рыбу.

До утра кутили на грузинский лад и греков втянули, подпоили и уложили спать на полу...

После этого Габо, Джалил и Седрак стали готовиться к отъез­ду. И через день отправились на родину.

Спустя несколько месяцев оставшаяся в Париже четверка узна­ла, что Габо купил овец, пахотную землю и даже лес и луга под пастбища; Седрак завел в Телави изрядную торговлю и стал ссужать деньги под проценты; что же до Джалила, то он открыл в Тбилиси лавку "Фрукты и восточные сладости" и вдобавок взял в откуп сер­ную баню.

Все трое утешились — обрадовали родителей и друзей-приятелей, устроили теплые, уютные гнезда. Устав от трудов, отдыхают в тени дедовского ореха, кутят под звуки дудуки, приударяют за черногла­зыми девушками, иногда рыбачат на речке. Порой вспоминают бы­лое и неумело, запинаясь и повторяясь, рассказывают про Одессу, Петербург, Париж и Вену.

Сбылось предсказание Квачи: они опять превратились в "отстав­ших от прогресса темных азиатов". Но зато жили в своей стране, ды­шали ее воздухом, пахали ее землю, и душа их откликалась на ее за­боты и радовалась ее радостям.

Что же до Квачи, Бесо, Лади и Чипи, то эти по-прежнему коле­сили по Европе, пьянствовали в ресторанах, отсыпались в номерах, джентльменствовали, княжили, маркизничали и время от времени "проворачивали" лихие комбинации.

Кто из них выгадал и кто проиграл: Квачи с дружками или же Габо и Джалил с Седраком? Как знать...

Любовник леди Харвей

Квачи усвоил повадки и вкусы богатых европейцев, перенял их аппетиты.

В Париже заимел особняк, в Биаррице — изящную виллу, в Ниц­це — яхту; в гараже — три автомобиля, в конюшне — шесть лоша­дей и в кармане — чековая книжка.

В то лето он отправился в Трувиль.

К вечеру вышел на пляж, осмотрел беспримерную выставку. Зрелище и впрямь было редкостное: женщины всей Европы демон­стрировали свои прелести, едва прикрытые ярким трико.

Сухопарые, рыжеватые англичанки, Неприступные и чопорные.

Дебелые, роскошные фламандки, крутобокие и широкоплечие.

Рослые, голенастые и бедрастые скандинавки и немки.

Изящные испанки, смуглые, словно из бронзы, и чуточку над­менные.

Итальянки и француженки — томные и кокетливые, ленивые и бурные, легконогие, как серны, и гибкошеие, как лебеди; скромные и бойкие, тоненькие и пухленькие, пышногрудые и субтильные, блон­динки, шатенки, брюнетки и рыжие — мадам, фрау, фрекен, мисс...

Вдруг перед ним вышла из воды прекрасная русалка; высокая грудь, тугие бедра, тонкая талия, хрупкие косточки, стройная шей­ка, медно-красные волосы и глаза цвета южного неба. Не обращая внимания на Квачи, она остановилась у кромки воды, сплела на шее белоснежные руки, выгнулась и сладко потянулась.

— Боже всевышний! — вспыхнув, как порох, воскликнул в ду­ше Квачи.— Вот она, пеннорожденная Афродита! Подлинное чудо мира!

Тут русалка обернулась, обдав его голубизной своих глаз и кол­довской улыбкой. Но вдруг насупила бровки, вытянула шею, побе­жала легкими оленьими прыжками и, скрывшись в кабине, залилась серебристым смехом.

Через час Квачи перебрался в отель, где жила Афродита.

Дал швейцару золотой и спросил, кто эта женщина.

— Леди Харвей,— ответил швейцар.— Вдова лорда Харвея, в прошлом году во время охоты в Индии растерзанного бенгальским тигром. Леди обожает морские купания, рулетку, бифштекс с кро­вью, опасную охоту, рыбалку, цветы и... статных брюнетов...

Всю ночь Квачи увивался в казино вокруг леди Харвей.

По обе стороны от нее стояли ее компаньонка мисс Хопкинс — злой и косоглазый цербер — и юноша лет двадцати, женственно неж­ный, застенчивый брит.

По возвращении в отель Квачи приказал почтительному портье:

— Утром принесете леди Харвей корзину цветов и вручите вот это...— он передал свою визитную карточку.

