Пока муж в командировке

– В общем, твоего браслета у меня уже нет.

Я ничего не ответила. Наверное, потому, что не удивилась. Таким образом, мы замолчали вдвоем и молчали долго.

– Вы его продали? – наконец задала я вопрос.

Ювелир беспокойно побарабанил пальцами по столу.

– Не совсем…

– Ну что вы юлите? – почти закричала я. – Подвернулся выгодный клиент, да? Так и скажите!

Феликс Ованесович ничего не ответил. Перестав барабанить по столу, он теперь тоскливо рассматривал свои толстые пальцы.

– Не удержались, значит, – сделала я вывод. – Ну и к чему было устраивать эту комедию, разыгрывать из себя честного человека? Купили бы сразу браслет за семьсот долларов и не выпендривались! Зачем было подавать мне надежду?

– Маша, – начал ювелир, но я не стала его слушать.

Забрала свои деньги и вышла из кабинета. Меня душили слезы.

Неужели нет на свете порядочных людей?

Следующие два дня прошли, как обычно, в рабочем ритме. А наступивший за ними выходной был полон хлопот.

Утро ушло на походы по магазинам. Я закупила множество необходимых продуктов. Приволокла домой тяжеленные сумки, быстренько собрала передачу для Кати, съездила в больницу. Катерина выглядела так хорошо, что я втайне понадеялась на скорую выписку и очень этому обрадовалась.

– Катя, я ненадолго, – сказала я, ставя пакет с едой на стул у кровати. – Завтра годовщина, – напомнила я. – Нужно готовиться.

– А-а, ну да, – сообразила Катя. – Тогда не теряй время! Может, все-таки попросить девочек тебе помочь?

– Не надо, – отозвалась я на ходу. – Справлюсь.

– Вот коза упрямая, – с досадой произнесла Катя, но я ей не ответила, чмокнула в щеку и побежала.

Весь день прошел в хлопотах на кухне. Я приготовила большую кастрюлю борща, напекла целую гору блинов. Заранее нарезала сыр, колбасу, ветчину, уложила их в пластиковые контейнеры. Забила морозильник упаковками готовых пельменей, перемыла овощи и зелень. Купила несколько бутылок водки и сухого вина. В общем, сделала все, как полагается.

Вечером я лежала на диване, совершенно обессилевшая. Позвоночник ныл и не разгибался, ломило предплечья. Может, не стоило отказываться от помощи Катиных подруг? Еще придется убирать со стола. Я тихонько застонала, представив себе гору посуду, которую придется перемыть. В памяти всплыла дурацкая рекламная фраза: «Почему Алла Ивановна не боится, что ей придется мыть столько посуды?» Дура, потому вот и не боится!

Я присела на диване, оглядела комнату долгим взглядом. Надо решить, куда я поставлю стол. Впрочем, что за вопрос, конечно, в центре! Да, нужно собрать большой обеденный стол, который хранится в кладовке. Лучше сделать это прямо сейчас, потому что завтра с утра полагается идти на кладбище.

Я встала и поплелась в кладовку, достала столешницу, упакованную в плотную оберточную бумагу, взяла ножки и фурнитуры. Перенесла все в гостиную и принялась за дело.

Зазвонил телефон, я схватила трубку, не глядя на определитель.

– Машуня, привет.

– Привет, муж, – ответила я, прикручивая ножки к столу.

– Чем занимаешься?

– Стол обеденный собираю.

– Что? – не понял Пашка. – Какой? Зачем?

Я вздохнула. Надо же, Пашка забыл.

– У мамы завтра годовщина, – сдержанно напомнила я.

В трубке зазвенела паническая пауза. Потом мужа было трудно остановить.

– Маша! Прости! Я совсем забыл!

– Ничего, – пробормотала я, прикручивая вторую ножку.

– Как это «ничего»?! Свинство это с моей стороны! Машка, как же ты там совсем одна? Господи, я завтра же прилечу…

– Отставить! – велела я жестко. – Все уже сделано, никакая помощь мне не требуется.

Пашка замолчал. Потом недоверчиво спросил:

– Наняла официантов, что ли?

– Глупости! – отрезала я. – Я сама все приготовила!

– Сама?! – Пашка поперхнулся. – А деньги? – спросил он наконец. – Откуда деньги взяла?

Я не стала темнить и честно призналась, что продала мамин браслет с бирюзой.

Пашка застонал. Я услышала, как что-то с грохотом упало на пол. Ясно. У мужа приступ позднего раскаяния.

– Продала браслет! Бедная девочка! Маш, я скотина! Забыл про годовщину и не оставил тебе денег… А ты тоже хороша, могла бы напомнить!

– Паш, не кричи, – попросила я. – У меня и так голова раскалывается.

Муж немного помолчал, подумал и торжественно пообещал, что, как прилетит, сразу выкупит браслет.

– Не получится, – сказала я грустно.

– Что? Говори громче, не слышу!

– Может, ты глохнешь? – предположила я. – Тогда тебе нужно масло для глухонемых.

– Что ты сказала? – снова переспросил Пашка.

– Точно глохнешь, – сделала я вывод. – Все! Покупаю специальное масло!

– Маш, я ничего не понимаю…

Прикрутив последнюю ножку, я полюбовалась со стороны на дело своих рук. Сколько неожиданных талантов открылось во мне за последние две недели!

– Народу много собирается? Кто-нибудь уже звонил?

Вот ведь странно! Почему никто не звонил? Так я мужу и ответила: мол, никто не звонил.

– Никто? – изумился Пашка. – Странно… Должны были позвонить, спросить время.

– А может, нужно было самой гостей пригласить?

– Нет, так не делается. Обычно люди, которые помнят о годовщине, звонят и спрашивают, во сколько приходить. Или во сколько ты на кладбище собираешься, если хотят вместе на могилу пойти. В таких случаях гостей не приглашают, это тебе не банкет.

Я задумалась. Странно получается. Почему же никто мне не позвонил? Может, все на гастролях?

– В общем, не важно. Стол я все равно накрою. Кто придет, тот придет. Правильно Паш?

– Правильно, – одобрил муж. – А Катерина тебе поможет.

– Катька в больнице. – Пришлось потратить еще десять минут на то, чтобы рассказать мужу новости о болезни подруги.

– Значит, ты совсем одна? Как же ты справишься?

Я разозлилась:

– Очень просто! Ручками, ручками! Знаешь, почему Алла Ивановна не боится мыть много посуды?

– Нет, – обалдел муж.

– Потому что она не параличная! – ответила я и положила трубку.

Я поставила стол на четыре ноги. Попробовала, стол стоял устойчиво и не шатался. Я была довольна своей работой. Затем взяла из гардероба скатерть и салфетки. Накрыла стол. Принесла столовый сервиз и принялась расставлять тарелки. Нужно сервировать заранее, может, завтра я уже не успею это сделать. Полюбовалась со стороны. Красиво.

Я закончила свои дела около полуночи. Ноги подкашивались, голова болела, глаза закрывались.

Я не стала принимать перед сном ванну, просто умылась. Случай для меня необыкновенный.

После чего еле добралась до кровати.

Завтра меня ждал трудный день.

Несмотря на усталость, спала я плохо.

Мне снилась странная комната, в которой стоял рояль и много пустых кресел. Все было похоже на небольшой концертный зал.

За роялем сидела мама и что-то тихо наигрывала, заглядывая в ноты на пюпитре. Я ее позвала.

Мама перестала играть, оторвалась от нот, повернулась ко мне. Она выглядела, как всегда, великолепно, только была очень бледной.

– Маша! – сказала она строго. – Что ты себе позволяешь? Думаешь, если родилась восьмой, то все можно?

– О чем ты? – не поняла я.

– Не притворяйся! – еще строже произнесла она. – Все ты прекрасно знаешь! Только не хочешь сложить два и два!

Я выбрала кресло, стоявшее в первом ряду, хотела опустить откидное сиденье, но мама закричала, что не приглашала меня сесть.

Я выпрямилась и покорно застыла на месте.

– Не сутулься! – велела мама. – Соедини лопатки!

Я с трудом разогнула ноющий позвоночник.

– Вот так. И никогда больше не горбись.

– Мам, у меня спина болит, – пожаловалась я.

– А у меня разве не болела? – строго спросила мама. – Я же не позволяла себе раскисать!

Мне стало стыдно, и я пообещала, что больше не буду.

Мама смягчилась.

– Хорошо. Маша, пора заканчивать эту историю. Мне не нравится, что ты такая недогадливая. Ты уже знаешь все необходимое. Просто подумай хорошенько и избавься от лишнего груза.

– Мамочка, не говори загадками, – попросила я дрожащим голосом. – Объясни все нормально! Словами!

– Ты должна догадаться сама! – настаивала мама.

– Хотя бы подскажи!

Мама подумала и медленно, произнесла:

– Король Матиаш. Женские духи. Твой номер – восьмой. – Посмотрела на меня с жалостью, как на слабоумную, и спросила: – Поняла?

Я вздохнула:

– Нет, но постараюсь разобраться.

– Постарайся, – ответила мама. – Тебе пора, нечего тут засиживаться. Да! Скажи ему, что я не люблю красные розы. Пускай приносит желтые.

– Кому сказать? – удивилась я, но тут обнаружила, что в комнате никого нет.

Минуту я лежала неподвижно, разглядывая темный потолок. Ну и сон мне приснился, не приведи господи. Хотя почему я так говорю? Выглядела мама чудесно, значит, не все так плохо в том месте, где она сейчас пребывает. К тому же у нее есть собственный концертный зал, а больше маме для счастья ничего не нужно.

Все же странные слова она мне сказала. «Твой номер – восьмой». Интересно, что все это означает? Ерунда! Просто набор бессмысленных словосочетаний! Тоже мне, толковательница сновидений! Девица Ленорман!

Я повернулась на бок и закрыла глаза, но сон не шел.

Король Матиаш. Мама упомянула о короле Матиаше. Значит, был такой правитель… Интересно, откуда мама о нем знает?

«Дурочка, это ты о нем знаешь, а не мама! – поправила я сама себя. – Просто засело имя в голове, вот и приснилось во сне».

Странный сон. Очень странный…

«Скажи ему, что я не люблю красные розы. Пускай приносит желтые!» – эхом отозвалась в ушах последняя мамина фраза.

Еще одна нелепость. Кому сказать? Какие розы?

Я села на кровати, свесила ноги на пол. Включила бра, посмотрела на часы.

Половина шестого. Больше поспать не удастся. Ну и ладно. Все равно у меня сегодня полно дел, так что пора приниматься за работу.

Через час, одетая и собранная, я стояла в коридоре и проверяла, не забыла ли чего. Гвоздики я купила еще вчера, причем купила целый ворох, обрадовав продавщицу. Мама любила осенние цветы: хризантемы, астры, георгины… Про гвоздики не знаю, врать не стану, но в цветочном киоске почему-то продавались только оранжерейные розы и гвоздики. Мама терпеть не могла оранжерейные бутоны, словно вылепленные из воска и совершенно лишенные запаха. Говорила, что это мертвые цветы.

А гвоздики пахли острым пряным запахом, и я почему-то подумала, что маме они понравятся. Поэтому купила все, сколько их было в киоске.

Я еще раз окинула взглядом накрытый стол. Пожалуй, даже хорошо, что я так рано поднялась. Первые гости могут прийти рано, часов в десять, я как раз успею вернуться с кладбища.

Я решила не ставить квартиру на сигнализацию. Заперла дверь на все замки, спустилась вниз, вышла к дороге и подняла руку. Через минуту возле меня притормозил частник.

До кладбища я добралась быстро. Ездить по городу ранним утром – сплошное удовольствие. Машин мало, пробок никаких. Просто каталась бы и каталась, если бы время было и деньги.

Я вошла в распахнутые ворота и медленно пошла вдоль центральной аллеи, выискивая нужный ряд.

Мамин памятник виден издалека. Это высокая монументальная стела, украшенная поясным портретом. Памятник роскошный и очень дорогой. Половину стоимости взял на себя театр, иначе я бы такое великолепие просто не потянула.

Я подошла к железной ограде, поклонилась, перекрестилась. Потянула на себя дверцу в ограде и вдруг остолбенела.

На плите у основания стелы лежал огромный букет роскошных красных роз. Длинные стебли были надломлены ближе к цветкам. Тот, кто принес этот роскошный букет, не хотел, чтобы его украли и перепродали.

Я разглядывала розы. Мной овладело странное чувство, что все это происходит во сне.

Я медленно наклонилась, подняла с гранитной плиты сломанный стебель. Поднесла бутон к лицу, вдохнула аромат. А цветок-то пахнет! Живой, не оранжерейный! Да я и сортов таких в Москве не видела! Зато видела подобные розовые кусты на юге, в Гаграх, где мы с мамой однажды отдыхали.

Значит, у мамы есть неведомый поклонник с юга. Воображение тут же нарисовало мне колоритного грузина в кепке с золотым перстнем и платиновыми зубами. Нет, вряд ли такой человек станет ходить на оперные спектакли.

– Мама, кому я должна передать, что ты не любишь красные розы? – спросила я вслух.

Тишина.

Художник изобразил ее в обычном строгом костюме, как на паспорте. Отчего-то мне показалось, что лицо у мамы усталое, а глаза грустные. Как жаль, что я так мало о ней знаю! Я подошла к памятнику, прижалась щекой к холодному граниту. Разбросала гвоздики поверх роскошных роз, зажгла несколько поминальных свечей, просидела на скамеечке почти полчаса, вспоминая свое странное детство.

Наконец холод напомнил мне о времени. Я потерла друг о друга замерзшие ладони, подышала на них теплым паром. Достала из сумки конфеты, яблоки и положила их на столик: пускай кто-нибудь остановится и помянет маму.

Я повернулась к памятнику, поклонилась еще раз. Тихонько сказала:

– Скоро приду еще.

Поплотнее запахнула куртку, поправила косынку и побрела обратно.

Домой я вернулась в половине десятого. Отчего-то мне показалось, что первые гости придут рано, в десять. Поэтому я быстро сунула в микроволновку внушительную стопку ажурных блинчиков, поставила на плиту кастрюлю с борщом. Разложила по тарелкам ветчину, сыр, колбасу, нарезала овощи. Отнесла все в зал, расставила на скатерти. Что-то забыла… Что? Ах да! Соль!

Я метнулась обратно на кухню. Насыпала в солонку мелкий белый песочек, проверила, есть ли в наличии черный перец. Есть, все в порядке.

Я поставила на стол специи, посмотрела на часы.

Без десяти десять. Пора переодеваться.