Наутро Квачи получил душистое письмо, на одной стороне кото­рого было написано: "Спасибо! Я обожаю цветы! Не ищите меня!" — а на другой значилось: "Леди Элизабет Харвей. Лондон Вестенд. Черинг-кросс. 276".

— Что? Не искать?! Когда женщина говорит — не ищите, пони­май наоборот! Срочно узнайте, куда она отправилась? Ах, отплыла в Гавр! Бесо, в два счета найми моторную лодку!

Быстро погрузились и взяли курс на Гавр.

В открытом море настигли большой пароход. На палубе Квачи приметил облокотившуюся на борт леди Харвей; леди узнала Квачи, улыбнулась ему и долго махала платочком.

Квачи обернулся к владельцу катера:

— Куда держит курс этот пароход?

— Он пройдет вдоль берегов Франции и Португалии и, обогнув Испанию, поднимется в Марсель.

— Его можно догнать?

— Только экспрессом по железной дороге из Сен-Назара.

Через час Квачи мчался в салон-вагоне вслед за упорхнувшей избранницей. Паровоз летел, как на крыльях. Другие поезда стояли на станциях, уступая путь сгорающему от нетерпения Квачи. Про­неслись мимо Руан, Ле-Ман, Анжу, Нант. Наконец — Сен-Назар.

— Пароход "Бордо" уже прибыл?

— Через час отплывает.

— Слава Богу! Бесо, скорее!..

Часа через два, когда корабль вышел в океан и леди Харвей, словно второе солнце, озарила его верхнюю палубу, Квачи почти­тельно склонив голову, встал у нее на пути.

— Молю о снисхождении, миледи! Вы писали, чтобы я не искал вас. Увы, я не справился с первым повелением!..

Ледяное английское сердце дрогнуло.

В городе Биаррице, в стране басков, они сошли на берег.

Пока корабль входил в порт, Квачи показал леди в бинокль ажурную виллу в мавританском стиле, живописно венчавшую скалу.

— Вам нравится, миледи?

— Прекрасно! Жить над морем на такой высоте все равно, что в раю. Ах, если б она была свободна...

— Для вас она свободна, миледи. Эта вилла моя. Вы осчастли­вите меня, если соизволите...

— Ваша? Вот как... Я бы с удовольствием там пожила, но...

Квачи понял ее с полуслова:

— Не беспокойтесь, миледи, я буду жить в другом месте.

На таких условиях леди Харвей приняла приглашение...

С утра до ночи они наслаждались жизнью. То отправлялись на пляж, то на моторной лодке выходили в открытое море, то захо­дили в Байону, то на авто забирались в Пиринеи и нередко на целые дни оставались там среди басков.

Вечерами гуляли в парке, слушали концерты; затем ужинали в казино и подсаживались к рулетке.

Ледяное сердце леди Харвей иссушило Квачи.

Однажды после ужина, по дороге к своей вилле, в темной ал­лее Квачи обнял слегка захмелевшую леди и прижал к груди, затем пал к ее ногам, обливая их слезами.

Леди Харвей со смехом вырвалась и убежала.

Отчаявшийся Квачи метался по темной аллее, бил себя кулаком в грудь и восклицал:

— Что ж... ладно! Так мне и надо!.. Ладно!..

Когда свет в спальне леди Харвей погас, Квачи на цыпочках взбежал на балкон и полез в заранее отворенное окно.

— Князь! Пренс!.. Джентльмен!.. Что с вами! Возьмите себя в руки! Я позову... Мисс Хопкинс!.. Мисс Хоп...

Квачи губами зажал рот испуганной леди и напором покорил ее.

Минут через пять за дверью послышалось шарканье шлепанцев и заспанный голос мисс Хопкинс.

— Миледи!.. Леди Харвей!.. Вы звали? Вы что-нибудь ищите?

Задыхающаяся леди с трудом ответила своей компаньонке:

— Ничего, мисс... ничего... Я уже нашла... нашла...

— Ты нашла, но и я не в накладе! — сдерживая смех, прошептал ей на ухо Квачи.

— Тсс... Тише, сумасшедший! — разгоряченными губами зажала ему рот и, обвив длинными руками, едва не задушила в объятиях.

Три дня и три ночи Квачи и леди Харвей не видели ни в казино, ни на пляже, ни в парках.