Я надела строгие черные брюки и черную водолазку. Мне сегодня придется много двигаться, в брюках это делать гораздо удобнее, чем в юбке.

Затем распустила волосы, причесалась и снова тщательно собрала их на затылке, волосок к волоску. Осмотрела себя в зеркало, осталась довольна. Вполне пристойный вид, скромный и строгий.

Я заглянула в ванную, проверила, висит ли там чистое полотенце для рук. Полотенце было на месте.

Микроволновка отключилась с приятным звоном. Я выскочила из ванной на кухню, выложила горячие блины на большую тарелку. Перенесла блюдо в комнату и водрузила в центре стола. Интересно, сметану прямо сейчас на стол поставить или подождать, когда гости придут? Пожалуй, лучше подождать. Долго ли из холодильника вынуть?

Я села за стол, посмотрела на часы. Десять. Сейчас придут первые гости.

Желудок свело судорожным спазмом. Я вспомнила, что с утра ничего не ела, но решила не нарушать красоту накрытого стола. Сейчас появятся гости, тогда вместе и помянем маму, как следует по обычаю.

Я сидела во главе огромного стола, накрытого парадной вышитой скатертью, и смотрела на стрелку часов. В комнате было так тихо, что тиканье часов казалось мне оглушительным.

Прошло пять минут, прошло десять. Двадцать, сорок…

Через полтора часа я встала и унесла остывшие блины на кухню. Гости придут позже. Придется греть все заново. Ну и согрею. Долго ли их греть, если есть такое чудесное изобретение – микроволновка?

Я вернулась за стол и осмотрелась. Все замерло в парадной готовности, все ждало своего часа. Может, перекусить на скорую руку? Боюсь, что долго без еды не продержусь. Меня даже подташнивало от голода.

Напольные часы с маятником пробили полдень. Я взяла кусочек хлеба, положила на него сыр. Откусила половину бутерброда, медленно принялась пережевывать. Во рту было сухо, как в пустыне.

Я открыла бутылку красного вина, налила немного густой багровой жидкости в большой венецианский бокал. Мама говорила, что эти бокалы называют «бокалами дожей». Интересно – почему? Потому что они красивые, с позолотой? Или потому, что они такой странной формы: крупные, расширенные кверху? Так и представляешь себе крепкую мужскую руку, обхватившую узорное стекло. На пальцах драгоценные перстни с большими, грубо ограненными камнями, из-под бархатного рукава выглядывает край кружевной манжеты. Жилет с куньей оторочкой, бархатный берет…

Я настолько увлеклась, что не заметила, как прошло еще полтора часа. Я посмотрела на полупустую бутылку вина и подумала: неужели совсем никто не придет? Неужели такое возможно?

Впрочем, почему я так обижаюсь? Мама рассказывала, как уходил на пенсию великий Мариус Лиепа, человек, можно сказать, прославивший Большой театр. Администрация ознаменовала уход великого танцора так: отобрала у него служебное удостоверение. И тем самым запретила ему вход в театр со служебного подъезда.

Чем моя мама лучше Мариуса Лиепы? Почему к ней должны относиться как-то по-другому? Артист нужен только до тех пор, пока он способен выходить на сцену!

Мысль показалась настолько горькой, что я не удержалась и всхлипнула. Впрочем, тут же вспомнила сон и распрямила плечи. Как мне сказала мама? «Не сутулься!»

Так и сидела я во главе накрытого пустого стола почти до самого вечера. В комнате сгущались сумерки, но я не стала зажигать свет. Сидела очень прямо, сведя лопатки до боли в спине, и не отрываясь смотрела на часы. Когда часовая стрелка коснулась цифры пять, в дверь кто-то позвонил.

Наконец-то!

Я пошла открывать. Распахнула дверь и застыла в изумлении. На пороге стоял мой новый знакомый Ираклий Андронович.

– Здравствуйте, Маша, – сказал он. – К вам можно?

Я отступила назад, не в силах вымолвить ни слова.

– А почему вы сидите в темноте? – спросил Ираклий Андронович, тяжело ступая в коридор. Палка с золотой насечкой стукнула где-то возле меня.

Я не ответила. Видимо, была в шоке.

– Я посмотрел на ваши окна со двора, а они темные, – продолжал гость. – Думал, вас нет дома.

Я по-прежнему молчала, пытаясь проглотить горький ком в горле.

Ираклий Андронович нашел на стене гостиной выключатель, нажал клавишу. Яркий верхний свет озарил большую комнату, овальный стол, накрытый парадной скатертью, нетронутые закуски и полупустую бутылку вина.

Ираклий Андронович оглянулся на меня. В его глазах мелькнуло удивление и сочувствие.

– Никто не пришел, – сказала я дрожащим от слез голосом. – Представляете, у мамы годовщина, а об этом никто не вспомнил!

Я не удержалась и заплакала навзрыд, как девчонка. Меня трясло от обиды и гнева.

Ираклий Андронович мягко прижал мою голову к своему плечу. От темного свитера под курткой едва уловимо пахло приятной туалетной водой и табаком.

– Как это никто? – возразил мой незваный гость. – А я? Я ведь пришел на поминки, Маша. Не прогонишь?

Я оторвалась от плеча пришедшего, подняла голову, заглянула ему в глаза. Я была так поражена, что меня не смутило даже фамильярное обращение «ты».

– На поминки? – переспросила я, размазывая слезы по лицу. – Разве вы знали мою маму?

– Знал, – ответил гость. – Очень много лет знал.

– А почему она о вас ничего не говорила?

– Потому, что твоя мама меня не знала, – ответил Ираклий Андронович.

– Ничего не понимаю, – начала я. Но тут же спохватилась, быстро вытерла лицо и пригласила: – Прошу вас, входите.

Гость вошел в гостиную, поднял голову и замер перед маминым портретом. Он стоял перед ним так долго, что я не выдержала и покашляла.

Ираклий Андронович оглянулся. Меня поразило выражение его глаз, которое я не могу описать. Отчего-то мне стало неловко, словно я подсмотрела что-то очень личное, сокровенное.

– Хороший портрет, – сказал гость. – «Дон Карлос»?

– Да. Мама пела принцессу Эболи, свою любимую партию. Говорят, был прекрасный спектакль в Милане. Жаль, что я не видела.

– Спектакль был прекрасный, – подтвердил гость.

– Вы там были? – удивилась я.

Ираклий Андронович не ответил. Бросил на портрет еще один взгляд и направился к столу, тяжело переваливаясь с хромой ноги на здоровую.

– Где мне сесть? – спросил он так, словно за столом не было места.

– Садитесь куда угодно.

– Ну, тогда поближе к тебе. Можно?

Ираклий Андронович выбрал стул, стоявший возле моего, и неуклюже упал на сиденье. Поморщился, потер больную ногу, вопросительно взглянул на меня.

– Одну минуту, – залепетала я. – Сейчас блины разогрею. Вы любите блины?

– Очень.

– А борщ? Я приготовила борщ!

– И борщ люблю.

На кухне я заметалась между холодильником и плитой. Сунула блины в микроволновку, включила газ под кастрюлей с борщом. Кастрюля огромная, но кипятить ее не буду, просто подогрею – и все.

Я еще немного пометалась по кухне, доставая из холодильника то одно, то другое. Достала майонез, подумала и заменила его сметаной. Потом снова достала майонез, решив, что гость должен выбрать сам, что ему больше нравится.

«Замри!» – приказал внутренний голос.

Я послушно остановилась.

«Вот так, – одобрил внутренний контролер. – И не суетись. Пришел гость, и хорошо, что пришел. Помянете мать вместе, как полагается».

«Он такой странный, – пожаловалась я. – И я его совсем не знаю. По-моему, он какой-то воровской авторитет».

«Ну и что? – возразил внутренний голос. – Сама говорила, что будешь рада видеть всех, кто помнит. Независимо от профессий, чинов и званий. Забыла? Вот и не обременяй себя ненужными мыслями, – продолжал мой контролер. – Делай то, что сделала бы для любого гостя. Больше ничего не требуется».

Я взяла себя в руки. Действительно, пришел гость – и хорошо. Помянем маму.

Я разлила по тарелкам борщ, добавила сметану, покрошила свежую петрушку. На подносе отнесла все на стол.

Поставила тарелку перед гостем, сказала:

– Ешьте на здоровье.

– Спасибо. А ты?

– Сейчас блины принесу и тоже сяду.

Я вернулась на кухню, вынула из микроволновки внушительную стопку блинчиков и поставила поближе к нашим приборам. Села во главе стола, посмотрела на Ираклия Андроновича.

– Все сделала? – спросил он. – Вот и хорошо.

Гость ловко открыл бутылку водки. Я хотела сказать, что уже выпила два бокала вина и что больше мне пить не стоит. Но посмотрела на Ираклия Андроновича и промолчала. Сама не знаю почему.

– Ну, как полагается, без тоста, – сказал мой странный гость.

Я кивнула.

Ираклий Андронович поднес водку ко рту, опрокинул ее коротким точным движением. Даже не поморщился, взял ложку и принялся помешивать сметану в борще.

Настала моя очередь.

Я подняла рюмку к губам и закрыла глаза. Едкий запах спирта тут же опалил крылья носа. Я задержала дыхание, одним движением вылила огненную воду на язык. Торопливо проглотила, словно боялась передумать, и задышала часто-часто, как собака.

– Закуси. Маша, слышишь?

Я открыла слезящиеся глаза. Гость держал наготове бутерброд с ветчиной и зеленью. Я откусила сразу половину, ожесточенно заработала челюстями. Внезапно во мне пробудился зверский аппетит.

Ираклий Андронович, внимательно следивший за мной, успокоился. Опустил глаза, зачерпнул ложкой борщ, поднес ко рту. Проглотил, посмаковал. Приподнял брови и спросил:

– Сама готовила? Молодец, вкусно.

То ли от этой похвалы, то ли от выпитой водки по моим венам разлилось тепло. Огненный обруч, охвативший голову часом раньше, исчез. Мне вдруг стало удивительно легко. И даже появление такого гостя перестало казаться странным. Ну, пришел человек помянуть известную в прошлом оперную певицу. Что тут странного? Скорее, любопытно.

Я помешала ложкой борщ и не удержалась:

– Ираклий Андронович, можно задать вам вопрос?

– Конечно.

Гость доел борщ, аккуратно отставил пустую тарелку. Потянулся за блинчиком, завернул в него кусочек ветчины. Все это он делал не спеша, обстоятельно, словно совершал некий ритуал.

– Вы говорите, что знали мою маму много лет, а она вас не знала. Как это возможно?

Гость пожал плечами:

– Очень просто! Разве Елизавета Петровна знала по имени всех своих поклонников?

– А вы ее поклонник?

– С тридцатилетним стажем.

Неожиданно я испугалась. Слова гостя натолкнули меня на одно смутное подозрение, которое я боялась облечь в слова. Но Ираклий Андронович обладал неприятным свойством читать мысли, потому что тут же спросил:

– Ты боишься, что я твой отец?

Я чуть не подавилась борщом. Все-таки одно дело о чем-то думать, совсем другое – это услышать. И хотя вопрос был сформулирован не в бровь, а в глаз, я еще не настолько опьянела, чтобы забыть об элементарной вежливости. Поэтому притворно запротестовала:

– Ну что вы! Ничего подобного! Почему я должна этого бояться?..

– Боишься, боишься! – уличил меня гость. – Вон как покраснела, значит, угадал.

Отпираться дальше было бессмысленно, и я развела руками.

– Не то что боюсь… Просто вдруг подумала…

Я смутилась и умолкла. Ираклий Андронович несколько секунд ждал продолжения, потом вздохнул и сказал:

– Нет, Маша, я не твой отец. Мне нельзя жениться, и иметь детей тоже нельзя. Впрочем, что я рассказываю… Ты девушка умная, наверное, поняла, кто я такой.

Выпитое спиртное развязало мне язык. Я не удержалась от легкого сарказма и невинно предположила:

– Католический священник?

Ираклий Андронович исподлобья взглянул на меня. Я опомнилась и спохватилась:

– Извините. Глупая шутка.

– Я не обиделся, – спокойно ответил гость. – Это хорошо, что у тебя есть чувство юмора. С ним жить легче. Я вот шутки понимаю, а сам шутить не умею.

Мы немного помолчали. Чтобы сгладить неловкость, я предложила выпить.

Ираклий Андронович тут же разлил водку, поднял стопку и опрокинул ее все так же молча. Я выпила вторую порцию гораздо смелее. Смешно, но никогда в жизни я не пила водку. Виски, да. Бренди, да. Коньяк – пробовала. Водку – ни разу.

Вторая стопка не ударила мне в голову, как первая. Тепло снова мягко разлилось по всему телу, достигло сердца. И мне уже не казалось, что разговаривать с человеком, сидящим рядом, опасно.

– Ираклий Андронович! Вы знаете, кто мой отец?

Гость взял десертный нож, выбрал из вазы с фруктами мягкую сочную грушу, отрезал от нее длинную дольку.

– Я… предполагаю, – сказал он наконец.

– И кто же это?

Гость положил нож на тарелку рядом с недоеденной грушей и попросил:

– Подожди немного, я хочу разобраться до конца. Ладно?

Я покладисто кивнула.

– Значит, вы больше не считаете, что я у вас что-то украла?

– Не считаю.

Я не могла скрыть своего удивления.

– Почему?

– Потому что ты дочь своей матери.

– А разве раньше вы этого не знали? В нашу первую встречу?

Ираклий Андронович покачал головой:

– Нет. Узнал недавно и совершенно случайно.

– Как?

Гость поднялся из-за стола. Вышел в прихожую и вернулся с небольшим свертком. Развернул бумагу, положил на стол серебряный браслет с бирюзой, сказал:

– Вот.

Я озадаченно смотрела на мамин браслет.

– Ничего не понимаю, – сказала я. – Значит, это вы купили его у Феликса Ованесовича? Но зачем?

Ираклий Андронович снова сел рядом со мной. Взял мою руку, аккуратно надел на запястье браслет, щелкнул миниатюрной застежкой. И только после этого ответил:

– Видишь ли, Маша, этот браслет я когда-то подарил твоей матери. Мне хочется, чтобы он остался в вашей семье.

– Вы подарили маме…

Я не договорила и коснулась свободной рукой браслета. Серебро отозвалось в пальцах отрезвляющим холодом.

– Да, – подтвердил гость. – Я иногда делал твоей матери подарки. Но Елизавета Петровна не знала, от кого они.

Я провела пальцами по лбу, сказала внезапно охрипшим голосом:

– Очень романтично.

– Не в романтике дело. Мне не хотелось, чтобы она считала себя обязанной или возвращала подарки. Мне хотелось, чтобы она их носила. Она носила браслет?

– Да, – ответила я. – Это было ее любимое украшение.

– Правда? – обрадовался Ираклий Андронович.

Гостю было явно приятно. Мы немного помолчали.

– А как вы узнали, что я продала браслет Феликсу Ованесовичу? – спросила я.

– Шофер сказал, что ты попросила высадить тебя у ювелирного магазина. Мои люди приехали и выяснили, что ты принесла ювелиру это украшение.

– А вы думали, я принесла ему что-то другое?

Ираклий Андронович утвердительно наклонил голову.

– Господи, да что же у вас украли? – пробормотала я. – Это что-то ювелирное, да? Драгоценность?

– Можно и так сказать.

Я закусила губу. Меня одолевало невыносимое бабье любопытство. Но гость не дал мне возможности развить тему и спросил:

– Говорят, ты устроилась на работу?

Я опешила.

– Откуда вы знаете?

Ираклий Андронович не ответил. Действительно, глупый вопрос. Знает потому, что не выпускает меня из виду.

– Зачем тебе это понадобилось? – спросил гость. – Хочешь поиграть в детектива?

– Хочу отделить себя от всей этой темной истории, – ответила я мрачно. – Хочу разобраться, что произошло на самом деле.

– Получается? – поинтересовался гость.

Я только вздохнула и пожала плечами. Что-то получается, а что – не пойму. Мозаика не складывается. Может, стоит попросить о помощи? Я прикусила нижнюю губу, посмотрела на гостя.

Да. Стоит. Если он мне не поможет, то никто не поможет.

Настала моя очередь подняться из-за стола. Я вышла в коридор, достала из сумки трофеи, добытые в квартире Штефана. Принесла их в гостиную, положила на стол и сказала:

– Вот. Вдруг вам это поможет разобраться, что к чему?

Ираклий Андронович прищурил глаза. Он смотрел на меня, ожидая объяснений.

– Штефан снимал квартиру прямо над моей, – ответила я. – Туда приходила женщина, похожая на меня. Думаю, она была специально загримирована. Чтобы все думали, будто Штефан ходит ко мне. Понимаете?

Гость не ответил, но глаза его стали пронзительными, как буравчики.

– Ты там была? – Ираклий Андронович кивнул на потолок.

– Была, – призналась я. – Только не нашла ничего интересного. Пустой гостиничный номер, не более того.

– Можно забрать? – спросил Ираклий Андронович, указывая на ключи.

Я с готовностью подвинула к нему связку.

– Берите. И записную книжку. Я пока не придумала, что с ней делать. Там только женские имена и телефоны. Надо полагать, список донжуана.

Ираклий Андронович открыл книжку, пробежал глазами по записям. Спросил, не отрывая взгляда от строчек:

– Где ты все это взяла?

– В квартире Штефана, – ответила я честно.

– Как ты туда попала?

– Вы же знаете, кем я работаю, – напомнила я. – Начальница попросила меня убраться у Штефана. В его квартире я и нашла все это.

Ираклий Андронович закрыл записную книжку, сунул ее в карман брюк. Быстро перелистал «Венгерские исторические хроники», почему-то усмехнулся. Посмотрел на меня и спросил:

– А это для чего тебе понадобилось?

Я пожала плечами:

– Во-первых, книга лежала возле кровати. Мне стало интересно, что Штефан читал накануне своей смерти. Во-вторых, в книге была моя фотография.

Гость нервно подался вперед:

– Какая фотография?

Я рассказала все, связанное со снимком. Ираклий Андронович слушал меня с таким напряженным вниманием, что я была польщена. Выходит, трудилась не зря и собрала ценные сведения. Вон как слушает, даже вздохнуть боится…

– Принеси мне эту фотографию, – попросил Ираклий Андронович, когда я окончила рассказ.

Я положила фото перед гостем. Ираклий Андронович бросил на меня пытливо-настороженный взгляд.

– Ты сказала, что было три таких снимка. И пропал именно тот, что был в твоем архиве?

– Да. Катин на месте, в ее альбоме.

– Почему ты уверена, что это именно ее снимок? Может, она вытащила его из твоего альбома и вставила в свой?

Я пожала плечами:

– Зачем ей это? И потом, на Катином снимке есть моя надпись.

Ираклий Андронович сделал паузу. Затем кашлянул и спросил:

– А… третья фотография? На месте?

– Вы имеете в виду тот снимок, который я подарила мужу? – уточнила я.

– Да, да! – нетерпеливо подтвердил гость.

– Я спросила мужа по телефону, и он ответил, что фотография у него в бумажнике.

Взгляд Ираклия Андроновича примерз к точке на скатерти и вдруг стал стеклянным.

– Ираклий Андронович! – позвала я через несколько минут.

– Что? – сразу же откликнулся гость, не отрывая взгляда от стола.

– Как вы думаете, зачем Штефану понадобился мой снимок?

Собеседник поднял глаза, посмотрел на меня. Минуту длилась пауза, потом Ираклий Андронович ответил обычным спокойным тоном:

– Думаю, для того, чтобы все узнали о вашем знакомстве. И даже больше того: о вашем близком знакомстве.

Мне снова стало страшно. По спине пробежали ледяные мурашки страха.

– Меня хотели подставить? – спросила я дрожащим голосом.

– Да.

– Кто?

Ираклий Андронович скривил губы и ничего не сказал. Взял связку ключей от квартиры надо мной, положил в тот же карман, что и записную книжку, слегка подтолкнул ко мне поближе книгу «Венгерские исторические хроники».

– Прочти, – посоветовал гость. – Тебе это будет особенно интересно.

– Хорошо, – пообещала я. – Прочитаю. А почему мне это будет особенно интересно?

– Прочтешь – узнаешь.

Я посчитала неудобным расспрашивать дальше. Не хочет человек откровенничать – и не надо!

Ираклий Андронович коснулся моей руки теплыми пальцами и пообещал:

– Я все тебе расскажу, как только отыщу свою вещь. И все покажу. Хорошо?

Я согласилась, а что еще мне оставалось?

Гость откинулся на спинку стула. Обвел комнату взглядом, сказал странным отвлеченным тоном:

– Да… Тесен мир. Представь мое изумление, когда я увидел этот браслет! И представь, что я почувствовал, когда узнал, чья ты дочь!

– Вы Феликса Ованесовича не обидели? – спросила я неловко. Гость как-то странно на меня смотрел, приподняв брови.

– Маша, ты о чем? Конечно, я ему заплатил! Спросил, за сколько ты отдала браслет, он сказал – за семьсот пятьдесят долларов. Так? Вот он и получил свои деньги обратно! Маш, я понимаю, что неприлично сообщать цену подарка, но этот браслет стоит намного дороже. Если ты все же захочешь его продать, имей в виду, что просить нужно пять тысяч долларов. Минимум.

– Знаю. Мне Феликс Ованесович все объяснил. Я не продавала браслет, я его заложила на месяц. И как раз вчера ходила, чтобы выкупить.

Я невольно улыбнулась, вспомнив выпученные глазки ювелира, его побагровевшее круглое лицо. Интересно, кем он меня теперь считает? Членом мафии?

Ираклий Андронович сдержанно хмыкнул.

– Да уж, представляю его реакцию. Надеюсь, он ничего не рассказал? Я просил не выдавать, хотел устроить тебе сюрприз.

– Он не выдал, – подтвердила я и хихикнула.

Похоже, я уже изрядно опьянела. Однако вдруг вспомнила еще об одном факте и даже икнула от неожиданности.

– Ираклий Андронович! Вы были утром на кладбище?

– Был, милая, – признался гость. – Я специально приехал пораньше, не хотел, чтобы меня кто-то видел. А откуда ты узнала?

– Цветы, – сказала я почему-то шепотом. – Красные розы. Это вы принесли?

Ираклий Андронович утвердительно кивнул.

– Открою тебе тайну: я твоей маме после каждого спектакля посылал букет красных роз.

Я вздохнула, собираясь с силами. Интересно, как он отреагирует на мои слова? Решит, что я свихнулась? Вполне вероятно.

– Мама велела передать, что не любит красные розы. Она просила, чтобы вы приносили желтые.

Гость был озадачен.

– Велела? – переспросил Ираклий Андронович. – Елизавета… когда?!

– Сегодня ночью, – ответила я. – Мама приснилась мне и произнесла следующую фразу: «Скажи ему, что я не люблю красные розы. Пускай приносит желтые».

При этом воспоминании по спине снова побежали холодные мурашки. А говорят, что сны – обман. Глупость какая…

Ираклий Андронович ответил не сразу. Он вдруг сгорбился, опустил плечи, печально нахохлился. Наверное, обиделся. Да и кто бы не обиделся на его месте?

– Не обижайтесь! – попросила я.

Гость вздрогнул, пришел в себя, помотал головой.

– Прости, Маша, задумался. Нет, я не обиделся. Жаль, что раньше этого не знал. А я специально заказывал цветы из Абхазии, думал, что они ей нравятся…

– Розы чудесные, – поспешила я с утешением. – Я уже забыла, как пахнут настоящие живые цветы. У оранжерейных цветов запаха нет, сами знаете.

Ираклий Андронович не ответил. Его широко открытые глаза не отрываясь сверлили точку на противоположной стене.

Я побарабанила пальцами по столу, но гость не среагировал. Пора было выводить его из душевного столбняка. Я в последний раз стукнула пальцами по скатерти и спросила:

– Вы Теплякова знаете?

Ираклий Андронович оторвался от созерцания точки в пространстве. Посмотрел на меня, чуть нахмурился и уточнил:

– Художника?

– Ну, если его можно так назвать…

Ираклий Андронович засмеялся.

– Мы знакомы. А что?

– Значит, это вы его заставили вернуть мне деньги за картины?

– Почему заставил? – удивился гость. – Он сам понял, что должен вернуть! Картины-то не его! Значит, и деньги не его!

В глазах гостя замерцала хрустальная чистота, которой я отчего-то не поверила.

– Да, да, – пробормотала я. – Сам понял, значит… Очень трогательно…

Но гость продолжать тему не стал и миролюбиво спросил:

– Маша, у тебя есть записи маминых спектаклей?

– Конечно, – ответила я. – Какой вам нравится больше всего?

Ираклий Андронович подумал.

– «Дон Карлос».

Я прошла в кабинет. Достала из секретера диск с оперой, вернулась в гостиную. Вставила тонкую пластину в проигрыватель, включила воспроизведение и на цыпочках прокралась к столу.

Комнату наполнил глубокий низкий голос, похожий на густой расплавленный шоколад. Честолюбивая испанка Эболи стремительно понеслась навстречу своей гибельной судьбе.

Странно, что мама так любила эту роль. По-моему, ее характер был прямой противоположностью характеру испанской принцессы. Хотя что я знаю о мамином характере?

Я опустила голову, вызвала воспоминания из прошлого. Вот я, двенадцатилетняя девчонка, вбегаю в прихожую и натыкаюсь на мамину секретаршу Олю.

– Тш-ш-ш, – шипит она. – Мама работает!

– Я на одну минутку, – бормочу я и открываю дверь.

Мама стоит, склонившись над журнальным столиком. Ее руки упираются в столешницу, спина выпрямлена. Перед мамой лежит секундомер, от которого она не отрывает глаз. Мама делает вдох полной грудью и очень-очень медленно выдыхает обратно. Нужно, чтобы время выдоха занимало не меньше двух минут. Чем дольше выдыхаешь, тем лучше. Эта дыхательная гимнастика длится очень долго, минут сорок, а то и час. Маме нельзя мешать: упражнение требует полной сосредоточенности.

Я стою на месте и нетерпеливо переминаюсь с одной ноги на другую. Во дворе меня ждут подружки, с которыми мы решили пойти в кино. Я хочу попросить денег на билет и предупредить, что вернусь через два часа.

Но мама не обращает на меня никакого внимания и, делая дыхательную гимнастику, смотрит только на секундомер.

Я жду так долго, что у меня начинают подкашиваться ноги. Наконец мама оборачивается. Выпрямляется, сухо спрашивает – в чем дело?

Я срывающимся от волнения голосом излагаю просьбу. Мама, не дослушав до конца, говорит:

– Деньги в сумке. И, ради бога, не мешай мне больше!

Поворачивается, наклоняется над столом, упирается в него руками. Упражнение начинается снова.

Я выскакиваю из подъезда, радостная, оживленная, озираюсь кругом… Но меня уже никто не ждет. Девчонки ушли в кино полчаса назад. Я стою посреди пустого двора и рассматриваю новенький железный рубль на ладони.

Такое вот детское воспоминание. Смешно, правда?.. До слез.

«Ун ди ми ресто, ун ди ми ресто, ун ди ми ресто», – пела мама все выше и выше, подбираясь к главной высокой ноте. И попала в нее точно, словно дротиком в центр нарисованного круга. Зазвенела и оборвалась высокая нота, оркестр доиграл окончание арии. Наступила тишина. Четвертое действие оперы закончилось.

Проигрыватель остановил диск, с мягким щелчком вытолкнул его наружу. Я взглянула на гостя.

Ираклий Андронович сидел вполоборота ко мне, опираясь локтем на стол и прикрывая ладонью глаза. Услышав щелчок, он вздрогнул, отнял руку от лица и оглянулся.

Я снова поразилась выражению его глаз.

– Как странно, – сказал гость. Покачал головой, подумал о чем-то и еще раз повторил, глядя в пустоту комнаты: – Как странно.

Я не стала спрашивать, что он имеет в виду. Как говорится в одной испанской пословице: есть покрывало, которое лучше не приподнимать.

Ираклий Андронович встал. Не глядя на меня, отрывисто произнес:

– Мне пора.

Я поднялась следом за ним, вышла в прихожую, чтобы проводить гостя.

Ираклий Андронович снял с вешалки куртку, перебросил ее через руку. Привычно стукнул концом трости по носкам своих ослепительных туфель, сказал, по-прежнему не глядя мне в глаза:

– Спасибо, Маша.

– Не за что, – ответила я.

– Я не прощаюсь. Мы скоро увидимся.

На этот раз я не услышала в обещании никакой скрытой угрозы, поэтому и не испугалась. Кивнула, открыла дверь. Ираклий Андронович сделал шаг за порог и вдруг задержался.

– Значит, желтые?..

– Желтые, – подтвердила я.

Гость кивнул. Вышел на лестничную клетку и медленно пошел вниз, не вызывая лифт.