Они точно повредились в рассудке; не в силах унять взыграв­шую кровь, каждую неделю мчались на вокзал и носились по ку­рортам всей Европы — Виши!.. Остенде!.. Карлсбад!.. Монтре!.. Веве!.. Лугано!..

Наконец остановились в Ницце, в "Отеле Небраска" и переве­ли дух.

О том, как "провернули" одно большое дело

Казино в Монте-Карло.

Искатели счастья со всех уголков земли, словно мухи на мед, слетались сюда. Азия и Европа, Америка и Африка — все здесь, все крутят колесо судьбы и жаждут богатства.

Удача и поражение отпечатаны на лицах: одни сияют, другие наливаются желчью, третьи попрошайничают в безнадежном отчая­нии и, случается, кропят своей кровью сказочно красивый зимний сад.

Некоторые так привыкли к этому дворцу фортуны, что тут и старятся, живя на подаянье. Они знают секрет игры! Открыли спо­соб обогащения! Он у них в руках — ключ к тайне, с десяток таб­личек, исписанных математическими формулами, безошибочными, как сама истина, плод проигранного состояния и десятилетних на­блюдений. Хотите выиграть — поверьте этим людям! Плата невели­ка: проигрыш — ваш, выигрышем поделитесь; или дайте им хотя бы сто франков, чтобы они могли купить белье и сменить обувь. Боль­шего они не просят, поскольку в этом казино легче умереть с голо­ду, чем войти туда в несвежей рубашке и запыленных штиблетах: стерильная опрятность, безупречная вежливость и беспрекословное послушание — вот чего требует от этого рода людей дирекция кази­но за право бесплатного входа во дворец фортуны.

Леди Харвей и Квачи каждую ночь пытают счастья в казино. Им не везет: леди Харвей скоро проигралась. Квачи пришел ей на по­мощь, однако повернуть колесо судьбы не удалось. Они проигрывали все больше и увязали все глубже, играя то по своему разумению, то по системе разорившихся советчиков.

Наконец Квачи получил свой чек из банка с уведомлением: на ва­шем счету ничего нет.

Расстроился Квачи! Очень расстроился.

— Бесо, поезжай в Экслебен и продай мою виллу!

Бесо привез деньги.

Квачи почти все отсчитал крупье.

Через неделю:

— Бесо, поезжай в Биарриц и продай мою виллу!

— Ты подарил ее леди Харвей,— напомнил Бесо.

— Отыграюсь и верну...

Через две недели опять призвал Бесо.

— Бесо. Сегодня же езжай в Париж и продай особняк. Ладно, ладно... Сам знаю, что гибну, но другого пути нету... Не робей, пока ты обернешься, я обстряпаю тут дельце...

В ту пору из Лондона приехал в Ниццу брат леди Харвей — лорд Броукстоун, богатый бонвиван и денди.

Квачи и лорд по достоинству оценили друг друга. Две недели их имена не сходили с уст у всей Ниццы. Они поразили старожилов размахом и роскошью, немного выиграли, в сто крат больше проиг­рали и без счета выпили. Наконец лорд сказал Квачи:

— Пренс, будьте моим гостем в Лондоне.

— Олрайт!..

По пути в Лондон заехали в Париж. Квачи пригласил брата с сестрой в свой особняк, уже не принадлежавший ему, но еще не освобожденный для нового владельца. Он еще разок тряхнул мош­ной, вернее тем, что в ней осталось, восхитив гостей своим домом.

Перед отъездом дал Лади Чикинджиладзе секретные инструк­ции, Бесо с багажом заблаговременно отправил вперед, сам же отбыл с леди Харвей и лордом Броукстоуном.

В Лондоне стараниями Бесо его ждали апартаменты в "Астории", ландо с гербом, автомобили и куча репортеров.

На следующий день газеты опубликовали сообщение:

"В Лондон прибыл кавказский принц царского происхождения. Большой друг Англии... Сторонник русско-английского сближения. Принц, личный друг лорда Броукстоуна, остановился в "Астории"".

Лорд Броукстоун и леди Харвей повезли Квачи показывать Лон­дон: Трафальгар, Черинг-кросс, Сен-Джеймс, Тауэр...

В Вестминстере Квачи встретил спикер палаты, в Бритиш-музеуме — главный директор, в Адмиралтействе — адмирал флота.