Я закрыла дверь и несколько минут постояла, прислушиваясь к затихающему звуку неровных шагов.

Так закончился этот странный день. Годовщина маминой смерти.

– Неужели никто не пришел? – в третий раз переспросил меня муж. – Вот сволочи!

Я молча пожала плечами, разглядывая узор на оконных шторах.

Прошло три дня после годовщины. Я отработала положенные два дня и наслаждалась выходными. Утром съездила в больницу, навестила Катерину. Повод для оптимизма был налицо: подруга уверенно шла на поправку. На душе у меня было легко и празднично.

Действительно, в последнее время дела складывались просто прекрасно! Мало того что в моем кармане внезапно осела фантастическая сумма, так еще через неделю я получу огромную зарплату! Верно говорят: деньги к деньгам.

Подозрения в краже с меня сняты. Мой странный гость, Ираклий Андронович, подтвердил это прямым текстом. Узнать бы еще, кто отравил Штефана и пытался меня подставить…

– Машуня, я скоро вернусь, – напомнил о себе муж. – Дня через три-четыре.

Я очнулась от своих размышлений.

– Значит, справился с делами досрочно? Это хорошо.

Пашка немного помолчал и неловко произнес:

– Я соскучился. Домой хочется, сил нет.

– Потерпи, всего три дня осталось. Паш, ты мне сообщи номер рейса. Я хочу тебя встретить.

– Охота тебе мотаться в аэропорт по такой погоде? А-а-а, – догадался муж. – Хочешь убедиться, что я летал в Нефтеюганск по делам, а не на Кипр с любовницей…

– Не говори глупости! – сердито оборвала я.

Пашка засмеялся.

– Прости. Конечно, я тебе перезвоню, когда возьму билет. Целую, Машуня.

– Целую, – эхом откликнулась я. Прошлась по комнате, остановилась у окна, не переставая думать о своем, о девичьем.

Значит, Пашка возвращается немного раньше, чем обещал. Хорошо это или плохо?

Я прислушалась к своим ощущениям. Однако разобраться в этом вопросе было не так-то просто.

С одной стороны, хорошо. Мужа я люблю.

С другой… Есть щекотливые моменты.

Во-первых, все еще не поставлена окончательная точка в истории с убийством Штефана. Посвящать Пашку в подробности у меня нет ни малейшего желания: я пока в своем уме. При всех своих положительных качествах муж невероятно ревнив. И как только я обрисую ему внешность убитого мужчины, можно считать, что свидетельство о разводе у меня в кармане.

Действительно, что может подумать ревнивый муж, когда жена, краснея и запинаясь, сообщает ему, что встала ночью попить водички и обнаружила на кухне незнакомца без признаков жизни?! Риторический вопрос!

Я вздохнула. Надеюсь, Ираклий Андронович за оставшееся время сможет разобраться в этой истории.

Существует еще одно осложнение: моя работа дворником. Что-то подсказывает, Пашка ее не одобрит. Да и самой мне кажется, что всех высот в этой профессии я уже достигла. Слегка накачала мускулатуру, обрела хороший цвет лица, простилась с бессонницей. Добыла некоторые трофеи из квартиры Штефана. А самое главное, перестала ощущать себя домашней болонкой на содержании хозяина!

Решено. С работы я уволюсь, но прежде дам Валентине Ивановне время и возможность найти мне замену. Надеюсь, она на меня не очень обидится.

Я села на диван, запрокинула голову на мягкую спинку. Закрыла глаза и продолжила размышлять о своих делах.

Да-а-а… Сколько же проблем может создать хорошей жене незапланированное возвращение мужа из командировки! Помните анекдот? Муж собирается уезжать, жена, заливаясь слезами, собирает ему сумку. «Не плачь, дорогая, – утешает муж, – еду всего на месяц». «Да, на месяц! – всхлипывает супруга. – В прошлый раз тоже обещал, что на месяц, а вернулся через три недели!»

Вот и у меня ситуация примерно такая же. Не хватает буквально недели, чтобы завершить все дела. Поэтому возвращение мужа создает некоторый дискомфорт.

Ладно, что-нибудь придумаю.

Я взяла с рояля книгу, оставленную мне Ираклием Андроновичем. «Венгерские исторические хроники» были обещаны как интересное чтение.

Что же в них такого особенного? Сейчас посмотрим.

Я села, полистала страницы, поискала иллюстрации. Глупая детская привычка. Сейчас книги редко иллюстрируются, а жаль. Может, мне не хватает собственного воображения, но я до сих пор с удовольствием рассматриваю хорошие рисунки. И даже сделала ряд набросков для разных детских книжек.

В книге, которую я позаимствовала из дома Штефана, иллюстраций не было. Зато были какие-то таблицы с именами и датами. Ясно. Хронология правления венгерских королей. Сейчас посмотрим, существовал ли на самом деле легендарный король Матиаш.

Я раскрыла книгу на одной из таких табличек, разгладила лист. Внимательно прочитала текст, скользя пальцем по строчкам сверху вниз. И совсем не удивилась, когда наткнулась на знакомое имя. Король Матиаш был реальным историческим лицом!

Я забралась на диван с ногами и с головой ушла в чтение.

Король Матиаш правил Венгрией в смутное время: в конце шестнадцатого – начале семнадцатого века. Тогда не только Венгрия, весь средневековый мир словно ослеп и сошел с ума! Теплым летним ливнем пронеслась и исчезла короткая эпоха Ренессанса, на западе Европы разгорались костры инквизиции.

В Трансильвании и Прикарпатье начались страшные эпидемии неведомой болезни: люди говорили, что мертвецы, погребенные много дней назад, поднимались из могил и приходили к живым в поисках крови. Вымирали целые деревни. Эпидемия приняла такой угрожающий размах, что правительство снарядило на борьбу с ней регулярную армию.

Солдаты прочесывали опустевшие поселения, раскапывали могилы на кладбищах. И находили людей, лежавших в гробах без малейших признаков разложения. Губы у них были алыми, как кровь, глаза смотрели на мир осмысленно и грозно.

Солдаты стаскивали тела в одну громадную кучу, священники наскоро творили обряды. Трупы обливали горючими смесями и поджигали. Солдаты, прошедшие не одну войну, в ужасе отворачивались и затыкали уши: трупы издавали пронзительные крики и пытались выползти из пламени.

Над Трансивальнией повисло огромное дымное облако очистительных костров. Трупы жгли каждый день, как дрова, жгли до тех пор, пока страшная болезнь не отступила.

Живые мертвецы укрылись в темноте, растворились в страшных легендах Средневековья. Испуганные крестьяне, скрывавшиеся в монастырях, начали возвращаться к брошенным очагам.

Но мрачные события того времени были документально зафиксированы очевидцами и отправлены в королевский архив, где и сохранились до наших дней. Примерно в то же время злодействовал герой страшной истории Брэма Стокера – легендарный Влад Цепеш, граф Дракула.

И тогда же в одном почтенном дворянском семействе Венгрии родилась девочка, которую назвали Эржебета. Эта девочка осталась в истории как самая страшная и изощренная садистка. Даже наша русская Салтычиха рядом с ней кажется всего лишь неопытной сумасбродкой.

Эржебета происходила из древнего знаменитого рода воинов – рода Батори. Батори прославились ратными подвигами и необузданной жестокостью. А еще были известны тем, что находились в родстве со множеством королей Восточной Европы.

В маниакальной попытке сохранить «кровь отважных» представители одной семьи столетиями венчались между собой. Множество карет выезжало из родовых замков, везя девятилетних невест к двоюродным братьям, дядям, взрослым племянникам… Кровь скудела, истощалась, вызывала появление страшных физических и умственных патологий. Венцом этого долгого пути к вырождению стало появление на свет Эржебеты Батори, «чудовища из Чейте», как называли ее современники.

Удивительно, как обманчива бывает внешность! До наших дней дошел портрет Эржебеты, сделанный неизвестным живописцем. На нем изображена красивая молодая женщина со спокойным взглядом темно-голубых глаз. Только бледная кожа да монограмма из трех волчьих клыков, обвитых хвостом дракона, намекают на духовное родство с еще одним представителем этого ордена: графом Дракулой.

Именно красота стала манией графини Эржебеты. Ради ее сохранения она занялась изучением древней черной магии, разыскивала старинные манускрипты и пергаменты с заклятиями и рецептами сохранения молодости. Все они сходились на одном: чтобы остаться навечно молодой и прекрасной, нужна человеческая кровь. Если регулярно купаться в ванне, наполненной кровью молодых девушек, можно не бояться уродливой старости, – вот что говорилось в тайных манускриптах. И Эржебета в точности следовала указаниям колдунов и черных магов.

В окрестностях ее родового замка Чейте стали пропадать молодые красивые девушки. Некоторые нанимались в служанки, привлеченные щедрыми посулами и обещаниями, которые раздавали приспешницы Эржебеты. Но проходило совсем немного времени, и девушки внезапно умирали «от таинственной болезни». Их торопливо и скрытно хоронили, не всегда соблюдая при этом христианские обряды.

По окрестностям поползли нехорошие слухи. Говорили, что в замке графини была комната для пыток, где она сама истязала несчастных девушек. Новый пастор деревенской церкви, Янош, решил лично разобраться со всеми этими слухами. А когда все понял, надолго утратил покой и сон.

Он немедленно написал письмо герцогу Турзо и королю Матиашу о страшных преступлениях, творящихся в замке графини Батори, которая к тому времени стала вдовой графа Ференца Надашди. И подробности, изложенные пастором в письме, были настолько ужасны, что потрясали всех, кто жил в те жестокие времена.

Король и герцог немедленно выехали в Чейте. Предлог для посещения был выбран вполне невинный: приближалось Рождество, и высокие гости известили Эржебету, что намерены отметить праздник в ее замке.

Графиня не на шутку перепугалась. От нее не укрылась одна многозначительная деталь: ни герцог, ни король, ни их приближенные не взяли с собой жен. Мужское общество было похоже на судилище. И Эржебета ринулась в атаку.

Для начала она испекла специальный колдовской пирог, который должен был отравить гостей, прибывших в замок. Но король Матиаш и его свита прекрасно понимали, к кому едут в гости. Поэтому оставили угощение нетронутым.

Разговор, состоявшийся после ужина в огромном зале замка, дошел до нас в записи секретаря герцога Турзо. Эржебете предъявили страшные обвинения в пытках и убийствах молодых девушек. Графиня отрицала их с ожесточением, переходящим в ярость, однако доказательства были налицо: в замке обнаружили истерзанные обескровленные трупы, еще несколько девушек тряслись от страха в подвале, ожидая своего конца.

Сразу после допроса состоялось совещание между королем Матиашем и герцогом Турзо. Герцог был настроен осторожно: Эржебета, конечно, чудовище, но нельзя допустить, чтобы чернь видела казнь родственницы короля. Графиню следует тайно судить и отправить в монастырь до конца ее дней.

Но король придерживался иной точки зрения.

Не знаю, что произвело на него большее впечатление: свидетельства изувеченных, но еще живых девушек, найденных в подвале, или записная книжка графини, в которой содержались имена убитых прислужниц и короткие ремарки напротив них? «Она была хороша», – записала графиня напротив имени одной из жертв.

Матиаш был потрясен. «Никакое родство не служит оправданием столь чудовищной жестокости», – заявил он герцогу Турзо и потребовал для графини показательной смертной казни.

Но тут за графиню вступилась семья.

Королю напомнили, что Эржебета – вдова храброго верного вассала, Ференца Надашди, не раз защищавшего корону. Напомнили о детях графини: что станет с ними, когда весь свет узнает о страшных злодеяниях матери? Разве они виновны в том, что их мать – чудовище?

Король Матиаш долго пребывал в сомнениях. И когда наконец принял окончательно решение, то семья графини была напугана им еще больше, чем смертельным приговором.

Король велел заточить графиню в стенах замка, где она творила свои злодеяния. Все окна, все входы и выходы из него должны быть замурованы. Каменщикам надлежало оставить только узкую щель в кладке, дабы через нее подавать хлеб и воду – единственную пищу графини до самой смерти. У каждой стены замка надлежало возвести виселицы – в знак того, что здесь находится человек, приговоренный к смерти.

Семья умоляла короля о снисхождении, но натолкнулась на жесткую отповедь. Король пригрозил, что отправит в заточение с графиней всех сердобольных, дабы они могли облегчить муки «страдалицы». Родственники дрогнули и отступили.

Повеление короля было исполнено в точности. Каменщики замуровали Эржебету в ее родовом замке. Все покинули ее: слуги, родня, друзья. Одиноко стоял мрачный замок, продуваемый всеми ветрами, разрушаясь от времени, проклятия и забвения.

Эржебета прожила два с половиной года, медленно угасая от голода и холода. Именно тогда она прокляла короля Матиаша. Когда графиня умерла, кладку разобрали. Эржебету нашли с кусочком колдовского пергамента в руке, на котором было записано страшное проклятие: все его потомки до седьмого колена погибнут насильственной смертью от воды, огня, яда и меча. Графиню не рискнули похоронить по христианскому обычаю и сожгли так же, как сжигали в соседней Трансильвании тела живых мертвецов. А окрестные крестьяне собрались вместе и разнесли ненавистный замок по камешку, чтобы не осталось от него даже следа.

Такую вот жуткую сказку прочитала я в книге под названием «Венгерские исторические хроники».

Я так увлеклась мрачной средневековой историей, что не заметила, как в комнате потемнело. И лишь когда разобрать буквы стало невозможно, оторвалась от книги.

Полумрак, царивший в комнате, неприятно будоражил взвинченные нервы. В углах трепетали тени, похожие на привидения в старинных плащах с капюшонами.

Я встала и включила свет. Тени дрогнули и растаяли. Слава богу. Только галлюцинаций мне не хватало.

Я отправилась на кухню, включила электрочайник, села за стол и решила подвести хоть какой-то итог.

Итак, во-первых, я узнала, что король Матиаш – реальное историческое лицо. Именно он судил кровавую графиню, несмотря на то что в их жилах текла одна кровь рода Батори.

Во-вторых, теперь я уверена, что генеалогическое древо на стене кабинета Штефана вовсе не выдумка. Иначе зачем бы Ираклию Андроновичу рекомендовать мне чтение этих исторических хроник? Штефан происходит из древнего венгерского рода Батори, в его жилах течет кровь королей и преступников. Адская смесь!

«Что еще мне удалось узнать? – размышляла я, помешивая чай. – Почему события четырехсотлетней давности оказались связанными с сегодняшним днем? Неужели смерть Штефана – часть этой длинной цепи?»