Вечером Броукстоун дал в фамильном дворце большой обед в честь Квачи: на следующий день Квачи пригласили в яхт-клуб и за­тем приглашали нарасхват, буквально не давая роздыха.

Через две недели Квачи отблагодарил всех: устроил такое ска­зочное пиршество, что гости по сей день вспоминают его. Присутст­вовали более трехсот гостей, высшее лондонское общество: люди либо чрезвычайно родовитые, либо столь же преуспевшие и богатые. Играл оркестр, пели лучшие певцы Европы: Карузо, Батистини, Нел­ли Мельба и Тито Руфо, Зал украшали экзотические цветы и тропи­ческие растения, выписанные с Ривьеры.

Целую неделю весь Лондон говорил об этом приеме.

Квачи того и добивался.

Вскоре по прибытии сюда он получил перечисленные телегра­фом из Парижа десять тысяч фунтов стерлингов. В тот же день Бесо переслал их назад в Париж Чикинджиладзе. На другой и на третий день эти же деньги опять перечислялись из Парижа в Лондон и из Лондона возвращались в Париж.

Опытный Бесо сообщал о поступлении денег в самое неподхо­дящее время — зачитывал телеграмму князю Багратиону как раз тогда, когда у него были гости. Квачи извинялся:

— Простите, господа, должно быть, срочная депеша...

Затем отдавал распоряжения:

— Немедленно получите эти десять тысяч фунтов. Сорок тысяч срочно отправьте главному управляющему в Тбилиси... Сообщите моему банкиру в Париже, чтобы выдавал моему парижскому секре­тарю князю Трубецкому ежемесячно миллион франков, а в Петер­бург, в нашу главную контору, телеграфируйте, чтобы решали все на месте и впредь не беспокоили меня...

— Яхта вашего сиятельства на пути в Лондон.

— Прекрасно.

— Тбилисская контора запрашивает, сколько им позволено рас­ходовать ежемесячно на благотворительные цели?

— Триста тысяч.

— Еще одна телеграмма: граф Орлов согласен за предложенную вами цену — три миллиона — уступить золотые копи в Сибири.

— И слава Богу! Уведомите об этом главную контору. Осталь­ное — после... Еще раз прошу извинить, друзья...

Примерно такой диалог затевали Квачи с Бесо в присутствии влиятельных лордов и могущественных банкиров.

Квачи понимал, что деловые разговоры в присутствии гостей здесь, в Европе, "шокинг", но знал он и то, что гости не осудят его строго, а лишь скажут с улыбкой:

— Вуаля ан пренс этранже э-э... экзотик!

А его друг лорд Броукстоун примерно так заступится за него:

— У каждого народа свои особенности...

А вот к чему Квачи вел дело, никто не знал...

Прошло две недели после нашумевшего и по сей день не забы­того ужина "у князя Багратиона-Мухранского".

Квачи просматривал утренние газеты. Вдруг ему на глаза попа­лось сообщение, набранное крупным шрифтом: в Париже началась забастовка работников почты... Он выпустил газету из рук и заду­мался. Наконец подсел к столу, набросал что-то карандашом на листке бумаги и кликнул Бесо:

— Это список моих лондонских друзей. Направь всем письмо вот такого содержания. Желательно ответ получить в один день... Смекаешь?

Бесо улыбнулся:

— Еще бы! — отрезал коротко и вышел.

План был простой и ясный.

На следующий день около шестидесяти лордов, банкиров и про­мышленников получили письмо следующего содержания:

"Высокочтимый лорд (или мистер, или сэр!). Позвольте довести до Вашего сведения некоторые обстоятельства.

Завтра мне необходимо перечислить в мою главную контору в Петербурге изрядную сумму для немедленного покрытия срочных расходов. Большей частью необходимой суммы я располагаю, недостающую же велел выслать из Парижа моему парижскому управляющему.

Однако из сегодняшних газет я узнал крайне неприят­ную для меня новость: французская почта и телеграф не работают по причине забастовки почтовых служащих. Это обстоятельство спутало мои планы и задержало ход обыч­ных финансовых операций.

Это бы полбеды. Но, как мне стало известно, в ближай­шие дни собирается объявить забастовку английская почта.