Стоп!

Я выпустила чайную ложку.

Штефана отравили. Он умер от яда! А проклятие кровавой графини говорило, что все потомки короля Матиаша будут умирать насильственной смертью! Как там было сказано дословно?..

«От воды, огня, яда и меча». Вот что напророчила проклятая графиня Эржебета! И проклятие сбылось!

Да, но почему сбылось только в случае со Штефаном? Хотя его отец тоже погиб насильственной смертью. Да-да! Валентина Ивановна говорила мне, что его убила жена! Заколола ножом, приревновав к какой-то любовнице!

Выходит, отец Штефана погиб от меча? Ведь сегодня слово «нож» можно приравнять к слову «меч»: и тот и другой являются холодным оружием…

Интересно, как умер дед Штефана? Не удивлюсь, если он сгорел при пожаре. Или, скажем, утонул. Господи, какой бред!

Я с досадой взяла ложку и снова принялась помешивать чай.

Ну хорошо. Предположим, что все насильственные смерти в роду Батори только совпадения. Непонятно, почему Ираклий Андронович считал, что мне это будет интересно? И даже порекомендовал прочитать историю рода, проклятого до седьмого колена.

Седьмое колено.

Я нахмурилась. Что-то мелькнуло в памяти, какая-то связь с этой цифрой. Цифра семь, цифра семь… Что же это такое? Почему мне кажется, что это важно?

Тут в голове что-то щелкнуло, и я снова выпустила из пальцев чайную ложку. Память услужливо повторила мне тот странный сон: бледное мамино лицо, строгий голос: «Думаешь, если родилась восьмой, значит, все можно?!»

Я вскочила со стула и заметалась по кухне.

Родилась восьмой! Я родилась восьмой! А еще мама подсказала мне несколько важных ключей к разгадке тайны! Она сказала…

Я остановилась, закрыла глаза, вспоминая… Она сказала так: «Король Матиаш. Женские духи. Твой номер – восьмой».

Номер восемь! Опять номер восемь! И родилась я восьмой! Господи, а род Батори проклят до седьмого колена! Что же получается?

Догадка, пришедшая внезапно, была такой сокрушительной, что у меня колени подкосились. Я медленно присела на стул.

Неужели я тоже наследница этого рода? Неужели…

Я судорожно сглотнула, прежде чем продолжить.

…неужели у нас со Штефаном один отец? Тогда все становится на свои места! То есть теперь я понимаю, за что меня мог ненавидеть человек, которого я в глаза не видела! За разрушенную семью! За смерть отца и сумасшествие матери! Я была для Штефана олицетворением семейного кошмара!

– Господи, только не это! – сказала я вслух и сама испугалась своего глухого голоса.

И словно для того, чтобы меня добить, память услужливо нарисовала картинку: генеалогическое древо потомков короля Матиаша. И чье-то затертое имя рядом с именем Штефана. Имя паршивой овцы, которое не хотят упоминать благородные потомки рода. Имя незаконнорожденной дочери. Имя вечного семейного позора.

Мое имя.

Я спрятала лицо в ладонях. Щеки пылали адским пламенем.

Да. Если принять эту гипотезу, то все становится на свои места. Штефан ненавидел меня за то, что я была дочерью своей матери – женщины, которая лишила его родителей. За то, что в наших жилах текла одна и та же кровь. Возможно, он ненавидел меня еще и за то, что я родилась восьмой. И семейное проклятие, висевшее над ним, было уже не властно надо мной.

Наверняка Штефан считал это несправедливым. И решил меня наказать. Подставить.

Как?

Понятно как. Он забрал у Ираклия Андроновича какую-то очень ценную вещь. Пообещал продать или показать покупателю… не важно! Главное, что назад ее не вернул.

План Штефана был гениально прост. Он снял квартиру в том самом подъезде, где жила его ненавистная сводная сестра. И начал демонстрировать нашу тесную связь. Спрашивал у соседей и местных бомжей номер моей квартиры, приходил в дом, якобы ко мне… То есть без моего ведома записал меня в сообщницы.

Конечно, он знал, что за ним наблюдают, но Штефана это не пугало. Наоборот! Люди, следившие за ним, должны были удостовериться, что я его верная помощница! И со временем взять за жабры меня, а не Штефана. Представляю, какая судьба меня ждала!

Я содрогнулась. Отняла руки от лица, схватила чашку с остывшим чаем, сделала большой глоток.

Хорошо. Мозаика почти сложилась. Итак, Штефан решил «кинуть» Ираклия Андроновича, подставить ненавистную сестру, то есть меня, и скрыться с какой-то очень дорогой вещью. Настолько дорогой, что Ираклий Андронович не положил ее даже рядом с бриллиантами французской королевы.

Но Штефана надули. Кто?

Думаю, его сообщница. Та самая, загримированная под меня женщина, которую я видела на видеопленке. Кто она такая? Может, одна из его многочисленных любовниц?

Вполне возможно.

Могу сказать только одно: это страшная женщина. Все продумала. Не отступила перед убийством любовника, сумела перетащить его тело в мою квартиру… Представляю, как я доказывала бы в милиции, что знать не знаю этого человека! Да все соседи видели его в подъезде! А Васек даже подсказал ему номер моей квартиры!

Господи! Я снова закрыла лицо ладонями и просидела так очень долго.

Если бы не Катька, я бы уже была на пути к долгому тюремному заключению. Лет примерно на пятнадцать. Пашка бы мне не поверил, развелся из принципиальных соображений обманутого мужа. И что бы со мной было дальше? Да ничего! Либо сама загнулась бы в колонии, либо не выдержала и повесилась бы! Вот что!

Она все предусмотрела, эта женщина, сообщница Штефана. Даже сунула в книгу Штефана мою фотографию, для большей убедительности. Попробовала бы я доказать, что не сама ее подарила!..

Кстати! Откуда у нее взялась моя фотография? Снова и снова возникает этот проклятый вопрос! Катькин снимок на месте, в моем фотоальбоме на его месте черная дыра, а в Пашкином бумажнике…

Я вздохнула и опустила руки на колени. Не надо впутывать Пашку в эту дурно пахнущую историю! Муж сказал, что мое фото у него, значит, у него! Все! Точка!

Я выключила на кухне свет и отправилась в спальню, повторяя про себя заклинание Скарлетт О’Хара: «Не буду думать об этом сегодня. Подумаю об этом завтра».

Но сделанное открытие подействовало на меня разрушительно. Одно дело вытащить из дома и утопить в пруду труп незнакомого мужчины, к которому не испытываешь никаких чувств, кроме негодования. Совсем другое дело, если это твой сводный брат.

Я застонала и уткнулась лицом в подушку.

Совесть, молчавшая до сих пор, получила повод для реванша. И отыгралась по полной программе. Заснуть мне так и не удалось. Не было даже сил встать и прикрыть форточку.

Лишь под утро я ненадолго провалилась в черноту колодца, полного мутной воды. Но и там меня ждал страшный призрак. Из глубины поднялась рука в черном фрачном рукаве. Холодные мертвые пальцы крепко обхватили мою щиколотку, потащили вниз, на мутное илистое дно.

Я закричала. Вынырнула из кошмара с выпученными глазами, тяжело дыша. Ощущение холода в левой щиколотке сидело занозой, и я невольно посмотрела на изножье кровати, словно хотела проверить, не держат ли меня мертвые руки.

Сон объяснялся очень просто: плед сполз с левой ноги, и она замерзла от прохладного воздуха. Вот и все.

Но как я ни успокаивала себя, совесть не желала принимать никаких оправданий и извинений. Совесть грызла мою печенку, выжимала кровь из сердца, долбила мозг. И когда горизонт немного просветлел, я немедленно встала с кровати. Поблагодарила бога за то, что закончилась эта ночь кошмаров, и поползла в ванную.

Может, горячий душ придаст силы и вернет душевное равновесие. У меня на сегодня запланировано много дел.

После завтрака я достала из холодильника витамины. Вытрясла на ладонь несколько розовых таблеток, проглотила их, запила водой. Вот так будет лучше. Давно я не принимала никаких энергетических стимуляторов, мне вполне хватало физической нагрузки. Но сегодня я вдруг почувствовала себя такой же слабой и беспомощной, как месяц назад.

Гнусное чувство.

Я вышла в коридор, оделась. Бросила взгляд в зеркало. В нем отразилось бледное лицо с испуганными запавшими глазами. Отвратительное зрелище. Почему сегодня мне все видится в черном свете? Наверное, потому, что сегодня – не мой день. В гороскопе написано, что пятница для меня самый неблагоприятный день недели. Сегодня как раз пятница.

«Может, дома отсидеться?» – подумала я с тоской. Но прогнала пораженческие мысли и решила не впадать в меланхолию. У меня же есть девиз, внушенный мамой: «Всегда держаться прямо!» Что бы ни произошло, я должна держать спину прямо, а голову высоко!

Я невольно соединила лопатки. Оптимизма мне это не прибавило, зато появилась уверенность. Какой бы черной ни была для меня эта пятница, я ее переживу. И переживу достойно!

Я вышла из квартиры, тщательно заперла все замки. Сбежала вниз по ступенькам, распахнула дверь подъезда.

Над городом повисло большое серое облако. Я проверила, лежит ли в сумке зонт. Лежит. Значит, можно не опасаться хотя бы дождя. Навстречу мне шел Васек. Наш дворовый бомж улыбался мне радостно, как родной.

– Привет, Васек, – ответила я. – Что-то ты подозрительно веселый. Деньги, что ли, кончились?

Васек охотно подтвердил.

– Ненадолго тебе их хватило, – попеняла я.

– Я же не один тратил, а с друзьями!

Васек окинул грустным взглядом тяжелый горизонт, поежился и жалобно констатировал:

– Холодает. Надо место для зимовки искать.

Я уже хотела попрощаться, но вдруг остановилась. Мысль, посетившая меня, была, конечно, авантюрой, но попробовать стоило.

– Работать хочешь?

Васек махнул рукой и посмотрел на меня как на ненормальную.

– Да кто меня на работу возьмет?! Маш, ты что?

– Я тебя пристрою, – пообещала я. – На хорошую работу, с хорошей зарплатой. Тебе даже комнату дадут.

Васек широко раскрыл глаза, как ребенок, слушающий сказку.

– Комнату?.. Маш, ты что… шутишь?

– Глупый! – сказала я сердито. – Кто шутит такими вещами?! Отвечай мне честно и прямо: сможешь обойтись без водки? Работать сможешь?

– А кем? – полюбопытствовал Васек очень робко.

– Дворником.

Васек поразмыслил. Наконец поднял голову, посмотрел мне в глаза и твердо ответил:

– Смогу. Только знаешь, Маш, все это безнадежно. Не возьмут. Документов нет, прописки нет, ничего нет…

– Не твоя печаль! Дай слово, что не опозоришь меня. Ну!

– Клянусь, – быстро сказал Васек.

– Дай слово, что будешь хорошо работать!

– Даю!

– И дружков в свою комнату таскать не станешь! И пьянствовать!

– Клянусь, – повторил Васек.

Я оглядела Ваську с головы до ног. Вид, конечно, не ахти, но от дворника много и не требуется.

– Поехали, – велела я, схватила Ваську за руку и потащила к дороге ловить такси.

Через полчаса мы уже были на Садово-Черногрязской. Я поздоровалась со знакомым охранником, гостеприимно открывшим мне калитку в воротах. Указала на Ваську, произнесла магические слова «это со мной», и нас пропустили.

У двери в подвальчик я одернула на Ваське куртку и велела ждать. Прежде чем покинуть своего протеже, оглянулась и пригрозила:

– Только попробуй смыться!

– Я не смоюсь! – пообещал бледный от переживаний Васек.

Я кивнула и отправилась в контору пристраивать безработного бомжа.

Валентина Ивановна встретила меня с удивленно поднятыми бровями.

– Мария? Ты чего явилась? У тебя же сегодня выходной!

– Валентина Ивановна, мне придется уволиться, – сказала я без предисловий.

Удивленно задранные брови опустились, лицо начальницы медленно окаменело. Она окинула меня неприязненным взглядом. Я сделала вид, будто не заметила признаков надвигающейся бури, и быстро добавила, что нашла себе замену.

Валентина Ивановна икнула от неожиданности. Похлопала ресницами и сказала строго, но уже не враждебно:

– Ты, мать, давай полегче на поворотах… Почему увольняешься?

– Муж возвращается, – ответила я честно.

Начальница восприняла известие по-своему.

– Нагулялся, что ли? Кобель!

Я не стала возражать. Валентина Ивановна побарабанила пальцами по столу, бросая на меня пристальные взгляды исподлобья.

– Ладно, – решила она наконец. – Удерживать не буду. Не твоя это работа. Нет, баба ты добросовестная, претензий у меня нет. Да и жильцам ты нравишься. Только вот высшее образование у тебя на лбу написано. Так, что ли?

Я засмеялась и ответила:

– Ничего-то от вас не скроешь!

– Не скроешь, – подтвердила Валентина Ивановна, гордясь своей проницательностью. – Только ты работать не бросай. Нельзя в этой жизни от мужиков зависеть. Ненадежные они люди.

– Не брошу, – пообещала я.

Мы еще немного помолчали. Потом начальница нерешительно спросила:

– Маш, это, конечно, не мое дело, можешь не отвечать. Только я понять не могу: зачем тебе понадобилось у нас работать?

– Врачи прописали физические нагрузки. А где я найду их больше, чем у дворника? По-моему, работа пошла мне на пользу!

– Это правда, – признала Валентина Ивановна. – Ты как-то похорошела. А то пришла беспомощная, как сопля… Я поначалу боялась, что метлу не удержишь.

Я снова засмеялась. Валентина Ивановна поддержала меня слабой улыбкой. Значит, не обиделась. Почему-то мне было важно, чтобы мы расстались по-доброму, без обид.

– Ладно, – повторила теперь уже бывшая начальница. – Пиши заявление. Маша, а ты кого на свое место нашла? Человек надежный? Работать сможет?

– Сможет, – ответила я. – Я за него ручаюсь.

– Ну, ручаться – это лишнее. Человек-то этот совершеннолетний?

Я кивнула, оттягивая момент неприятного объяснения.

– Ну вот. Пускай сам за себя отвечает. Прописка московская или нелегал?

Я вздохнула. Все. Пора называть вещи своими именами.

– Валентина Ивановна, это бомж.

Начальница минуту сидела неподвижно, сохраняя прежнее выражение лица. Потом смысл сказанного достиг ее сознания, и Валентина Ивановна начала медленно подниматься с кресла. Я схватила начальницу за рукав:

– Валентина Ивановна, подождите! Умоляю, выслушайте меня!

– Ты что, совсем сдурела?! – разбушевалась Валентина Ивановна. – Рехнулась, дура! Бомжа мне на работу привела!

– Он хороший! – убеждала я. – Он в нашем дворе уже много лет живет! Совершенно безобидный, добрый человек. Только несчастный.

– Нет, ну это же надо додуматься! Бомжа на работу привела!

– Он почти не пьет, – продолжала я убеждать. – И он мне поклялся, что будет работать добросовестно. Валентина Ивановна, ну хоть с испытательным сроком возьмите! Я за него отвечаю!

– Нет, вы подумайте! – негодовала начальница, не обращая на меня никакого внимания. – Бомжа уговаривает принять! Бомжа!

Я потеряла терпение и неожиданно резко спросила:

– А что, бомж не человек, что ли?!

Начальница поперхнулась на полуслове. В комнате наконец-то стало тихо. Минуту Валентина Ивановна разглядывала меня растерянно, потом неуверенно ответила:

– Ну-у-у… Человек, конечно…

– Значит, права у него такие же, как у всех людей? Тогда почему он не имеет права работать?

Валентина Ивановна медленно опустилась в кресло. Подумала и так же неуверенно произнесла:

– Маша, ты же сама понимаешь: есть правила. Не могу я принять на работу человека без документов.

– А нелегалов имеете право? – уличила я. – Просто вы не хотите брать на себя ответственность!

Валентина Ивановна сердито нахмурилась. Посмотрела на меня исподлобья и осведомилась:

– А если он что-нибудь украдет?!

– Что? Метлу? Грабли? Мешки с мусором?

Начальница все еще сомневалась, но она была добрая женщина, и я хорошо это знала.

– А что скажут жильцы? – выдвинула Валентина Ивановна последний аргумент. – Им не понравится дворник-бомж!

– А вы им ничего не говорите, – предложила я невинно. – К тому же без документов он будет недолго.

– Как это? – не поняла начальница.

– Я сделаю ему регистрацию, – объяснила я. – В своей квартире.

– Но это же такая возня, столько бумажек!..

– Ничего, у меня муж адвокат, – оборвала я собеседницу. – Он решит проблему в минимальный срок. А пока что возьмите Ваську на испытание. Может, он вам не понравится.

Валентина Ивановна издала протяжный вздох. Я обрадовалась, поняв, что это значит «да».

– Стерва ты, Мария, – произнесла начальница в сердцах.

– Стерва, стерва, только Ваську возьмите!

– Ладно, скажи, чтоб пришел, – решила начальница и тут же вскинулась: – Но если он хоть раз напьется, или нахамит жильцам, или дружков притащит…

– Валентина Ивановна, он ждет во дворе, – перебила я. – Скажите ему все это сами.

Больше всего я боялась, что Васька не выдержит томительного ожидания и слиняет. Но он стоял во дворе: бледный, трясущийся от страха. Значит, все же хотел получить в этой жизни еще один шанс. Это хорошо. Это означает, что человек будет крепко за него держаться.

Мы вышли из подвальчика, я указала на Ваську и сказала:

– Вот. Знакомьтесь, Валентина Ивановна. Это Василий.

Начальница окинула бомжа суровым взглядом. Васька заметно съежился.

– Ишь ты какой, – произнесла Валентина Ивановна. – Причепудрила мужика перед выходом, одежку ему приличную подыскала…

– Это не я, – сказала я честно, но она не поверила.

– Ладно тебе! Нечего стесняться. Дурой ты была, дурой и останешься. – Вздохнула и договорила: – И я вместе с тобой.

Валентина Ивановна еще раз оглядела Ваську с головы до ног.

– Слушай, Василий, а фамилия у тебя есть?

Васька испуганно кивнул.

– И как же тебя величать прикажешь?

– Беркутов.

– Василий Беркутов, – повторила начальница.

А я только широко раскрыла глаза. Не подозревала, что у тихого Васьки столь хищная фамилия.

– Ладно, Василий Беркутов, возьму тебя с испытательным сроком, – решила Валентина Ивановна. – О том, что ты… как бы сказать… без документов, – никому ни слова! Понял?!

Васька снова кивнул, но уже более уверенно.

– Поселю тебя в служебной комнате. Если ты туда дружков понатаскаешь и кабак устроишь… выкину к чертовой матери в ту же секунду! Понял?! Зарплата у дворника десять тысяч рублей, – продолжала начальница.

Васек широко раскрыл глаза и шепотом переспросил:

– Сколько-сколько?

– Десять тысяч! – повторила Валентина Ивановна. – Глухой, что ли?

– Н-нет в-вроде…

– Не глухой, но заика, – резюмировала начальница. – Ладно, заика, пошли. Покажу тебе хозяйство. Да, еще… – Валентина Ивановна бесцеремонно придержала Ваську за плечо и назидательно сказала, указывая на меня пальцем: – Вот смотри. Она за тебя поручилась. Всю плешь мне проела, умоляла, чтоб тебя на работу взяла. И если ты ее подставишь, значит, падло ты, а не человек. И место твое не среди людей, а на помойке. Понял?

Васька кивнул.

Валентина Ивановна пошла к подсобке, где хранились дворницкие орудия производства. Остановилась на полпути, оглянулась и напомнила:

– Маша, ты зарплату получить не забудь! Заработала!

– Не забуду, – пообещала я, догнала бывшую начальницу, крепко обняла ее и поцеловала в щеку. – Спасибо вам за все.

– Ладно, ладно, – заворчала Валентина Ивановна. – На шею-то не вешайся, я тебе ничего не обещаю! Посмотрим, что из этой твоей затеи выйдет. Лично я считаю, что ничего хорошего.

– Все равно спасибо.

Я обернулась к Ваське, попрощалась с ним, достала из сумки пятьсот рублей, немного поколебалась и протянула их бездомному приятелю:

– Вот, держи. Подъемные.

Валентина Ивановна цепко перехватила купюру еще до того, как Васек сориентировался.

– Деньги пока у меня побудут, – сказала она. – На еду выдам, на остальное – и не мечтай! А то напьешься в первый же день, придется тебя выставить, и кто будет мусор убирать? Нет уж, не надо мне такого счастья! Буду сама расходы контролировать!

Васек бросил на меня умоляющий взгляд.

– Что смотришь? – спросила я. – Все правильно! Тебя же, слабовольного, от соблазна оберегают! Так что скажи спасибо!

Васек молча шмыгнул носом. Было видно, что суровая начальница напугала его до обморока. Валентина Ивановна прикрикнула на него:

– Долго будешь стоять как столб? Сюда иди, работа не ждет! Кончилась вольная жизнь, настали трудовые будни!

Я долго смотрела ему вслед. В душе теплилась робкая надежда: может, у Васьки все получится?..

Время покажет. Во всяком случае, я сделала все, что могла.

Я вздохнула, поправила на плече ремень сумки и пошла к арке. У меня было еще одно неотложное дело.

Катерина вчера попросила съездить к ней домой и привезти в больницу свежее белье. Поэтому, не обращая внимания на начавшийся дождь, я достала из сумки зонт и двинулась к метро. Подумаешь, легкий дождик! Пусть это будет самая большая неприятность, обещанная на сегодня гороскопом!

Катькина квартира встретила меня угрюмым молчанием. Ну да, я же в прошлый раз вырубила из сети все электроприборы и выкрутила пробки! На случай замыкания. Пришлось повторить процедуру, но уже в обратном направлении.

Я вкрутила пробки на место, щелкнула выключателем в прихожей. При свете яркой лампочки квартира выглядела приветливой и уютной. Все было в полном порядке. Нужно только вытереть пыль, вот и вся работа на сегодня. Но это подождет. Сначала главное: взять чистое белье.

Я вошла в спальню. Интуитивно обошла стороной стоявшего возле двери Арлекина, покосилась на куклу и спросила:

– Стоишь?

Арлекин не ответил. Его глаза смотрели на меня из-под маски холодно и проницательно.

– Ну и стой! – Пристальный взгляд куклы начинал меня раздражать. – И как тебя Катька терпит?!

Арлекин, по-моему, усмехнулся. Я включила свет: страхи уползли в темные пещеры подсознания, а большая кукла оказалась только большой куклой.

Я успокоилась.

В больницу лучше отнести то, что попроще. Например, этот кружевной бюстгальтер из «Дикой орхидеи» брать незачем. Такое белье предназначается только для рекламы и интимных свиданий. В рекламе Катька пока не снимается (хотя могла бы с такой прекрасной фигурой!), а вот личная жизнь у подруги всегда бьет ключом. Я не успеваю следить за сменой мужчин в свите моей королевы.

Я отложила хлопчатобумажные пионерские трусики, несколько маечек, нашла чистый халатик. Пожалуй, надо захватить дезодорант.

Я присела на мягкий пуфик перед туалетным столиком, распахнула нижние дверцы. Из глубины шкафчика в нос ударил глубокий тягучий запах, этот аромат показался мне до странности знакомым. С ним было связано какое-то воспоминание, только какое?..

Я отодвинула пуфик, присела на корточки, пошарила в темной глубине и наткнулась на коробочку, упакованную в целлофан. Я извлекла свою находку наружу, внимательно осмотрела.

Коробочка, в которой находился флакон духов, была уже открыта, хотя целлофан ободран только с крышки. Значит, можно полюбопытствовать, что это за духи такие.

Я осторожно двумя пальцами потянула металлическую головку флакона вверх.

И в изумлении уставилась на свою находку.

Это был небольшой, но тяжелый флакон в форме ягоды земляники. Из желтого металла, напоминающего золото. Я перевернула флакон, осмотрела дно и увидела мелкие цифры, означающие пробу.

Страшно сказать, но флакон действительно был золотой!

Об этих духах я только слышала, но никогда не держала их в руках. Знаменитая «Земляника» – любимые духи многих голливудских актрис. Подозреваю, что любят они их не столько за запах, сколько за сногсшибательную цену. Как говорится, «положение обязывает»!

Я осторожно открутила крышечку, поднесла флакон к лицу: на меня поплыл густой сладкий аромат сочной летней ягоды.

Господи, откуда я знаю этот запах?!

Я закрыла глаза, глубоко вдохнула запах духов. И перед глазами мгновенно возникло видение: дверь, открывающаяся с тихим скрипом, смешанный запах мужского и женского парфюма, плывущий мне навстречу из чужой прихожей.

Тот самый запах земляники!

Я открыла глаза. Пробуждение было страшнее, чем неведение. Я замотала головой и подумала: «Нет, нет…»

Мамин голос напомнил строго и бескомпромиссно: «Король Матиаш. Женские духи. Твой номер – восьмой».

Я бессильно опустила руки. Вот оно, недостающее звено! Вот все и встало на свои места!

– Но почему? – спросила я вслух. – За что, Катя?..

Тишина. Только Арлекин снова смотрел на меня насмешливо и презрительно.

И от этого взгляда я вдруг осатанела.

Неведомая сила подхватила меня с пола, швырнула назад, к гардеробу. Я принялась яростно выгребать его содержимое, роясь в многочисленных тряпках, как фокстерьер роется в ямке, почуяв лису.

И через несколько минут нашла то, что искала.

В самом низу гардероба, прикрытый каким-то барахлом, лежал непрозрачный целлофановый пакет. Я достала его, ощущая под пальцами что-то объемное и мягкое.

Прежде чем вытряхнуть содержимое, я присела на кровать. Колени почему-то отказывались держать вдруг отяжелевшее мое тело. Я взялась за дно пакета и встряхнула.

На пол вывалился роскошный темноволосый парик. А следом за ним – вязаная шаль. Точно такая же, какую ношу я. Шаль подарила мне Катерина: привезла то ли из Стокгольма, то ли из Парижа.

Сомнений не осталось.

Я сидела на кровати в полном душевном параличе и не могла отвести взгляда от этих проклятых вещей.

– Дура ты, Катерина! – прошептала я вслух. – Неужели трудно было все выбросить? Жадность одолела?

Я тяжело поднялась с кровати. Казалось, прошедшие пять минут превратили меня из молодой цветущей женщины в древнюю старуху. Я запихала парик с шалью в пакет, подхватила его за ручки и вышла из комнаты.

В прихожей у меня закружилась голова. Постояла немного, держась за стену, пока туман перед глазами не рассеялся. Оделась, заперла за собой дверь и как сомнамбула вышла на улицу.

Мне предстоял страшный разговор.

Чтобы его отложить, я не задумываясь отдала бы год жизни. Но времени не было. Зловещая тень Ираклия Андроновича уже распластала над Катериной свои крылья. Я должна торопиться. Спасения ей ждать неоткуда.

Не помню, как я доехала до больницы. Не помню, что спросила медсестра и что я ей ответила.

Помню только Катькино лицо, когда я наконец вошла в палату.

Подруга сидела на кровати и с интересом читала принесенный мной детектив. Время от времени Катька хмыкала и теребила челку. Этот жест я хорошо помню еще со школы. При виде меня ее лицо радостно вспыхнуло, но тут же как-то странно обмякло и расползлось. Я подошла к ее кровати и остановилась. Дождевые капли стекали с меня и каплями падали на пол.

Глаза Кати скользнули с моего лица на пакет, зажатый в руке. На мгновение она опустила веки, словно собираясь с силами. Потом снова подняла глаза и посмотрела мне прямо в лицо.

– Уже знаешь? – тихо спросила она.

Я кивнула. Язык присох к гортани, отяжелел, и заставить его двигаться было выше моих сил.

– Слава богу! – усмехнулась Катька. – Если бы ты только знала, как я устала притворяться! Хоть какая-то определенность…

Я подтащила стул ближе к кровати, упала на сиденье. Отдышалась, как после длинного кросса, и прошептала:

– За что?..

Катерина нетерпеливо и раздраженно вскинула голову. От злости ее глаза сузились.

– За все! – отчеканила она сквозь зубы. – За то, что у тебя было все, у меня ничего! С детства! Это справедливо?!

Я закрыла глаза и просидела так очень долго. Может, минуту. А может, все десять. Время разлилось в резиновую реку, утратило форму и очертания. Прошлое и настоящее перемешались в дикую горькую микстуру, которую мне было предписано выпить до дна. Чтобы раз и навсегда излечиться от опасных заблуждений и напрасных иллюзий.

Я открыла глаза и столкнулась с Катькой взглядом. Подруга на мгновение смутилась, отвернулась. Но тут же снова дерзко вскинула голову и взглянула на меня с каким-то смешным детским вызовом:

– Что смотришь?