Вышеозначенные обстоятельства вынудили меня, вы­сокочтимый лорд (мистер, или сэр), воспользоваться Вашим щедрым гостеприимством и дружеским расположением. Пять тысяч фунтов стерлингов (некоторым он написал три тысячи, некоторым две и даже одну) избавили бы меня от временных затруднений. На всякий случай высылаю век­сель сроком на десять дней. Нынче же отправлю в Париж одного из моих секретарей за деньгами, поскольку сущест­вует опасность затягивания забастовки.

Отныне жду возможности достойно оценить доброту Вашего сердца и широкое гостеприимство.

Заранее шлю Вам, высокочтимый лорд (мистер или сэр), сердечную благодарность и мои сожаления по поводу того, что пришлось Вас побеспокоить.

Примите мой сердечный привет и заверения в глубо­чайшем к Вам уважении.

Ираклий Багратион Мухран-батойи Князь и флигель-адъютант Императора Всероссийского"

Расчет Квачи оправдался сполна. С десяток адресатов не уда­лось нигде застать, остальным же письма были вручены и почти от всех получены деньги. Лорд Броукстоун лично посетил Квачи и вру­чил сумму вдвое больше запрашиваемой.

Леди Харвей тоже прознала о затруднениях Квачи: она заложи­ла подаренные им жемчуга и фамильные драгоценности, по телефо­ну пригласила его к себе и насильно вручила деньги, сопроводив их жаркими ласками. Могла ли бедняжка знать, что это был последний приступ умопомрачительной любовной горячки!

В тот вечер Квачи с Бесо два часа, не поднимая головы, считали деньги. Затем спешно собрали чемоданы и вызвали автомобиль.

Бесо объявил директору отеля:

— Их сиятельство отправляется в Бирмингем, посмотреть но­вейшие устройства на заводах — на предмет приобретения. После­завтра вернемся. Апартаменты оставляем за собой...

Попетляли узкими лондонскими улицами, выехали к речному порту и вниз по Темзе ринулись к морю.

Через день вместо Бирмингема они были в Антверпене.

А теперь сказ о драгоценных камнях, сумасшедшем доме, дуэли, кинокартине и прочих деяниях

С тех пор Квачи Квачантирадзе колесит под разными фамилиями по белу свету: то он князь Багратион, то наследник афганского эми­ра, то граф Тышкевич, то иранский принц Каджар. Кто сосчитает все его подвиги, кто опишет разнообразные трюки, их изящество и остроумие!

В Нью-Йорке он где-то откопал особу своего пошиба.

Начали с небольшого опыта.

Квачи вошел в ювелирный магазин, отобрал несколько превос­ходных камней и тщательно их рассматривал. Погодя в магазине появилась его новая сподвижница; завела у витрины разговор с вла­дельцем магазина. Квачи незаметно обронил один бриллиант; тот мягко упал на ворсистый ковер. Сподвижница переменила место, наступила на камень, затем закончила разговор и ушла, унося на подошве прилипший бриллиант.

Владелец магазина обнаружил потерю, с сомнением покосился на Квачи. Тот оскорбился, потребовал, чтобы его обыскали. Появи­лась полиция — обыск, протокол, затем извинения. Бледного от не­годования Квачи проводили до автомобиля да еще попросили при­нять несколько тысяч долларов в качестве моральной компенсации.

В Антверпене — городе алмазов, Квачи направил свою подруж­ку в частную, только что основанную лечебницу для душевноболь­ных.

— Вы знаете мсье Вермье? — спросила она директора лечебницы.

— К сожалению, не знаю. Я совсем недавно в Антверпене.

— Это мой отец. Бедняга сошел с ума, все время бредит брилли­антами. Не выпускает из рук свой маленький саквояж и уверяет, что тот набит алмазами. Временами он становится таким буйным, что нам приходится применять силу. Я очень прошу взять его в вашу ле­чебницу.

— С удовольствием, мадмуазель!

— Все мои драгоценности папочка забрал — собирается, видите ли, открыть ювелирный магазин... Предупреждаю — когда будете их отбирать, он станет сопротивляться.

— Это уже по нашей части. Справимся. Вы сами его привезете, или прислать санитаров?

— Нет, нет, я сама. Не надо его травмировать...

Затем ловкая девица явилась в магазин мсье Вермье. Отобрала прекрасные серьги, диадему и жемчужное ожерелье.