Я пожала плечами и честно ответила, что не знаю. Положила пакет на пол и спросила:

– Почему ты все это не выкинула?

– Не успела, – мрачно ответила Катерина. – Болячка навалилась, как он и обещал…

– Кто обещал? Штефан?

– Он, – ответила Катерина. – «Пойдешь за мной ровно через месяц, – процитировала она Штефана. – Не видать тебе красивой жизни». – Катька запнулась. Посмотрела на меня, сидевшую как каменная, и с вызовом воскликнула: – А я вот выкарабкалась! Назло этому ублюдку, твоему братцу!..

– Ты знала, что он мой брат? – перебила я.

Катя утвердительно кивнула.

– Откуда?

– От верблюда! От Штефана, конечно, от кого еще я могла это узнать! Мы познакомились на рейсе. Завязались отношения, то-сё… Штефан был тот еще кобель, наверное, у них это наследственное.

Катерина гневно сверкнула глазами. Но обидеть меня сильнее уже не смогла. После того как я нашла в гардеробе парик и шаль, моя душа покрылась пуленепробиваемой броней. Все мелкие стрелы, посланные в мой адрес, ломались, как щепки, не достигая цели.

– Завязались отношения, – напомнила я терпеливо то, на чем она остановилась.

– Нет, ты и правда изменилась. – В глазах Кати мелькнуло удивление.

Я сухо выразила надежду, что она не ошибается, что это именно так. Катерина закрыла книжку, отложила ее в сторону. Запрокинула руки за шею и откинулась на подушку.

– За что ты его убила? – уже допрашивала я бывшую подругу. – Если у вас завязались отношения, значит, он тебе нравился?

– Нравился, – мрачно подтвердила Катя. – Пока я не поняла, что все это он затеял только с одной целью: подобраться к тебе.

– И ты ему помогла.

– Помогла, – подтвердила Катя не задумываясь. – Знаешь, Мария, ты уж прости, но у меня к тебе сложное отношение. С одной стороны, мне тебя жаль, беспомощное ты существо. А с другой… – Катерина рывком села, наклонилась ко мне и сказала яростным шепотом: – Ну почему, почему я должна с тобой возиться?! Объясни!

Я промолчала. Когда друг спрашивает такое, то отвечать ему нечего. Потому что это уже вовсе не друг.

– С самого детства ты имела все: деньги, знаменитую мать, любые игрушки, красивые тряпки. А я? Родителей– алкашей, одну юбку и одно выходное платье! Это справедливо?

Я снова ничего не ответила на эти злобные риторические вопросы. Катерина с ненавистью сверлила меня взглядом, потом поджала губы и резко откинулась на подушку.

– А за Пашку я тебя вообще готова была убить!

Казалось, меня уже ничто не может удивить, но все же я была поражена.

– Да, да! – подтвердила Катя. – Только не делай вид, что ты ничего не знала!

– Ничего? А что я должна была знать?

И Катя с горькой усмешкой напомнила о том, что это она познакомила меня с Пашкой.

Неожиданно для себя я вдруг догадалась, что «лучшая подруга» имеет в виду. Прикрыла ладонью рот и просидела так минуту, не отрывая от Кати испуганного взгляда.

– Господи, как же я его любила! – продолжала Катя, не обращая на меня внимания. – И главное, все у нас получалось! Мы ведь одного поля ягоды, не то что ты… – Она смерила меня презрительным взглядом и уточнила: – Аристократка!

Что я могла ответить? Да Катя и не нуждалась в моих репликах. Она стала разглядывать свои руки.

– У Пашки родители тоже из простых. Вот ты, Маш, задумывалась: почему они к вам в гости не приезжают из своего Челябинска?

Голос куда-то пропал, и я с трудом ответила:

– Я их приглашала. Несколько раз. Но они отказались…

– Потому что Пашка запретил! – жестко оборвала Катерина. – Ты ведь не знаешь его папашу! Он как уйдет в запой, так неделю выбраться не может! Пашка сам рассказывал!

Я стиснула зубы. Помолчала и спросила, почему же он мне ничего не рассказывал?

– Говорю, ты другого поля ягода! Не такая, как я! Наверное, поэтому он в тебя и влюбился. Ты была как видение из другой жизни: чистой, правильной, интеллигентной… Из жизни, в которой слушают классическую музыку, читают хорошие книги, коллекционируют дорогую живопись. Пашка просто болел этой мечтой. Знаешь, как он учился? Как бешеный! Хотел в люди выбиться.

Катя вздохнула и замолчала. Я закрыла глаза. Господи, какой стыд! Я ничего не знаю о собственном муже!

Тут меня как иглой пронзила догадка. Я посмотрела Кате в глаза и четко задала вопрос:

– Вы до сих пор встречаетесь?

– Дура ты, – ответила Катька, продолжая сосредоточенно разглядывать свои руки. – Отшил меня твой муж. Сразу отшил, как только с тобой познакомился. И потом тоже…

– Потом – это после нашей женитьбы? – уточнила я. – Ты все равно пыталась…

Я не договорила. Катя подняла голову, посмотрела мне прямо в глаза и подтвердила:

– Пыталась. А почему было не попытаться? Я что, не имею права на счастье? Между прочим, это ты его у меня увела, а не я у тебя! – Катя помолчала и нехотя завершила: – Можешь не дергаться, ничего у меня не вышло. Твой муж – только твой муж. Он так мне и сказал. Правда, в более популярной форме.

– И тогда ты решила меня подставить, – подытожила я.

– Ничего я не решала! Тогда я познакомилась со Штефаном. Ну и увлеклась… Мужик-то эффектный. Ухаживал красиво, подарки делал дорогие. Правда, была в нем какая-то гнильца, но этого я поначалу не разглядела. А потом из него такое дерьмо поперло, только успевай уворачиваться! Поганка высокородная! Запросы у него!.. Стюардесса для него слишком мелкая фигура – так, девочка на ночь! Он же наследник венгерских королей! – И Катерина вызывающе уточнила: – Родственничек твой… Наследник дегенератов и садистов! Было бы чем гордиться!

– Не все в нашем роду были садистами и дегенератами, – спокойно возразила я.

Катерина злобно расхохоталась:

– В вашем роду!.. Ты уже зачислила себя в семейство Батори?!

– Представь себе, – подтвердила я. – А что делать? Хочу, не хочу, я из их рода. Глупо и подло отказываться от своей даже дальней родни.

Катя хрустнула пальцами и сказала, уже глядя в сторону:

– Штефан тебя за это ненавидел. Он однажды напился и рассказал мне свою семейную драму. Как папашка собрался уходить к твоей матери, как жена его ножом ударила. Прямо на глазах сына, то бишь Штефана. Представляешь?! Наверное, он тогда немного и тронулся. Идея у него была маниакальная: устроить тебе «сладкую» жизнь. Вот он все и придумал. А я только немного подправила.

– Делиться не хотела?

– Да нет, что такое деньги? Деньги – фуфло. Мне за себя было обидно. Этот дерьмократ меня за человека не считал. Вот я его и причесала, как могла. – Катерина усмехнулась. – Видела бы ты его глаза, когда он понял, что я его отравила и он умирает! Никогда не забуду!

Катька снова фыркнула, как разозленная дикая кошка. Я провела ладонью по лбу, стирая то ли невысохшие дождевые капли, то ли проступивший холодный пот.

– А почему ты помогла мне избавиться от тела? – спросила я. – Ты же хотела, чтобы Штефана нашли в моей квартире! Все продумала, перетащила труп… Зачем было мне помогать?

Катя только пожала плечами, подумала и ответила:

– Не знаю. Говорю же, у меня к тебе отношение непростое. Неоднозначное. Приехала к тебе тогда ночью, чтобы уговорить вызвать милицию. А как увидела твою беспомощную морду… – Катерина тяжело вздохнула. – Черт знает что. Жалко стало!

– И на том спасибо, – заметила я не без сарказма. – Как благородно с твоей стороны!

Мы еще немного помолчали. Потом я задала последний интересующий меня вопрос:

– Значит, мою фотографию из альбома ты украла? Зачем? Чтобы подбросить Штефану?

– Ну да! Я ведь как думала? Труп найдут в твоем доме. Соседи подтвердят, что он не раз приходил к тебе. Ты, конечно, будешь все отрицать с пеной у рта, но против правды не попрешь! Осмотрят квартиру Штефана, найдут твою фотку в его книжке. Вот и доказывай, что это не ты ему подарила! Доказывай, что он не твой любовник!

– Он не мог быть моим любовником, – напомнила я. – Мы же родственники.

– Так милиция-то этого не знает, – ответила Катя. – Ты, кстати, тоже не знала. А кто тебе сказал?

Я сделала жест, означающий «какая разница?». Мне не хотелось делиться теперь уже с чужим человеком всеми перипетиями своей жизни и всеми переживаниями по их поводу.

– Что, не хочешь откровенничать с врагом? – догадалась Катерина с недоброй усмешкой. – Ну и топай отсюда.

– Я сейчас уйду. Только скажи, где та вещь, которую вы украли у Ираклия Андроновича?

Сказать, что Катя была изумлена, значит ничего не сказать.

– Ты и про Ираклия знаешь?

– Кать, это уже не важно. Важно другое. Он скоро выйдет на тебя, если уже не вышел. Тогда – все! Церемониться с тобой он не станет, сама понимаешь!

– Конечно, – подтвердила Катя с вызовом. – Он в мою матушку влюблен не был!

Я невольно стиснула кулаки. Но пересилила себя и ответила совершенно спокойно:

– Не в этом дело. Катя, у нас очень мало времени. Скажи, где эта вещь, я верну ее хозяину, и весь этот кошмар наконец закончится. Слышишь?

– А почему ты все время говоришь «эта вещь»?

– Потому что я не знаю, что это такое.

Катя минуту смотрела на меня, высоко подняв брови от удивления. Потом закрыла лицо руками и тихо рассмеялась. Я ждала ответа так же терпеливо, как раньше.

Наконец Катерина отняла ладони от лица и сказала:

– Прикол. Сходи туда, не знаю куда, принеси то, не знаю что. Как в сказке.

– У нас мало времени! – напомнила я.

Катя приподнялась на локте, поманила меня к себе. Я наклонилась.

– Попроси у Арлекина, – сказала она мне на ухо.

Я выпрямилась, ничего не понимая.

– Господи, распори его колпак, вот и все дела. – Катя широко зевнула. – Какая же ты тупая! – не сдержалась она.

Взяла книжку, развернула ее на заложенной странице и начала читать, не обращая на меня внимания.

Я встала и пошла к двери. На пороге остановилась, бросила на Катерину прощальный взгляд, но она даже голову не подняла от книги.

Через два часа я сидела на своей кухне. С мокрой головы ручьем стекала вода. Но я сидела как завороженная и смотрела на то, что лежало передо мной: корона венгерских королей. Тяжелый золотой обруч из тусклого желтого золота, напоминающий формой перевернутую букву «М».

Зубцы по периметру круга были щедро украшены огромными драгоценными камнями. Вот этот красный камень, видимо, рубин. Это – желтый бриллиант, а в центральном зубце матово сиял огромный изумруд.

Всего я насчитала десять крупных драгоценных камней и восемнадцать поменьше.

Камни гранились грубо. Наверное, именно поэтому сияние, исходившее от них, было тусклым, приглушенным, словно припорошенным. Но это лишь придавало короне какое-то невероятное великолепие.

Вот что Ираклий Андронович назвал самым ценным своим экспонатом! Я-то думала, он имеет в виду художественное значение, а он, оказывается, говорил в самом что ни на есть материальном смысле!

Да уж! Оценить такое количество золота и драгоценных камней мне не под силу. Даже примерно не могу себе представить, сколько все это стоит. Уж не говоря о том, что сама корона – бесценный исторический раритет.

Я осторожно дотронулась до зеленого камня в центре зубца, ощутила под пальцами неровную холодную грань, обрамленную золотом.

Никогда в жизни не видела таких огромных камней. Наверное, все они имеют собственные имена. Надо будет спросить у Ираклия Андроновича. Наверняка зная все до мелочей, он сможет мне рассказать, как и обещал.

И вообще мне в этой истории еще многое не ясно. Например, как корона венгерских королей попала в Россию? Как она, в конце концов, оказалась в руках Ираклия Андроновича? Вряд ли такое сокровище можно приобрести на аукционе «Сотби»!

Для чего он отдал корону Штефану? Хотел продать? Зачем? Насколько я понимаю, Ираклий Андронович – коллекционер, а коллекционеры подобного масштаба раритетами не торгуют. Они их только приобретают.

В общем, вопросов у меня было много. Но тут за окном ярко сверкнула молния, похожая на фотовспышку, и вывела меня из транса.

Пора приниматься за дело. Время не ждет.

Я вышла в прихожую. Достала из сумки белый картонный прямоугольник с отпечатанными цифрами. Вернулась на кухню, сняла телефонную трубку и набрала номер.

Полетели длинные гудки. Прошла минута, вторая, а мне все еще никто не отвечал. Я испугалась. Неужели Ираклий Андронович выяснил все, что хотел, и мой звонок уже ничего не изменит?

Но вот трубку наконец сняли, и знакомый низкий голос сурово произнес:

– Слушаю.

– Ираклий Андронович, – вдруг оробев, залепетала я, – это Маша Светлова.

Голос мгновенно изменился:

– Машенька, я очень рад тебя слышать. Собирался сам позвонить, но ты меня опередила.

– Вы уже все знаете?

– Думаю, что все.

Я вздохнула. Собралась с духом и спросила:

– А как вы узнали?

– Очень просто, – ответил собеседник. – Очевидно, ты не просмотрела записную книжку Штефана.

Я призналась, что не успела, все как-то недосуг было.

– А если бы просмотрела, то и сама бы сразу догадалась. Там записан номер твоей подруги. И домашний, и мобильный. На страничке с буквой «К». Все очень просто.

Я кивнула. Действительно, смешно! До чего просто, оказывается, решалась эта задачка.

Я теребила провод, нервничая и не зная, как задать главный для меня вопрос.

– Ираклий Андронович, что вы собираетесь делать?

– Собираюсь забрать свою собственность. Вот поправится девушка, выйдет из больницы, тогда и будем разговаривать.

– Не надо, – попросила я охрипшим голосом. – Не трогайте Катю.

– Машенька, я тебя не понимаю, – удивился собеседник.

– Ваша собственность у меня. Приезжайте и заберите.