— Мсье Вермье! Сегодня день моей помолвки. Отец дал семьде­сят тысяч и доверил самой выбрать подарок. Мне безумно нравится это ожерелье, но не хватает двадцати тысяч. Папа, конечно, не по­стоит за ценой, но я боюсь опоздать: пока вернусь домой, пока он выпишет чек, банк закроется... Пожалуйста, сделайте для меня одолжение, поедемте к нам!

Мсье Вермье задумался. Предвкушение барыша взяло верх над осторожностью:

— Хорошо. Идемте.

— Возьмите все три вещи. Может быть, папа выберет серьги, или диадему: они тоже дивно хороши. Хотя я обожаю жемчуг...

Вермье сложил отобранные украшения в маленький сак. Сели в авто и подъехали к лечебнице, которая больше смахивала на рос­кошный особняк, нежели на сумасшедший дом.

Их встретили с приветливыми улыбками.

— Милости просим! Присаживайтесь. Сегодня чудесная погода...

Девица вела себя как дома: отдала людям несколько несущест­венных распоряжений и прямиком направилась к директору.

— Привезла, доктор. И, конечно же, со своим саком. С нашими фамильными драгоценностями. Еще раз предупреждаю: он будет сопротивляться, бредить... Главное, конечно, лечение, но согласитесь — не очень-то приятно, когда все состояние семьи в руках ду­шевнобольного.

— Не беспокойтось, мы привычны к эксцессам — опыт!

Директор с девицей вышли в гостиную.

— Бонжур, мсье Вермье! Очень приятно познакомиться! Пожа­луйста, пройдемте со мной...— и увел Вермье из гостиной.

— Папочка, вот драгоценности! — бросила в пространство деви­ца и взяла у Вермье сак якобы для того, чтобы показать отцу укра­шения. Невозможно было понять, к кому она обращалась, кто ее "папочка" — Вермье или директор.

Вермье озадачила обстановка комнаты, в которую его ввели, да и одежда персонала настораживала. Он смешался, потянулся за своим саком. Однако девица с улыбкой, покачав головой, выбежала из комнаты. Вермье бросился за ней. Тут-то его и схватили — трое сильных санитаров легко, как пушинку, подняли немощного ста­ричка.

— Пустите! Мой сак! Мои жемчуга! Мои бриллианты! — вопил Вермье.

— Успокойтесь, мсье Вермье! Ваши бриллианты не пропадут... Успокойтесь, Я врач-психиатр. Вы находитесь в лучшей лечебнице. Скоро мы вас вылечим и вернем назад, в вашу семью.

— Что? Психиатрическая лечебница? Кто из нас сумасшедший — я или вы?.. A-а, я все понял! О, горе мне!.. Все пропало!.. Господи, что же делать! Пустите! Помогите! Где мои алмазы?!

— Я сказал, успокойтесь, мсье Вермье! Ваши драгоценности у вашей дочери.

— Какая дочь? Да вы бредите! Эта девица ваша дочь. Ваша, а не моя!

— У меня нет ни дочери, ни жены, уверяю вас.

— У меня тоже нет дочери. Так значит...— Вермье вдруг прозрел, все понял и чуть впрямь не свихнулся,—Поймите, олухи безмозг­лые — эта воровка провела нас всех... Хватайте ее! Догоните! Быстрее!!!

Директор лечебницы встревожился не на шутку. Минут за пять они с Вермье скороговоркой пересказали друг другу и сопоставили все, что знали. Затем бросились к телефону, но было поздно: Квачи и его напарницу словно земля поглотила...

В Вене Квачи приметил богатого барона еврея. В клубе вроде бы случайно толкнул его локтем и сам же возмутился.

— Осторожней! Невежда! Грубиян!

— Извините... но я... я...

Квачи не дал ему договорить и легонько ткнул в подбородок.

Поднялся шум, кончившийся тем, что Квачи с бароном обменя­лись адресами.

На следующее утро секунданты Квачи — Бесо и Чипи Чипунти­радзе явились к барону и объявили:

— Это дело не может кончиться без крови.

Затем вскользь бросили:

— Советуем не торопиться, барон! Афганский наследник про­славленный стрелок, без преувеличения — в летящую муху попадает. Можете сами убедиться: сегодня в пять часов принц будет в тире Пратера. А вечером мы зайдем еще раз... поговорим. Возможно, удастся избежать кровопролития...