В трубке повисла долгая пауза. Затем Ираклий Андронович спросил:

– И давно она у тебя?

– Давно. Почти час. Извините, что сразу не позвонила, не могла глаз оторвать.

– А примерить не пыталась? – поинтересовался собеседник.

Я в ужасе перекрестилась, услышав подобное предложение.

– Да что вы! Как можно?!

– Можно, Маша, можно. Между прочим, ты настоящая наследница. И последняя. А по легенде, только наследникам рода впору… эта вещь.

Я посмотрела на корону. Она тускло, но таинственно сияла в умирающем свете дня.

– Я не смогу ее примерить. Даже подумать об этом страшно. Очень вас прошу, заберите ее поскорее!

– Хорошо, – ответил Ираклий Андронович. – Сейчас приедет молодой человек, которого ты видела в тот день, когда мы познакомились. Помнишь его?

– Это такой… в черных очках? А если он удерет вместе с… ней? Мне не хочется снова проходить весь этот круг!

Мы упорно избегали называть вещи своими именами. Корона короля Матиаша лежала на моем кухонном столе, и было в этом факте нечто настолько противоестественное, что язык присыхал к гортани.

– Не удерет, – спокойно ответил Ираклий Андронович. – Ты не волнуйся. Заверни ее в какое-нибудь полотенце, положи в пакет и передай моему человеку. Ничего не бойся. Хорошо?

– Хорошо, – покорно откликнулась я и повесила трубку.

Еще несколько минут просидела, глядя на завораживающее мерцание дорогих камней. С трудом оторвала взгляд и пошла в спальню. Через минуту я вернулась с новеньким махровым полотенцем, купленным перед Новым годом на распродаже в «Ашане». На полотенце были вытканы веселые оленьи упряжки с бубенцами, и в каждой из них сидел Санта-Клаус с огромным заплечным мешком. Я примерилась, как лучше завернуть корону. Сделала несколько неуклюжих движений и бросила эти жалкие попытки.

Корона венгерских королей и веселенькое турецкое полотенце с надписью «Веселого Рождества» сочетались так же хорошо, как вода и масло. У меня возникло неприятное ощущение, словно я совершаю нечто кощунственное, непристойное.

Отложила полотенце и замерла, снова разглядывая корону. Можете мне не верить, но она обладала странным свойством гипнотизировать и притягивать взгляд. Ибо только этим я могу объяснить то, что сделала в следующую минуту.

Не отрывая взгляда от короны, я медленно стянула с головы заколку. Тряхнула волосами, и они рассыпались по плечам до самого пояса. Руки, казалось, сами взяли золотой обруч и поднесли к голове.

Я зажмурилась.

Корона плавно опустилась на мою голову. Тяжелое золото мягко обхватило волосы, оказалось на удивление теплым и живым. Я открыла глаза.

Ну вот. Я надела корону своих далеких предков, и молния меня не поразила. Удивительно, но факт: я все еще жива и чувствую себя… не скажу «хорошо», потому что это не то слово.

Я чувствую себя другим человеком. Совсем другим.

Удивление было настолько огромным, что я захотела взглянуть на незнакомую мне теперь женщину в короне венгерских королей. Плавно встала и пошла в прихожую. Даже походка моя изменилась: корона оказалась настолько тяжелой, что требовалось держать позвоночник очень прямо.

«Не сутулься!» – сказала бы мама строгим голосом. Я свела лопатки и почувствовала, как позвоночник насквозь пронзил металлический штырь. Идти с железным стержнем в спине было не очень удобно. Зато корона, плотно обхватившая голову, перестала казаться тяжелой.

Перед большим зеркалом я медленно подняла взгляд, заглянула в мерцающую глубину. И не узнала отразившуюся женщину. Она была так ослепительно хороша, что я невольно прикрыла глаза.

И сразу увидела…

Огромный мрачный зал, перечеркнутый высокими колоннами. Справа пылал громадный камин, длинные скамьи стояли вдоль стен.

Общество, собравшееся в зале, выглядело странно. Мужчины, одетые в темные средневековые костюмы, тесно примкнули друг к другу, словно маленькая армия, готовая к бою. Впереди стоял невысокий коренастый человек: темный камзол, перехваченный кожаным поясом, на нем – кинжал в бархатных ножнах. Сапоги из тонко выделанной кожи были забрызганы грязью, замшевые перчатки потерлись от частого соприкосновения с конскими поводьями.

Но вся маленькая армия, собравшаяся за спиной мужчины, оказывала ему знаки почтения, какие оказывают только полководцам и королям. И этот мужчина был единственным, кто не снял шляпу, украшенную пером ястреба.

Темные волосы мужчины спускались до плеч. Жесткие черты лица и тяжелая, чуть выступающая вперед челюсть говорили о сильном упрямом характере и привычке повелевать. Широкие соболиные брови, сходящиеся у переносицы, придавали ему суровый и неприступный вид.

На фоне мужчин в потрепанных дорожных костюмах одежда женщины, стоящей перед ними, выглядела особенно изысканно. Дорогое, с белоснежными кружевами черное платье из тончайшего шелка, который изредка попадал в Венгрию от восточных купцов, облегало стройную фигуру хозяйки замка. Она была блондинкой, но только благодаря модной в то время хитрости: частому мытью головы пеплом и отваром фенхеля с ромашкой. Затем волосы полоскали в настое венгерского шафрана и сушили на ярком солнце. А если солнце пряталось за тучами, то слуги часами держали перед горящими свечами длинные локоны хозяйки.

На осветленных волосах покоилась жемчужная диадема. Этот жемчуг венецианцы привозили из Турции, той самой ненавистной Турции, которая оккупировала восточную и центральную Венгрию.

Конечно, следовало из патриотических соображений не носить жемчуг, но с модой не поспоришь! Вся Европа жила под знаком этого лунного камня: законодатель мод – французский двор ввел его в обиход, английский двор могущественной Елизаветы подхватил жемчужное знамя. И самые роскошные платья королевы-девственницы были буквально усеяны жемчужными россыпями. Даже далекая холодная Россия не осталась в стороне от требований моды: воротники, рукава и перчатки бояр при дворе Ивана Грозного расшивались жемчугом.

Но ни изысканное платье хозяйки замка, ни ее фантастическая красота не радовали сердца прибывших. Лица мужчин были суровы и мрачны, а кое-кто смотрел на хозяйку замка с откровенным ужасом.

Неужели это правда, и графине Батори на самом деле исполнилось пятьдесят лет? Ничто в этом спокойном бледном лице, лишенном возрастных признаков, не говорило о старости. Кожа ее свежа и нетронута, как у молоденькой девушки, только выглядела слишком уж бледной, неживой.

Выходит, все страшные слухи, ходящие вокруг вельможной дамы – близкой родственницы трех царствующих королей, – правда? Выходит, она больна страшной болезнью, недавно поразившей Трансильванию: вампиризмом? Если эти слухи правдивы, то король Матиаш стоит перед трудным выбором. Ведь поступить со своей родственницей так, как того требует церковь, значит признать, что кровь королей ничем не отличается от крови простолюдинов. Тех самых простолюдинов, тела которых тысячами жгли на очистительных кострах!

Но и оставить все как есть король не сможет. Уж слишком хорошо известен король Матиаш как строгий моралист и справедливый судья. Если хотя бы десятая часть того, что говорят про графиню, правда, то суд над ней состоится. Не зря же самые знатные люди Венгрии бросили столицу в разгар рождественских праздников и сломя голову понеслись на край света, в родовой замок графини Батори, затерянный среди Карпатских гор!

Молчание, висящее в воздухе, становилось невыносимым. Кто же нарушит эту страшную тишину, у кого хватит духу начать тяжелый разговор?

Пустоту зала прорезал высокий женский голос:

– Добро пожаловать, король, кузен мой. Высокую честь оказали мне господа, прибывшие в скромную мою обитель. И нынешний праздник оттого в два раза дороже моему сердцу…

– Оставь, Эржебета, – перебил человек, стоявший впереди мужской свиты. – Не праздновать мы приехали в Чейте, и ты это знаешь.

Он стянул с пальцев потертые замшевые перчатки, не глядя, протянул их назад. Кто-то услужливо и бережно принял их.

Глаза женщины ярко сверкнули на бледном лице.

– Что же привело тебя, Матиаш, в мой дом? Какая беда стряслась в твоем королевстве? Должно быть, турки вторглись в пределы Верхней Венгрии, коли вся доблестная знать собралась в моем замке? Тронута рыцарской защитой, но прошу храбрых дворян не беспокоить себя попусту. Мои вассалы хорошо вооружены и соберутся у замка по первому зову…

– Не грози мне, Эржебета, – оборвал мужчина ее монолог. – Не соберутся твои вассалы на твою защиту. Защиты от тебя просят они у короля, и мой долг их защитить.

Женщина надменно подняла брови.

– Защиты? От меня? В чем же обвиняют меня эти неблагодарные твари?

Король снова, не глядя, протянул руку. Кто-то вложил в нее свиток на церковной латыни. Матиаш развернул длинный пергамент, нахмурился, заговорил размеренно, словно зачитывая судебный приговор:

– Они обвиняют тебя в сношениях с дьяволом, в том, что ты мучаешь и убиваешь девушек и купаешься в их крови, в том, что в подвале твоего замка есть камера пыток, где ты сама разделываешься со служанками, в том, что тела убитых находят повсюду: в лесу, обглоданные волками, в реке, в старых склепах, в пещерах гор…

– Кто измыслил всю эту гнусную ложь?! – вскричала женщина и в гневе сжала белые костлявые кулаки.

– Это свидетельство пастора Яноша, которому ты повелела тайно похоронить девять молодых девиц, не указывая причину их смерти.

– Пастор Янош – подлый лжец! Я действительно велела ему похоронить девушек, но только потому, что в замке начали болеть! И я должна была предупредить распространение опасной болезни любой ценой!

Мужчина сделал шаг вперед. Женщина, стоявшая перед ним, невольно отступила, столько гнева и мрачного отвращения было в угольно-черных глазах гостя.

– Какая болезнь, Эржебета? – тихо спросил король, упорно называя графиню по имени. – Уж не та ли, от которой вымерла половина Трансильвании?

Лицо хозяйки, и без того мертвенно – бледное, превратилось в восковую маску. Только глаза и жили на этом лице: яркие, голубые, смотревшие на мужчину с бессильной яростью.

– Что же ты молчишь, кузина? – продолжал король, надвигаясь на графиню. – Или неправда, что ты сохраняешь вечную молодость ценой человеческой крови? Или неправда, что ты замучила столько девушек, что в твоих владениях их уже не осталось? Или неправда, что твои приспешники завлекают к тебе на службу крестьянок из самых отдаленных областей? Или неправда, что даже туда дошла молва о «чудовище из Чейте», как тебя называют, и никто не соглашается идти к тебе в услужение? Скажи, что все это ложь, Эржебета, но помни: перед тобой не родственник, а король. Солдаты уже обыскивают замок, и если ты попытаешься солгать, я уличу тебя, не сходя с места.

Женщина молчала. Ничего нельзя было прочесть на ее бледном прекрасном лице.

– Что же ты не отвечаешь, кузина?

Тишина. Оплывшие свечи роняли воск на натертый каменный пол, а армия мужчин, собранная против одной страшной женщины, стояла неподвижно и ждала ответа.

Король опустил взгляд. Еще минуту длилась пауза, затем он поднял голову, сказал ясно и громко:

– Повелеваю отвести графиню Надашди, урожденную Батори, в ее покои! Повелеваю забрать окна комнаты железными решетками! Повелеваю выставить у дверей охрану из шести гайдуков! Повелеваю графине оставаться в своих покоях до суда, который будет назначен в самое ближайшее время!

Король остановился, подумал и сказал чуть тише, обращаясь к высокому человеку, стоявшему за его спиной.

– Проследи, чтобы еду подавали мужчины. И лучше, если они будут вооружены. Женщин к ней не допускать.

Вельможа приложил руку к сердцу, склонился в глубоком поклоне.

Король бросил на графиню последний взгляд, в котором мешались гнев, невольный страх и отвращение, повернулся и пошел к выходу.

Через минуту в зале остались только высокая бледная женщина и шестеро гайдуков, выбранных герцогом Турзо для охраны преступницы.

Высокий вельможа подошел к женщине, коснулся ее плеча и тут же отдернул руку, словно обжегся. Женщина быстро обернулась и злорадно рассмеялась:

– Что же ты остановился, герцог Турзо, пфальцграф Верхней Венгрии? Почему не дотрагиваешься до меня, как раньше? Или мне следует называть тебя Дьердь, как я называла тебя когда-то? Ты ведь любил, когда я называла тебя по имени, мой сиятельный друг!

– Это было давно, – прошептал герцог и вытер капли пота, выступившие на лбу.

– Так давно, что ты успел полюбить другую и жениться на ней. Говорят, твоя жена молода и хороша собой?

– Не смей говорить о моей жене!

– Не буду, – согласилась женщина. – Поговорим о чем-нибудь другом. Чем же мне развлечь дорогого гостя? Помнится, в молодости тебя интересовали древние предания о колдунах и ведьмах. Знаешь ли ты, друг мой Дьердь, что существуют колдовские пергаменты? И если вписать туда имя обидчика и пожелание его смерти, оно непременно сбудется?

– Такие пергаменты давно сожжены священниками, – возразил мужчина, но как-то не очень уверенно.

Женщина забавлялась его страхом, как надоевшей игрушкой.

– Ну, тогда тебе нечего бояться. И твоей молодой жене тоже. Кстати!.. – В прищуренных глазах женщины сверкнула голубая молния. – Жаль, что в свое время я не нанесла ей визит. Ведь твоя жена была моей соседкой? Дочь мелкого дворянчика из Буды?

– Замолчи, мерзавка! Подлое отродье!

Эржебета презрительно скривила яркие алые губы.

– Ты стал мужланом, Дьердь. Дочь дворянчика лишила тебя блеска, присущего твоему званию. Впрочем, тебе нечего бояться. По сану и честь. Есть люди, которые гораздо выше тебя, прислужника нашего драгоценного правителя. Пожалуй, я начну с него.

– Король не боится проклятий, – прошептал герцог, не сводя испуганных глаз с бледного лица женщины.

Она снова высоко вздернула брови.

– Вот как? И почему же он не боится древних тайных сил? Уж не потому ли, что король Матиаш не верит в Бога? Разве иначе он позволил бы простолюдинам молиться по любому обряду – католическому, протестантскому?.. Выходит, королю все равно, какой веры придерживаются его подданные? Ему безразлично спасение их душ?